Любительский перевод выполнен Elaine (читателем, влюбленным в творчество автора).

Ключ к проникновению в хорошо охраняемое здание с контролем доступа, где хранятся технологии стоимостью в миллионы долларов и коммерческие тайны, кроется в одном слове.

Уверенность.

— Доброе утро! — весело говорю я администратору, сидящей за большим столом из красного дерева в роскошном вестибюле GenCeuticals, ведущей биотехнологической компании в Вашингтоне, округ Колумбия.

Она поднимает глаза и улыбается.

— Доброе утро. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Сохраняя уверенный, но не угрожающий взгляд, я говорю: — Да. Меня зовут Дена Джонсон, я из корпоративного отдела. Боб МакКенна сказал, что я могу зайти и осмотреть объект.

Я протягиваю ей свою визитку, которую сделала вчера на домашнем принтере. В ней указано, что я старший вице-президент по информационным технологиям.

Конечно, я изучила компанию и знала, какие имена использовать. Дена Джонсон и Боб МакКенна — настоящие сотрудники GenCeuticals. Дьявол, как говорится, кроется в деталях, а для успешного шпионажа необходимо досконально разбираться в деталях.

Приветливая администратор — лет двадцати с небольшим — даже не смотрит на визитку в своей руке.

— Конечно, мисс Джонсон. Позвольте мне позвонить генеральному менеджеру. Пожалуйста, присаживайтесь.

— Спасибо. — Пока администратор звонит по телефону, я устраиваюсь поудобнее на кожаном диване в зоне отдыха неподалеку.

После короткого разговора она вешает трубку, сияя так, словно только что выиграла приз.

— Мистер Хоффмайер сейчас выйдет к вам!

Вежливо улыбаясь, я мысленно отмечаю все недочеты. Никто не проверил мою визитную карточку. Никто не попросил меня предъявить пропуск. Никто не попросил меня показать второй документ, удостоверяющий личность. Никто не позвонил в офис компании, чтобы подтвердить мой визит.

Глупые люди намного облегчают мою работу.

Никогда не позволяйте овце охранять курятник. Волки всегда найдут способ проникнуть внутрь.

После недолгого ожидания стеклянные двери слева от стойки регистрации с тихим шипением разъезжаются в стороны. Через них торопливо проходит мужчина. Ему за пятьдесят, он лысеет, на нем темно-синий костюм, который хорошо сидел пятнадцать фунтов назад, и натянутая улыбка. Он смотрит на администратора, которая указывает на меня.

— А! — Мужчина подбегает и протягивая руку. — Мисс Джонсон! Добро пожаловать! Я Дональд Хоффмайер, генеральный менеджер GenCeuticals, округ Колумбия. У нас не часто бывают гости из корпоративного отдела — какой замечательный сюрприз!

Я встаю и пожимаю ему руку. Она липкая. На его лбу блестят капли пота.

Я изо всех сил стараюсь не ухмыляться. Знаю, что я стерва, но мне нравится заставлять людей нервничать.

— Спасибо вам, мистер Хоффмайер, — мурлычу я, хлопая ресницами. — Так приятно познакомиться с вами. Извините, что не позвонила заранее, чтобы договориться о визите, но я была по делам в этом районе и столько чудесного слышала о вашем филиале компании, что не смогла удержаться и решила сама все посмотреть.

Хоффмайер выглядит совершенно ошеломленным. Он заикается: — Н-ну, это приятно слышать! Никогда не знаешь, что начальство думает о твоей тяжелой работе.

Он наклоняется ближе. Его голос становится заговорщическим.

— До меня доходили слухи о реструктуризации. О том, что некоторые руководители среднего звена будут уволены, и тому подобном.

Я в последний раз пожимаю его потную лапу, а затем пренебрежительно машу рукой в воздухе.

— Да ладно! Вы же знаете, как распространяются слухи. Но я могу вас заверить, что всем в главном управлении нравится то, что вы здесь делаете. — Я понижаю голос. — Но вы это не от меня услышали. Нужно держать солдат в тонусе, верно?

Хоффмайер кивает с таким энтузиазмом, что мне кажется, его голова вот-вот слетит с плеч.

— Хорошо! Отлично, отлично! — Он хлопает в ладоши, как будто призывает класс к порядку. — Итак — экскурсия. Пойдемте?

Когда он указывает на раздвижные стеклянные двери, попасть за которые можно только с помощью электронного считывающего устройства, и которые не открываются моим поддельным пропуском, я едва сдерживаюсь, чтобы не расплыться в широкой улыбке.

— Да, — говорю я и следую за ним, пока он показывает дорогу.

Цыплята, познакомьтесь с волком, который вот-вот вас сожрет.

Полчаса спустя я уже обошла кабинеты руководства, акры офисных помещений и огромное производственное здание, где мне пришлось надеть бахилы и тканевую шапочку для волос и пройти через два шлюза с воздушной продувкой, которые удалили с меня всю пыль, микробы и аэрозольные частицы. Всё это время я восхищалась тем, насколько хорошо всё организовано и эффективно работает.

Теперь пришло время нанести решающий удар.

— Мистер Хоффмайер, это невероятно. — Я снимаю тканевую шапочку и вручаю ее прыщавому технику в белом лабораторном халате, которому на вид лет пятнадцать. Он выбрасывает шапочку в мусорную корзину и помогает мне снять бахилы. Мне пришлось оставить свой портфель за пределами чистой зоны — портфель, в который охранник на входе даже не заглянул, потому что я была с Хоффмайером, ошибка номер пять, — но я забираю его, когда мы выходим.

— Я могу только представить, насколько впечатляет отдел информационных технологий.

— О да, вы захотите это увидеть. — Хоффмайер протягивает свои бахилы и шапочку технику. — Говорю вам, ребята там первоклассные. Самые умные ребята в отрасли. Хотя то, что они делают, немного выше моего понимания, все держится в секрете. — Он с тревогой смотрит на мой портфель, как будто только что осознав, что он там. — О боже.

Мои брови лезут на лоб.

— Какая-то проблема?

— Нет, нет, конечно, нет. — Наступает многозначительная пауза. — Только, если быть до конца честным, я думаю, вам придется позволить им обыскать ваш портфель, прежде чем вы войдете. Вы знаете, защита коммерческой тайны и всё такое.

Ну вот, кажется, началось. До сих пор всё было до смешного просто.

— Конечно! Не волнуйтесь. Я бы не хотела, чтобы у вас были какие-то проблемы.

Хоффмайер выглядит до смешного благодарным за то, что я не стала брыкаться или качать права, и это заставляет меня задуматься о том, сколько еще людей пытались пробиться в IT-отдел с помощью силы. Судя по тому, как он заискивает передо мной, пока мы идем от одного здания к другому, он всё еще рад, что я не надрала ему задницу. Наверное, таких было немало.

Мы проходим через пневматические металлические двери, доступ к которым осуществляется по пропуску Хоффмайера и десятизначному коду, набранному на клавиатуре на стене. За дверями находится стол с охранником в форме, сидящим за рядом мониторов. Охранник медленно поднимается.

Даже на четырехдюймовых каблуках я смотрю на него снизу вверх. Этот чувак невероятно высокий.

— Доброе утро, мистер Хоффмайер. — Охранник кивает моему спутнику. Не дожидаясь ответа, он снова смотрит на меня. — Ваше имя и название компании, мэм?

Я выдерживаю его взгляд и сохраняю бесстрастное выражение лица.

— Дена Джонсон. Я старший вице-президент, приехавшая с визитом из корпоративного отдела.

Охранник кивает, нажимает несколько клавиш на клавиатуре, сканирует монитор в поисках, как я предполагаю, списка имен сотрудников, а затем снова кивает, очевидно, удовлетворенный тем, что я та, за кого себя выдаю.

Ошибка номер шесть: в компьютерном файле отсутствует фотография, сопровождающая фамилию руководящего сотрудника.

— У вас с собой есть пропуск, мэм?

У меня в кармане фальшивый пропуск, который выдержит визуальный осмотр. Я погуглила, как они выглядят, и посмеялась над тем, что эта информация доступна в интернете, потому что какой-то придурок выложил в Facebook фотографию с корпоративного пикника, на которой видно, как он прикрепляет бейдж к карману рубашки. Но если охранник проведет им по сканеру на своем столе, мне конец. Так что я полагаюсь на удачу.

— Конечно. Он здесь, в моем портфеле. — Я ставлю его на край стола, открываю и демонстративно роюсь в нем, а затем хмурюсь. — Я думала, он здесь. О, черт возьми, неужели я оставила его в машине?

Хоффмайер нетерпеливо говорит: — Конечно, вы можете впустить ее — вы видите ее имя в списке. И, — добавляет он напыщенно и самодовольно, — она со мной.

Когда выражение лица охранника становится кислым, я понимаю, что Хоффмайер сказал что-то не то. Очевидно, что между этими двумя нет особого понимания.

Широко раскрыв глаза и моргая, я протестую: — О нет, нет. Пожалуйста. Я не хочу создавать проблем. — И поворачиваюсь к охраннику. — У вас очень важная работа, сэр, я прекрасно понимаю. Я просто пойду и возьму свой пропуск из машины. — Хлопая по карманам, я бормочу себе под нос: — Боже, надеюсь, я не оставила его в отеле.

Затем я колеблюсь, как будто мне что-то пришло в голову.

— Или, может быть, вы могли бы просто быстро позвонить Кэти Сузински из отдела кадров? Она могла бы подтвердить мою личность.

Кэти Сузински действительно работает в отделе кадров, но сегодня все звонки ей из этого учреждения перенаправляются в мой дом на Манхэттене, где тощая, страшно умная старшеклассница по имени Хуанита «Одноглазая» Перес, у которой голос сорокалетней женщины, привыкшей выкуривать по две упаковки сигарет в день, развалившись перед моим телевизором, положив ноги на мой кофейный столик, набивает рот чипсами Cheetos и запивает Red Bull.

Я хорошо плачу Хуаните за работу, которую она для меня выполняет, но она, скорее всего, делала бы это бесплатно, лишь бы выбраться из дома. Она младшая из семи детей, и все они до сих пор живут с родителями.

Но охранник, немного подумав, качает головой.

— Все в порядке. На этой неделе у Кэти полно дел с инструкциями по найму новых сотрудников. Вероятно, я не смогу дозвониться до нее еще несколько часов.

Еще одна причина, по которой я выбрала для этой проверки вечер пятницы, заключается в том, что люди не так усердно выполняют свою работу, когда отсчитывают минуты до выходных.

Охранник отмечает время моего прибытия в планшете, распечатывает наклейку с моим именем, которую я прикрепляю к лацкану пиджака, избегая броши в виде стрекозы, которая на самом деле является крошечной камерой, с помощью которой я фотографирую всё подряд, а потом бегло просматривает содержимое моего портфеля. Затем Хоффмайер и я проходим через еще одни запертые двери. Мы входим в большую комнату, где тихо гудят серверы, выстроенные в длинные ряды. Всё белое и блестящее. В сочетании с прохладой в воздухе и слабым запахом озона это напоминает мне о первом снеге в зимнем лесу.

Я ухмыляюсь.

Этой девственнице вот-вот вскроют вишенку.

— Как вы можете видеть, у нас здесь самое современное оборудование, — говорит Хоффмайер, выпятив грудь. Он добавляет: — Понимаете, для компьютеров здесь должен быть кондиционер.

Я прикусываю губу, чтобы не наброситься на него с резкой критикой. Потому что, судя по всему, старший вице-президент по корпоративным информационным технологиям не в курсе, что в больших серверных залах нужно регулировать температуру, чтобы обеспечить оптимальные условия для работы оборудования. Иначе это приводит к снижению производительности.

Очевидно.

Номер ошибки… О, черт, я сбилась со счета: не назначайте этого сексистского придурка ответственным за VIP-туры. Или что-нибудь еще, если уж на то пошло.

— Хм, — отвечаю я, изображая удивление и непонимание, что для меня практически невозможно. — А где работает команда IT-специалистов?

— Они как раз вон там. — Он вытягивает руку, позволяя мне идти впереди него, пока мы проходим вдоль одной из стен, стуча каблуками по плитке.

Теперь начинается рискованная часть.

Есть шанс, что кто-нибудь из парней из отдела информационных технологий действительно лично встречался с Деной Джонсон в процессе собеседования. Если это так, то я облажалась. Она шестидесятилетняя худощавая блондинка, обожающая жемчуга и свитера пастельных тонов, а я двадцатисемилетняя фигуристая рыжеволосая девушка, которая ни за что не наденет кардиган, тем более лавандовый, и уж тем более не наденет жемчуг.

Мое сердцебиение учащается, когда мы подходим к зеркальной двери. Мы останавливаемся перед ней. Хоффмайер проводит своим пропуском по считывающему устройству на стене, вводит ПИН-код на клавиатуре и прикладывает большой палец к квадратному черному биометрическому сканеру.

Ничего не происходит.

Он вопросительно касается сканера еще раз, ждет, а затем повторяет весь процесс заново. Когда результата по-прежнему нет, Хоффмайер смотрит на меня со смущенной улыбкой.

— Должно быть, он сломался.

Затем — нарушение протокола безопасности настолько фантастическое, что я чуть не визжу от восторга — он просто стучит в дверь костяшками пальцев. И она открывается изнутри.

— Рубен, — коротко говорит он бородатому хипстеру в узких джинсах и растянутой футболке, который стоит в дверях.

Рубен сухо отвечает: — Хофф.

Хоффмайер напрягается. Протискиваясь мимо Рубена, который теперь открыто пялится на мою грудь, Хоффмайер бормочет: — Не называй меня так, — и исчезает в полумраке комнаты.

Я протягиваю руку мистеру Рубену.

— Привет. Я Дена Джонсон. — улыбаюсь я.

Все риски окупаются, когда мой новый лучший друг Рубен, который явно никогда в жизни не видел настоящую Дену Джонсон и страстно ненавидит мистера Хоффмайера, переводит взгляд с моей груди на лицо и протяжно произносит: — Не возражаете, если я буду звать вас Джоном?

С ленивой улыбкой он берет меня за руку и ведет внутрь.

Двадцать минут спустя я познакомилась с тремя другими членами команды, получила подробное описание всех их мер безопасности, тайно сделала десятки фотографий оборудования и установила бота в их главный компьютер с помощью USB-накопителя, который я спрятала в бюстгальтере. Бот позволит мне получить доступ к их сети через мои собственные серверы.

Сказать, что я нашла золотую жилу, — значит ничего не сказать.

— Что ж! — весело говорю я, улыбаясь Хоффмайеру. — Это было чудесно! Но я не хочу задерживать вас допоздна в пятницу. — Я поворачиваюсь к четырем айтишникам, стоящим справа от меня. Рубен всё еще пялится на мою грудь. Должно быть, этот парень редко выходит из дома. — Большое вам спасибо за то, что показали мне всё, ребята. Я очень ценю это. Руководство узнает, какую именно работу вы здесь выполняете.

Хоффмайер сияет. Трое других парней, имена которых я забыла, застенчиво улыбаются и переминаются с ноги на ногу. Рубен, выходящий из оцепенения, вызванного видом моей груди, говорит: — Конечно, здорово, я вас провожу, — и берет меня под руку. Он выводит меня за дверь прежде, чем Хоффмайер успевает что-то сказать.

— Приятно было познакомиться! — кричу я через плечо, слыша, как Хофф восклицает у меня за спиной.

Рубен срезает путь через здание. Мы быстро оказываемся в вестибюле. И останавливаемся у подставки с пальмами в горшках в углу, рядом с входной дверью.

Рубен засовывает руки в передние карманы и смотрит в пол.

— Итак, э-э, если у вас есть еще какие-нибудь вопросы, э-э, я мог бы, знаете, уделить им немного времени. За выпивкой. Сегодня вечером.

Ой. Он приглашает меня на свидание?

Жаль, что я зареклась не встречаться с мужчинами, потому что он на самом деле очень симпатичный, с его небрежным пучком и неряшливой бородой.

А еще очень жаль, что это будет стоить ему работы.

— Спасибо, но у меня утром ранний рейс.

Он кивает с таким видом, словно знал, что нет последует. Мне становится его жалко, я понижаю голос и лгу: — Вообще-то я живу со своим парнем, иначе я бы точно согласилась.

Он удивленно поднимает взгляд. Я моргаю, как птенец, — так я делаю, когда пытаюсь выглядеть застенчивой. Я ни черта не смыслю во флирте, но, кажется, это работает, потому что Рубен робко улыбается.

— Ладно. Что ж… если вы, ребята, когда-нибудь расстанетесь… и вы снова окажетесь поблизости…

Я улыбаюсь в ответ, киваю, гадая, сколько времени ему потребуется, чтобы попытаться связаться с Деной Джонсон в Facebook или Instagram и получить самый большой сюрприз в своей жизни.

Я даю на это час.

Я бормочу что-то вроде «до свидания», направляюсь к арендованной машине и с визгом шин выезжаю с парковки. Через двадцать минут я возвращаюсь в свой номер в отеле Four Seasons, где меня ждет бутылка Dom Perignon со льдом. К бутылке прилагается записка:

— Сукин сын! — кричит Табби с красным лицом, и я просто не могу сдержаться и смеюсь.

Сразу становится ясно, что я поступил неправильно, когда она хватает со столика стеклянное пресс-папье и швыряет его в меня. Оно врезается в стену в нескольких сантиметрах над моей головой, осыпая меня штукатуркой, а затем падает на то место, где полсекунды назад было мое лицо.

— Вспыльчивая, — упрекаю я ее, стоя рядом с кроватью и скрестив руки на груди. — Тс-с-с.

— Я тебе покажу тс-с-с, черт возьми, — рычит она, хватая хрустальную пепельницу.

— Вау! — Я вскидываю руки. — Господи, сладкие щечки, кто нагадил в твои кукурузные хлопья?

Она корчит гримасу, что должно выглядеть угрожающе, но вместо этого получается чертовски мило.

— Это ты, морпех! Я надеялась, что больше никогда тебя не увижу! — Она заносит руку, целясь. — И какого черта ты делаешь в моем гостиничном номере?

Последнюю фразу Табби выкрикивает так громко, что люди в вестибюле, вероятно, могут ее услышать.

— Пришел поговорить о делах. — Мой взгляд опускается на полотенце, которое она прижимает к груди. Ее хватка такая крепкая, что костяшки пальцев побелели. Я опускаю взгляд ниже, рассматривая опасные изгибы, стройные ноги и босые пальцы на ногах — естественно, выкрашенные в черный цвет — и растягиваю слова: — Хотя, если у тебя есть какие-то другие идеи, я был бы рад их выслушать. — Я встречаюсь с ней взглядом и обнаружив, что она смотрит на меня, самоуверенно ухмыляюсь. — Эта кровать очень удобная.

Пепельница пролетает по воздуху, едва не задевая мое левое ухо, и врезается в стену. Я оборачиваюсь, чтобы оценить ущерб, а затем снова поворачиваюсь к Табби с самоуверенной ухмылкой на лице.

— Дерьмовый у тебя прицел, сладкие щечки.

Ее ноздри раздуваются. Грудь вздымается. Она говорит низким голосом: — Назови меня сладкими щечками. Еще. Один. Раз.

Я снова смеюсь. Я почти забыл, как весело злить эту женщину.

Рыжие волосы и длинные ноги мелькают, когда Табби бросается к комоду рядом с кроватью, хватает лампу с неудобным на вид керамическим основанием, разворачивается и, размахивая ею, как оружием, кричит: — Убирайся!

Я упираю руки в бедра и смотрю на нее свысока.

— Ты ударишь меня лампой после того, как я устрою тебя на работу в GenCeuticals?

Она замирает. На ее лице читается ужас и неверие.

— Что?

— Серьезно, Табби. Ты думаешь, такой парень, как Роджер Гамильтон, заплатил бы женщине восемьдесят тысяч долларов за проведение теста на проникновение, если бы кто-то, кому он безоговорочно доверял, не предложил этого?

— Ты тот спецназовец, которого, как он упомянул, он нанял на постоянной основе?

Я киваю.

Табби закрывает глаза.

— Ублюдок. — Побежденная, она ставит лампу на комод.

Мне немного жаль, что она так тяжело восприняла эту новость, поэтому я добавляю немного правды, чтобы смягчить боль.

— Если тебе от этого станет легче, я думаю, что войти прямо через парадную дверь и притвориться руководителем было смелым ходом. Блестящим. И неожиданным. Гамильтон наложит в штаны.

— Почему он просто не поручил тебе выполнить эту работу? Я уверена, ты мог бы спуститься на крышу по веревке из черного вертолета или сделать что-нибудь в этом духе — мужественное и мелодраматичное.

Я пожимаю плечами.

— Я больше не занимаюсь тестированием на проникновение. На это не хватает денег. Metrix перешла на более высокий уровень.

Она прищуривается, глядя на меня. За три года, что прошли с тех пор, как я в последний раз видел Табиту Уэст, я совсем забыл, какие у нее ярко-зеленые глаза. Как изумруд, поднесенный к солнцу. Как у большой кошки, выслеживающей добычу в запутанных первобытных джунглях, глаза которой светятся в лучах солнца.

Черт. Сейчас совсем не время для стояка.

— Например?

— Экстракции.

Она на мгновение задумывается, теребя большим пальцем узел между грудей, где сходятся края полотенца.

Никогда бы не подумал, что буду ревновать к узлу.

— Людей, — правильно угадывает она. — Политики, члены королевской семьи, богатые бизнесмены и всё такое?

Я киваю.

— В этом есть смысл, — размышляет она, переводя взгляд на город за окном. — Похищения, стихийные бедствия, захват заложников… Существует миллион различных сценариев, в которых богатым людям может понадобиться помощь.

— Большинство людей думают, что я говорю об удалении зубов.

Она резко поворачивает голову и смотрит на меня.

— Я не такая, как большинство людей.

— Нет, — соглашаюсь я, выдерживая ее яростный взгляд. — Ты не большинство.

Мы стоим в тишине чуть дольше, чем было бы комфортно, пока я борюсь с удивительно сильным желанием подойти к ней, сорвать с нее полотенце, перекинуть через плечо и бросить на кровать.

Должно быть, мои мысли отразились на моем лице, потому что Табби резко отворачивается.

— Я собираюсь одеться. Встретимся внизу, в баре, через десять минут. И ни к чему не прикасайся, когда будешь уходить, морпех.

Она направляется в ванную. Я кричу ей вслед: — Не надевай одежду ради меня. Чувствуй себя как дома, сладкие…

Дверь в ванную захлопывается с такой силой, что дребезжат окна.

Полчаса спустя я уже собираюсь подняться наверх и постучать в дверь Табби, как вдруг она входит в бар с таким видом, будто это ее чертово заведение. Она стоит в дверях и оглядывается по сторонам, задрав нос. Пожилой мужчина, сидящий на табурете рядом со мной, замечает ее и смотрит так, будто у него сейчас случится разрыв барабанной перепонки.

Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

Я начну с ног.

Черные туфли на шпильке, которые говорят не столько «трахни меня», сколько «пошел ты». Голые ноги, татуировка с изображением зеленой феи на внутренней стороне левой лодыжки. Черная кожаная мини-юбка с подтяжками. Обнажающая живот футболка без рукавов цвета блевотины Барби, которая растянулась и теперь не облегает пышную грудь. На футболке надпись «Смирись с этим». Пирсинг в пупке с каким-то болтающимся предметом, похожим на украшение. Цветная татуировка на левой руке, доходящая до запястья. Чокер с заклепками, очень похожий на собачий ошейник. Волосы цвета пожарной машины, собранные в гладкий хвост, который подчеркивает аристократические скулы и длинную изящную шею.

Через ее правую руку перекинута белая сумочка с огромным логотипом мультяшной кошки на клапане. Потому что ничто так не кричит, что я взрослый человек с серьезным эмоциональным багажом, — как Hello, мать ее, Kitty.

Табби замечает меня. Ее губы кривятся в подобии, вероятно, отвращения. Я усмехаюсь, наблюдая, как она направляется ко мне через бар, в то время как дюжина голов поворачивается ей вслед.

Черт. Она знает, как использовать свои бедра.

Табита останавливается рядом со мной и бросает свою сумку на стойку с враждебным стуком.

— Ты мог бы воспользоваться этим новомодным изобретением под названием телефон, чтобы связаться со мной, вместо того чтобы тратить время на поездку в Вашингтон, придурок.

— Но тогда я бы не смог увидеть тебя во всей твоей красе, милые…

Она бросает на меня взгляд, от которого мог бы увянуть урожай.

Я исправляю фразу на: — …Табби.

Бармен, чувак с шикарными отросшими усами, которые сейчас в моде и которые я чертовски ненавижу, подходит, улыбаясь.

— Что вам принести? — спрашивает он у сисек Табби.

Я рычу: — Johnny Walker Blue Label и крепкий кусок веревки.

Бармен хмуро смотрит на меня.

— Веревки?

Я наклоняюсь к нему ближе.

— Чтоб сделать петлю.

Его кадык дергается, когда он сглатывает. Он смеется — смех звучит так, словно он кашляет, — и убегает.

Табби вздыхает рядом со мной.

— Такой же очаровательный, как всегда, я вижу.

— Мудак вел себя неуважительно, — бормочу я, глядя на его удаляющуюся спину.

— Мужчины ничего не могут с собой поделать, Коннор. Сиськи — это криптонит вашего пола. Я не принимаю это на свой счет.

Всё еще злясь, я смотрю на нее.

— А я принимаю. Ты могла бы быть моей девушкой, и этот придурок об этом знает.

Она выгибает изящную бровь.

— Конечно. В альтернативной вселенной, где мой IQ не приближается к двум сотням баллов, а ты не неуклюжий неандерталец с комплексом бога и слишком большим количеством пар брюк-карго, я полагаю, это могло бы быть возможным.

Теперь моя очередь приподнимать бровь.

— Ты не в том положении, чтобы критиковать мой гардероб, милая. Что это за хрень у тебя в пупке, рыболовная приманка? Ты ловишь большеротого окуня?

Я подозреваю, что Табби хочет рассмеяться. Она сжимает губы, словно сдерживая озорную улыбку. Вместо этого она невозмутимо говорит: — Эй, это не я всегда одеваюсь так, будто иду на военные похороны. Ты же понимаешь, что одежда бывает не только черного цвета, верно?

— Я надену что-нибудь другое, кроме черного, когда сделают что-нибудь потемнее.

Бармен возвращается с моим виски. Не отрывая взгляда от стойки, он вежливо спрашивает Табби: — А что я могу вам предложить, мисс?

Она бросает на меня кислый взгляд. Я усмехаюсь.

— Воду со льдом и лимоном, пожалуйста.

— Воду со льдом? — спрашиваю я, когда бармен уходит.

Что-то странное мелькает на ее лице, появляется, но быстро исчезает.

— Я не пью алкоголь.

— Дай угадаю. Ты веган?

Она кривит губы.

— Я тебя умоляю. Я ем так много мяса, что меня можно назвать мясоедом. И какое отношение имеет вода со льдом к веганству?

— Какого хрена я должен это знать?

Табби мгновение изучает мое лицо, а затем говорит: — Когда-нибудь я спрошу, что ты имеешь против слов «что» и «как». А пока почему бы тебе не рассказать, зачем ты здесь.

Она садится на стул рядом со мной, скрещивает свои длинные ноги, подпирает рукой подбородок и ждет.

Я почти чувствую, как у старика позади меня начинается сердечный приступ. Должно быть, пялится на ее ноги. Они чертовски эффектны, если я могу так выразиться.

— У меня клиент, — говорю я. — Высокого уровня. С деликатной ситуацией. Я знаю, что после Виктории ты стала фрилансером, и до меня дошли слухи, что ты отлично справляешься. Сегодняшний день доказывает, что я был прав.

Она пытается не выглядеть самодовольной из-за последней части, но ей это не удается.

— Что за ситуация?

Я качаю головой.

— Это секретная информация, если только ты не поставила галочку в нужном месте.

— В чем заключается эта работа?

— Посмотри мой предыдущий ответ.

Табби смотрит на потолок, словно ожидая божественного вмешательства. Через мгновение, в течение которого я представляю, как она считает до десяти, сдерживая желание ткнуть мне в глаз блестящей приманкой, прикрепленной к ее пупку, она говорит: — Ты можешь хотя бы сказать мне, кто клиент?

— Миранда Лоусон.

Глаза Табби расширяются.

— Та самая Миранда Лоусон?

Я знал, что это ее зацепит. Нет ничего, что нравилось бы Табите Уэст больше, чем еще одна стерва, которой пришлось прокладывать себе путь наверх через груду мужских трупов.

— Ага.

Бармен ставит перед ней стакан воды и уходит, не сказав ни слова. Она делает глоток и задумчиво хрустит кубиком льда.

— Значит, работа в Лос-Анджелесе.

— Может быть. А может быть, и нет.

— Я буду работать на ее киностудии?

— Этого я тебе сказать не могу.

— Что еще ты можешь мне сказать?

— Это всё.

Она смотрит на меня, как на полного идиота.

— Ты ожидаешь, что я соглашусь на работу, не основываясь ни на какой информации, кроме имени.

— Платит полмиллиона.

Это фраза заставляет Табби замереть. Она сидит со стаканом на полпути ко рту, а затем медленно ставит его на стол и смотрит на меня.

— Никто не платит полмиллиона за пробу пера.

— Я и не говорил, что это проба пера.

Она изучает мое лицо, но не находит ничего такого, чего бы я не хотел, чтобы она увидела.

— Ты должен рассказать мне что-то еще, Коннор. Я не рискую понапрасну. Я так не работаю.

Табби серьезна. Я вижу это. Оттягивая время, я делаю глоток виски. Мгновение я наслаждаюсь жжением, обдумывая свой ответ.

— У тебя есть определенный набор навыков, необходимый для этой работы. Никто из моих парней не может делать то, что умеешь ты.

— Ты не можешь делать то, что умею я, — парирует она, бросая мне вызов.

Я знаю многих мужчин, которые никогда бы не признали, что женщина в чем-то лучше их. Но я достаточно мужественен, чтобы признать правду.

— Никто не может сделать того, что можешь ты, Табби.

Она моргает.

Я чувствую брешь в ее броне и использую свое преимущество.

— Я вылетаю утром. Завтра у меня встреча с Мирандой Лоусон. Если всё пойдет хорошо, то, возможно, через неделю работа будет закончена. Тогда ты сможешь вернуться к своей жизни и больше никогда меня не увидишь. Только станешь на полмиллиона долларов богаче.

Она фыркает.

— Мне не нужны деньги. Я могу больше не работать, если я захочу.

Это еще один вызов. Поэтому я бросаю ей вызов в ответ.

— Хорошо. Но я уверен, что ты бы сошла с ума, если бы тебе не нужно было разгадывать головоломку. Верно?

Секунду Табби не отвечает. Затем отворачивается и бормочет: — Чушь собачья тебе не идет, морпех.

Я слегка беру ее за подбородок, поворачиваю ее лицо и смотрю ей прямо в глаза.

— Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Я включаю в это утверждение и себя, а я чертовски умный. Я хочу, чтобы ты взялась за эту работу. Я бы не стал просить, если бы не знал, что ты идеально подходишь для нее.

Табита молча смотрит на меня в ответ. Между ее бровями пролегает морщинка. Когда она прикусывает свою полную нижнюю губу, я понимаю, как близко мое лицо к ее.

У нее есть родинка возле правой брови, крошечное идеальное пятнышко бархатисто-коричневого цвета. В остальном ее кожа безупречна. Я бы сказал, что она кремовая.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, то ложусь на диван и в течение десяти минут делаю упражнения на глубокое дыхание, чтобы избавиться от желания что-нибудь разбить.

Что. Черт возьми. Это было?

Просто увидеть его было достаточно странно. Ни с того ни с сего, спустя три года, Коннор Хьюз материализуется из воздуха в моем гостиничном номере, как гребаный Дракула: «Приветик! Как дела, напарник? У меня для тебя предложение!».

Как будто у нас нет истории.

Как будто он не знает, что я его ненавижу.

А потом это загадочное предложение о работе в стиле «плаща и кинжала»: «Я бы тебе рассказал, но тогда мне пришлось бы тебя убить».

Признаюсь, меня соблазнила мысль о встрече с Мирандой Лоусон. Я всегда восхищалась ею. Она настоящий гений, а такие встречаются реже, чем единороги. Закончила Массачусетский технологический институт — мою альма-матер — в семнадцать, затем поступила в киношколу при университете Калифорнии и получила степень магистра в области кинопроизводства и телевидения. В двадцать пять лет стала самой молодой женщиной-руководителем студии в истории любой киностудии. Основала свою собственную студию в тридцать лет. С тех пор она выпускала блокбастер за блокбастером благодаря разработанному ею программному обеспечению для статистического анализа, которое, по-видимому, может с пугающей точностью предсказать, что понравится зрителям фильмов.

Миранда невероятно умна, совершенно непримирима и более компетентна, чем любой мужчина.

Что тут может не понравиться?

Конечно, у нее есть хейтеры. Их много, судя по тому, что я читала в прессе. Но количество раз, когда она задумывалась о том, что о ней думают люди, равно количеству раз, когда Коннор Хьюз сказал: «Я не знаю».

Высокомерный придурок.

Хотя я с неохотой признаю, что он чертовски меня удивил своей фразой «ты самый умный человек, которого я когда-либо встречал». Не уверена, что он говорил искренне, но ему определенно удалось выглядеть искренним.

Коннор выглядел еще и по-другому. Например, напряженным. Интимным.

Возбужденным.

Дыши.

Я уверена, что есть женщины, которые сочли бы привлекательным его типаж сурового горца, но я определенно не отношусь к их числу. Двухдневная щетина, бедра, как стволы деревьев, плечи, как у полузащитника… тьфу. Он чертовски нецивилизованный, вот кто он. Большая обезьяна-варвар. Вероятно, он жует с открытым ртом.

С чего Коннор вообще взял, что я буду рассматривать возможность работать с ним?

В последний раз, когда я его видела, я была в кризисной ситуации. Моя лучшая подруга и работодательница Виктория пропала, полиция только что допросила меня о моих отношениях с ней, а тут появляется бывший парень Виктории, Паркер, со своим головорезом-наемником и требует ответов. В конце концов всё обошлось, но я никогда не забуду, каким бесчувственным был Коннор. Как он смеялся надо мной.

Какой маленькой я себя чувствовала рядом с ним.

Да, он придурок. Эгоцентричный самовлюбленный тип, с которым я не хочу иметь ничего общего. И, что еще важнее, любая работа, за которую я берусь, должна быть в пределах досягаемости. Я в жизни ни разу не летала на самолете. И не собираюсь начинать сейчас.

Даже ради Миранды Лоусон.

Правильно, — думаю я, сидя на диване. — Двигаемся дальше.

Утром я первым делом собираюсь ехать обратно в Нью-Йорк, поэтому составляю отчет для Роджера Гамильтона, заказываю доставку в номер и собираю вещи. Потом ужинаю на диване перед телевизором.

Несколько часов спустя, когда я уже планирую лечь спать, кто-то подсовывает мне под дверь конверт.

Я смотрю на него так, словно тот полон сибирской язвы. Кто бы стал присылать мне записки? В такой час? Здесь?

Есть только один способ это выяснить.

Я с трепетом подхожу к двери, открываю ее и выглядываю. В коридоре пусто и тихо. Я закрываю дверь, беру конверт и вытаскиваю единственный лист бумаги. Он исписан от руки крупным, угловатым почерком. От одной только первой строчки у меня перехватывает дыхание.

Я отпрыгиваю назад, в ванную, и захлопываю дверь.

— Ты гребаный мудак! — кричу я.

В ответ я слышу глубокий, удовлетворенный смешок.

Я так зла, что меня трясет. Я срываю полотенце с головы и оборачиваю его вокруг тела.

— Это взлом и проникновение! Я вызываю полицию, чертов маньяк!

Следует короткая пауза, а затем из-за двери доносится низкий и глубокий голос Коннора. Кажется, будто он стоит прямо за дверью.

— Ты не собираешься звонить в полицию.

Покраснев, я расхаживаю взад-вперед перед туалетным столиком, глубоко оскорбленная тем, что это животное увидело меня обнаженной.

— О да, собираюсь!

— Табби. Будь разумной. Ты действительно думаешь, что это лучшая идея — пригласить правоохранительные органы в дом женщины, которая однажды взломала мэйнфрейм NASA и перехватила исходный код Международной космической станции? Полицейские из Нью-Йорка, может, и не самые сообразительные, но они одним взглядом окинут твой кабинет и поймут, что имеют дело не с обычным компьютерным гиком.

Этот ублюдок прав. Мой кабинет от пола до потолка забит жесткими дисками, серверами, мониторами, модемами, оборудованием для беспроводных сетей, паяльным оборудованием, отмычками, радиостанциями, криптофонами и всеми остальными инструментами моей профессии. Я всегда тщательно удаляю данные с каждого устройства после выполнения задания, но никогда не знаешь, не решит ли какой-нибудь новичок-полицейский, который хочет заявить о себе, воспользоваться правом на обыск во имя общественной безопасности после 11 сентября.

Я представляю, как Коннор ухмыляется по ту сторону двери, и испытываю сильное желание вонзить топор ему в череп.

— Ты прав. Я не стану вызывать полицию. Но ты только что нажил себе врага. Считай, что охота на Metrix открыта.

Тишина.

Теперь моя очередь ухмыльнуться. Коннор знает, что я могу сдержать свое обещание. Если бы я захотела, я бы взломала всю сеть его компании еще до того, как он понял бы, как я пробралась внутрь.

— Как насчет компромисса?

— Компромиссы требуют, чтобы две стороны шли на уступки, чтобы получить желаемое. У тебя, придурок, нет ничего, что мне нужно.

Коннор усмехается.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что мне нравится твой грязный рот?

Боже мой. Я серьезно собираюсь открыть дверь и ударить его по лицу.

Он стучит в дверь.

— Давай, Табби. Обещаю, что больше не буду тебя удивлять, хорошо? Больше не буду появляться без предупреждения, когда ты выходишь из душа. — Пауза. — Хотя должен признать, что видеть тебя обнаженной — это лучшее, что было в моей гребаной жизни. Пирсинг в сосках? Боже правый, это горячо. А это что, татуировка тигра у тебя на животе? — Он снова усмехается, а затем рычит: — Ррр.

Я смотрю на дверь, кровь приливает к моим щекам.

— Я убью тебя голыми руками.

Он нежно поддразнивает.

— Ты любишь меня. Просто признайся в этом, милая. Ты чувствуешь себя живой только тогда, когда выкрикиваешь мне в лицо оскорбления.

Я закрываю глаза, делаю глубокие вдохи через нос и считаю до десяти.

— Как ты вообще так быстро сюда добрался? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. — Я думала, у тебя встреча в Лос-Анджелесе?

— Пропуск TSA global security, частный самолет и так далее. Кроме того, управление временем — моя суперсила. — Его голос становится тише. — Хочешь узнать, какая у меня еще одна суперсила?

— Нет.

— Я дам тебе подсказку. Это у меня между ног.

Я оглядываю ванную в поисках чего-нибудь острого, чтобы пырнуть его.

Затем замираю, когда дверь распахивается. Коннор прислоняется к косяку, возвышаясь над ним, и протягивает: — Забыла что-то запереть, гениальная девочка?

Я смотрю на него, и я надеюсь, что из моих глаз исходят лучи смерти.

— Я ненавижу тебя. Ненавижу с жаром, подобным тысячи солнц. С силой миллиона тонн ТРОТИЛА. Каждой клеточкой своего существа я…

— Ненавидишь меня, я всё понимаю, — сухо говорит Коннор. — Но ты также считаешь меня в некотором роде милым, верно? — Он подмигивает.

Наглость этого человека переходит все границы. Мой голос дрожит от ярости.

— Убирайся. Убирайся из моего дома. Сейчас же.

Коннор смотрит на меня долгим, взвешенным взглядом.

— Конечно, Pop-Таrts². Но сначала тебе нужно кое-что увидеть. — Он разворачивается и исчезает.

Я нахожу его на кухне, прислонившимся к столешнице и спокойно поедающим яблоко, как будто это единственное, что у него есть в расписании до конца недели.

— Ты мне больше понравилась в том, что было на тебе наверху, — замечает он, разглядывая мои мешковатые джинсы и еще более мешковатую толстовку с надписью Nine Inch Nails³.

— Я бы надела защитный костюм, — холодно говорю я, — если бы он у меня был. Мысль о том, что ты видел меня обнаженной, травмирует.

Коннор с хрустом откусывает еще кусочек. Интересно, он нарочно так сложил руки на груди, чтобы продемонстрировать свои нелепые, непомерно большие бицепсы? Они такие большие, что он мог бы быть одним из тех силачей в старомодном цирке, парней в эластичных комбинезонах с леопардовым принтом, поднимающих штанги над головой.

Мне бы очень хотелось поднять штангу над его головой.

— Что такого важного произошло, из-за чего ты только что обрек свою сеть на раннюю смерть?

Он указывает подбородком на ноутбук на противоположной стойке.

— Ты принес мне подарок? Как мило. Но я не принимаю сладости от незнакомцев, которые врываются в мой дом. А теперь убирайся, пока я не вырезала тебе селезенку. Ржавым ножом. Через нос.

Коннор откусывает последний кусочек от своего яблока — моего яблока! — проглатывает и облизывает губы. Ему удается сделать всё это одновременно чувственным и провокационным. Это вызов.

В глубине моего горла зарождается рычание.

Он говорит: — Открой его. Ты можешь убить меня после. — На одной из его щек образуется ямочка.

Я не уверена, что бесит меня больше: то, что он видел меня обнаженной, или то, что мой гнев по этому поводу является источником развлечения.

— Я оставлю тебя в живых ровно на столько, чтобы ты смог оценить мое мастерство в создании метаморфического вируса, который поглотит каждую строку кода в каждой части программного обеспечения, принадлежащего твоей компании. Как тебе это? — Я мило улыбаюсь и направляюсь к ноутбуку.

Открываю его, ожидая увидеть что угодно, но не то, что нахожу, а именно Миранду Лоусон, которая смотрит на меня в прямом эфире.

Отрывистым голосом она говорит: — Табита Уэст. Я Миранда Лоусон.

Вот и всё, что касается подготовки. Я смотрю на Коннора, который кивает на экран, словно говоря: «Обрати внимание».

Я поворачиваюсь к Миранде, элегантной блондинке с ледяным взглядом, похожей на актрису Шэрон Стоун. Прямая и бледная, она сидит за столом в просторном, судя по всему, домашнем кабинете. За ее правым плечом вдоль стены стоят книжные шкафы и фотографии; слева через стеклянную стену открывается потрясающий вид на закат над океаном.

Если она сразу переходит к делу, то и я тоже.

— Я так понимаю, что у вас возникла деликатная ситуация.

Она одаривает меня натянутой, несчастной улыбкой.

— Да. Моя ситуация такова, что мистеру Хьюзу требуется, чтобы вы помогли ему в работе, для выполнения которой я его наняла, и он сообщил мне, что вы отказались.

Стиснув зубы, я смотрю через плечо на Коннора. Он посылает мне воздушный поцелуй.

Я поворачиваюсь обратно к Миранде.

— Правильно.

— Какова причина вашего отказа? — спрашивает она.

Вся эта ситуация начинает меня по-настоящему раздражать.

— Ну, если вы хотите знать, то это, потому что я его презираю.

Она делает изящное легкое движение рукой, как будто отмахивается от мухи.

— Ваши личные чувства к мистеру Хьюзу несущественны.

Я понимаю, почему у этой женщины такая плохая репутация. И понимаю, что высокоинтеллектуальные люди чаще всего оказываются абсолютными неудачниками в плане навыков межличностного общения. Всё, что мне нужно сделать, это взглянуть в зеркало, чтобы понять это. Но я обижаюсь не на это. Меня цепляет высокомерие. Предположение, что то, чего хочет она, важнее того, чего хочу я.

Прежде чем я успеваю заговорить, Миранда холодно произносит: — Нет, меня не волнуют ваши чувства. Как и вам нет дела до моих, да и не должно быть. В конце концов, мы незнакомы. Что меня действительно волнует, так это то, что вас высоко ценит человек, которого я высоко ценю, и поэтому я готова договориться о цене. Я уполномочила Коннора предложить вам пятьсот тысяч. Теперь я предлагаю миллион. Этого будет достаточно?

Я удивлена, что она снизошла до того, чтобы спросить мое мнение. Мне доставляет огромное удовольствие говорить: — Меня не интересует эта работа, мисс Лоусон. Ни за какие деньги.

Ее льдисто-голубые глаза не моргают. Изящные черты лица остаются неподвижными. Но я чувствую ее неодобрение, словно мне на спину пролили стакан холодной воды.

— Вы, — говорит Миранда, едва шевеля губами, — ведете себя неразумно.

Если она айсберг, то я лесной пожар. Я чувствую, как жар поднимается от груди к шее, как горят уши, как нарастает давление за глазными яблоками.

— А вы, мисс Лоусон, вместе со своей высокомерной позицией можете идти к черту.

Я захлопываю ноутбук.

Позади меня вздыхает Коннор.

Я свирепо смотрю на него.

— Это было уже слишком, морпех, даже для тебя.

— Что ж, мои уловки не сработали, поэтому я решил пустить в ход тяжелую артиллерию.

— Твои уловки? — удивленно переспрашиваю я. — Я и не знала, что ты знаком с этим словом.

— Я имею ввиду письмо, — терпеливо отвечает он, как будто это должно быть очевидно.

— Ах да. Письмо. Интересно, сколько попыток потребовалось, прежде чем ты смог заставить себя написать страшные слова «Я должен перед тобой извиниться»?

От сарказма в моем тоне Коннор приподнимает брови.

— Ты думаешь, я солгал?

— Я думаю, ты скорее ударишь себя ножом в глаз, чем признаешь, что был неправ.

— Ну, да. — Он пожимает плечами. — Но это не значит, что это была неправда.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в его лицо, которое остается подозрительно невозмутимым.

Меня бесит, что я не могу определить, лжет ли он.

Коннор мягко говорит: — У тебя проблемы с доверием, ты знаешь об этом?

— Ха! У меня? С тобой? Нет!

Он криво усмехается, снова забавляясь. Затем наклоняет голову, словно говоря «Справедливо».

— Мы закончили? Потому что сейчас я хотела бы вернуться к своей жизни.

— Я правда ничего не могу сделать, чтобы убедить тебя? Ты ничего не хочешь получить от меня в обмен на эту работу?

То, как он произнес последнюю часть фразы, намек на двусмысленность и блеск в его глазах заставляют меня поморщиться.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не предлагал мне свои сексуальные услуги. Скажи мне, что я ошибаюсь, морпех. Восстанови мою веру в человечество и скажи, что ты не такая уж свинья.

Коннор смотрит на меня большими, невинными глазами лани.

— Что? Боже, Табби. Ты что, постоянно думаешь о сексе? Сколько времени прошло с тех пор, как он у тебя был в последний раз?

Затем он улыбается.

И делает это всем своим чертовым телом.

Я вздрагиваю.

— Ты настоящий мастер своего дела. Как ты вообще умудряешься ходить на свидания? Нет, только не говори, что за деньги.

Его ресницы опускаются. Коннор смотрит на меня с таким самодовольством, сочащимся из его пор, что, боюсь, мне придется достать швабру.

— Мне ни разу в жизни не приходилось за это платить, милая. Хотя я получаю предложений столько, что уже сбился со счета.

Я смотрю на него, пораженная огромным размером его эго.

— Ты такой напыщенный.

Его полные губы изгибаются в озорной усмешке.

— Тебе хотелось бы так думать.

Я скрещиваю руки на груди, недоверчиво качая головой.

— Ладно. Я сдаюсь. Дядя! А теперь vamanos, por favor⁴, и больше никогда не появляйся у меня на пороге.

— Она говорит на двух языках, — бормочет Коннер, как будто это что-то невероятное.

Он издевается надо мной? Смеется? Травит меня? Не могу сказать! Черт!

Вопреки себе, я не могу удержаться, чтобы не поправить его.

— Не на двух. На семи.

Он медленно моргает, что само по себе забавно.

Я нетерпеливо объясняю: — Испанский, французский, итальянский, латинский, португальский, румынский и каталанский. Я говорю на семи языках, а не на двух.

— Романские языки⁵, — говорит Коннор, растягивая слова, как будто ожидает, что я объясню истоки своих знаний. Но я, разумеется, не собираюсь этого делать.

Я ни капельки не впечатлена тем, что он знает про романские языки. Хотя сомневаюсь, что этому учат в школе морпехов.

Когда я не отвечаю, Коннор подсказывает: — Ты забыла английский.

Я на мгновение теряю равновесие.

— А. Точно. Английский. Что ж, это само собой разумеется.

Таким банальным тоном, словно он рассматривает свои кутикулы, Коннор поправляет меня.

— На самом деле это не так. Если считать английский, то ты владеешь восемью языками, а не семью. — На его щеке снова появляется озорная ямочка. — С технической точки зрения.

С таким же шоком, как если бы я сунула мокрый палец в розетку, я осознаю сразу несколько вещей.

Во-первых, он прав. Он был прав и насчет полиции.

Клетки мозга в обмороке.

Во-вторых, Коннор гораздо умнее, чем кажется. Он до совершенства играет роль грубого, сексуально озабоченного, мускулистого военного, чтобы никому не пришло в голову присмотреться к нему. Но это притворство. Блестяще исполненная, продуманная маскировка.

В-третьих, предыдущие осознания что-то переставляют в моей голове, и я чувствую первые признаки чего-то иного, кроме гнева или презрения к Коннору Хьюзу.

Мир поворачивается вокруг своей оси. Я поджимаю губы и смотрю на него, на этот раз совершенно не находя слов.

— Вау, — говорит Коннор. — У тебя из ушей идет дым, сладкие щечки. Что случилось?

— Я-я-я…

Ямочка на его щеке превращается в апостроф.

— Ничего. Мы закончили. Убирайся. — В моем голосе нет никаких эмоций. Мои глаза непоколебимо встречаются с его.

На мгновение его маска спадает. Я вижу разочарование и досаду. Вижу что-то, что может быть похоже на поражение. Но он быстро берет себя в руки, отталкивается от стойки и проводит рукой по своим темным волосам. Затем трясет головой, как собака, отряхивающаяся от воды, коротко выдыхает через нос и про себя бормочет: — Принято. Мы найдем Maelstr0m другим способом.

Коннор поднимает на меня взгляд, натянуто улыбается и коротко отдает честь.

— Может быть, увидимся в другой жизни. Извини, что отнял у тебя время.

Он проходит мимо меня, грациозный, несмотря на свои габариты, его шаги невероятно бесшумны, но я не могу сосредоточиться на изяществе его движений, потому что слишком занята тем, что прокручиваю в голове его слова.

— Подожди!

В дверях Коннор останавливается и смотрит на меня через плечо.

С колотящимся в горле сердцем я шепчу: — Ты сказал… Maelstr0m?

Коннор хмурится.

— Да. Какой-то хакер, известный под псевдонимом Maelstr0m, с нулем вместо буквы «о». Это проблема Миранды. — Пауза, а затем более резкий вопрос: — Почему ты спрашиваешь?

Я вдыхаю. Это все равно что пытаться дышать под водой. Комната кажется слишком теплой, слишком яркой, слишком тесной.

— Я надеюсь, ты готов отправиться на войну, Коннор. Потому что я согласна.

В модном французском ресторане, куда Табби настаивала, чтобы я ее сводил, прежде чем она заговорит, на мой вкус слишком много вычурности, но я должен признать, что еда здесь невероятная. И пара молодых горячих цыпочек в баре, которые пялятся на меня с тех пор, как мы пришли, тоже невероятны.

Не потому, что мне это интересно, а потому что Табби увидела, как они на меня смотрят, и прилагает героические усилия, чтобы притвориться, что она не только не заметила, но и что ей все равно.

Это чертовски красиво, вот что это такое. Это мое новое любимое место.

Я говорю: — Хватит тянуть. Расскажи мне, что ты знаешь об этом Maelstr0m.

Табби аккуратно слизывает с пальцев трюфельную соль, которой посыпала картофель фри, пока жадно поглощала его. Меня не должно удивлять, что она может сделать такое простое действие чертовски сексуальным, но она это делает. И при этом даже не старается.

Я отгоняю от себя возникшую в голове картину: мой твердый член вместо ее пальцев. К сожалению, здоровяк внизу уже начал реагировать на эту короткую, но невероятную иллюзию и ерзает у меня на бедре.

Я не знаю, что такого в этой женщине — вспыльчивой, сквернословящей демонице Hello Kitty с созвездием татуировок на теле и разумом, похожим на лабиринт, — но она меня действительно цепляет.

— Я жила в Бостоне, училась на третьем курсе колледжа…

— Массачусетского технологического института, — уточняю я, просто потому что для меня невероятно, что кто-то может быть настолько умен и уверен в себе, чтобы закончить среднюю школу в пятнадцать лет и поступить сразу в самый интеллектуально сложный колледж в стране.

Она смотрит на меня с кривой улыбкой.

— Я так понимаю, ты читал обо мне в досье.

— Это мой бизнес — знать все о людях, с которыми я работаю. Информация — это сила. Ты это знаешь. Хотя, должен признаться, я был удивлен, что вообще можно было найти какую-либо информацию после того, как ты с таким совершенством очистила прошлое Виктории.

Улыбка Табби гаснет. Когда она отводит взгляд, я понимаю, что задел за живое.

Виктория Прайс была лучшей подругой Табби и настоящей стервой. В ее шкафу было больше скелетов, чем обуви. До тех пор, пока несколько лет назад прошлое Виктории не настигло ее и она не сбежала в Мексику, Табби занималась тем, что удаляла информацию о Виктории, скрывала ее прошлое и следила за тем, чтобы никто не узнал, что ее личность была сфабрикована. Табби так хорошо справлялась со своей работой, что даже я не смог найти ничего о Виктории, а это было беспрецедентно.

— У меня нет ничего достаточно интересного, чтобы что-то скрывать, — глухо говорит Табби.

— Это говорит женщина, которая в одиночку на три недели остановила государственную космическую программу.

Она пренебрежительно машет рукой.

— Я имела в виду личного. Мои взломы — это другая история, но Полароид не может привести ко мне.

Полароид — ее хакерский псевдоним, названный в честь ее фотографической памяти. Она известна в хакерских кругах, ее уважают не только за блестяще выполненные задания, но и за то, что ее ни разу не поймали. После работы с Викторией Табби стала легальным хакером и начала выполнять «белые» корпоративные задания для таких ребят, как Роджер Гамильтон, а Полароид ушел в тень.

Любопытство заставляет меня спросить: — Ты все еще общаешься с Викторией?

Поигрывая вилкой, Табби пожимает плечами.

— Да. Я видела ее недавно. Дарси и Кай проводили медовый месяц в Мексике, и мы все там собрались. Было весело.

Я чувствую печаль, стоящую за ее словами.

— Но?

Выглядя смущенной, Табби колеблется, прежде чем ответить.

— Но она занята тем, что живет «долго и счастливо», а я занята… своими делами.

Очевидно, что она рада за Викторию, но в глубине души чувствует себя одинокой. Мне хочется протянуть руку и сжать ее ладонь, но я знаю, что могу потерять ее, поэтому вместо этого я пытаюсь поднять ей настроение.

— Не волнуйся, сладкие щечки, я уверен, у тебя тоже будет «долго и счастливо».

Без улыбки Табби поднимает глаза.

— Для таких, как я, не бывает «долго и счастливо».

Для таких, как я? Я наклоняю голову и завороженно смотрю на нее. Когда она краснеет и отводит взгляд, я решаю оставить эту тему на потом.

— Вернемся к тебе, посещающей Массачусетский технологический институт, едва вылезшей из подгузников.

Табита закатывает глаза.

— Поступить в пятнадцать лет — это не так уж впечатляюще, Коннор. В мой первый год обучения там двенадцатилетний выпускник получил докторскую степень по молекулярной биологии. В этом месте гениев пруд пруди.

— То, что ты привыкла находиться в окружении других звезд, не делает твою звезду менее яркой для всех нас, обычных людей на земле.

Застигнутая врасплох, она моргает и смущенно смеется.

Интересно, как часто Табби получала комплименты. Судя по ее удивлению, не часто.

Почему это должно меня раздражать, я не знаю.

Она говорит: — В любом случае, в рамках проекта на моем курсе по квантовым вычислениям нам было поручено разработать криптографическую программу для бизнеса, которая теоретически могла бы быть защищена от взлома. Защита данных в банках, университетах, больницах и тому подобных учреждениях. Конечно, это все гипотетически, но мы должны были придумать новый способ защиты данных, а затем протестировать его в реальных условиях.

— Например, в реальном бизнесе?

— В Bank of America. — Она кривится. — Думаю, кто-то в банке был в этом замешан, потому что тот, кто решил, что это хорошая идея — предоставить кучке гиков-подростков с гигантским интеллектом и отсутствием самоконтроля доступ к финансовой информации на миллиарды долларов, определенно был в чем-то виновен. По меньшей мере, это была преступная недальновидность.

Я откидываюсь на спинку стула и делаю глоток пива. Краем глаза я вижу, как одна из девушек за барной стойкой, которая наблюдала за мной, наклоняется и что-то шепчет своей спутнице. Они обе смотрят на меня и хихикают.

Табби тоже не упустила этого из виду. Мускул на ее челюсти напрягается. От этой небольшой реакции мне захотелось вскочить со стула и пуститься в пляс, сопровождая всё это ударами в грудь и ревом Тарзана.

Я мягко говорю: — Продолжай.

Она переводит дыхание.

— Было четыре команды по шесть студентов. Мы с Maelstr0m были в одной команде. Кстати, его настоящее имя Сёрен Киллгаард. Но не утруждайте себя поисками. Ты не найдешь никаких данных ни о ком, живом или умершем, с таким именем.

Мое лицо и тело остаются совершенно нейтральными. Ни один мускул не дергается. Я едва дышу. Но вероятность того, что Табби ходила в колледж с тем самым мужчиной, которого я ищу, ошеломляющая.

Я не верю в судьбу, но в этом есть что-то действительно жуткое.

Я жестом прошу ее продолжать.

Теребя вилку, Табби смотрит в свою тарелку.

— Он был не таким, как все, даже среди нас, детей, которые были воплощением слова «не такой». Он был… — Она подыскивает слово. — Каким-то неправильным. Я не знаю, как еще это сказать.

— Я точно знаю, что ты имеешь в виду. Некоторые люди выглядят правильно, говорят правильные вещи, на первый взгляд кажутся нормальными, адаптированными членами общества, но на животном уровне ты чувствуешь, что с ними что-то не так.

Табби кивает.

— Я была единственным человеком, который испытывал подобные чувства к Сёрену. Все остальные были ослеплены им. В полном восторге. Я думаю, отчасти это было потому, что он был таким красивым…

— Красивым? — протягиваю я. — Кто-то был в него влюблен?

Она долго и молча смотрит на меня. На ней нет макияжа, и в свете свечей ее обнаженная кожа блестит, как полированный камень.

— Нет. Я не была влюблена. Даже в восемнадцать лет я знала, что красивые вещи могут быть ядовитыми. Я просто говорю правду. Сёрен Киллгаард выглядел как ангел с картины эпохи Возрождения. Золотистые волосы, светлая кожа и глаза цвета льда в альпийском озере, которое никогда не тает. Тело настолько пропорциональное и совершенное, словно вылеплено из глины. Я всегда думала, что он похож на сказочного принца, в нем была какая-то недосягаемая, неземная красота.

Я медленно поднимаю брови. Должно быть, этот Сёрен Киллгаард — красавчик, раз заставил неукротимую Табиту Уэст выражаться так поэтично.

Я решаю, что он мне не нравится.

— Так что же произошло?

Выражение лица Табби становится жестче.

— Он спустил миллионы долларов, прежде чем они поняли, что происходит. Сёрен использовал лазейку в банковском коде, чтобы переводить деньги на счет, который он контролировал. По несколько центов за раз, чтобы ни одна транзакция не была обнаружена…

— «Нарезка салями»⁶. Классический хакерский прием.

— Да, — соглашается она. — Классика. За исключением того, что счет, которым он управлял, был на мое имя.

В наступившей тишине приглушенные звуки ресторана кажутся чересчур громкими. Голоса, музыка, звон столового серебра о тарелки — всё это звенит у меня в голове.

— Он тебя подставил.

Табби кивает.

— Почему?

— Потому что он мог. Он мог делать всё, что хотел.

— Нет. Почему тебя?

Она смотрит через мое плечо. Я чувствую, что она намеренно избегает моего взгляда.

— Тебе придется спросить у него.

Я долго и пристально смотрю на нее.

— Табби.

Она бросает на меня взгляд.

— Не вешай мне лапшу на уши. Если мы собираемся работать вместе, между нами не будет никакой лжи. Почему Сёрен Киллгаард подставил тебя?

Выражение ее лица непроницаемо.

— Почему некоторым мальчикам нравится отрывать мухам крылышки?

Я говорю прямо: — Ты трахалась с ним?

Что-то мелькает в ее взгляде, глубокое отвращение или разочарование.

— Не всё в жизни связано с сексом, Коннор.

— Всё. Кроме самого секса. Он связан с властью.

Табби наклоняет голову. Она оценивает меня своими прекрасными кошачьими глазами, долгим, изучающим взглядом, который странно интимен. Отвращение в ее взгляде сменяется чем-то другим, чем-то более теплым. Хриплым голосом она бормочет: — Наконец-то мы пришли к согласию.

Жар разливается по моему телу.

Желание — странное животное. Оно такое же стихийное, как голод или жажда, но, в отличие них, это желание способно лишить вас рассудка со скоростью щелчка пальцев, так что вы будете делать вещи, настолько нехарактерные для вас, что не узнаете себя, того существа, которым вы становитесь, служа первобытному, непреодолимому желанию спариваться.

Тон ее голоса, выражение ее глаз, воспоминание о ее мокром обнаженном теле — всё это заставляет меня забыть о логике, и внезапно я просто… исчезаю.

Я протягиваю руку через стол, беру ее лицо в ладони, притягиваю к себе — бокалы падают, тарелки дребезжат — и целую ее.

На мгновение ничего не происходит. Сопротивление, ее рот плотно сжат, губы твердые. Но затем она смягчается, делает быстрый вдох через нос, и сдается.

Ее губы приоткрываются. Табби берет мой язык в рот и издает глубокий горловой звук, низкий, женственный звук удовольствия, и мой член мгновенно твердеет.

Она потрясающая на вкус, такая чертовски сладкая, теплая, мягкая и податливая, как спелый фрукт. Персик, тающий у меня во рту. Наши языки соприкасаются, восхитительно надавливая, посасывая, скользя, легко и идеально, как будто они созданы именно для этого. Затем поцелуй становится более настойчивым, требовательным, приносящим удовольствие, когда Табби прикусывает мою нижнюю губу, мои руки сжимают ее челюсть. Затем она запускает пальцы в мои волосы и настойчиво притягивает меня ближе, глубже. Мой разум затуманивается, тело пульсирует, каждый удар сердца отдается эхом в ушах, кровь стучит, как барабанная дробь. Я хочу, хочу, хочу. Боже правый, эта женщина — само совершенство.

Табби вырывается и дает мне пощечину.

Сильно.

Мы смотрим друг на друга. Табби встает, а я сажусь, мы оба тяжело дышим. Ее лицо пунцовое, а мой член такой твердый, что аж больно.

Две девушки за стойкой бара откровенно пялятся на нас. Официантка тоже, она только что подошла убрать наши тарелки.

Табби, пошатываясь, отступает на шаг. Проводит тыльной стороной ладони по рту. Потом отрывает от меня взгляд и смотрит на девушек в баре.

— Он весь ваш, — хрипло говорит она. Затем разворачивается и уходит.

— Черт возьми, Коннор, — бормочу я и бросаю на стол немного денег. Не обращая внимания на хихиканье девушек, я следую за Табби.

Когда она входит в парадную дверь своего дома, я уже там, стою прислонившись к столешнице на темной кухне, на том же месте, где стоял до нашего ухода.

Она включает свет и смотрит на меня. Я и раньше видел ее сердитой, но это…

Это совершенно другое дело.

Сверкая глазами, Табби говорит с опасной мягкостью: — Никогда больше так не делай.

Не желая рисковать и думать о том, что может вырваться из моего рта, если я его открою, я просто киваю.

Она медленно выдыхает.

— И больше никаких появлений из ниоткуда. Уважай мою частную жизнь или отвали. Навсегда.

Я снова спокойно киваю, но мое сердце наполняется надеждой. Табби выдвигает условия, а это значит, что она всё еще в деле.

— Я не путешествую самолетом. Никогда. Нигде. Так что, если работа в другой стране…

— Это в Лос-Анджелесе. Мы можем поехать на машине. Если мы уедем сегодня вечером, то сможем быть там через…

— Плюс-минус три-четыре дня, — говорит Табби ровным голосом. — Я знаю. Я уже ездила туда. Только не с тем, кого я ненавидела, так что, думаю, мне может показаться, что прошло гораздо больше времени.

Если бы человека можно было убить одним взглядом, я бы уже был мертв. Но я решаю рискнуть.

— Этого больше не повторится. Мне очень жаль.

— Хорошо, — отвечает она. — Давай мне контракт.

Ранее я оставил трудовой договор вместе со стандартным, недвусмысленным соглашением о неразглашении под ноутбуком на столе. Я беру документы и протягиваю их Табби. Она быстро просматривает их, поджав губы и побледнев. Дойдя до конца, она находит ручку в ящике, нацарапывает свое имя в графе для подписи и протягивает договор мне.

— Я скажу Миранде, чтобы она перевела платеж на твой…

— Я уже сказала тебе, — цедит Табби сквозь стиснутые зубы, — мне не нужны деньги. В данном случае я их не хочу. — Она смотрит мне в глаза, и я вижу в них целые города, сгорающие дотла. — И больше никаких вопросов о Сёрене.

Я стараюсь говорить ровным голосом, чтобы скрыть неловкость, которую испытываю, услышав это от нее.

— Мне нужно знать всё, что тебе известно о нем. Это важная информация, которая может оказать серьезное влияние на успех или неудачу операции.

— Вероятность провала операции составляет девяносто девять процентов, независимо от того, что ты знаешь.

Ее неуверенность в себе на удивление болезненна.

— Ты даже еще не знаешь, в чем заключается проблема Миранды.

Табби смотрит на меня, ее грудь неравномерно вздымается и опускается. Я чувствую исходящее от нее напряжение, ощущаю его тяжесть в ее теле, вижу, каких усилий ей стоит стоять неподвижно, когда всё внутри нее рвется наружу. Я узнаю это чувство, потому что сам испытывал его бесчисленное количество раз, во время бесчисленных миссий. С пистолетом в руке, пригнувшись, я прячусь за стеной в темноте и считаю вдохи, выжидая врага.

Что бы ни произошло между ними, она носит это в себе, как единственный выживший в битве, стоящий посреди поля, усеянного телами и залитого кровью.

Она говорит: — Единственное, что тебе нужно знать о Сёрене Киллгаарде, это то, что он умнее дьявола и далеко не так мил. Если ты покажешь хоть малейшую слабость, он воспользуется этим. Что бы ты ни думал о его конечной цели, ты ошибаешься. Он всегда будет на пять ходов впереди тебя, независимо от того, насколько хорошо ты все спланируешь, и есть только один способ поймать его.

— Какой?

Табби улыбается. От холодного прагматизма в ее улыбке у меня мурашки бегут по спине.

— Используя меня как приманку.

Мы выезжаем в Лос-Анджелес в полночь. И следующие девятнадцать часов Табби со мной не разговаривает.

Мне комфортно в тишине, но ее молчание такое громкое, что просто кричит. Она в ярости из-за того поцелуя, но дело не только в этом. Я подозреваю, что еще больше ее злит своя реакция на мои поцелуи.

Ей это понравилось, из-за чего она ненавидит меня еще больше.

Женщины.

— Мы едем прямо в Лос-Анджелес?

Пораженный, я бросаю на нее взгляд. Табби смотрит в окно машины, избегая моего взгляда, и задает вопрос таким тоном, будто ей всё равно.

Когда я вернулся к ней после короткой поездки домой, чтобы собрать вещи, я удивленно приподнял бровь при виде ее дорожной одежды. Я позволил себе еще раз окинуть ее взглядом хотя бы для того, чтобы удовлетворить растущую потребность смотреть на нее. Всё из черной кожи, включая перчатки, мотоциклетную куртку, застегнутую до подбородка, и армейские ботинки. Единственное, чего не хватает, — это шлема. Кроме лица, на ней нет ни единого сантиметра обнаженной кожи.

Я узнаю этот наряд, где бы он ни был. Броня.

Хорошо, что сейчас только март и погода прохладная, потому что август в таком костюме был бы убийством.

— Нет. Я хотел заехать в Талсу до того, как мы остановимся на ночь.

Пока что мы трижды ненадолго останавливались на заправках вдоль федеральной трассы, чтобы сходить в туалет и заправить бак. Если бы я был один, я бы ехал без остановок, но, с другой стороны, если бы я был один, я бы не сидел за рулем.

Из собранной мной информации я знаю, что родители Табби погибли в авиакатастрофе, когда ей было восемь, и задаюсь вопросом, насколько ее нежелание летать основано на этом.

Мне также интересно, насколько то, кем Табби стала, основано на этих смертях и смерти дяди, к которому она переехала жить после потери родителей. К восемнадцати годам она осталась совсем одна в целом мире.

За исключением Сёрена Киллгаарда, отношения которого с ней остаются загадкой.

Пока.

Внезапно она бормочет: — Я так чертовски зла на тебя!

Я смотрю прямо перед собой на два луча фар, освещающих шоссе, и жду.

Через мгновение Табби говорит: — Я не могу думать, когда злюсь. Когда я не могу думать, я теряю контроль. Когда я чувствую, что теряю контроль, я паникую. Ты улавливаешь закономерность?

Я говорю тихо и спокойно, без угрозы.

— Этого больше не повторится.

— Ты говорил это раньше, — сердито добавляет она, — но проблема в том, что я думаю, что хочу этого.

Я чуть не съехал с дороги. Такого откровенного признания я никак не ожидал и был совершенно к нему не готов. Я быстро решаю, что единственный способ справиться с ситуацией — ответить тем же.

— Я не знаю, как на это реагировать.

Табби вздыхает, вытаскивает резинку из хвоста и проводит руками по волосам.

— Забудь об этом. Расскажи мне что-нибудь.

Вот это поворот! Неожиданно.

— Хорошо. — Я на мгновение задумываюсь, а потом в моей голове возникает хитрая идея, которую, должен признать, я считаю гениальной, даже несмотря на то, что сам ее придумал. Ну, может, особенно из-за того, что я сам ее и придумал.

— Давным-давно жили-были мальчик и девочка.

Табби резко смотрит на меня.

— Не стоит так нервничать, милая. Мне рассказывать эту историю или нет?

Она откидывает голову на подголовник и закрывает глаза.

— Да. Рассказывай дальше.

— Я так и сделаю, если ты помолчишь и дашь мне договорить.

Мне приходится притворяться, что не замечаю ее пронзительного взгляда.

— Как я уже говорил: мальчик и девочка. Мальчик был сильным и умным, самоотверженным и смелым, прирожденным лидером и, конечно же, очень красивым. И невероятно популярным. Настоящий герой.

Стон Табби полон боли.

— Ради всего святого, Коннор.

Я продолжаю, на мгновение забыв о том, как сильно мне нравится слышать, как она произносит мое имя.

— Девочка тоже была сильной и умной, такой умной, что большинство людей не могли этого понять. А поскольку большинство людей ее не понимали, ей было трудно заводить друзей. Поэтому, она научилась полагаться только на себя.

Рядом со мной царит тишина.

Мой голос становится тише.

— Девочка жила одна в замке высоко на холме. Она была принцессой, понимаешь? Но ее родители умерли, и она осталась одна. Ей не с кем было играть, не с кем было поговорить и некому было сказать, какая она замечательная. — Я смотрю на нее. — Какая красивая.

Табби сидит очень тихо, неподвижно, глядя прямо перед собой, ее поза напряженная и настороженная. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку и не погладить ее по атласной щеке.

— Однажды в город пришел злой волшебник. Он слышал о прекрасной принцессе, одинокой и беззащитной в своем замке…

— Беззащитной! — усмехается Табби.

— …и задумал украсть ее сердце, а затем захватить ее королевство и заставив всех подданных думать, что она совершила что-то ужасное. Он начал ухаживать за принцессой, предлагая ей драгоценности, золото и обещая вечную любовь…

— Будь осторожен, морпех, — говорит Табби, не отрывая глаз от дороги и стиснув зубы.

— Ты уже знаешь, что я в этом не силен, — мягко отвечаю я.

Она сглатывает и опускает взгляд на свои руки, стиснутые на коленях.

— Мне не нравится эта история.

— Должен ли я перейти к финалу? Осторожно спойлер: герой спасает принцессу.

Табби смотрит на меня, ее глаза сияют в темноте, как драгоценные камни.

— Настоящий герой научил бы принцессу, как спастись самой.

Наши взгляды встречаются. Трепет пробегает по моей груди. Я бормочу: — Принято к сведению.

Она первой прерывает зрительный контакт. Мы много миль едем в тишине, пока наконец Табби не произносит почти шепотом: — Он никогда не обещал мне, что мы будем вместе вечно.

Сёрен. Его присутствие между нами ощутимо, оно тяжелым грузом повисло в воздухе.

— Что он тебе пообещал?

Табби смотрит в ночь, на темный пейзаж, размытым пятном проплывающий за окнами, и ничего не говорит.

Мы находим отель Best Western в Талсе и снимаем смежные номера на четвертом этаже. Меня впечатляет, что Табби взяла с собой только один маленький чемодан с одеждой, но, судя по размеру ее обычного гардероба — юбок, в сравнении с которыми слово «мини» кажется слишком громким, и топов детского размера, — я не могу сказать, что сильно удивлен.

С другой стороны, ее компьютерного оборудования так много, что у него мог бы быть свой почтовый индекс.

— Хорошо, что я сел за руль грузовика, — бормочу я, вытаскивая пятидесятифунтовый черный чемодан с заднего сиденья своего Hummer.

— Грузовика? — спрашивает Табби, стоя рядом со мной на парковке, пока мы разгружаем наши вещи. — Так вот как ты называешь это чудовище?

Я вытаскиваю еще одну ее сумку, на этот раз еще тяжелее первой, и бросаю к ее ногам.

— Избавь меня от дурацкой болтовни о потреблении бензина и вредных выбросах, ладно, милая? Этот автомобиль создан для определенной цели…

— Компенсации чувства неполноценности из-за размера полового члена? — Она улыбается.

— Безопасности, — поправляю я и улыбаюсь в ответ. — Как ты, наверное, уже заметила, у меня нет недостатка в размерах.

Непроизвольно ее взгляд опускается на мою промежность. Затем Табби берет себя в руки, моргает и краснеет. Ее голос вырывается изо рта с режущей силой меча.

— Как грузовик третьего класса, это транспортное средство не подпадает под действие многих правил безопасности Министерства транспорта США и не оснащено стандартными средствами безопасности, включая боковые подушки безопасности и систему курсовой устойчивости. Кроме того, из-за больших слепых зон…

— Не меняй тему.

— Не заставляй меня убивать тебя на парковке однозвездочного отеля.

— Да? Думаешь, ты сможешь меня одолеть? — Я с интересом оглядываю ее с ног до головы. — Ты смотришь на двести сорок фунтов первоклассного морского пехотинца, милая. А ты сколько, сто десять фунтов максимум?

Она говорит: — Во-первых, ты ни черта не смыслишь в женском весе. Я не весила сто десять фунтов со средней школы. Более того, я эксперт в крав-маге. Не то чтобы мне это понадобилось, чтобы уложить тебя на лопатки.

Я упираю руки в бока и улыбаюсь ей.

— Серьезно? У тебя есть что-то более эффективное, чтобы меня уничтожить, чем смертоносная система рукопашного боя, разработанная Армией обороны Израиля? Мне не терпится это услышать.

Глядя мне прямо в глаза, Табби спокойно отвечает: — Вообще-то, две вещи.

— Выкладывай. Неизвестность убивает меня.

Ее улыбка могла бы расплавить сталь.

— Мои сиськи. Если бы я прямо сейчас расстегнула куртку и показала тебе своих девочек, ты бы определенно отвлекся на достаточно долгое время, чтобы я успела вонзить нож тебе в грудь.

Она перекидывает сумку с ноутбуком через плечо, хватает ручку чемодана и указывает подбородком на остальные сумки, которые я уже выгрузил.

— Кстати, всё это оборудование может остаться в машине. Оно мне не понадобится, пока мы не обустроим командный центр у Миранды.

Всё еще не оправившись от упоминания о ее груди и от образа, который оно вызвало в моей голове — точного образа, потому что я видел ее во всей красе, когда она выходила из душа, — я спрашиваю: — Ты не боишься оставлять свое драгоценное компьютерное оборудование в кузове моего грузовика на общественной парковке на всю ночь?

— Отстань от меня, морпех. Я узнаю бронированную машину, когда вижу ее. Кому-то пришлось бы использовать пулемет пятидесятого калибра, чтобы пробиться сквозь такое количество баллистических композитов, которыми ты напичкал эту штуку.

Следовало догадаться, что Табби заметит модификации на Hummer. Она замечает всё.

— Кажется, ты говорила, что эта машина небезопасна.

— О, она безопасна, когда припаркована. Это смертельная ловушка, только если ты за рулем. Кто-нибудь говорил тебе, что ты водишь как двенадцатилетний ребенок с синдромом дефицита внимания, который забыл принять риталин?

Затем она плавной походкой удаляется, покачивая бедрами. Я запрокидываю голову и смеюсь, потому что, черт возьми, этой женщине палец в рот не клади.

Я перестаю смеяться, когда понимаю, как сильно мне это нравится.

Небольшой флирт — это одно. Но я знаю, насколько хреновыми могут быть суждения мужчины, когда он отвлекается на женщину. Я видел это раньше. Когда дружеские тычки становятся серьезным влечением, и ваша концентрация падает, потому что всё, о чем вы можете думать, — это как затащить ее в постели, вот тогда-то и случаются ошибки. А в моей сфере деятельности любая ошибка может оказаться смертельной.

Я уже видел, как легко эта женщина может сломить мой самоконтроль. Поцелуй в ресторане был тому подтверждением. Я никогда раньше не делал ничего подобного, не терял рассудок от мгновенной похоти, и мне следовало бы беспокоиться по этому поводу.

Следовало бы, но я не беспокоюсь.

И это проблема.

Наблюдая за тем, как Табби входит в раздвижные двери отеля, я решаю, что больше не буду с ней флиртовать. Пока эта работа не закончится, я буду вести себя исключительно профессионально. Я не могу позволить себе иначе.

Теперь мне просто нужно убедить свой член присоединиться к программе.

В пять утра я наконец-то прекращаю борьбу с бессонницей и встаю с постели.

Я отправляюсь на пробежку, пытаясь выбросить из головы все мысли о прошлом и сосредоточиться на текущей задаче. Найти Сёрена Киллгаарда. Или, точнее, заставить его найти меня. Это будет нетрудно. Но Коннору не понравится то, что я задумала.

Не то чтобы я собиралась рассказывать ему, в чем дело.

Есть только одна вещь в этом мире, которую я ценю больше, чем свою личную жизнь, и это мое здравомыслие. Мне потребовались годы, чтобы восстановить душевное равновесие после того, что произошло между мной и Сёреном. Годы терапии заставили меня по-новому взглянуть на себя и на то, как я устроена, но Коннору Хьюзу понадобился всего один вечер, чтобы свести на нет всю эту работу.

Ему потребовался всего один поцелуй, и я была уничтожена.

На глазах у всех в этом ресторане, на глазах у этих двух нелепых, жеманных девиц, которые пялились на него из-за барной стойки, он потерял самообладание.

И он мне даже не нравится.

Я этого не понимаю. В этом нет никакого смысла. Нет никакой логики в том, что произошло с моим телом, когда Коннор поцеловал меня, в том электризующем удовольствии, которое я почувствовала до самых кончиков пальцев. Это был всего лишь момент абсолютного безумия, но я была потрясена до глубины души и до сих пор не могу прийти в себя.

— Дура, — бормочу я и двигаю руками и ногами быстрее, доводя себя до изнеможения, пока не покрываюсь по́том.

К тому времени, когда я возвращаюсь в отель, уже встает солнце, щебечут птицы, и у меня немного меньше желания отрывать кому-то голову. Я обхожу здание сзади, минуя главный вестибюль, потому что задняя лестница ведет прямо в мой номер, и прохожу мимо бассейна. Кто-то тоже не спит и плавает кругами мощными, эффективными гребками, от которых на поверхности почти не остается ряби.

Когда пловец поднимается по ступенькам бассейна и выныривает из воды, я останавливаюсь как вкопанная.

Это как порно. По-другому это не описать. Было бы еще совершеннее, если бы я смотрела это в замедленном режиме, а на заднем плане играл бы дрянной саундтрек.

Пловец очень мускулистый, широкий в плечах и спине, но с узкими бедрами, которые подчеркивают объем его верхней части тела. На человеке менее пропорционального телосложения значительная мышечная масса заставила бы его выглядеть толстым и нескладным, но благодаря его росту и узкой талии он выглядит гармонично. Сила, идеально сочетающаяся с грацией.

Вода ручейками стекает по загорелой коже, струится по его спине и ногам. Мокрые черные плавки обтягивают его невероятно идеальную задницу. Даже его босые ноги идеальны, мужественны и смуглы, как орех, на фоне бледного бетонного бортика.

Пловец тянется за полотенцем, небрежно брошенным на один из шезлонгов у бассейна, и начинает вытираться, гибкий, как кошка. Я завороженно наблюдаю за ним. У него нет ни татуировок, ни шрамов, ни заметных волос на теле. Его девственная кожа совершенно безупречна и блестит, как отполированное дерево в утреннем свете.

Мой мозг и мои яичники полностью согласны: этот мужчина потрясающий.

Затем он оборачивается, замечает, что я смотрю на него через кованую железную ограду, окружающую бассейн, и кричит: — Доброе утро, сладкие щечки. Ты рано встала.

Конечно, это Коннор. Вселенная решила, что будет забавно наблюдать за тем, как я борюсь с сексуальным влечением к мужчине, которого большую часть времени хочется ударить. Естественно, когда я не хочу закатывать глаза от отвращения или брызгаться антибактериальным спреем, чтобы не подхватить один из опасных штаммов венерического заболевания, которое он, вероятно, переносит.

То, как кровь приливает к моему лицу, на самом деле приносит облегчение, потому что это отводит часть крови, которая пульсировала у меня между ног.

— Доброе утро, морпех, — холодно говорю я. — Только что вернулся из стрип-клуба? Понадобилось немного хлорки, чтобы избавиться от всего этого радужного блеска и духов из дешевого магазина?

Он улыбается, набрасывает полотенце на плечи и неторопливо подходит ближе к забору. Свет падает на серебряную цепочку у него на шее, отражаясь от жетонов. Я стараюсь не смотреть на его живот, потому что почти уверена, что у него кубики пресса, и мне не хочется пялиться.

Еще больше, чем уже пялюсь.

Не обращай внимания на его торчащие соски, не смотри, какие они идеальные, и на всей его великолепной груди нет ни единого выбившегося волоска.

С внутренней стороны забора посажен бордюр из низких кустарников. Коннор останавливается прямо перед ним. Он проводит рукой по своим мокрым волосам, откидывая их с лица. Я подавляю желание рассмеяться, потому что это простое движение невероятно эротичное, а я — самая большая идиотка на свете.

Его взгляд скользит по всему моему телу, по моей пропитанной потом футболке и маленьким нейлоновым шортам для бега. Его улыбка гаснет. Мускул на его челюсти напрягается. Другим тоном, чем несколько мгновений назад, он говорит: — Мы должны быть в пути в течение часа. Я говорил с Мирандой. Она ожидает нас к…

— Я буду готова, — произношу я равнодушно. — Встретимся у машины через тридцать минут. — Я поворачиваюсь и ухожу, пытаясь убедить себя, что действительно не чувствую тяжесть его взгляда на своей спине, пока иду.

Я резко просыпаюсь ближе к вечеру от боли в шее и учащенного сердцебиения. Мне снилось, что я падаю с огромной высоты, ледяной ветер рвет мою одежду и треплет волосы, а воздух такой разреженный, что поглощает мои крики, как только они слетают с моих губ.

— Ты дергаешься во сне, как собака, — говорит Коннор с водительского сиденья.

Я бормочу: — Мне приснился кошмар. Мне снилось, что я — это ты.

Он усмехается.

— Оу. Я тебя уже раздражаю? Ты только что открыла глаза.

— Ты раздражаешь меня, даже когда дышишь. Где мы?

— Недалеко от Альбукерке.

Я удивлена.

— Уже в Нью-Мексико? Мы неплохо продвигаемся.

Я тут же сожалею об этом, когда Коннор улыбается и говорит: — Конечно. Я же за рулем.

— Боже. Жаль, что высокомерие не причиняет боли.

Еще одна ошибка, потому что это заставляет Коннора громко рассмеяться.

Я выпрямляюсь, провожу руками по лицу и делаю глоток воды из пластиковой бутылки, которая стоит в подстаканнике между сиденьями. Сразу после того, как я проглотила воду, я понимаю, что этой бутылки не было, когда я засыпала. Должно быть, ее поставил сюда Коннор.

Для меня?

Он говорит: — Извини, что там нет льда или лимона.

Он вспомнил, что я заказала их к воде в баре в Вашингтоне. Неуверенная, что с этим делать, или в том, что Коннор предвидел, что я, возможно, захочу пить, когда проснусь, я возвращаю бутылку в подстаканник без комментариев.

Проехав еще несколько миль в тишине, я спрашиваю: — Так какой у нас план?

Темные брови Коннора приподнимаются. Он бросает взгляд на меня.

— О, теперь Снежная Королева хочет обсудить планы?

Я испускаю долгий, полный боли вздох.

— Твои родители когда-нибудь просили тебя сбежать из дома?

Он снова смеется. Это громкий, непринужденный смех, глубокий и естественный. Вопреки себе, я улыбаюсь.

— Нет, — говорит он, — хотя я дал им для этого достаточно оснований.

Я заинтригована.

— Правда? Сильный, умный, отважный, популярный герой, звезда собственной сказки, не был идеальным маленьким мальчиком?

— Ты забыла, что он еще и красавчик, — говорит Коннор с невозмутимым видом.

Я выпаливаю в ответ: — Красавчик? Ты выглядишь как на фотографии «до».

Он изображает возмущение.

— Ты что, издеваешься надо мной?

Я улыбаюсь и произношу: — Если бы у тебя был еще один мозг, ему было бы одиноко.

После этого ситуация стремительно выходит из-под контроля, и, хотя мы оба сохраняем невозмутимое выражение лица, это чертовски весело.

— Да, а у тебя такая большая голова, что ты не влезаешь в свои футболки.

— Мы все произошли от обезьян, морпех, но ты продвинулся недостаточно далеко.

— Просто помни, что Иисус любит тебя, сладкие щечки, но все остальные считают тебя занозой в заднице.

— Если бы мозги были динамитом, тебе бы не хватило их даже на то, чтобы высморкаться.

— Хa! Может, если бы ты съела немного своей косметики, то стала бы красивой изнутри.

— Ты когда-нибудь задумывался, какой была бы жизнь, если бы у тебя при рождении было достаточно кислорода?

— Нет, но держу пари, в чем бы ни заключалась твоя проблема, это действительно трудно произнести.

— Звонили из деревни. Они сказали, что скучают по своему дурачку.

— Табби, если бы твое сердце было сделано из шоколада, оно не заполнило бы даже M&M.

— Коннор, если бы я хотела покончить с собой, я бы забралась на вершину твоего эго и прыгнула к твоему IQ.

— Я не родился с достаточным количеством средних пальцев, чтобы дать тебе понять, что я чувствую к тебе.

Отчаянно пытаясь не рассмеяться, я говорю: — Из ста тысяч сперматозоидов ты был самым быстрым?

Коннор смотрит на меня. Ослепительная улыбка расплывается на его лице. Позади него заходящее солнце вспыхивает золотым нимбом вокруг его головы, и он выглядит таким потрясающе красивым, что у меня перехватывает дыхание.

Он говорит: — Земля переполнена. Убирайся к себе домой⁷.

Наши взгляды встречаются, мы смотрим друг на друга, и я не могу отвести глаза. Его улыбка медленно гаснет. От ощущения, что мы только что съехали с обрыва в прямом и переносном смысле, у меня сводит живот.

Я наконец прерываю зрительный контакт и смотрю в лобовое стекло, усиленно моргая вдаль.

Коннор мне не нравится. Нет. Я отказываюсь в это верить. Он воплощает в себе всё, что я ненавижу в мужчинах.

И всё же…

— Давай поговорим о Миранде, — резко говорю я, глядя на гряду сине-фиолетовых гор, к которым мы направляемся. Их кончики подсвечены заходящим солнцем огненно-красным, как будто их окунули в кровь.

— Хорошо. — Его голос низкий, слегка грубоватый, все поддразнивания исчезли.

— Когда Миранда впервые связалась с тобой по поводу своей ситуации?

Он прочищает горло.

— Я работаю с ней по контракту уже много лет…

— Для обеспечения безопасности?

— Как технический консультант, — говорит Коннор, сжимая руль с такой силой, что мне кажется, он вот-вот сломается. — Трюки, координация сцен боя, обучение актеров обращению с оружием, всё, что связано с военными, где нужен эксперт, чтобы придать фильму реалистичности.

— О. — Я впечатлена. — Звучит круто.

— Так и есть.

Он говорит это без тени сомнения. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не взглянуть на него и уловить его чувства.

— Так что же произошло?

Коннор на мгновение замолкает, постукивая большим пальцем по рулю в беспокойном, отрывистом ритме.

— Несколько недель назад она получила электронное письмо. — Он ненадолго замолкает, беспокойно постукивая большим пальцем по рулю в ритме стаккато. — В нем говорилось, что Миранда должна перевести десять миллионов долларов на счет на Каймановых островах, иначе в сети ее компании произойдет серьезная утечка данных. По сравнению с которой взлом Sony в 2014 году покажется детской забавой.

— Шантаж.

Коннор кивает.

— Необычным было то, что серьезные шантажисты уже располагали информацией, за которую они хотели вымогать деньги. В данном случае это была просто угроза взлома. На самом деле ничего подобного еще не произошло.

— Его гребаное колоссальное эго, — бормочу я, наблюдая, как скалистые вершины гор меняют цвет с красного на фиолетовый.

— Прошу прощения?

Чувствуя начало головной боли, я закрываю глаза и сжимаю переносицу.

— Сёрен. Он хотел предупредить Миранду о том, что ее система будет атакована, чтобы она закрыла все дыры, которые могли быть в сети.

— Зачем ему это делать? Нет смысла заранее предупреждать врага о том, что ты выступаешь.

Я улыбаюсь, но без тени юмора.

— Потому что он не хочет, чтобы это было легко. Сёрен хочет, чтобы это было как можно сложнее, чтобы, когда он победит после справедливого предупреждения, было вдвойне больно.

Тишина, пока Коннор переваривает это. Я открываю глаза, смотрю на него и говорю: — Итак, позволь мне угадать, как всё прошло. Вы не смогли отследить источник электронного письма, потому что для сокрытия IP-адреса использовался анонимный прокси-сервер. Вы не думали, что это была реальная угроза, потому что он не только предупредил о своих намерениях, но и его псевдоним не связан ни с одним известным хакерским коллективом и не был связан с какими-либо предыдущими взломами, высокого уровня или иными. Ну как?

— Пока всё в точку. — Похоже, Коннор смертельно зол.

— Верно. Затем, после того как вы убедились, что в сети нет уязвимостей, и сделали систему более надежной, чем задница девственницы, вы сказали Миранде, что она, скорее всего, имеет дело с любителем и что ей не о чем беспокоиться. А потом он взломал ее сеть. И цена выросла вдвое.

Убийственное выражение лица Коннора говорит мне, что я снова права.

— Как давно это было? — спрашиваю я.

— Четыре дня назад.

— Как тебе удается сдерживать его?

— Миранда говорит ему, что ей нужно собрать деньги, она не так богата.

— Он назначил ей еще один срок?

— Пока нет.

— Произошла ли утечка каких-либо данных, которые он украл?

— Нет.

Хорошо. Значит у нас есть еще немного времени. Я делаю паузу, размышляя.

— Какие данные он украл?

— Электронные письма. Всех, вплоть до стажеров. Информация о зарплате руководителей. Копии неизданных фильмов. Копии сценариев будущих проектов. И исходный код фирменного алгоритма Миранды, InSight. Мы считаем, что это было главной целью.

Я фыркаю.

Нахмурившись, Коннор смотрит на меня.

— Что?

— Его не интересует ее программное обеспечение. Во всяком случае, он, вероятно, посмотрел на него и от души посмеялся.

— Тогда зачем ему его брать?

Я пожимаю плечами.

— Чтобы позлить ее. Чтобы сделать это еще более личным. Она не выполнила то, о чем он просил, и получила пощечину. Сильную. И что было дальше? Вы привлекли федералов?

— Да…

— И подтвердили, что люди, которые прибыли в студию со значками ФБР, на самом деле были агентами ФБР?

— Да.

Похоже, ему неловко от моего вопроса. Подозреваю, что я повторяю некоторые из его худших опасений относительно того, с кем он имеет дело.

— Как?

— У меня есть контакты внутри агентства.

— Будем надеяться, что эти контакты те, за кого себя выдают.

Коннор рычит: — Я знаю их больше двадцати лет, Табби!

— О, пожалуйста. Ты не настолько наивен.

Лицо Коннора вспыхивает. Он поворачивается ко мне со стальным блеском в темных глазах.

— Я служил в корпусе вместе с этими людьми. Я бы доверил им свою жизнь. Они те, за кого себя выдают.

Быстро произведя в уме подсчеты, я меняю тему, потому что любопытство берет верх.

— Сколько тебе точно лет?

Он снова переводит сердитый взгляд на дорогу.

— Больше, чем тебе.

— На сколько больше?

— Больше десяти. Теперь вернемся к теме.

Очевидно, он не собирается разглашать свой точный возраст, но «больше десяти» означает, что ему по меньшей мере тридцать семь или тридцать восемь, в зависимости от месяца, в котором он родился. Я внимательно рассматриваю кожу вокруг его глаз, подбородок, тыльную сторону ладоней. Она вся без морщин и подтянутая, такая же идеальная, какой выглядела в бассейне. Интересно, пользуется ли он специальным кремом, или ему просто генетически повезло, потому что иметь такую великолепную кожу в его преклонном возрасте.

— Боже правый, принцесса, может, уже хватит? — огрызается Коннор, раздражаясь от моего пристального взгляда.

Извращенно довольная, что меня перевели со «сладких щечек» на «принцессу», я улыбаюсь и поддразнивающим тоном говорю: — Посмотри на себя, мистер Крутой Горячий Старик, который до сих пор тусуется с молодыми выскочками, чтобы бороться с киберпреступностью! Впечатляет! Но я пойму, если тебе нужно будет лечь спать в семь вечера. Нужно дать отдых этим скрипучим старым костям. Мы же не хотим, чтобы ты сломал бедро.

Коннор медленно поворачивается и смотрит на меня, только теперь раздражение исчезло, уступив место лукавому самодовольству.

Он растягивает слова: — Горячий?

Вот черт.

Я пытаюсь сохранять невозмутимый вид.

— Вежливо обращаться к старшим — это хорошие манеры. — Когда его самодовольное выражение лица становится еще более самодовольным, я поспешно добавляю: — Вообще-то, мне кажется, у тебя слуховой аппарат барахлит. Я не говорила «горячий», я сказала… эм… кое-что другое.

Невозмутимость = полный провал.

— О, я, должно быть, ослышался! — говорит Коннор, невинно моргая широко раскрытыми глазами. — Этот надоедливый слуховой аппарат у меня всегда неисправен. Давай посмотрим, что рифмуется со словом «горячий»? «Стоячий»? — произносит он, ухмыляясь и двигая бровями. — «Зрячий»? Маловероятно. Что бы это могло быть?

Он делает вид, что напряженно думает, пока я съезжаю ниже на сиденье, пытаясь стать невидимой.

Коннор продолжает гадать всю дорогу до Альбукерке, радостно мучая меня словами, рифмующимися со словом «горячий», в то время как я продолжаю пытаться вернуть разговор к Миранде, пока, наконец, я не сдаюсь и не сажусь, скрестив руки на груди и закрыв глаза. Он продолжает запихивать мне в глотку гигантскую порцию насмешек, и мне остается только глотать.

Ублюдок.

Итак, попытка заставить мой член участвовать в моем «строго профессиональном» плане с Табби потерпела сокрушительное фиаско, о чем свидетельствует его реакция, когда я увидел ее у бассейна в спортивном костюме, а также в машине по дороге в Альбукерке, когда она задыхалась от сдерживаемого смеха и смотрела на меня так, словно я ей действительно нравился.

Во втором случае у меня не только встал, но и сдавило грудь, а в горле возникло ощущение, будто я проглотил камень. И всё это от одного взгляда.

Представьте, что могло бы произойти, если бы она так смотрела на меня, будучи обнаженной. Я мог бы самопроизвольно воспламениться.

А потом Табби сказала, что я горячий, и мой член так возбудился, что я испугался, что могу кончить прям в брюки, если наеду на какую-нибудь кочку на дороге. Это как будто я снова подросток, у которого стоит и нет мозгов.

Я не могу перестать думать об этом. Я не могу перестать думать о ней. С тех пор как мы заселились в отель, я уже дважды дрочил, и, если я в ближайшее время не придумаю, как с этим справиться, у меня будут большие проблемы.

К сожалению, я знаю только один способ утолить зуд.

Почесать.

Отель Andaluz значительно превосходит отель в Талсе. Мне нравится декор в испанском стиле, красновато-коричневая плитка под ногами, потолки из темного дерева и стены, покрытые светлой штукатуркой. Мой номер прекрасный, просторный и тихий, с большой ванной на ножках, в которой могут поместиться двое, и она не сводит с меня глаз. Интересно, не случайно ли, что номер называется «Романтический люкс».

Коннор был тем, кто договорился о номерах с портье, и черт возьми, если я собираюсь спросить его об этом.

Я принимаю душ, переодеваюсь в черные леггинсы и свой любимый топ для путешествий — облегающий, с завязками на одно плечо, ярко-синего цвета и принтом тай-дай, который складывается до размеров носового платка и никогда не мнется, — и обуваюсь в повседневные туфли на каблуке всего в 4 дюйма.

Затем я получаю сообщение от Хуаниты: «Привет. Могу я воспользоваться твоим душем? У меня дома нет воды».

— О Боже, — бормочу я. — Твоя мама опять забыла оплатить счет за воду?

Я отвечаю: «Да, конечно. Я на работе несколько дней. Уберись за собой, пожалуйста».

Она пишет: «Отсоси». С эмодзи миньона, подбрасывающим птичку в конце.

Я отвечаю: «Очаровательно. Я уверена, сестра Мэри Клэр так гордится тобой».

Две секунды спустя: «Сестра Мэри Клэр может отсосать».

Я смеюсь. Нам действительно нужно подобрать Хуаните новую коронную фразу.

Я умираю с голоду, поэтому решаю подняться в бар на крыше, заказать тапас⁸ и насладиться видом на горы.

К сожалению, моему попутчику пришла в голову та же идея.

Коннор замечает меня в ту же секунду, как я выхожу во внутренний дворик. Он сидит напротив бара за длинным каменным столом на возвышении, в центре которого в низком желобе горит огонь. Он поднимает руку, как будто ждал меня.

Чего уж точно ему не следовало делать, потому что мы расстались в вестибюле, сказав друг другу: — Увидимся в шесть утра.

Чувствуя себя неловко, я медленно пробираюсь к нему через внутренний дворик, лавируя между столиками. Коннор наблюдает за мной, его взгляд задумчивый и напряженный. Свет камина придает его лицу мягкое, приятное сияние. Я цинично задаюсь вопросом, не поэтому ли он выбрал именно это место.

Да, и я заметила группу девушек за столиком в другой части патио, которые пялятся на него, попивая «Маргариту». У этого дурака везде есть поклонницы.

— Великие умы мыслят одинаково, — говорит Коннор, когда я останавливаюсь рядом с ним. Он указывает на соседнее место.

— Давай не будем увлекаться. — Я сажусь на стул.

Он улыбается. Поймав взгляд официанта, который делает обход, Коннор подзывает его согнутым пальцем.

— Да, сэр? — спрашивает официант.

— Johnny Walker Blue и воду со льдом и лимоном.

Официант отвешивает короткий поклон и удаляется.

Теперь моя застенчивость переходит в раздражение, потому что, если эти девчонки не перестанут пялиться и перешептываться, я подойду к ним и выбью смешки прямо из их глупых маленьких ртов.

Заметив, к кому приковано мое внимание, Коннор растягивает слова: — Думаю, им нравятся горячие парни постарше, — и усмехается.

— Боже, ты никак не успокоишься. Мы можем покончить с этим, пожалуйста?

Взглянув на меня краем глаза, он произносит только уклончивое «Хм».

Как его бицепсы могут выпирать, если он ими даже не пользуется? Как его челюсть может быть такой острой, что может наверно разрезать стекло? Как его ресницы могут быть такими невероятно густыми и длинными?

Как, черт возьми, все это внезапно превратилось из раздражающего в интересное?

— Мне нравится этот наряд, — говорит Коннор, разглядывая меня. — Ты выглядишь почти как обычный человек.

Я выдыхаю с отвращением на лице.

— Я точно больше никогда его не надену.

Я понимаю, что веду себя как стерва, чтобы справиться с дискомфортом из-за моего необъяснимого влечения к нему, но, надеюсь, он этого не заметит, потому что я с самого начала вела себя с ним как стерва, так что, думаю, это безопасный вариант действий. По крайней мере, это логичный вариант. Просто нужно продолжать вести себя так же, закончить эту работу, и мы сможем разойтись в разные стороны, и он никогда не догадается, что когда-то я испытывала к нему влечение.

Потому что, честно говоря, я не могу придумать ничего более унизительного, чем то, что Коннор узнает об этом. Я ни при каких обстоятельствах не могу повторить эту «горячую» оплошность.

— У тебя снова такой взгляд, — говорит Коннор.

Пораженная, я смотрю на него.

— Какой?

— Тот, который возникает, когда твой мозг сам себе противоречит.

Я перекидываю волосы через плечо и смотрю куда-то вдаль, как равнодушная кошка.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он произносит еще одно загадочное «Хм».

Какое-то время Коннор молча изучает мое лицо. В нем чувствуется странное напряжение, неподвижность, словно он задержал дыхание, но это ощущается во всем его теле. Затем он резко разворачивается на стуле, чтобы оказаться лицом ко мне, его массивные бедра располагаются по обе стороны от моего стула, а ноги в ботинках упираются в пол.

Заманивает меня в ловушку.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — спрашиваю я, мой голос дрожит от паники.

— Мне нужно кое-что тебе сказать. Это важно, так что не перебивай.

Коннор выглядит опасно напряженным. Его темные глаза горят, впиваясь в меня взглядом. Его щеки раскраснелись от огня или от чего-то еще, но у меня нет времени думать о том, что это может быть, потому что он открывает рот, начинает говорить, и мой мозг отключается, оставляя меня наедине с собой.

— Я хочу тебя. Сильно. Не знаю точно почему, но ты — настоящая заноза в моей заднице и, пожалуй, самая своенравная и вспыльчивая женщина из всех, кого я встречал. И ты ясно дала понять, что думаешь обо мне, но каждый раз, когда я смотрю на тебя, меня почти непреодолимо тянет прикоснуться к тебе, поцеловать тебя, сделать с тобой много плохого, и я не знаю, как с этим справиться. Да, возможно, мне было бы разумнее держать это дерьмо при себе, но я знаю, что, когда ты не говоришь о дерьме, оно накапливается, и становится еще хуже, а если мои чувства к тебе станут еще хуже, я не смогу утром надеть свои чертовы ботинки. Так что я решил высказаться.

Он переводит дыхание. Глубоко потрясенная, я смотрю на него с открытым ртом, мое сердце подскакивает к горлу.

— Мы оба профессионалы. У нас есть работа, которую нужно выполнять. И я не смешиваю бизнес с удовольствием. Никогда. Но, как я понимаю, у нас есть еще одна ночь до начала работы, и, если я не сделаю что-нибудь, возможно даже что-нибудь плохое, чтобы выкинуть тебя из головы, я вообще не смогу работать.

Коннор резко останавливается. Затем он ждет, не сводя с меня пристального взгляда, пока я пытаюсь осмыслить произошедшее.

— Что ты предлагаешь? — недоверчиво шепчу я.

Он опускает взгляд на мои губы. А когда снова смотрит мне в глаза, его взгляд горит.

— Тебе понравился тот поцелуй.

Он дает мне время всё отрицать, но я не делаю этого. Как я могу? Мы оба знаем, что я буду лгать.

Коннор добавляет: — И ты назвала меня горячим, так что я знаю, что ты не считаешь меня полным придурком, хотя ведешь себя именно так.

— Я сказала это случайно.

— Ага. — Он кивает. — И ты, черт возьми, ненавидела себя за это. Вот почему я знаю, что это было правдой.

В моем теле что-то происходит. Мои соски твердеют, дыхание учащается, а между ног разливается характерная пульсация и боль. И всё потому, что этот придурок, которого я ненавижу, только что сказал, что хочет сделать со мной что-то плохое.

Плохое. Боже правый, разве можно придумать что-то более сексуальное?

Коннор сухо произносит: — Теперь твоя очередь говорить.

Глядя на него, я прикусываю нижнюю губу. Увидев это, его глаза вспыхивают. Затем он наклоняется ближе, а потом еще ближе, так что я чувствую свежий, запах мыла на его коже и могу разглядеть каждую щетинку, блестящую медью на его твердой челюсти.

Хриплым голосом он произносит: — Табита.

Я на мгновение замираю, борясь с желанием одновременно дать ему пощечину и отдаться ему, ненавидя себя за то, что он меня заинтриговал, ненавидя это мучительное противоречие между тем, что мой разум считает логичным, и тем, чего громко требует мое тело. В конце концов любопытство берет верх.

Я говорю: — Насчет того плохого, что ты упомянул…

Коннор протягивает руку и берет меня за запястье своей большой, теплой рукой. Он мягко поднимает меня со стула и подтягивает к себе, так что я оказываюсь между его раздвинутых бедер, наши груди почти соприкасаются. Не отрывая от меня взгляда, он шепчет: — Я хочу довести тебя до оргазма.

Я издаю тихий удивленный возглас, мои глаза расширяются, а сердце бешено колотится.

Увидев мою реакцию, Коннор прижимается ко мне еще сильнее, его губы касаются моего уха, а голос хрипит от желания.

— Я хочу уткнуться лицом тебе между ног и ласкать твою прекрасную сладкую киску, пока ты не кончишь так сильно, что забудешь собственное имя. Затем я хочу войти в тебя своим твердым членом и трахать медленно и глубоко. А когда ты снова будешь готова кончить, я засуну сюда палец. — Он протягивает руку, обхватывает мою задницу ладонью, просовывает палец между ягодицами и нащупывает чувствительное место, от чего у меня перехватывает дыхание. — И поцелую тебя так, что, когда ты кончишь, то вся будешь наполнена мной, всё твое тело будет принадлежать мне, и ты сможешь думать только обо мне, сможешь только чувствовать, как я трахаю тебя, как сильно тебе это нравится, как это невероятно и как ты никогда не захочешь, чтобы это прекратилось.

С моих губ невольно срывается звук — низкий, хриплый стон, который звучит так, будто он уже внутри меня.

Рядом раздается громкое покашливание.

— Прошу прощения, ребята.

Официант принес наши напитки. Мы с Коннором полностью игнорируем его. Он ставит напитки на стол и быстро уходит.

Коннор шепчет мне на ухо: — Скажи что-нибудь, милая.

Я закрываю глаза, постепенно отдаваясь самому сильному желанию, которое я когда-либо испытывала.

— Мы не можем.

— Можем. На одну ночь. Просто чтобы выбросить это из головы. — Другой рукой он находит мое бедро, собственнически обхватывает его и притягивает меня ближе к своему телу, так что мы оказываемся вплотную друг к другу.

Он тверд везде.

Рядом кто-то хихикает, наслаждаясь происходящим, но мне всё равно.

Мои дрожащие руки скользят по его железным грудным мышцам и сжимают их.

— Нам не стоит этого делать.

Мягкие губы Коннора нависают над бешено бьющейся жилкой на моем горле. Он шепчет: — Определенно стоит, — и прикасается языком к моей коже.

Меня пронзает электрический разряд. Я инстинктивно выгибаюсь, втягивая воздух, и впиваюсь пальцами в грудь Коннора. Он издает звериный рык и жадно вбирает в рот мою плоть.

В тот момент, когда я закатываю глаза, раздается оглушительный сигнал тревоги, разрушая момент. Люди начинают кричать. Стулья отодвигаются от столов. Мы с Коннором расходимся в разные стороны, тяжело дыша.

Он говорит: — Это пожарная тревога. — Затем, еще злее: — Чертова пожарная тревога, — как будто не может поверить, что она сработала именно сейчас.

Это сигнал нас спас, я думаю. Из меня вырывается полуистерический смех.

Коннор хватает меня за руку. Мы двигаемся в направлении, противоположном остальной толпе, и бежим к двери с красной табличкой «Выход», которая находится на другой стороне внутреннего дворика от главного входа. Лестница внутри ведет на первый этаж.

Мы спускаемся по ней, перепрыгивая через ступеньку. Коннор впереди меня, он всё еще держит меня за руку. На лестничной клетке эхом разносятся наши шаги по металлу и вой сигнализации. Мы врываемся в дверь на первом этаже и выходим в ночь. Мы находимся сбоку от отеля, на освещённой дорожке, ведущей к парковке.

Прежде чем я успеваю сориентироваться, Коннор уводит меня с дорожки в тень здания, прижимает спиной к стене и берет мое лицо в ладони.

— На одну ночь, — грубо говорит он, глядя на меня так, словно умирает с голоду. — Скажи «да».

Мы оба запыхались. Я знаю, что это не от бега вниз по лестнице.

— Коннор, здание может вот-вот сгореть дотла…

— Пусть горит. Скажи «да».

Я смеюсь. Внутри меня нарастает дикое, опасное чувство, которое рвется наружу, как животное, выросшее слишком большим для своей клетки.

— Ты сказал, что больше не будешь меня целовать.

— Только потому, что ты собиралась отрезать мне яйца. Скажи «да».

То, как он смотрит на меня, жар в его глазах, напряженная линия подбородка, неприкрытая, безошибочно узнаваемая потребность — ни один мужчина никогда так на меня не смотрел. Мне кажется, будто я всю жизнь жила под землей и только что выползла из норы на яркий, обжигающий солнечный свет.

Ключевое слово — «обжигающий».

То, что было уничтожено огнем: земля во 2-м послании Петра 3:10 в Библии; Рим в 64 году н. э.; Лондон в 1666 году; Чикаго в 1871 году; Бостон в 1872 году; Сан-Франциско в 1906 году; «Гинденбург» в 1937 году⁹; большая часть Европы во время Второй мировой войны.

Табита Уэст в 2016 году?

Когда я замираю, Коннор говорит: — Перестань думать.

— Это все равно что попросить меня перестать дышать.

Одна из его рук опускается вниз и очень нежно обхватывает мое горло. Его большой палец лежит на пульсирующей жилке на моей шее, выдавая меня больше, чем любые слова.

Он шепчет: — Дай своему мозгу отдохнуть. Твоему телу это нужно. И моему тоже. — Он медленно прижимается ко мне тазом, грудью, бедрами, пока наши тела не сливаются воедино, и я не получаю неопровержимое доказательство того, как сильно его тело хочет меня.

Я крепко зажмуриваю глаза, чтобы не видеть, как невероятно соблазнительное выражение его лица сменяется чем-то менее восторженным.

— Это называется несогласованностью, — говорю я.

Пауза, а затем Коннор произносит: — Что?

— Мое тело и мой мозг иногда не работают слаженно. Особенно в таких ситуациях, как… эта. Я ничего не могу с собой поделать. Я застреваю в своей голове и начинаю перечислять всё подряд, рассказывать, что происходит, — делаю всё, чтобы дистанцироваться. Это как быть сторонним наблюдателем в собственном теле.

Коннор нежно проводит большим пальцем по моей скуле. Он ничего не говорит, но в его молчании сквозит задумчивость, как будто он обдумывает мои слова.

— Как только это случится, я не смогу… Вот и всё. Так что… — Я легонько толкаю Коннора в грудь, но он не двигается с места.

Спустя еще мгновение он тихо говорит: — Разрешите вступить в бой с противником, мэм.

Нахмурив брови, я открываю глаза.

— Эм… Я не знаю, что это значит.

— Я хочу поцеловать тебя, — выдыхает он, не отрывая взгляда от моих губ.

Когда я не отвечаю, потому что мой разум находится в смертельном поединке с моими гормонами, Коннор просто опускает голову и проводит губами по моей челюсти.

Я вздрагиваю. Он утыкается носом мне в ухо, вдыхая запах моей кожи, от чего я снова вздрагиваю. Затем отпускает мое горло и запускает руку в мои волосы. Сжимает их в кулаке и нежно тянет, запрокидывая мою голову назад, чтобы обнажить горло. Он бормочет: — Просто почувствуй это. Я остановлюсь через десять секунд. И я хочу, чтобы ты считала время. Вслух.

Коннор прижимается губами к пульсу на моей шее. Неожиданное тепло его губ и языка настолько восхитительно, что из моей груди вырывается тихий стон.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз меня целовали в шею. До Коннора я не могла вспомнить, когда меня вообще кто-то целовал.

Черт, это потрясающе.

— Один, — подсказывает он, его голос звучит приглушенно.

— Один.

Это слово такое тихое, что его даже нельзя назвать шепотом. Коннор снова посасывает мое горло, на этот раз слегка прикусывая. Мои глаза закрываются от удовольствия.

— Два.

Его губы приближаются к моей ключице, язык скользит, как шелк, и у меня на затылке встают волосы дыбом. Я вдыхаю и тянусь к нему. Вдалеке вой сирен смешивается с прерывистым писком сигнализации в отеле. Я почти не обращаю на это внимания.

— Три.

Он мягко покусывает меня за длинную мышцу над ключицей. Между моих бедер разливается жар, и я беспокойно сжимаю их.

Выдыхаю: — Четыре.

Его пальцы находят край моей футболки и скользят под нее. Когда его кончики пальцев касаются моей обнаженной кожи, я вздрагиваю и задыхаюсь. Коннор нежно целует меня от плеча до шеи, и от его губ по моей коже пробегают искры. Я с трудом могу сосредоточиться на счете и на мгновение задумываюсь, чтобы вспомнить, на какой цифре я остановилась.

— Пять.

Его пальцы скользят вверх по моей талии и грудной клетке, повторяя их форму, впадины и выступы. Его нежный поцелуй становится более настойчивым, а язык касается впадины у основания моего горла. Мои соски твердеют и начинают болеть.

Я хочу, чтобы он ласкал их губами. Хочу, чтобы он ласкал их руками. Хочу чувствовать, как он покусывает их зубами.

— Шесть, — мягко напоминает мне Коннор. Когда я, затаив дыхание, повторяю это, я чувствую, как его губы касаются моей кожи. Он шепчет: — Хорошо.

Коннор проводит рукой по моей грудной клетке, прямо под грудью. Ощущение, что его ладонь обжигает мою кожу. Интересно, чувствует ли он, как бьется мое сердце, как оно, словно дикая колибри, набирает обороты под его рукой.

Сирены звучат всё ближе. Поблизости слышны голоса. Люди совсем рядом.

Люди могут идти к черту.

Медленное движение его руки вверх. Его тепло. Его сила. То, как он не торопится, то, как ощущаются его губы, — огонь и атлас, о Боже. Это хорошо, это так, так хорошо.

Коннор на мгновение замирает в ожидании.

Число. Какое число?

Я бормочу: — Семь.

Коннор перемещается к другой стороне моей шеи, повторяя процесс медленных поцелуев и нежных покусываний, но не убирая руку с моей груди. Всё внутри меня ноет, сжимается, пульсирует. Все мои нервные окончания разом оживают. Я обнимаю его за шею. Моя голова откидывается на стену.

— Восемь, — шепчу я и поворачиваюсь так, чтобы моя грудь легла ему на руку.

Я не ношу бюстгальтер, потому что ненавижу их.

Коннор тихо вздыхает. Откуда-то издалека доносится звук, похожий на мое имя.

Его губы скользят по моей шее. Он сжимает мой твердый сосок двумя мозолистыми пальцами, и я тихо вскрикиваю. Коннор хрипло шепчет мне на ухо: — Я хочу взять его в рот. — И проводит большим пальцем по маленькой серебряной сережке, проколотой в нем.

Мне нравится, как Коннор выражается, как прямо говорит о вещах. Интересно, будет ли он так же прямо говорить во время секса, низким хриплым голосом рассказывать о том, что я чувствую, какой у меня вкус, что он собирается делать дальше.

У меня между ног всё мокро. Боль превратилась в настойчивую пульсацию. Я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Есть только его рот, его рука и мое тело, реагирующее на них.

Коннор напоминает: — Девять, красавица.

В ответ я лишь стону.

Он снова и снова проводит большим пальцем по моему напряженному соску, и от этого по моему телу пробегают волны. Его эрекция настойчиво упирается мне в низ живота.

— Скажи это, и ты получишь награду. — Его голос звучит хрипло и зловеще, а горячее дыхание обжигает мое ухо.

— Д-девять.

Коннор наклоняется, задирает мой топ, обнажая грудь, и обхватывает мой напряженный сосок своим горячим ртом.

Звук, который вырывается из меня, не похож на человеческий.

Затем, не далее, чем в тридцати футах от нас, с визгом и жженым запахом резины останавливается пожарная машина, заезжая прямо на тротуар и на траву. Когда я замираю, Коннор отстраняется, бросает взгляд через плечо на пожарную машину и выпрыгивающих из нее мужчин в желтой экипировке и касках и бормочет проклятие.

Раскрасневшаяся и дрожащая, я пытаюсь опустить футболку. К тому времени, как Коннор поворачивается ко мне, мои руки скрещены на груди, и я качаю головой, не веря в то, чему я только что позволила случиться.

Глядя на выражение моего лица, он решительно говорит: — Десять.

Когда я молча поворачиваюсь и убегаю, Коннор не следует за мной.

Не обращая внимания на пожарную сигнализацию и на то, что отель вот-вот покроется пламенем, я поднимаюсь по лестнице к бару, заставляя ноги идти вверх, а не бежать за Табби, как им хочется.

Ей нужно пространство, а не давление. Хотя я почти уверен, что смог бы убедить ее тело преодолеть ограничения разума, очевидно, что это принесло бы мне пользу лишь в краткосрочной перспективе.

Скорее всего, завтра утром я проснусь с топором в черепе.

Если вообще проснусь. Может ли мужчина умереть от переизбытка удовольствия? Потому что, если тот маленький кусочек Табиты Уэст, который я только что попробовал, — показатель, то мой оргазм внутри нее может привести к остановке сердца.

Милая. В ней всё такое милое. За этой колючей стеной, за которой она прячется, находится гребаный Эдемский сад.

Я хочу ее так сильно, что это похоже на то, как если слишком надолго задержать дыхание под водой и тебе срочно нужно глотнуть воздуха. Эта отчаянная боль. Это мучительное желание. Я хочу извиниться перед своим членом за то, что он переживает, но, похоже, мое сердце первым в очереди на любые извинения, потому что сквозь дыру в моей груди можно проехать на моем грузовике.

Ужас на лице Табби, когда она вырвалась от меня, был подобен… взрыву гранаты. Прямо в сердце.

Так что теперь я планирую допить свой виски, принять душ — если в моей комнате нет пожара — и немного поспать. Завтра мы оба можем сделать вид, что ничего не произошло. А когда работа будет закончена, и мы вернемся в Нью-Йорк, я попробую еще раз. Только, может быть, не буду так размахивать своим твердым членом перед лицом бедной девушки, как будто это приз за лучшее шоу.

Изысканность, верно?

В баре никого нет, кроме старого уборщика-индейца, который подметает пол. У него серая коса до пояса, перевязанная на конце тонким кожаным ремешком. Я подхожу к столику, за которым сидели мы с Табби, и беру стакан с виски, который я там оставил.

— Парень в бассейне включил сигнализацию, — говорит уборщик, не отрывая глаз от своей метлы. Его голос ровный и прокуренный, как хорошее виски. — Это случилось в третий раз в этом году. Пожара нет, если вам интересно.

За исключением того, что у меня в штанах, я думаю.

Вой сигнализации внезапно прекращается, сопровождая слова старика долгожданной тишиной. Он, прищурившись, смотрит на темное небо.

— Сегодня ночью будет гроза.

Я следую за его взглядом и вижу сапфировое небо, усыпанное мерцающими звездами, но горы вдалеке окутаны грозовыми тучами. Словно по сигналу, молния прорезает неровный белый путь сквозь скопление облаков.

— Это будет грандиозно, — говорит он и усмехается. Когда я смотрю на него, уборщик не смотрит ни на небо, ни на горы. Он смотрит на меня. — Просто держи себя в руках, сынок.

Я хмуро смотрю ему вслед, пока он, всё еще посмеиваясь, разворачивается и исчезает за дверью патио.

Вернувшись в свою комнату, я раздеваюсь и долго стою под горячим душем. Мои мысли слишком рассеяны, чтобы надолго сосредоточиться на чем-то одном, и попытки отвлечься всё равно бесполезны. Я могу думать только о ней.

Моя милая, порочная, страстная, отстраненная, восхитительная, сводящая с ума загадка. Если бы она позволила, я бы всю жизнь пытался ее разгадать.

Поймав себя на собственных мыслях, я стону.

Нелепые романтические представления вроде этого точно говорят мне, в какие неприятности я влип. Если я когда-нибудь вслух повторю что-то хотя бы отдаленно похожее на «Табби», мне придется отправить поисково-спасательную команду за моим мужским достоинством.

Так и хочется унять боль в паху, но на сердце слишком тяжело, чтобы отвлекаться. Поэтому я не обращаю внимания на эрекцию — эта хрень уже становится банальностью — и просто позволяю воде омывать меня. Через десять минут, проведенных с опущенной под струю головой, напряжение в плечах немного спадает, но боль в груди никуда не девается. Я решаю, что лучше уже не будет, поэтому выключаю воду, вытираюсь и чищу зубы. Теперь мне поможет только сон.

Если он вообще придет.

С полотенцем в руках я открываю дверь ванной — и замираю.

— Что ж, — говорит Табби, откидываясь на моей кровати, закинув руки за голову и скрестив лодыжки, — должна сказать, я выбрала отличное время.

Ее голос спокоен, почти безразличен. На ее лице ничего не отражается, а тело полностью расслаблено. Только глаза выражают что-то, кроме идеального самообладания. Они сверкают в тусклом свете лампы, резкие и стальные, как блеск ножей в пещере.

Мне потребовалось мгновение, чтобы преодолеть удивление, но мой голос все равно звучи хрипло: —Ты злишься.

Она игнорирует это. Ее взгляд скользит вниз по моей груди, животу, задерживается на паху. Всё тем же незаинтересованным тоном она говорит: — Возможно, тебе следует обратиться за лечением от этого. Похоже, это хроническое заболевание.

Я двигаюсь, чтобы прикрыть свою эрекцию полотенцем, но Табби резко говорит: — Не надо.

Мои пальцы сжимают полотенце в кулаке. Я замираю, пока она внимательно осматривает меня с головы до ног.

Я заслужил это. За ее гостиничный номер в Вашингтоне, за ее дом в Нью-Йорке, за всё, что я видел без разрешения. Поэтому я стою неподвижно и позволяю ей это делать, наблюдая за ее лицом, пока она с невозмутимым спокойствием смотрит на мое обнаженное тело. Я чувствую себя одновременно неуверенно, неловко и невероятно живым.

Через мгновение Табби спрашивает: — Ты не собираешься спросить, почему я здесь?

На ум приходит дюжина ответов, прежде чем я, наконец, останавливаюсь на одном и произношу: — Я подозреваю, что ты собираешься мне это рассказать.

Эти блестящие глаза встречаются с моими. Ее волосы свободно рассыпаются по плечам, но никаких других признаков мягкости не остается. Она снова переоделась в черные кожаные доспехи, которые были на ней вчера в машине. Интересно, не прячет ли она под ними тайник с оружием.

— Ты сказал, одна ночь. — Табби замолкает и смотрит на меня с чем-то похожим на ярость. — Я согласна.

Я чувствую одиночный болезненный удар своего сердца и тихо говорю: — Нет.

Она поднимает брови.

— Нет? — протягивает она.

— Не так. Не с таким… — Я пытаюсь подобрать слово. — Недовольством.

Свирепость в ее глазах смягчается. Она снова опускает взгляд на мой член, стоящий по стойке смирно. Ее губы изгибаются.

— Я не уверена, что твое мнение действительно имеет значение.

Из моей груди вырывается сдерживаемый вздох.

— Табби…

— Иди сюда, — говорит она и протягивает руку.

У меня пересыхает во рту. Я снова чувствую себя подростком, нервно дрожащим на первом свидании.

— Коннор, — говорит она мягче, все еще маня меня этими глазами, этой протянутой рукой. Когда я не двигаюсь, она добавляет: — Пожалуйста.

Я закрываю глаза, сглатываю, делаю вдох, чтобы попытаться унять бешено колотящееся сердце. То, что Табби предлагает, — это всё, чего я хочу, но часть меня сдерживается, все еще прислушиваясь к предупреждению старика: «Держи себя в руках».

Как можно держать себя в руках, если я так полон потрескивающей, нестабильной энергии, что мне кажется, я мог бы полностью разорвать оковы притяжения и улететь на ракете в космос.

В конце концов, мои ноги сами несут меня вперед. Табби на моей кровати — слишком большая притягательная сила для них, для любой части меня.

Когда я подхожу к краю кровати, Табби вытягивает ногу и упирается ботинком мне в живот. Я замираю, ошеломленный такой переменой в ее настроении, но пока она лежит, глядя на меня и терпеливо ожидая, до меня доходит, что это не отступление.

Это приказ.

Не отводя взгляда от ее лица, я беру ее ботинок в руки, развязываю шнурки и снимаю его. Я бросаю его на пол, где он приземляется с глухим стуком, который на мгновение заглушает шум крови в ушах.

Согнув колено, она ставит босую ногу на кровать, а затем поднимает другую ногу к моему животу.

Я облизываю губы. Табби наблюдает за движением моего языка, и румянец заливает ее щеки, но никаких других признаков эмоций нет.

Бросив ее второй ботинок на пол, я замираю, держа себя в руках только усилием воли.

Она говорит: — Ну, если ты не хочешь трахнуть меня, может, просто поцелуешь? Раз уж я потрудилась вломиться в твою комнату.

Услышав, как она произносит слова «трахнуть меня» у меня встает. Табби медленно улыбается. Это безжалостная, довольная улыбка, и теперь я понимаю, в чем суть игры.

Расплата. Расплата за всё, что я сделал и что заставил ее пережить.

Но я не собираюсь этого делать. Я не играю. С кем-нибудь другим, в любое другое время, это было бы весело. Забавно. Но не с этой женщиной. Не сегодня.

Этой ночью она моя.

Либо по-настоящему, либо никак.

Я медленно опускаюсь на колени на кровати между ее раздвинутыми ногами. Табби неподвижно смотрит на меня. Ее дыхание учащается, зрачки расширяются, но она не предпринимает никаких усилий, кроме как лежать неподвижно, пока я ползу вверх по ее телу, пока не нависаю над ней, и наши носы не оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.

Глядя ей в глаза, я говорю: — Хорошо. Я поцелую тебя. Поцелую так, как должен был поцеловать в первый раз. И в зависимости от того, насколько хорошо ты ответишь на мой поцелуй, мы посмотрим, что будет дальше.

Я наблюдаю, как меняется ее лицо, чувствую, как напряжение овладевает ее телом, наблюдаю, как она изо всех сил пытается контролировать свое дыхание, и так доволен всем этим, что почти улыбаюсь. Вместо этого я опускаю голову и нежно, очень-очень нежно прижимаюсь губами к ее губам.

Ее губы поддаются и приоткрываются.

Снаружи доносится отдаленный раскат грома, эхом разносящийся по горам.

Я осторожен, ох, как осторожен, чтобы не спешить. Я хочу запомнить этот момент, каждую его секунду, каждое легкое беспокойное движение в ее теле, каждый красноречивый румянец на ее коже. Табби неуверенно берет мой язык в рот, и это так сладко, что кружит голову, потому что я знаю, что под маской спокойствия она так же, как и я, возбуждена от наших прикосновений.

Я не тороплюсь, исследуя ее рот, позволяя своему языку изучить форму ее губ, понять, какое сильное давление и всасывание вызовут тот мягкий, женственный звук в ее горле, которого я так жажду. Когда она наконец издает его, вздыхая и выгибаясь, но почти сразу же подавляя свою реакцию, я чувствую, что одержал победу.

Я беру ее за запястье, прижимаю его к подушке над ее головой и удерживаю там. Она пытается вырваться, но не может. Другая ее рука слегка касается моего плеча. Ее пальцы — это пять огненных точек на моей коже. Я чувствую, как ее нога прижимается к моему бедру, ощущаю тепло ее тела под моим, чувствую прикосновение кожи к своей обнаженной коже и намеренно сдерживаю себя, чтобы не поддаться ритму «да, глубже», который начал отбивать барабанную дробь в моей голове.

Когда я отстраняюсь, Табби не сразу открывает глаза. Она дышит прерывисто и нежно, в такт моим вздохам. Ее пальцы на моем плече скользят к шее и зарываются в мои волосы. Она притягивает меня к себе, чтобы снова поцеловать.

На этот раз всё не так нежно. Желание — и ее, и мое — нарастает, и сдерживаться становится всё труднее. Мой член зажат между нами, он упирается ей в бедро, и когда она слегка двигает бедрами, он дергается в ответ, и этот безошибочно узнаваемый импульс заставляет Табби улыбнуться.

— Он всегда такой нетерпеливый? — шепчет она мне в губы.

— Нет, — отвечаю я, позволяя ей услышать искреннюю правду в моем голосе. — Только с тобой.

Мы молча смотрим друг на друга, а снаружи над долиной раздается очередной раскат грома. Затем она опускает ресницы и шепчет: — Я думаю, можно ли… попросить тебя… поцеловать меня в другом месте?

Ее щеки становятся пунцовыми.

Невидимая рука хватает мое сердце и сжимает его в кулак. Меня охватывает внезапная уверенность в том, что нет ничего, о чем эта женщина могла бы меня попросить, сексуального или иного характера, от чего я мог бы или хотел бы отказаться. Это удивляет и пугает меня в равной степени, потому что это что-то новое. И чрезвычайно опасное.

Я поворачиваю ее лицо к своему. Раскрасневшаяся и слегка дрожащая, она открывает глаза.

— Отдайся мне, Табби. Вся. Я хочу тебя целиком. Если мы собираемся это сделать и у меня будет только одна ночь, я хочу, чтобы она была незабываемой. Без ограничений. Без игр.

Она сглатывает.

— Я… я… — Ее глаза снова закрываются, а голос звучит тихо. — Я не хочу тебя разочаровывать.

Мое сердце грозит разорваться в груди.

— Боже мой, — выдыхаю я, — как ты можешь меня разочаровать? Ты самое красивое существо, которое я когда-либо видел.

С несчастным видом Табби говорит: — Не думаю, что я очень хороша в постели.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться от удивления, потому что знаю, что это будет воспринято как насмешка, и понимаю, насколько мучительным для нее было это признание. Я не могу представить, откуда у нее взялось это убеждение, что она не желанна и не идеальна такой, какая есть, но очевидно, что это было серьезной проблемой в прошлом в отношениях с другими мужчинами.

Но сейчас не время для психоанализа. Или для того, чтобы она рассказала мне, кто эти идиоты, и я мог бы проломить им черепа.

Сейчас самое время дать ей почувствовать, что она прекрасна.

Я наклоняюсь к ее уху и очень внятно произношу: — Я думаю, что ты самая сексуальная женщина на свете. Ты сводишь меня с ума с того самого момента, как я увидел тебя три года назад, и даже если бы ты просто лежала здесь и храпела, пока я занимаюсь с тобой любовью, это был бы лучший секс в моей жизни, потому что он с тобой. Сейчас я раздену тебя и буду ласкать твою киску так, словно это мой последний ужин, и тебе не нужно ничего делать, только наслаждаться, ты меня понимаешь?

Ее застенчивая улыбка для меня дороже всего золота Форт-Нокса.

— Хорошо. — Я нежно целую ее в губы. — О, и еще кое-что.

Табби моргает, глядя на меня.

— Ты не должна кончать.

Она резко открывает глаза.

— Что? Ты шутишь? Коннор…

Прежде чем она успевает что-то сказать, я откидываюсь назад, расстегиваю молнию и стягиваю кожаные штаны с ее ног.

— Черт возьми, — бормочу я, глядя на раздвинутые ноги Табби.

— Что случилось? — в панике спрашивает она, приподнимаясь на локтях.

Случилось? Ничего не случилось. Всё во вселенной совершенно правильно.

Во-первых, на ней нет трусиков. Это неожиданно и волнующе — видеть ее такой обнаженной, открытой, уязвимой и восхитительно розовой там, где всего несколько секунд назад была непроницаемая стена из черной кожи. От этой откровенной порочности у меня перехватывает дыхание.

Во-вторых, Табби натуральная блондинка. Это почти такой же сюрприз, как и первый. Я протягиваю руку и мягко провожу пальцами по бледно-золотым локонам, и слышу, как сдавленный выдох срывается с моих губ. Почему мне так нравится, что она не выбрита, я понятия не имею, может быть, это что-то животное во мне, но я точно знаю, почему мне нравится, что она красит волосы на голове в рыжий цвет, а здесь, внизу остается натуральной.

Потому что это секрет. Никто, кроме меня, не увидит этого. Теперь я посвящен в эту тайну и горжусь тем, что знаю ее, и всегда буду это помнить.

В-третьих, и, возможно, это самое удивительное из всего, у нее проколот клитор. Я никогда не видел такого в реальной жизни. Поэтому смотрю на нее с открытым ртом, впитывая ее образ, наслаждаясь всем, что вижу.

К сожалению, я так увлекся визуальным пиршеством, что на мгновение забыл, с кем имею дело.

Ругаясь и краснея, Табби пытается выбраться из-под меня, но я ловлю ее и прижимаю к кровати, прежде чем она успевает сбежать.

— Ты невероятна, — выпаливаю я, поднимая ее запястья над головой и глядя ей в глаза. — Я не хотел тебя напугать или проявить неуважение. Просто… ты даже лучше, чем я себе представлял.

Она смотрит на меня, тяжело дыша, ее взгляд скользит по моему лицу.

— Ты видел меня раньше обнаженной, когда я выходила из душа.

Я стараюсь говорить как можно мягче.

— Я видел тебя не всю. Только, ну, твою грудь, и татуировку на животе, но ниже — только очертания — ты прикрылась руками, прежде чем я успел разглядеть, что ты, — мой голос становится хриплым, — блондинка. И с пирсингом.

Табби осторожно спрашивает: — И тебе это… нравится?

Я выдавливаю: — Мне, черт возьми, нравится это, принцесса. Когда мне будет восемьдесят лет, я буду дрочить на воспоминания о том, что я только что видел.

Она смотрит на меня какое-то время, а затем отворачивается, но я успеваю заметить вспыхнувшее в ее глазах удовольствие, которое она тут же прячет.

— Ты извращенец, — чопорно говорит она, и я ухмыляюсь, потому что знаю, что опасность миновала.

— Ты пробуждаешь во мне зверя.

Я опускаю голову и позволяю себе потереться носом о ее подбородок. Она лежит очень тихо, позволяя мне это, и остается неподвижной, когда я провожу рукой по ее руке, двигаясь к воротнику ее куртки. Я оттягиваю молнию на несколько дюймов, обнажая бледную кожу и учащенно бьющийся пульс у основания ее шеи.

Это останавливает меня.

Волна непонятного давления поднимается из моего живота, распространяется по груди, сжимает легкие. Я поражаюсь тому, что один лишь вид крови, бегущей по ее венам, — крови, которая бежит по ним благодаря мне, — способен лишить меня всех остальных мыслей, даже когда я лежу на ней, наши обнаженные ноги сплетены, а моя напряженная эрекция так близко к тому месту, где я хочу ее похоронить.

Я поглаживаю пальцем трепещущую вену. Табби закрывает глаза.

Регулируя свой вес, чтобы не раздавить ее, я осторожно приподнимаюсь на локте и снова на дюйм расстегиваю молнию, останавливаясь чуть ниже ее пупка. На нем не хватает украшения. Я просовываю руку под ее куртку, ощущая тепло и шелковистую мягкость ее кожи, и Табита вздыхает, поджимая губы. Когда я нежно провожу кончиками пальцев по внешней стороне ее груди, ее губы приоткрываются, но она молчит и остается совершенно неподвижной.

Я чувствую, как напряжение поднимается в ее теле подобно волне.

Вот почему я сказал ей, что она не может прийти. Табби будет подавлять собственное удовольствие, заставлять себя отказаться от него, если только я не смогу перегрузить систему, дав ей что-то, что отвлечет ее от решения проблем и безумной работы мозга. Прижавшись к стене, пока не приехала пожарная машина и не испортила нам настроение, я заставил ее считать вслух. Но чтобы она сделала то, что я хочу, нам нужно повысить ставки.

Я прижимаюсь носом к ее уху и слегка прикусываю мочку зубами.

— Я собираюсь прикасаться к тебе везде, Табита. Везде, где я захочу, везде, где мне заблагорассудится. И мой рот тоже будет делать всё, что захочет. Если ты этого хочешь, скажи «да».

Ее глаза остаются закрытыми. Дыхание поверхностное и учащенное.

— Да.

Тон слабый, но недвусмысленный. Желание захлестывает меня.

— Хорошо. Но я хочу, чтобы ты помнила, тебе нельзя кончать. Цель сегодняшнего вечера — только удовольствие, а не оргазм. Если ты почувствуешь, что близка к оргазму, я хочу, чтобы ты перечислила названия всех известных тебе цветов. — Я делаю паузу. — На португальском.

— Что…

— Тсс!

Она прикусывает губу в знак согласия. Я мысленно благодарю судьбу за то, что Табби закрыла глаза, потому что, если бы она увидела мою ухмылку, то, скорее всего, убила бы меня.

Я с изысканной медлительностью тяну молнию вниз, зубчик за зубчиком, наблюдая, как на ее лице настороженность сменяется на возбуждение. Когда молния доходит до конца, ее куртка распахивается, обнажая обе груди. Эта женщина явно не любит нижнее белье. Возможно, я самый счастливый мужчина на земле.

Ее соски уже твердые, заостренные, розовые и чертовски великолепные.

— Я их обожаю. — Я провожу по ним большим пальцем, от одной груди к другой. — Мне нравится, как они реагируют на мои прикосновения. — Я наклоняюсь и дую на один из сосков, и тот становится еще тверже. Я шепчу: — И на мой язык, — и втягиваю сосок в рот.

Табби тихо вздыхает, и это доставляет мне огромное удовольствие.

Я не тороплюсь с ее грудью, нежно лаская ее, пощипывая и поглаживая сосок, который не занят моим языком, удерживая ее нижнюю часть тела на месте своим весом, перекинув одну ногу через нее. Руки Табби лежат над головой, вцепившись в подушку, а голова повернута в сторону.

Ее щеки всё еще окрашены в тот привлекательный, смущенный румянец, почти такой же рыжий, как и ее волосы.

Мне нравятся все эти противоречия. Нравится, что она носит сексуальные, откровенные наряды, у нее татуировки и пирсинг, она ругается как моряк и знает крав-магу, но один поцелуй может свести ее с ума. Мне нравится, что Табби умная, смелая и безжалостно независимая, но, когда она краснеет, я чувствую себя королем. Я люблю все ее острые грани и все ее мягкие, потаенные уголки, и если ты не будешь следить за собой, идиот, то столкнешься с гораздо более серьезной проблемой, чем эрекция!

Резко выдыхая, я отстраняюсь.

Табби поворачивает голову и изучает мое лицо большими темными глазами. Она шепчет: — Не сдерживайся, помнишь?

Боже правый. Она знает, что я чувствую. Я не могу решить, что хуже: испытывать эти чувства или провести всего одну ночь с женщиной, которая достаточно проницательна, чтобы их угадать.

Тяжело дыша, я опускаю лоб ей на грудь и закрываю глаза.

Я чувствую, как ее пальцы гладят мои волосы, и это чудесно. Успокаивает. Я прижимаюсь щекой к ее груди и слушаю бешеный стук ее сердца. Табби берет мое лицо в свои руки и заставляет меня посмотреть на нее.

— Расскажи мне, о чем ты задумался.

Мой голос звучит хрипло и неуверенно, когда я отвечаю.

— Я не знаю, смогу ли я провести только одну ночь.

Она нежно говорит: — Не обижайся на меня сейчас, морпех, но сделка есть сделка, — и целует меня.

Я провожу открытой ладонью вверх по ее бедру, далее по грудной клетке и по груди, пока не сжимаю ее подбородок в своей руке. Другой рукой я зарываюсь в ее волосы. Мы целуемся глубоко, но не торопясь, наслаждаясь этим, наши дыхания становятся ритмичными, наши тела сливаются воедино. Она слегка двигает бедрами, и я стону, чувствуя, как внутри меня разгорается страсть.

— Может быть, это мне следует запретить тебе кончать, — дразнит она, отстраняясь с мягким, довольным смехом.

— Ты можешь приказать мне сделать что угодно, и я сделаю.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, — откровенное признание, которое становится еще более явным из-за тихой горячности, с которой оно произнесено. Нежная улыбка Табби медленно угасает. Мы смотрим друг на друга, и этот момент длится дольше, чем нужно, чтобы отступить, дольше, чем нужно, чтобы сгладить ситуацию натянутым смехом, за которым мы могли бы спрятаться и сказать себе, что это ничего не значит, что это всего лишь украденный момент, который скоро забудется с первыми лучами солнца.

— Тогда делай что угодно, — шепчет она, удерживая мой взгляд. — Делай всё.

Я чувствую себя так, словно в моей груди вспорхнула стая птиц. Чтобы отвлечь себя от неминуемой возможности того, что я открою рот и произнесу эту правдивую, но совершенно обескураживающую фразу, я провожу рукой по ее телу и погружаю пальцы в горячее лоно между ее ног.

— Мокрая, — рычу я, когда Табби выгибается, задыхаясь, ее глаза расширились. Когда я провожу пальцами вверх и глажу ими ее набухший клитор, она стонет.

Это разрушает чары, под которыми я нахожусь. Ее стон ровно за две секунды превращает меня из падающего в обморок Ромео в рычащего пещерного человека.

— Тебе нельзя кончать — приказываю я, скольжу вниз по всей длине ее тела, большими пальцами раздвигаю ее киску так, что обнажается блестящий розовый бугорок наверху, и прижимаюсь к нему ртом.

Я сосу. Жадно.

Табби приподнимается над кроватью. Я прижимаю ее бедра к покрывалу и удерживаю в таком положении, поглаживая языком, посасывая, наслаждаясь процессом и совершенно не заботясь о том, насколько это похотливо и громко звучит в тишине комнаты. Табби сжимает покрывало в кулаках. Все ее тело дрожит под моими руками.

Когда я чувствую, что ее наслаждение достигло пика, когда вижу, что ее мозг напряжен, я поднимаю голову и говорю: — Цветы, Табита, — а затем возвращаюсь к посасыванию.

Она делает долгий прерывистый вдох.

— Girassol¹⁰, — шепчет она.

Я понятия не имею, что это значит, и мне всё равно. Здесь, в самой ее сути, она не сладкая, соленая, терпкая и немного похожа на океан или на траву. Траву, пропитанную крэк-кокаином. Это чертовски опьяняет. Я слышу, как глубоко в горле у меня раздаются звериные звуки, словно медведь, погрузившийся в соты по шею.

Легкая дрожь пробегает по ее телу.

— Tulipa¹¹.

Внезапная ослепительная вспышка молнии освещает комнату. Свет мигает, грохот раскатывается по стенам. Я ввожу в нее палец, чувствую, как напрягаются ее мышцы, и добавляю второй палец.

— Orquídea¹².

Я легонько тяну зубами за маленькую серебряную серьгу на ее клиторе, погружая пальцы глубже в ее лоно, и сразу же получаю в ответ приятную волну, исходящую от ее бедер, и долгий, низкий стон.

— Íris, jacinto, ervilha doce¹³, — Табби задыхается, извиваясь.

— Не надо. Кончать.

Она издает тихий, умоляющий звук, ее губы плотно сжаты, грудь поднимается и опускается, таз изгибается в такт движениям моего языка.

Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не сесть и не погрузить свой пульсирующий член в ее восхитительную киску на всю длину и не начать трахать ее. Я на грани собственного самообладания, наблюдая, как она разваливается на части, ошеломленный ее красотой, смелостью и силой того, как сильно я ее хочу.

Как же сильно я ее хочу.

Ты моя, хочу сказать я, но не могу, потому что это не так.

Я не спеша сосу ее клитор, поднимаю обе руки и крепко сжимаю соски.

— Коннор, — говорит Табби, напрягаясь.

— Да, милая, — шепчу я, наблюдая за ее лицом. Я возвращаюсь к посасыванию.

Она снова произносит мое имя, но звук обрывается на полуслове, когда она вскрикивает. Ее тело напряжено, как струна пианино, руки раскинуты в стороны и всё еще запутаны в куртке.

В конвульсиях, сотрясающих кровать, она кончает мне в рот.

Гремит гром. Сверкает молния. Первые капли дождя начинают тихую барабанную дробь по крыше.

И впервые в своей взрослой жизни я открываю для себя истинное значение слова тоска.

Это — этот момент, это чувство — всё, чего я не осознавал, чего хотел или чего мне не хватало. И осознание того, что именно этого Табби не хочет, причиняет еще большую боль.

По крайней мере, она не хочет дольше, чем на одну ночь.

Табита тихо повторяет: — О Боже, о Боже, о Боже, — всё еще прижимаясь к моему рту, ее пятки впиваются в матрас, руки сжимают покрывало в кулаки, и я больше не могу ждать.

— Мне нужно быть внутри тебя, — говорю я хриплым от желания голосом. Когда она шепчет: — Поторопись, — продолжая двигать бедрами. Я не медлю.

Мой бумажник на тумбочке рядом с кроватью. Я тянусь за ним, нащупываю презерватив и отбрасываю бумажник в сторону. Молниеносно раскатываю презерватив по своему набухшему, ноющему члену. Затем сжимаю его в кулаке, притягиваю Табби к себе, другой рукой обхватывая ее бедро, и просовываю головку между ее влажных складок.

Я опираюсь рукой о матрас рядом с ней. Застонав, она приподнимает бедра, отрывая ягодицы от кровати, хватает меня за задницу обеими руками и втягивает меня в себя. Глубоко.

Скользкий, тугой жар, все еще ритмичные спазмы — я ничего не могу с собой поделать. Из моего горла вырывается громкий, прерывистый стон.

Мы остаемся сцепленными вот так, кажется, целую вечность, подвешенные, неподвижные, пока, наконец, пульсация внутри ее киски не замедляется до остановки, и она откидывается на кровать, увлекая меня за собой.

Я меняю позу, чтобы мне было удобнее прижиматься к ней и находиться внутри нее, убираю волосы с ее влажного лба и целую ее глубоко и проникновенно. Когда я отстраняюсь, Табби смотрит на меня сквозь ресницы.

— Ой, — бормочет она, застенчиво улыбаясь.

Я так чертовски беспомощен и очарован, что с таким же успехом мог бы привязать к спине веревки с двумя ручками, отдать их ей и позволить заставить меня танцевать.

— Ну как? — спрашиваю я.

Ее застенчивая улыбка приобретает оттенок игривости.

— Ммм. Обычно я не целую и не рассказываю. Извини.

— Но для меня ты сделаешь исключение.

Великолепная, растрепанная, раскрасневшаяся Табби говорит: — Хорошо. Для тебя я сделаю исключение. — Она смотрит мне прямо в глаза. Затем тихо добавляет: — Это было приемлемо. Спасибо за службу, солдат.

Я усмехаюсь.

— Приемлемо, говоришь? — Сгибаясь в поясе, я медленно двигаюсь по кругу, чувствуя, как маленькая металлическая серьга упирается прямо в то место, где соединяются наши тела.

Ее веки трепещут, пальцы, всё еще впивающиеся в плоть моей задницы, подергиваются.

— Так очень, очень приемлемо, — выдыхает Табби, изгибаясь.

Наблюдая за ее реакцией, мне хочется большего. Я провожу рукой по ее бедру, чувствуя, как под ней напрягаются ее мышцы, и подтягиваю ее ногу так, чтобы она обхватила меня за талию. Это меняет угол между нами, слегка раскрывая ее и позволяя мне проникнуть глубже. Я двигаюсь вперед и назад, затем снова вперед, поражаясь тому, что она позволяет мне это, и желая, чтобы это никогда не заканчивалось.

Табби, так прекрасно реагирующая на меня, обхватывает меня другой ногой за талию и покачивает бедрами.

— Почти… посредственно, — говорит она, переводя дыхание.

Ощущение того, как она двигается на моем члене, как она руками и бедрами управляет моим телом, чтобы получить удовольствие, такое горячее и потрясающее, что я вздрагиваю.

Ближе к рассвету дождь прекратился. Я проснулся и услышал, как стихает ветер, и послышались звуки наступающего нового дня: щебетание птиц, приглушенный шум голосов в коридоре, низкий гул мусоровоза, громыхающего по улице…

За окном мир приходит в движение, но здесь, в этой темной комнате, на этой теплой, смятой постели, я буду заставлять время стоять на месте столько, сколько смогу.

Табби тихо лежит рядом со мной. Ее голова покоится у меня на плече, она крепко спала всю ночь. Теперь, с первыми лучами солнца, ее дыхание меняется. Тихо вздохнув, она прижимается ко мне. Ее глаза открываются. Сонно моргая, она смотрит на меня, и у меня сжимается сердце от простого удовольствия видеть, как Табита просыпается в моих объятиях.

Ее застенчивая улыбка развязывает узел беспокойства у меня в животе. Я не знал, как это будет, убежит ли Табби в ужасе или преисполнится сожаления, но она так мило улыбается мне, что я отпускаю тревогу и нежно прижимаюсь губами к ее губам.

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Ее голос звучит сонно и ласково. — Полагаю, я должна поблагодарить тебя за мой невероятный ночной сон.

Сдавленность в груди перерастает в боль, и я с удивлением понимаю, что это счастье. Я не могу придумать, что сказать, кроме хриплого «пожалуйста».

Она долго молча смотрит на меня, а потом обхватывает пальцем цепочку у меня на шее и, используя мои жетоны как поводок, тянет меня вниз.

Затем мы целуемся. Медленные, восхитительные поцелуи, в которых нет места ни времени, ни восходящему солнцу, ни всему, что нас ждет. Ее руки скользят по моей шее. Наши ноги переплетаются. И я возбуждаюсь.

С тихим смехом Табби говорит: — Ты ненасытен.

— Да. — Это слово застревает у меня в горле. — Для тебя.

Она проводит кончиком пальца по контуру моих губ. Ее прикосновение нежное, задумчивое и оно вселяет в меня надежду. Надежду, которая разбивается вдребезги, когда Табби говорит: — Итак, наша единственная ночь подошла к концу.

Я сглатываю. У меня нет слов, чтобы описать свои чувства, и нет способа отрицать очевидную правоту ее заявления, поэтому я вообще ничего не говорю.

С такой невинной нерешительностью, что у меня чуть сердце не разорвалось, Табби спрашивает: — И… что ты думаешь?

Застонав, я опускаю голову и прячу лицо у нее на шее.

Ошибочно приняв мое желание за что-то другое, она напрягается.

— Прости. Это было глупо с моей стороны…

— Мне это понравилось. Каждая минута, — говорю я хрипло, уткнувшись ей в шею, чтобы она не увидела дикого голода в моих глазах. Я боюсь того, что она может сделать, если увидит, как сильно я хочу ее удержать. Как сильно я хочу, чтобы она была моей.

Напряжение покидает ее тело. Через некоторое время она тихо говорит: — Еще рано.

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Ее щеки заливает румянец. Она опускает ресницы.

Табби поясняет свои намерения, без слов прижимаясь ко мне бедрами.

— И это я ненасытный? Ты сама такая же, — дразню я ее, невероятно довольный. Я радуюсь еще больше, когда она повторяет мои слова, сказанные несколькими минутами ранее, с улыбкой, которая становится еще прекраснее, потому что она искренняя.

— Да. Для тебя. А теперь займись со мной любовью, пока не сказал какую-нибудь глупость и не испортил момент.

С радостью в сердце, с твердым членом и головой, полной идей, я подчиняюсь.

После этого я погружаюсь в сон. А когда просыпаюсь несколько часов спустя, я обезвожен и дезориентирован….

И один.

— Черт, — бормочу я, вскакивая с кровати. Беру часы с комода и смотрю на время. Уже поздно, намного позже, чем я думал. Я натягиваю штаны, через голову надеваю чистую футболку, затем часы на запястье и засовываю ноги в ботинки. Я уже собираюсь позвонить в комнату Табби, как вдруг замечаю записку на полу возле двери.

С бешено колотящимся сердцем я хватаю ее. И прочитав содержимое стону.

Первое, что происходит, когда я встречаю уважаемую Миранду Лоусон, генерального директора Outlier Pictures и мой давний объект восхищения, — это то, что я начинаю ее ненавидеть.

С большой буквы H.

Глядя на меня в упор, она резко бросает: — Вы опоздали.

Ее слова хлещут, как кнут, в пространстве между нами, зловеще отражаясь от бетонного пола и колонн, прежде чем раствориться в тишине. Мы в ее киностудии, на одной из тех жутких подземных парковок, которые показывают в фильмах ужасов, где жертва спешит к своей машине, оглядываясь через плечо в страхе перед маньяком, который, как она чувствует, ждет ее где-то в темноте с бензопилой.

— Это на моей совести, — спокойно говорит Коннор, стоя рядом со мной. — Я поздно выехал из Альбукерке. — Короткая пауза. — Попал в настоящую бурю.

Теперь, когда я досконально изучила все интонации его голоса, я понимаю, что означает легкое понижение тона в последних словах и кому они адресованы. Я благодарна за то, что нас скрывали тени, потому что чувствую, как к щекам приливает кровь.

Когда Миранда переводит свой ледяной взгляд на Коннора, а затем ослепительно улыбается, становится еще жарче.

— Коннор. Так приятно видеть тебя снова. — Она преодолевает расстояние между нами несколькими грациозными шагами своих длинных ног, звонко цокая каблуками по полу, и прижимается щекой к его щеке. Она стройная и безупречная, одетая в идеально сидящий костюм цвета слоновой кости от Chanel, туфли телесного цвета и в жемчуге. От нее пахнет мятной жевательной резинкой Lifesavers и деньгами.

Пробормотав «Привет», Коннор представляет меня.

— Миранда, это Табита. Она…

— Очевидно, женщина, которая работает бесплатно, — говорит Миранда, всё еще ослепительно улыбаясь. Ее улыбка зубастая и хищная, и она бы смотрелась уместно на морде росомахи. — Не то, чтобы я жаловалась, конечно. Повезло мне! Думаю, у всех нас есть свои причуды.

Ее пристальный взгляд скользит по моей одежде, когда она произносит слово «причуды».

Я в своем обычном наряде в стиле «хакерский шик», который надеваю на работу: много обтягивающей черной одежды, смесь панка и готики, без изысков, но с огоньком.

Потому что пошла ты нахрен, вот почему.

Я мило улыбаюсь Миранде.

— У вас на зубах помада.

Она холодно отвечает: — Если бы это было так — в чем я сомневаюсь, — это было бы легко исправить. В отличие от вашего неудачного чувства стиля. Или, может быть, вы одевались в темноте сегодня утром?

Коннор, стоящий рядом со мной, раздраженно вздыхает.

— Хватит.

Я думала, он отчитывает нас обоих, но, взглянув на его лицо, я с удивлением понимаю, что его гнев направлен прямо на Миранду.

Он злится на нее за то, что она пренебрежительно отозвалась о моем наряде. Что он сам делал не раз.

До вчерашнего вечера.

Думаю, это что-то новое. Что это за чувство? Гордость? Удовлетворение?

Я не знаю, что это такое, потому что мне это совершенно незнакомо, но я решаю, что мне это нравится.

Взгляд Миранды переключается на Коннора. Мгновение она молча изучает его лицо, а затем переводит взгляд на меня.

— Я прошу прощения. Как вы понимаете, я испытываю сильный стресс. И благодарна за помощь. — Она снова обращает внимание на Коннора. — ФБР пока ничего не добилось, и у нас мало времени.

— У тебя были другие контакты с Maelstr0m?

Миранда кивает.

— Он начал стирать данные с серверов. Это началось час назад. Он говорит, что будет стирать по терабайту каждый час, если не получит денег.

— Значит, он установил вредоносное ПО, — говорю я, ничуть не удивившись. — Хорошо.

Коннор и Миранда уставились на меня.

— Хорошо? — удивленно повторяет она.

— У вредоносного ПО будет определенный цифровой отпечаток. Если мне удастся перехватить часть кода, я смогу связать его с другими вредоносными киберактивностями. А это значит, что он будет отвечать не только за это взлом.

— Если вы, конечно, сможете расшифровать код, — говорит Миранда. — Ни один из моих штатных компьютерных экспертов или ФБР пока не нашли ничего, что позволило бы отследить источник взлома.

В ее тоне слышится что-то неприятное, но я просто улыбаюсь.

— Это потому, что вредоносная программа написана таким образом, что уничтожает себя после выполнения своей задачи. Но я знаю, где искать.

Миранда изучает мое лицо так же, как несколько мгновений назад изучала лицо Коннора. Я почти вижу, как в ее голове крутятся шестеренки. Она тихо говорит: — Вы восхищаетесь им. Этим хакером, кем бы он ни был — вы им восхищаетесь.

Моя улыбка исчезает.

— Да. Так же как я восхищаюсь акулой за то, что она идеальная машина для убийства. Но это не значит, что она мне нравится.

В ее глазах появляется новый блеск. От удивления она понижает голос.

— Вы его знаете.

— Один раз Табби тоже стал его жертвой, — грубо говорит Коннор.

Глядя прямо в широко раскрытые глаза Миранды, я подчеркиваю: — Один раз.

Я чувствую, как внимание Коннора переключается на меня, чувствую, как ему хочется расспросить меня о Сёрене, и это словно бритва, режущая мою кожу, но я знаю, что он не станет спрашивать при Миранде.

Забавное чувство, которое я испытывала раньше, усиливается, когда я понимаю, что именно уважение заставляет его держать рот на замке. Он может попытаться засыпать меня вопросами наедине, но не станет поднимать эту тему в присутствии других людей, потому что знает, что я не хочу, чтобы кто-то еще видел, какой слабой и глупой Сёрен заставил меня себя почувствовать.

Я никогда бы не подумала, что буду описывать Коннора Хьюза как джентльмена, но я начинаю верить, что под чванливой внешностью секс-машины G.I. Joe¹⁷ скрывается именно это.

Миранда облегченно вздыхает.

— Что ж, это фантастические новости! Нам нужно немедленно сообщить в ФБР…

— О, мы так и сделаем, — говорю я, пренебрежительно взмахивая рукой в воздухе. — Но это не будет иметь значения. Они никогда его не найдут. Он цифровой Джедай. Призрак.

— Цифровой Джедай? — бормочет Коннор. Когда я бросаю на него взгляд, его челюсть становится твердой как камень.

Не понимая, что вызвало такое выражение на его лице, я хмурюсь. Почему он злится?

— Кем бы он ни был, давайте продолжим попытки остановить его, — говорит Миранда, оживляясь. — ФБР оборудовало командный центр наверху, и кибер-криминалисты работают над этим круглосуточно. Согласны?

Мы поворачиваемся и следуем за ней через затененную парковку к лифтам, где она нажимает кнопку седьмого этажа.

Командный центр ФБР — это что-то прямо из шпионского фильма. Они разместили его в пустом кабинете рядом с кабинетом Миранды, и даже в столь поздний час там кипит работа.

На нем так и написано: «Пустая трата денег налогоплательщиков».

По моим подсчетам, в центре комнаты полукругом расставлены пятнадцать полностью оборудованных компьютерных станций. Каждая из них опутана проводами и заставлена мониторами и жесткими дисками. За каждой из них сидит молодой человек в костюме и усердно стучит по клавиатуре. С одной стороны стоит большой стол, за которым, как я полагаю, сидит самый главный человек, хотя сейчас он пуст. На стене висит большая маркерная доска, на которой красной ручкой нацарапаны факты дела, URL-адреса веб-сайтов и гипотезы. В центре доски нарисован от руки круг с большим вопросительным знаком в центре.

— Почему в этой комнате так много государственных служащих? — спрашиваю я Миранду. — Обычно для таких дел они присылали двух или трех парней.

— Потому что взлом Sony связали с Северной Кореей, и федеральные власти обеспокоены тем, что правительство этой страны наращивает свои усилия. Судя по всему, в последнее время режим неоднократно угрожал ядерными ударами, и эти угрозы заслуживают доверия. Эти джентльмены из группы быстрого реагирования ФБР.

Я вздыхаю, потому что они будут настоящей занозой в моей заднице.

Я пересекаю комнату и беру красную маркерную ручку с тонкой металлической подставки в нижней части доски. В круге я пишу: Сёрен Киллгаард.

Когда я оборачиваюсь, все в комнате замирают и смотрят на меня.

— Привет, люди, — говорю я, глядя на каждого по очереди. — Отведите меня к вашему командиру.

— Это, должно быть, я.

Я смотрю в направлении скрипучего голоса. В дверях, через которые я только что прошла, стоит мужчина. Он сложен, как один из бойцов ММА Хуаниты, с бочкообразной грудью и короткой шеей, с большим красным лицом, которое выдает его пристрастие к алкоголю. Его голова выбрита. Галстук сбился набок. Глаза налиты кровью и прищурены. Он выглядит так, словно посреди кошмара его разбудила стрельба.

— Мистер О'Доул, — говорю я, узнав его. Все в хакерском сообществе знают, кто входит в число лучших правительственных киберспециалистов. — Я ваша большая поклонница.

Он окидывает меня одним быстрым взглядом, выражение его лица не меняется.

— Исполнительный помощник директора О'Доул. А вы кто?

Стоя рядом с напряженным Коннором у двери, Миранда говорит: — Это Табита Уэст. Она будет помогать в расследовании. Я ожидаю, что ваша команда окажет ей всестороннее содействие. Она специалист по компьютерам, работает по контракту с Metrix Security.

Коннор и О'Доул приветственно кивают друг другу. Я так понимаю, это один из тех парней в ФБР, о знакомстве с которыми упоминал Коннор.

Пристальный взгляд О'Доула снова останавливается на мне.

— Какая ваша специальность?

Я легкомысленно отвечаю: — Дестабилизация правительств.

Выражение его лица мрачнеет.

— Вы хакер, — сухо говорит он. Молодые люди, сидящие за компьютерами, ерзают на своих местах и удивленно переглядываются.

Я одариваю его своей самой обаятельной улыбкой.

— Я предпочитаю термин «социальный инженер». Кстати, поздравляю с назначением на должность главы Национальной объединенной оперативной группы по киберрасследованиям. Ваш предшественник был полным идиотом.

Его прищуренные глаза сужаются. Он медленно произносит: — Табита Уэст, не так ли?

— Вы ничего не найдете, — коротко говорит Коннор.

— Мы из ФБР. Мы всегда что-нибудь находим.

— Правда? — Мои брови приподнимаются. — И как у вас продвигаются дела с Maelstr0m?

Обстановка в комнате становится всё более напряженной. Я привыкла выводить людей из себя, так что мне всё равно, но Миранда, похоже, уже жалеет о том, что взяла меня на работу, а Коннор бросает на меня предупреждающие взгляды из-под опущенных бровей. Парни за столами держат руки над клавиатурами, словно ожидая команды от О'Доула ввести мое имя в одну из дюжины баз данных.

О'Доул спрашивает: — Вы сообщник Maelstr0m?

— Нет.

— Она чистая, Гарри, — говорит Коннор.

Пауза, пока О'Доул изучает мое лицо.

— Ты проверил ее?

— Да. Ты же знаешь, что никто не попадет в мою команду без безупречно чистого досье.

Это конечно с натяжкой, учитывая, что в прошлом Коннор был свидетелем одного или двух моих не «безупречных» действий, но технически он прав. Мое досье чисто.

А вот мои руки — это совсем другое дело.

Я жду, пока О'Доул решит, впустит ли он меня в «мальчишеский клуб» до того, как будет проведена полная проверка моей биографии и он убедится, что я не сотрудничаю с врагом и не саботирую расследование изнутри. Когда он медлит, я раздраженно говорю: — Ладно, я не хвастаюсь, но я — ваша единственная надежда. Без меня вы его никогда не поймаете. Если вы будете валять дурака, это только усугубит ситуацию.

Несколько парней за компьютерами усмехнулись и закатили глаза. Кто-то бормочет себе под нос: — Это что, часы Hello Kitty на ней?

Я поворачиваюсь и свирепо смотрю на него, мои руки сжимаются в кулаки.

— Да, ублюдок, это так. И через две секунды они будут показывать время внутри чьей-то толстой кишки.

Коннор кашляет, чтобы скрыть смех. Потрясенная Миранда подносит руку к горлу. О'Доул устало говорит: — Заткнись, Родригес, моя дочь любит Hello Kitty.

Отбросив напускную беззаботность, я поворачиваюсь обратно к О'Доулу.

— Имя человека, которого вы ищете, Сёрен Киллгаард. Я училась с ним. — Я бросаю взгляд на придурка, который прокомментировал часы. — Массачусетский технологический институт на случай, если вам интересно. — Возвращаясь к О'Доулу: — Я знаю, как он думает, знаю, как кодирует, и я знаю, что это он использует этот хакерский псевдоним, потому что он устранил всех, кто когда-либо пытался использовать это имя.

О'Доул и Коннор одновременно спрашивают: — Устранил?

— Используйте свое воображение, — отвечаю я, переводя взгляд с одного на другого. — Ту часть, где живут все монстры.

Коннор делает это так, что кажется, будто он раздувается, как кошка, которая топорщит шерсть, чувствуя опасность. Я не могу решить, интересно это или смешно, но все остальные мужчины в комнате, кроме О'Доула, явно считают это чертовски пугающим. Я никогда не видела, чтобы группа мужчин так дружно съеживалась.

Прежде чем Коннор превращается в Невероятного Халка, я говорю ему: — Я могу связаться с Сёреном через пять минут. Менее чем через час я смогу установить программу на сервер Миранды, чтобы нейтрализовать ущерб, наносимый его вредоносным ПО. И если ты не встанешь у меня на пути, к завтрашнему дню в это же время я смогу — скорее всего — точно выяснить, где он. Если я потерплю неудачу, ты ничего не потеряешь.

В комнате воцаряется тишина. Когда я смотрю на Коннора, я чувствую всё, что чувствует он, как будто невидимый провод подключен к нашей груди.

Тихим, сдержанным голосом он спрашивает: — Ты знаешь, как с ним связаться?

Я знаю, что он не ждет ответа «да» или «нет». Он ждет объяснений.

— Сёрен оставил мне канал связи. Способ связаться с ним на случай, если я когда-нибудь передумаю.

О'Доул делает шаг в глубь комнаты, его взгляд становится острым.

— Передумаете? Насчет чего?

Внезапно в комнате становится слишком жарко. Моя кожа становится слишком натянутой. Руки холодеют и покрываются испариной. Я просто говорю: — Насчет того, чтобы присоединиться к нему.

И благодаря этой невидимой связи между нами я чувствую, как Коннор начинает сомневаться во мне.

На то, чтобы выгрузить всё оборудование из грузовика Коннора и установить его, требуется несколько часов. За это время Миранда уходит в свой кабинет, чтобы немного поспать на диване — уже за полночь, — мы с О'Доулом заключаем шаткое перемирие после того, как я успешно предотвратила атаку вредоносного ПО Сёрена с помощью собственной программы для защиты от такого ПО, а Коннор становится всё более раздражительным.

Я не уверена, что кто-то еще это заметит, но теперь я на него настроена. На его мимику и тембр голоса, на то, как он держится, когда напряжен, но пытается выглядеть непринужденно. Он исключительно хорошо умеет сохранять самообладание… кроме тех моментов, когда смотрит на меня.

Когда Коннор смотрит на меня, его глаза пылают таким жаром, что мне кажется, я могу воспламениться.

Однако на этот раз неясно, является ли огонь в его глазах похотью.

— Можно тебя на пару слов? — говорит он себе под нос, наклоняясь через мое плечо.

Мои руки замирают на клавиатуре. Я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня сверху вниз, его лицо подобно гранитной плите.

— Сейчас не совсем подходящее время, — говорю я, оттягивая время. — Я ищу в корневом каталоге…

— Встретимся в женском туалете. — Он поворачивается и уходит, его спина напряжена.

Я оглядываюсь по сторонам. Несмотря на мои предостережения, все агенты сидят за компьютерами и лихорадочно ищут имя Сёрена Киллгаарда во всех каталогах и базах данных, к которым у них есть доступ, включая О'Доула, который неустанно стучит по клавиатуре ноутбука своими короткими указательными пальцами.

Они ничего не найдут — как я и говорила им, ничего, — но настоящая проблема в том, что теперь Сёрен будет знать, что у них есть его имя.

И он задастся вопросом, кто им его дал.

Я встаю так небрежно, как только могу, и выхожу из комнаты, как будто мне просто нужно размять ноги.

Женский туалет находится дальше по коридору. Я вхожу, с опаской представляя, что ждет меня за дверью: Коннор, скрестивший руки на груди, расставивший ноги и хмурящийся.

— Забавно встретить тебя здесь. — Я закрываю за собой дверь.

— Какие у тебя были отношения с Сёреном Киллгаардом? — спрашивает Коннор.

Это не вопрос, а скорее требование, высказанное с опасной мягкостью. Я решаю уклониться.

— По словам твоей клиентки, мои чувства по этому поводу несущественны.

— Я не спрашивал о твоих чувствах. Я спросил о ваших отношениях.

Мы пристально смотрим друг на друга. Его щеки пылают. Дыхание слегка прерывистое.

— Почему ты спрашиваешь? — тихо говорю я. — Ты ревнуешь?

— Черт возьми, да, — последовал мгновенный хриплый ответ. — Но я спрашиваю не поэтому.

Меня охватывает легкий трепет от его признания.

— Тогда почему?

— Потому что ты чертовски многого мне не рассказываешь, и этот недостаток знаний может поставить под угрозу мою работу.

— Мы это уже обсуждали.

— Давай повторим это еще раз.

После долгой, напряженной паузы я говорю: — Нет.

Его руки разжимаются. Коннор делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад.

— Почему нет? — спрашивает он, и его голос — бархатная тьма.

Мое сердце начинает биться быстрее. Я не боюсь его, меня пугает его напор. Его близость. То, что я отчетливо помню, какой он издает звук, когда кончает.

Я облизываю губы.

— Потому что это не твое дело.

Это неправильные слова. Коннор замирает на месте с выражением недоверия на лице. Он медленно качает головой.

— Не делай этого. Не притворяйся, что ничего не было.

У меня раскаляются уши.

— У нас был уговор. Одна ночь, помнишь? Одна ночь, чтобы выбросить это из головы, и тогда мы бы никогда больше об этом не упоминали.

Он мягко поправляет меня: — Одна ночь и одно утро.

От того, как Коннор смотрит на меня, мои соски твердеют и между ног разливается жар. Я ничего не могу с собой поделать, мое тело реагирует на этого мужчину так, как никогда раньше. Я как наркоманка, а он — как шприц, полный героина, и, хотя я знаю, что не должна этого хотеть, я хочу.

Должно быть, он что-то заметил в моем взгляде, потому что его темные-претемные глаза становятся еще чернее. Он делает еще один шаг ко мне.

— Коннор, — предупреждаю я, отступая.

— Да, Табита?

«Я собираюсь прикасаться к тебе везде, Табита. Везде, где я захочу, везде, где мне заблагорассудится».

То, как он произносит мое полное имя, с каким сексуальным подтекстом, заставляет мое сердце биться чаще. Я отступаю еще на шаг, пока не упираюсь спиной в дверь.

Коннор приближается. Поднимая руки, он упирается ладонями в дверь по обе стороны от моей головы и наклоняется близко к моему лицу.

— Ты собиралась что-то сказать.

— Ты сказал, что мы оба профессионалы. — Я пытаюсь говорить строго, но у меня не получается. Слова звучат как хриплый шепот, они скорее похожи на «подойди ближе», чем на «держись подальше».

— Так и есть. И я спрашиваю — как профессионал профессионала — каковы были твои отношения с Сёреном Киллгаардом, чтобы я мог понять, какое удовлетворение получу, посадив этого ублюдка в тюрьму.

Он предает сам себя. Мгновение назад Коннор сказал, что это ради того, чтобы не поставить под угрозу работу. Я с удивлением обнаруживаю, что протягиваю руку и касаюсь его лица. Он замирает, когда мои пальцы дотрагиваются до его кожи. Его дыхание становится прерывистым. Я вижу, как бьется пульс у него на шее.

Дрожащим голосом я говорю ему правду.

— Я была единственным человеком, который когда-либо говорил ему «нет», и он наказал меня за это.

Коннор накрывает мою руку своей. Если мне не показалось, в его голосе слышится надежда.

— Ты ведь не была в него влюблена?

Мне хочется рассмеяться. Или, может быть, меня стошнит.

— Любовь? Есть вещи гораздо сильнее любви, Коннор.

Его глаза светятся от эмоций.

— Я думал, что нет ничего сильнее любви.

Не задумываясь, я выпаливаю: — Страх. Ненависть. Отвращение к себе. То, как твой собственный разум может предать тебя, если надолго оставить его в одиночестве и темноте.

Коннор берет мое лицо в свои руки и смотрит на меня сверху вниз, его брови сведены, выражение чего-то похожего на ярость омрачает его лицо.

— Что, черт возьми, он с тобой сделал?

Охваченная стыдом, я закрываю глаза и шепчу: — Он поднес зеркало к моей душе и показал мне, как она выглядит.

Через некоторое время Коннор говорит: — Открой глаза.

Я подчиняюсь ему и беспомощно стою, дрожа всем телом и чувствуя, как мое сердце вот-вот выскочит из груди.

— Давай пока отложим вопрос о Сёрене. Я хочу заключить новую сделку.

Я не могу говорить и едва могу дышать. Я жду, и мои нервы натянуты до предела, как миллион кричащих восклицательных знаков.

— Давай продлим одну ночь до недели.

Мое дыхание вырывается из груди. Он говорит об этом так рационально. Так по-деловому. Так просто, хотя на самом деле всё совсем не так.

— Ты сказал, что не смешиваешь бизнес с удовольствием. Никогда. — Мне неприятно возвращать ему его же слова, но это должно быть сказано.

— Я действительно так сказал, — признается Коннор, кивая. — Потому что раньше я так не делал. Но в нашем случае я готов нарушить свои правила.

Его большие пальцы нежно поглаживают мои горящие щеки. Почему он должен делать это именно сейчас, быть таким невыносимо нежным, когда я пытаюсь сосредоточиться на всех причинах, по которым его просьба безумна?

— Это ужасная идея, — говорю я. — И будет слишком отвлекать.

— Я в курсе.

Он в курсе, но, очевидно, ему все равно. Его лицо приближается к моему. Я начинаю чувствовать легкое отчаяние.

— Я не уверена, что ты мне нравишься.

Его губы изгибаются. В глазах мелькает едва заметное веселье.

— Я не уверен, что могу тебе доверять.

Туше.

Я кладу руку ему на грудь и толкаю.

— Я подумаю об этом.

— Ты подумаешь об этом, — медленно повторяет он.

— Коннор. Мы в женском туалете…

— Ты бы предпочла мужской?

— Я измотана, голодна и борюсь с очень мрачными внутренними демонами. И всё это в десяти футах от ряда туалетов. Едва ли это располагает к романтике.

— Ты хочешь романтики? — тихо спрашивает Коннор, беря меня за руку. — Или этого?

Он прижимает мою руку к своей промежности. Под моими пальцами член твердый, как скала.

Мое терпение лопается.

Всё мое первоначальное раздражение по отношению к нему, вся моя первоначальная оценка его характера, заключавшаяся в том, что большая часть его умственных способностей сосредоточена в трусах, возвращаются с новой силой. Я отшатываюсь от него, вырываясь из его хватки.

— Боже! Ты всего лишь… гигантское… животное!

Его челюсть напрягается. Он складывает руки на груди, выпрямляется во весь свой внушительный рост и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты непостоянная штучка, не так ли, сладкие щечки?

Сладкие щечки. Не «милая», не «принцесса» и даже не Табби — насмешливое обращение «сладкие щечки», которое, как он знает, я терпеть не могу.

У меня такое чувство, будто из меня вышибло дух. Как будто он только что ударил меня прямо в грудь.

Наблюдая за моим лицом, Коннор кривит рот в мрачной улыбке. Когда я понимаю, что он рассчитывал на такую реакцию с моей стороны, что он дразнит меня, мне хочется кричать.

Он говорит: — Если ты говоришь себе, что прошлая ночь ничего не значила, то ты и вполовину не так умна, как я думал.

Затем Коннор открывает дверь и выходит.

Мгновение спустя гаснет весь свет, погружая меня во тьму.

Когда я вхожу в командный центр, то слышу, как О'Доул кричит: — А почему ее станция работает?

— Потому что я не подключена к сети, — отвечаю я с порога. — У меня есть свой собственный источник питания.

Моя компьютерная станция — единственная, где горят мониторы. Все три монитора весело светятся, придавая моему углу неземной электронный вид, в отличие от остальной части комнаты, погруженной во тьму. Агенты слоняются вокруг, уперев руки в бока, и переговариваются, не зная, что делать.

Просто смешно, насколько люди не готовы к отключению от электричества.

— О чем вы говорите? — резко спрашивает О'Доул, подходя ближе. Остальные оборачиваются и смотрят на меня. Коннора нигде не видно.

— Я пользуюсь портативным генератором. — Я подхожу к своему рабочему месту и указываю на черное оборудование размером с принтер, тихо жужжащее на полу под столом.

У парня, у которого возникли проблемы с моими часами Hello Kitty, очевидно, также проблемы и с моим источником энергии, потому что он ворчит: — Мощность генератора слишком сильно колеблется — слишком много проблем с переменным напряжением, чтобы он мог служить надежным источником питания для ваших компьютеров. Ваш жесткий диск, скорее всего, уже сгорел.

Я хлопаю, медленно, три раза.

— Очень хорошо, Эйнштейн. Но я использую ИБП¹⁸ с топологией двойного преобразования, которая обеспечивает непрерывную подачу чистой синусоидальной волны.

Даже при слабом освещении я вижу, как краснеет его лицо.

— Ну… это… это, вероятно, аннулировало вашу гарантию!

— Да, — отвечаю я с невозмутимым видом. — Это очень серьезная проблема.

О'Доул прерывает наш маленький праздник любви, встав между нами и рявкая: — Заткни свою глотку, Родригес! И какого черта вам понадобился генератор, мисс Уэст?

Раздраженная, я скрещиваю руки на груди и постукиваю носком ботинка по ковру.

— Потому что мне нужно, чтобы мое оборудование оставалось онлайн, когда Сёрен узнал, чем вы все, маленькие трудолюбивые пчелки, занимаетесь.

В комнате становится тихо. Наконец заговаривает О'Доул.

— Вы хотите сказать, что хакер отключил электричество в здании? Как? И откуда ему знать, что мы ищем его имя? Мы подключены к защищенной виртуальной частной сети ФБР…

Я смеюсь.

— Избавьте меня от вашей чуши о безопасности, О'Доул. VPN ФБР — это примерно то же самое, что швейцарский сыр.

Мой новый заклятый враг, Родригес, протяжно произносит: — Отлично. Дайте угадаю — вы думаете, что сможете его взломать.

Атмосфера в комнате меняется. Пятнадцать парней — шестнадцать, включая О'Доула, — смотрят на меня так, будто я либо полная дура, либо рехнулась. Они качают головами и закатывают глаза, словно я не могу быть правой, потому что никто не может взломать сайт ФБР, и, вероятно, еще потому, что у меня нет члена.

Я ухмыляюсь.

О, это будет так весело.

— О'Доул, мне нужно, чтобы вы гарантировали мне иммунитет от судебного преследования со стороны ФБР или любого другого правоохранительного органа за то, что я собираюсь сделать в ближайшие пять минут.

Родригес фыркает.

— Пять минут? Вы под кайфом? Вы не сможете взломать VPN ФБР за пять…

— Я не в том положении, чтобы предоставлять кому-либо иммунитет, — лжет О'Доул, снова заставляя меня смеяться.

— Да ладно вам. Вы глава Национальной объединенной оперативной группы по киберрасследованиям! Я не вчера родилась. — Когда выражение его лица становится суровым, я добавляю: — У вас есть пятнадцать свидетелей, которые могут подтвердить, что произошло, если что-то пойдет не так, чего конечно же не случится. — Я бросаю взгляд на Родригеса. — Это просто небольшое соревнование. — Я снова поворачиваюсь к О'Доулу. — Если вам от этого станет легче, можете считать это бесплатным консультированием по вопросам безопасности для дяди Сэма. А после того, как я выиграю, мы с вами долго и приятно поговорим о человеке, с которым вы имеете дело на другом конце киберпространства.

О'Доул сухо отвечает: — Да, насчет этого. Человека по имени Сёрен Киллгаард не существует. Мы проверяли это последние два часа.

— И вам не кажется интересным, что на этой планете с населением более семи миллиардов человек ни у одного из них нет имени Сёрен с фамилией Киллгаард? Ни одного профиля в социальных сетях? Ни одного счета за коммунальные услуги? Ни одного свидетельства о рождении или смерти, водительских прав или кредитной карты? Как вы думаете, каковы шансы на это?

— Примерно один из семисот триллионов.

Это говорит Коннор, стоящий в дверном проеме с фонариком в руке. Желтый луч пересекает комнату, падая на хмурое лицо О'Доула. Он добавляет: — Охранники на посту внизу подтвердили, что отключения электричества нет ни в местной сети, ни в остальной части студии. Оно есть только в этом здании. И дело не в предохранителях.

Кто-то говорит: — Я уверен, что резервные генераторы включатся в любую секунду…

— Они тоже будут отключены, — говорю я. — Он взломал серверы местной электростанции, а также серверы студии. Считайте, что в этом здании отключили электричество навсегда. — Широко улыбаясь, я добавляю: — За исключением вот этого, конечно, — и показываю на свои компьютеры.

Я вижу, что О'Доул пытается решить, стоит ли ему арестовать меня на месте и задать вопросы позже, поэтому я бросаю ему кость.

— Как насчет такого? Пока я буду выигрывать свои сто баксов у Родригеса…

— Я никогда не говорил, что ставлю сто баксов! — протестует Родригес.

— Две сотни баксов от Родригеса, почему бы вам не связаться с профессором Альфредо Дюраном с факультета компьютерных наук Массачусетского технологического института и не расспросить его об инциденте в Bank of America в 2007 году? Он и другие профессора этого учебного заведения могут подтвердить существование Сёрена Киллгаарда, даже если все записи о его посещении были удалены.

Я смотрю на свои часы. Они светятся в темноте, поэтому их легко разглядеть.

— В Массачусетсе уже три часа ночи, но я уверена, что профессор Дюран не откажется помочь ФБР, как бы поздно не было. Он всегда такой дружелюбный.

О'Доул склоняет голову набок и пристально смотрит на меня. Он обращается к одному из агентов, стоящих рядом: — Специальный агент Чан.

Молодой азиат в очках и с непослушными черными волосами говорит: — Я займусь этим, сэр, — достает сотовый телефон из кармана рубашки и отходит на несколько футов, чтобы позвонить.

Я указываю на свой компьютер.

— Можно?

— У вас есть пять минут, мисс Уэст, — рычит О'Доул, — и ни секундой больше. Не заставляйте меня сожалеть об этом. Он бросает подозрительный взгляд на Родригеса, который, я могу сказать, ему не особенно нравится.

Я сажусь перед компьютерами. Все собираются вокруг меня, включая Коннора, который спрашивает: — Что ты делаешь?

Его голос звучит подозрительно, но, более того, в нем слышится беспокойство. Я не смотрю на него, когда отвечаю.

— О, это лишь маленькая штучка под названием «пощечина», которая займет всего секунду.

Позади меня раздаются смешки. Игнорируя их, я захожу в свой компьютер и начинаю.

Целую минуту царит тишина. Слышен только стук моих пальцев по клавиатуре. Все пристально смотрят мне через плечо.

Через две минуты приглушенный голос произносит: — На веб-сервере обнаружена уязвимость.

Продолжая печатать, я усмехаюсь.

— Как всегда.

После очередной паузы: — Черт возьми. Это что, удаленный вход в… базу данных по преступлениям?

— Ага, — весело отвечаю я.

Агенты позади меня начинают проявлять беспокойство и перешептываться.

— Она никак не сможет попасть в мейнфрейм¹⁹. После катастрофы с программным обеспечением Trilogy все дыры были заделаны.

— Ей понадобится пароль администратора…

— Забудьте о паролях, она уже в командной оболочке Unix!

Я говорю: — О, смотрите, список каталогов мэйнфреймов. Черт возьми. Вашего системного архитектора следует судить за государственную измену.

Повисает потрясенное молчание. Попечатав еще несколько секунд, я спрашиваю ни к кому конкретно не обращаясь: — Может, добавим Дарта Вейдера в список самых разыскиваемых?

Никто не отвечает.

Наконец Коннор говорит: — Четыре минуты двадцать шесть секунд.

— Подождите, я ищу номер мобильного телефона президента. Давайте отправим ему смс с фотографией члена…

О'Доул захлопывает ноутбук, прерывая связь.

Я медленно поворачиваюсь в кресле, смотрю на ошеломленные лица, устремленные на меня, и улыбаюсь.

— Есть вопросы, дамы?

Фонарик Коннора дает достаточно света, чтобы я могла видеть, насколько бледно лицо Родригеса. Он говорит: — Это была чистая удача.

Коннор отвечает мягким, как шелк, голосом: — Нет. Это был чистый талант.

Наши взгляды встречаются. Он слегка раздраженно качает головой, отчитывая меня за выпендреж, но я вижу восхищение в его глазах.

О'Доул рявкает: — Позелл, свяжись с охраной студии и найди другое место для командного центра. Родригес, подготовь всё это дерьмо к транспортировке. А вы, — говорит он, тыча пальцем в мою сторону, — пойдете со мной.

Он разворачивается и направляется к двери.

Я встаю и следую за ним, Коннор прямо за мной.

— Когда я вернусь, вам лучше подготовить мои деньги, Родригес, — бросаю я через плечо.

Я с удовлетворением слышу тихое раздраженное «Черт».

Лифты не работают, поэтому мы спускаемся на первый этаж по лестнице. Желтый луч моего фонарика освещает путь. Гарри не спрашивает, зачем я иду за ним, но и не говорит, чтобы я не шел, и это хорошо, потому что я не хочу его ударить.

С этого момента, куда бы ни пошла Табби, я иду за ней. Услышав, как она говорит Гарри, что Сёрен «устранял» людей, я задействовал все защитные механизмы в своей пещерной части мозга. Именно поэтому я решил загнать ее в угол в женском туалете и начать требовать объяснений и попыток пересмотреть наше соглашение.

Черт, эта женщина меня выводит из себя.

Мы проходим через темный вестибюль. Вооруженный охранник открывает перед нами двери, и мы выходим в темноту ночи. Холодно. Воздух бодрит, словно веник, которым выметают из головы паутину ревности, желания и разочарования.

Что бы Сёрен ни сделал Табби, я заставлю его заплатить за это.

С избытком.

— Куда мы идем? — спрашивает Табби, когда мы проходим между двумя зданиями по дорожке из красного кирпича.

— Кофе, — рычит Гарри и продолжает идти.

Через несколько мгновений мы сворачиваем за угол и входим во внутренний двор, засаженный пальмами. Он заполнен столиками с зонтиками, а за стеклянной стеной я вижу ярко освещенный кафетерий. Я удивлен, что он открыт ночью, ведь вокруг никого нет. Должно быть, за это мы должны благодарить ФБР.

Табби стонет.

— Еда! Спасибо тебе, Господи!

Зайдя внутрь, мы берем кофе и сэндвичи у сонной на вид девушки за стойкой и находим ближайший столик, чтобы присесть. В заведении нет никого, кроме нас. Табби начинает уплетать свой сэндвич так, словно не ела несколько недель, а Гарри просто пьет кофе и наблюдает за ней задумчивым и встревоженным взглядом.

Уверен, я сам не раз так выглядел.

Решив промолчать и посмотреть, что будет дальше, я откусываю от своего сэндвича.

— Табита Энн Уэст, двадцать семь лет, рост пять футов шесть дюймов, вес сто тридцать пять фунтов, подтвержденный IQ сто девяносто восемь, — тихо говорит Гарри.

А. Значит, пока его ребята искали имя Сёрена Киллгаарда в базах данных, Гарри искал имя Табби. Меня это не удивляет. Он проницательный сукин сын и чертовски хорош в своем деле. Он не был создан для службы в полиции, как и многие другие, но для ФБР он идеально подходит. О'Доул серьезный, прямолинейный парень с достаточным количеством смелости, чтобы быть опасным.

Гарри продолжает: — Нет известных религиозных или политических пристрастий, нет истории злоупотребления психоактивными веществами, нет неоплаченных штрафов за нарушение правил дорожного движения, налоги на имущество и прибыль всегда оплачивались вовремя. Мать Лорел, отец Кристофер, братьев и сестер нет, бабушка и дедушка с обеих сторон умерли. Переехала жить к своему дяде Скотту в Бостон после гибели родителей в авиакатастрофе, когда было восемь. Окончила среднюю школу в пятнадцать лет, поступила в Массачусетский технологический институт на полную стипендию. В семнадцать лет она обнаружила за завтраком дядю Скотта, уткнувшегося лицом в миску с хлопьями, мертвым от острого отравления мышьяком.

Я замираю. Отравления?

В досье, которое я прочитал, указано, что причиной смерти ее дяди был сердечный приступ, случившийся год спустя, когда ей было восемнадцать. Ошеломленный, я перевожу взгляд на Табби. Она бледна и неподвижна, ее взгляд устремлен в тарелку.

— Из-за наличия предсмертной записки и того, что ее дядя страдал от депрессии, смерть была признана самоубийством. Департамент по делам детей и семей был привлечен к выбору опекуна, и несовершеннолетняя была передана под опеку… на один месяц, после чего исчезла. Согласно записям в колледже, она продолжала посещать занятия, но властям так и не удалось ее найти…

— Они и не искали, — тихо говорит она.

— Подожди, — говорю я, чувствуя странную тяжесть в груди.

— …и когда она юридически стала совершеннолетней в восемнадцать лет, дело было закрыто. В записях о месте жительства указаны адреса за все годы, кроме 2007-го. — Гарри долго и пристально смотрит на нее. — Итак, мой первый вопрос. Где вы были в том году?

Табби поднимает голову и смотрит на Гарри. Когда она говорит, пол уходит у меня из-под ног.

— Жила с Сёреном Киллгаардом, конечно. — Ее смех низкий и горький. — На самом деле это грубое искажение смысла слова «жила».

Потрясенный последними словами, я смотрю на Табби. Проходит четыре удара сердца, прежде чем Гарри переводит свой тяжелый взгляд на меня.

— Ты сказал, что проверили ее.

— Я… я это сделал… Не было никакого пропущенного года, не было ничего, что указывало бы…

— Это не его вина, — говорит Табби. — Точные данные есть только у ФБР.

У меня кружится голова. Сердце бешено колотится. Она жила с Сёреном. Она сказала мне, что не была в него влюблена, и заставила меня поверить, что ненавидит его, но при этом провела год своей жизни под одной крышей с этим человеком.

Она, блядь, солгала мне.

От гнева у меня краснеет в глазах. Я пытаюсь привести мысли в порядок, чтобы задать связный вопрос, но Гарри опережает меня.

— Вы наглядно продемонстрировали, что можете обойти наши файрволы, не прилагая особых усилий, мисс Уэст. А это значит, что вы можете с такой же легкостью получить доступ к любой другой базе данных. Поэтому мой следующий вопрос: зачем вам было менять эти несколько деталей в общедоступных записях, но при этом не скрывать правду от ФБР?

Сначала она смотрит на него, а затем переводит взгляд на меня.

— Потому что я знала, что когда-нибудь у меня состоится такой разговор.

Сквозь стиснутые зубы я спрашиваю: — Что это значит?

Она на мгновение задерживает на мне взгляд, и выражение ее лица невозможно прочесть. Она что-то ищет в моем лице, но я чувствую только ярость и обиду, и ни то, ни другое, похоже, ее не удовлетворяет. Наконец Табби прекращает поиски и смотрит на Гарри.

— Полагаю, вы знакомы со стокгольмским синдромом.

— Привязанностью к похитителям, — тут же следует ответ. — Когда заложники испытывают сочувствие к своим похитителям, вплоть до того, что защищают их или симпатизируют им.

— Или влюбляются в них, — шиплю я, вздыбив шерсть.

Табби игнорирует меня.

— Это форма травматической привязанности…

— Ты хочешь сказать, что он держал тебя в заложниках? — сердито перебиваю я. — Целый год? Пока ты посещала колледж днем?

Она снова игнорирует меня и продолжает говорить с Гарри холодным монотонным тоном, как будто обсуждает погоду.

— Это адаптивная психологическая защита, встроенная в нашу ДНК. Отождествление себя с насильником — это один из способов самозащиты психики, особенно у женщин.

Гарри спокойно кивает. Я хочу вырвать все волосы у себя на голове.

— Когда умер мой дядя, у меня никого не осталось. Никого. Правительство отдало меня в приемную семью. В первую неделю моего пребывания там мой приемный отец пришел в мою спальню посреди ночи и попытался изнасиловать меня. У него ничего не вышло — он был толстым придурком, а я всегда была сильной, — но моя приемная мать не поверила мне, когда я ей рассказала об этом. И никто в Департаменте по делам детей не поверил. Мне отказали в переводе. По их словам, семья много лет занималась патронатным воспитанием без каких-либо проблем. Должно быть, дело во мне, сказали они.

Ее пауза полна гнева.

— Он снова пытался изнасиловать меня несколько недель спустя.

Слушая, как она это говорит, моя ярость сменяется ужасом, который затем превращается в неистовое желание заключить ее в свои объятия. Я не знаю, чувствовал ли я себя когда-нибудь в своей жизни таким беспомощным, как сейчас.

— Но в тот раз все было по-другому, потому что кто-то был рядом, чтобы помочь мне. Кто-то внимательно следил за мной, и когда отчим стянул с меня одеяло, и я закричала, он получил очень неприятный сюрприз в виде удара бейсбольной битой по яйцам.

В наступившей тишине я говорю: — Сёрен.

Табби сглатывает, а затем кивает.

— Он влез в окно и избил моего приемного отца до полусмерти, а я сидела на своей кровати, прижав колени, и просто смотрела. И ничего не сделала, чтобы вмешаться. Там было… — Она прочищает горло. — Много крови. Позже Сёрен сказал мне, что увидел меня в классе, и по одному взгляду на мое лицо понял, что со мной случилось что-то плохое, и что он больше никогда не позволит, чтобы такое произошло снова. Затем он ушел.

Ее голос становится тише.

— Только гораздо позже я поняла, что меня отдали в ту приемную семью не случайно… или что смерть моего дяди, возможно, не была самоубийством.

В ужасе я наклоняюсь вперед. Гарри бормочет: — Продолжайте, мисс Уэст.

Словно собираясь с силами, Табби вдыхает, а затем медленно выдыхает через нос.

— Я привыкла быть другой. Привыкла, что на меня смотрят с недоверием. Это было недостатком. Несмотря на свое раннее умственное развитие, я так и не научилась распознавать опасность чужого взгляда в мою сторону. Я была наивной.

Погрузившись в какие-то темные воспоминания, она закрывает глаза.

— Когда я позже навела справки о своих приемных родителях, то обнаружила, что на них поступало множество жалоб, которые каким-то образом были удалены из базы данных Департамента по делам детей. Когда я продолжила расследование смерти своего дяди, меня насторожило то, что в доме не было обнаружено мышьяка, а его уровень в крови указывал на то, что он долгое время принимал относительно небольшие дозы. Если вы собираетесь покончить с собой, зачем делать это медленно? У него было несколько пистолетов, он мог застрелиться, спрыгнуть с крыши — любой из этих вариантов казался более логичным, чем многомесячное отравление.

— Но там была записка, — указывает Гарри. — Написанная его рукой.

Табби смотрит на него.

— Некоторые люди могут подделать картину так безупречно, что даже эксперт не сможет сказать, что это не оригинал.

— Ты хочешь сказать, что Сёрен встретил тебя в колледже, стал одержим тобой, убил твоего дядю, чтобы тебя отдали в приемную семью, манипулировал системой, чтобы насильник заполучил тебя, а затем дождался своего шанса спасти тебя, чтобы ты почувствовала… благодарность к нему?

— Довольно утонченно для подростка, — с сомнением произносит Гарри.

— Ему был двадцать один год, — отвечает Табби. — И он уже стал мультимиллионером на биржевых спекуляциях. И да, я думаю, что именно это он и сделал, хотя у меня нет доказательств. Все, что я знаю, это то, что Сёрен — мастер манипулирования. Он может заставить людей делать что угодно и убедить их, что это была их собственная идея.

В лице Гарри есть что-то странное, чего я не могу понять, что-то более мрачное, чем сомнение. Изучая ее, он задумчиво наклоняет голову.

— А может, главный манипулятор — кто-то другой.

Внезапно у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на Табби широко раскрытыми глазами. Когда она видит выражение моего лица, у нее такой вид, словно ей дали пощечину.

Мы пристально смотрим друг на друга. Мой мозг говорит Нет, нет, нет.

А затем, уже не так отчетливо, что-то не столь однозначное.

Нарушая наше молчание, Гарри говорит: — За исключением ваших слов у меня нет доказательств, что этот человек, Сёрен, существует. Но есть доказательства того, что вы вполне способны взламывать чрезвычайно сложные сетевые системы, потому что вы мне это наглядно продемонстрировали. Я также знаю, что вы узнали меня в ту же секунду, как увидели мою уродливую рожу, что кажется мне невероятным совпадением. Слишком большим совпадением. И, судя по тому, как Коннор пялится на вас, я предполагаю, что между вами происходит что-то гораздо большее, чем можно было бы назвать сугубо профессиональным.

Когда Гарри делает паузу, я смотрю на него. Он говорит: — Что тоже может быть совпадением, а может быть и нет.

Я снова перевожу взгляд на Табби.

Она шепчет: — Коннор. Ты не можешь в это поверить.

Я смотрю на нее, вспоминая, как она расстроилась, когда я поцеловал ее у стены в отеле, а через полчаса она пришла ко мне в номер и потребовала секса. Мой мозг в ужасе от мысли, что… она…

— Ты сам пришел ко мне и предложил эту работу! — кричит она.

Ты знала, что я так сделаю, — думаю я, но не могу заставить себя сказать это.

Гарри продолжает размышлять: — Мне также кажется интересным тот факт, что Виктория Прайс, ваша работодательница с тех пор, как вы ушли из Массачусетского технологического института, и до своего исчезновения при загадочных обстоятельствах три года назад, оставила вам всё в своем завещании. В том числе пентхаус на Манхэттене стоимостью двадцать пять миллионов долларов. — Задумавшись, он добавляет: — Ее тело так и не нашли, верно?

Следует напряженная пауза.

За мгновение до того, как Табби вскакивает на ноги, время останавливается. Я вижу, как поджимаются ее губы, вижу вспышку негодования в ее глазах, вижу тот самый момент, когда ее мнение обо мне меняется с «не уверена, что ты мне нравишься» на «не стала бы плевать на тебя, даже если бы ты горел». Затем она молниеносно выпрямляется, и я тоже вскакиваю, крепко сжимая ее локоть.

Напрягаясь, она выпаливает: — Еще раз прикоснешься ко мне без разрешения, и ты лишишься всей своей чертовой руки.

Переводя взгляд с меня на нее, Гарри говорит: — Что ж. По крайней мере, я знаю, что один из вас не перегнул палку.

Я рычу: — Табита…

И, прежде чем я успеваю закончить предложение, кто-то зовет Гарри по имени с другого конца комнаты.

Он встает. Я оборачиваюсь и вижу одного из его агентов по имени Чан у входа в кафетерий. Он протягивает Гарри сотовый телефон.

— Это профессор Дюран из Массачусетского технологического института. — Чан переводит взгляд на Табби. — Он хотел бы поговорить с вами, сэр.

Гарри машет ему рукой.

Когда Чан подходит ближе, Гарри спокойно говорит мне: — Ты взял наручники, Коннор?

Уставившись на Табби, я коротко утвердительно киваю.

— Отлично, — говорит он, беря телефон. Он улыбается Табби. — Потому что в зависимости от того, что скажет профессор, они могут тебе понадобиться.

Пока Гарри о чем-то тихо переговаривается с кем-то в нескольких метрах от нас, мы с Табби стоим в напряженном молчании и смотрим друг на друга. Я всё еще держу ее за руку.

Борясь с адреналином, бурлящим в моих венах, я стараюсь говорить спокойно: — Табби…

— Пошел ты! — рявкает она, сверкая глазами. Ее щеки ярко-красные, она тяжело дышит, и есть большая вероятность, что в любую секунду я получу коленом в пах.

Я пытаюсь снова.

— Табита. Послушай…

— Пошел ты, — шипит она. — Туда, где тебе самое место. — Быстрым, отточенным движением ей удается увернуться.

Все мои мышцы напряжены. Я готов броситься за ней, если она попытается вырваться и убежать, но она ничего не делает, только сердито отводит волосы от лица и смотрит на меня с ненавистью.

Я открываю рот, но она перебивает меня.

— Иди. К черту. Придурок.

К моему лицу приливает кровь. Я сжимаю руки в кулаки и считаю до десяти.

Затем считаю до двадцати.

— Ты мне лгала. — Я говорю это быстро и резко, перед тем как Табби успевает выругаться. Она отвечает так же быстро и сердито.

— Никогда.

Мне приходится несколько секунд глубоко дышать, прежде чем у меня получается сдержать крик, который поднимается к горлу. Я начинаю говорить, и голос мой звучит хрипло.

— Ты сказала, что он «неправильный». Что ты была единственной, кто так считал. Что ты не была с ним… — мой голос становится громче — в постели.

Специальный агент Чан, стоящий в стороне, бросает на нас любопытный взгляд, а затем отводит глаза.

— Всё так и было! А потом ты засунул свой язык мне в глотку, прежде чем я успела сказать что-нибудь еще! — выплевывает она в ответ, такая разъяренная, что вся дрожит.

Гнев вселяет в меня надежду на то, что она говорит правду. Я встречал много людей, которые умеют убедительно лгать, но я никогда не встречал никого, кто мог бы симулировать физические проявления гнева. Покрасневшее лицо, дрожащие руки, прерывистое дыхание, расширенные зрачки — всё это говорит само за себя. Гнев очевиден и искренен.

Единственный другой вариант, который я вынужден признать, — это то, что она злится из-за того, что ее поймали на лжи.

Я понижаю голос, чтобы Чан меня не услышал.

— Тебе не захочется это слышать…

— Тогда не говори этого.

— Но ты много лет работала на отъявленную лгунью. Ты помогла Виктории создать целую личность, которая была ложью. Ты так же помогла ей солгать моему другу Паркеру…

— Потому что он обманул ее и всю ее семью! Он разрушил ее жизнь! — Табби всплескивает руками. — По крайней мере, мы так думали! Ты прекрасно знаешь, что произошло. Не перекладывай вину на меня!

Когда я не отвечаю, Табби с горечью говорит: — Почему бы тебе просто не сказать это, Коннор. Просто скажи, что, по-твоему, я выдумала Сёрена. Что я всё выдумала. Что это я провернула аферу со студией, а то, что я здесь и наблюдаю за этим хаосом, — просто повод потешить свое эго. Что шантажист — на самом деле я.

Я ничего не говорю. Она поворачивается ко мне спиной и стоит, скрестив руки на груди, дрожа.

Затем Гарри подходит к ней и как ни в чем не бывало говорит: — Хороший парень, этот ваш профессор Дюран.

Табби поворачивает голову, прислушиваясь.

— Очень высоко отзывался о вас. На самом деле, с любовью. Говорит, что вы были самой блестящей ученицей, которая у него когда-либо была. — Пауза. — Кроме некоего Сёрена Киллгаарда, конечно.

Я и не подозревал, что задерживал дыхание, и оно с шумом вырывается из моей груди.

Через плечо Табби тихо говорит: — Вам следует отправить агента к Дюрану домой, чтобы убедиться, что вы разговаривали именно с ним. В какой-то момент кто-то из вашей команды вспомнит, что номера телефонов можно подделать и перенаправить, и мы вернемся к исходной точке. Сходите к нему домой и поговорите с ним лично, и тогда вы сможете быть уверены.

Гарри смотрит на Чана, который произносит: — Понял, — и уходит.

Затем Гарри говорит в спину Табби: — Вы когда-нибудь думали о том, чтобы поступить на службу в ФБР?

К тому времени, как взошло солнце, командный центр был перенесен в другое здание на территории студии. Два агента из бостонского отделения допросили профессора Дюрана у него дома, а Гарри рассказал мне о печально известном инциденте в Bank of America.

— Табби потребовались недели, чтобы убедить полицию в своей невиновности, — сказал он. — В основном за счет того, что она не открывала банковский счет, на который были переведены украденные деньги. На записях с камер наблюдения была видна женщина постарше, выше ростом и другого цвета кожи. Они не смогли опознать ее, кроме как исключить Табби из списка подозреваемых. Сотрудник банка, открывший счет, не смог вспомнить ничего необычного о женщине, что могло бы помочь расследованию. Это, а также отсутствие каких-либо других улик, связывающих Табби с преступлением, заставили окружного прокурора решить не выдвигать обвинения. И на этом всё. Впоследствии она бросила учебу, и Дюран больше никогда о ней не слышал.

— Если не было никаких улик, — сказал я, — следовательно, полиция обыскала ее компьютеры. А это значит, они обыскали ее дом. Но ты сказал, что в тот год у нее не было зарегистрированного адреса.

— Она сняла квартиру недалеко от кампуса за несколько дней до того, как ее схватили…

— А до этого?

— Сказала, что жила в своей машине.

Мы с Гарри переглянулись. Я знал, что мы оба думаем об одном и том же. Либо Табби солгала нам о том, что жила с Сёреном, либо она защищала его, не сообщая полиции его домашний адрес.

Ни один из вариантов меня не устраивал.

— Полиция допрашивала Сёрена? И вообще, почему этим занимались копы? В таком деле, как это, должно было участвовать ФБР.

Гарри пожал плечами.

— Они отправились по адресу, который был указан в его личном деле в колледже, но это оказался один из почтовых центров UPS. К тому времени он уже перестал посещать занятия. Поскольку счет открыла женщина, они решили, что настойчивое утверждение Табби о том, что это сделал Сёрен, было просто капризом.

— Что ты имеешь в виду?

Его твердый взгляд задержался на мне.

— Ссора любовников.

— Любовники, — повторил я, чувствуя тошноту.

— Судя по всему, профессор Дюран часто замечал, как Сёрен рисует Табби во время занятий, и видел их вместе в кампусе. Он решил, что они встречаются.

— Видел ли он их когда-нибудь…

Он уловил то, что я не в состоянии произнести вслух.

— Он не сказал. Что касается того, почему ФБР не было вовлечено в расследование, то кто-то из руководства банка принял решение замять инцидент. Взломы вредят бизнесу. Люди начинают нервничать, когда узнают, что их деньги в опасности. А когда семнадцатилетнего подростка обвиняют в том, что он украл миллионы прямо у них под носом… Думаю, они решили, что не стоит раздувать скандал. Кроме того, они очень быстро вернули все деньги. Без обид.

Что-то тут не сходится.

— Ты сказал, что не смог найти имя Сёрена ни в одной базе данных.

— Правильно.

— А что насчет его табеля успеваемости?

— Исчез, как будто его никогда и не существовало.

— Но полиция знала о нем уже тогда?

— Я знаю одного парня из местного полицейского управления, он скопировал записанные от руки показания доложившего о случившемся сотрудника. Это единственное место, где упоминался Сёрен. После видео с неизвестной женщиной они решили, что Сёрен — это тупик.

Я устало провел рукой по лицу и спросил Гарри, что он думает. О Табби, обо всём этом.

— Я считаю, что есть много вопросов без ответов, — сказал он, пристально наблюдая за мной. — Но в основном я думаю, что эта девушка непредсказуема и опасна для ясности твоего мышления. И, что ты по уши в неприятностях, мой друг.

Очень неудобно, когда эти ублюдки такие наблюдательные.

Я избегал его всевидящего взгляда и угрюмо смотрел в окно.

— Я не знаю, что между нами происходит.

— Но ведь это уже что-то, не так ли?

Уважение к нему заставило меня кивнуть, вместо того чтобы возразить, что в любом случае было бы ложью.

Гарри вздохнул и допил остатки холодного кофе.

— Ты никогда не был из тех, кто думает своим членом, приятель, поэтому я не буду читать тебе лекцию. Просто будь осторожен. У меня такое чувство, что всё это гораздо сложнее, чем кажется.

Я не был уверен, имел ли он в виду ситуацию с Мирандой и Сёреном или ситуацию со мной и Табби, но на тот момент я прекратил разговор с Гарри из-за сильного переутомления. Я не спал сутки и нуждался в отдыхе.

Мне нужно было привести мысли в порядок, прежде чем я поговорю с Табитой.

Неизвестно, согласится ли она на это. Она свернулась калачиком в кресле в новом командном центре и уснула, ни разу не взглянув в мою сторону и не приняв мое предложение переночевать на диване, который я для нее принес.

Гарри попросил, чтобы мы оба оставались на территории до дальнейших указаний… Хотя я знал, что на самом деле это не просьба.

В общем, я нашел тихое местечко для сна в чьем-то кабинете и уснул.

И теперь кто-то трясет меня за плечо, чтобы разбудить.

Я открываю глаза и вижу мужчину — козлиную бороду, татуировку, ухмылку — стоящего надо мной.

— Отдыхаешь, красотка?

— Райан. — Я вскакиваю и хлопаю его по спине в знак приветствия, не успев договорить. Удивительно, как я рад его видеть. Поддавшись порыву, я обнимаю его.

— Ну и дела, босс, — говорит он, мои руки все еще обнимают его. — Не успел приехать в Лос-Анджелес, а уже выступаешь за другую команду? Что они тут добавляют в воду?

— Пошел ты, — говорю я с грубоватой нежностью и отталкиваю его. — Если бы я решил играть за другую команду, то твоя уродливая задница — последнее, с чего бы я начал.

Все еще улыбаясь, он скрещивает руки на груди. При росте чуть больше шести футов Райан Маклин на несколько дюймов ниже меня, но крупнее практически всех остальных. Мы вместе служили в корпусе, и как только он закончил службу в Спецназе, я завербовал его в Metrix. Он эксперт в тактике ближнего боя, вооружении и разведке.

И, несмотря на мои поддразнивания, он не уродлив. Его прозвище — Тор, потому что он невероятно похож на скандинавского супергероя из комиксов. Всё, чего ему не хватает, — это развевающегося плаща и огромного молота, и он мог бы сняться в фильме. Добавьте к этому сонный акцент жителя Джорджии и пару небесно-голубых глаз, и вы получите «не урода», от которого трусики становятся мокрыми.

Теперь эти голубые глаза, прищурившись, смотрят на меня.

— Ты в порядке?

Я провожу рукой по волосам и трясу головой, чтобы прийти в себя.

— Последние пару дней были странными.

— Ты так и сказал. Я не знал, как реагировать на твой вчерашний звонок, брат. Ты говорил… не как обычно. Я сел в самолет так быстро, как только мог.

Я не хочу вдаваться в подробности того, насколько я сейчас не в себе, поэтому задаю вопрос: — Ты уже виделся с Гарри?

Райан кивает.

— Он ввел меня в курс дела. И они только что получили еще одно письмо. Судя по всему, этот Maelstr0m не в восторге от того, что кто-то из нашей команды заблокировал его вредоносное ПО. Он хочет знать, кто это сделал. Угрожает устроить настоящий хаос, если мы не выдадим его.

— Черт. Ладно. Давай за дело.

Я выхожу из комнаты, Райан идет рядом со мной. Когда мы добираемся до командного центра, Миранда уже там, она ходит взад-вперед перед окнами. Гарри и его ребята собрались вокруг стола с компьютерным оборудованием и смотрят на один-единственный монитор. Табби заметно не хватает.

— Я слышал, у вас был контакт, — говорю я, останавливаясь рядом с Гарри.

С легкой улыбкой он кивает подбородком в сторону экрана.

— Похоже, этот персонаж Киллгаарда не любит делиться своими игрушками. — Он бросает на меня косой взгляд, который я не успеваю истолковать, потому что слишком увлечен, уставившись в экран.

На мониторе в быстрой последовательности появляется серия снимков боя: атомные грибовидные облака, самолеты, сбрасывающие бомбы на цели, здания, взрывающиеся под сильным минометным огнем. В левом нижнем углу экрана изображен белый череп со скрещенными костями — у черепа пылающие глаза — и строка текста. Райан читает это вслух.

— «Назови мне имя, иначе войны не избежать», — фыркает он. — Не слишком ли это мелодраматично?

— Это Макиавелли, а не мелодрама.

Все оборачиваются на звук голоса.

Это Табби, она стоит в дверном проеме в противоположном конце комнаты и явно смертельно устала, но, несмотря на это, чертовски сексуальна. Ее глаза полузакрыты, волосы соблазнительно рассыпались по плечам. На ней та же одежда, что и раньше, но в более лаконичном варианте: армейские ботинки без шнурков, обтягивающие черные джинсы, черная футболка, которая на три размера меньше, чем нужно, и которая невероятно выгодно подчеркивает ее тонкую талию и пышную грудь.

Табби зевает и потягивается, подняв руки над головой и выгибая спину. Футболка задирается, обнажая плоский живот и блестящий драгоценный камень, висящий в пупке, а также часть татуировки в виде тигра ниже живота. На мгновение кажется, что температура в комнате подскочила на несколько градусов.

Стоящий рядом со мной Райан бормочет: — Мерси.

Мне не нравится, как он на нее смотрит. То, как все на нее смотрят.

То, как она сейчас смотрит на меня, с полным отвращением.

— Простите? — спрашивает Гарри.

Табби входит в комнату. Девятнадцать пар глаз следят за каждым ее движением. Она останавливается по другую сторону стола от меня и смотрит на экран.

— Никколо Макиавелли, философ эпохи Возрождения. Это часть его цитаты. «Войны нельзя избежать, ее можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника».

Когда никто не отвечает, она поднимает голову и оглядывается по сторонам.

— Никто из вас не читал Макиавелли?

— Нет, мэм, — отвечает Райан. — Но звучит это, конечно, очаровательно. Я бы хотел поскорее узнать о нем всё.

Пока я чувствую, как волосы у меня на затылке встают дыбом, как это бывает перед тем, как я нажимаю на спусковой крючок при убийстве, Табби моргает Райану и оглядывает его с головы до ног.

— Кто вы такой?

— Райан Т. Маклин, мэм. К вашим услугам. — Его пристальный взгляд скользит по ней. — А вы кто?

Прежде чем я успеваю зарычать, Вход воспрещен! Табби говорит: — Табита Уэст. Но вы можете называть меня Табби.

Райан ухмыляется.

— Однажды я видел, как чистокровный жеребец по кличке Табби победил в Белмонт-парке. Это было самое прекрасное зрелище в моей жизни.

Явно очарованная, Таббита улыбается ему в ответ.

— Что означает буква «Т»?

— Тиберий.

Ее брови взлетают вверх.

— Как капитан Кирк или римский император?

Впечатленный, Райан моргает.

— Как капитан Кирк. Мои родители — большие фанаты «Звездного пути».

— Что ж, — говорит Табби, оглядывая его с ног до головы, — вам идет. У вас вид человека, который мог бы управлять звездолетом.

— Благодарить вас, мэм, — протягивает он, скрещивая руки на груди так, чтобы были видны его большие татуированные бицепсы. — И позвольте заметить, что мне очень нравится эта футболка. Она, э-э… имеет какое-то особое значение?

На футболке Табби написано «Pussy Riot»²⁰. Она оглядывает себя.

— Это российская феминистская панк-рок-группа протеста.

Райан задумчиво поглаживает свою козлиную бородку.

— О. А я-то думал, что это что-то из моих эротических фантазий.

Жар поднимается по моей шее и заливает лицо. Табби смотрит на меня… и улыбается.

Думаю, если я буду смотреть куда угодно, только не на нее, я могу случайно кого-нибудь убить.

Гарри прочищает горло.

— Мисс Уэст, ваш друг Сёрен разозлился из-за установленной вами программы для защиты от вредоносного ПО, которая заблокировала его атаки. Он немного не в себе. Я беспокоюсь о том, каким может быть его следующий шаг.

Табби снова смотрит на экран. Ее улыбка гаснет.

— Что ж. Давайте дадим ему то, чего он хочет, хорошо? — Затем, уже себе под нос: — Не дай бог, чтобы этого сукиного сына заставили ждать. — Она выдвигает стул из-под стола и садится.

Я выпаливаю: — Не надо…

Гарри резко останавливает меня, положив руку мне на грудь.

Глядя мне в глаза, он тихо говорит: — Держи себя в руках, или я вышвырну тебя вон. Решай сейчас.

Все смотрят на меня, включая Райана, чьи брови удивленно приподнимаются. Я делаю глубокий вдох, киваю и делаю шаг назад.

Обращаясь к Табби, Гарри говорит: — Это не ваше шоу, понятно? Я здесь главный. И я принимаю решения о том, как действовать дальше. Так что, прежде чем вы коснетесь клавиатуры, мы собираемся поговорить.

Табби медленно поворачивается на стуле. Она скрещивает ноги, складывает руки на коленях, смотрит на Гарри пристыженным взглядом и хлопает длинными ресницами.

— Да, сэр, — скромно отвечает она и ждет.

Гарри хмуро смотрит на нее, но я чувствую, что это скорее для того, чтобы сохранить статус-кво, чем из-за реального раздражения. Несмотря на все сомнения и вопросы, которые у него могут быть по поводу нее, я вижу, что Табби производит на него такое же впечатление, как и на всех остальных.

Ну кроме Родригеса, который смотрит на нее со всей возможной угрозой. Которой, впрочем, не так уж много.

Гарри говорит: — Скажите мне, что вы задумали. Просто возьмете и расскажете ему, кто вы такая?

— Разве это будет весело?

— Мы здесь не для того, чтобы веселиться, — говорит Миранда.

Она подходит и встает рядом, перестав расхаживать взад-вперед. Несмотря на то, что ее волосы по-прежнему идеально уложены, а на дорогой одежде нет ни одной складки, ее лицо бледное и напряженное. Похоже, она тоже не успела отдохнуть.

Табби говорит: — Вы — нет. А он определенно да. И единственное, что может отвлечь Сёрена от его игры, — это другая игра. Поэтому я собираюсь дать ему это. — Она смотрит на Гарри, и ее голос немного теряет свою резкость. — С вашего разрешения.

В тишине Гарри изучает ее лицо. После неприятно долгой паузы он говорит: — Продолжайте, мисс Уэст.

Табби кивает.

— Хорошо. Итак, помимо блокировки вредоносного ПО, программа, которую я загрузила в магистральную сеть, автоматически реагирует на любые новые попытки взлома ответным ударом…

— Она автоматически отвечает на угрозу без участия человека? — недоверчиво перебивает Родригес. — Как программа MonsterMind от АНБ, которой, по идее, еще не существует?

— Да. Именно так.

После ее простого признания в комнате воцаряется ошеломленная тишина. Гарри бросает на меня мрачный взгляд, и я с пугающей уверенностью знаю, о чем он думает.

Табита взломала Управление национальной безопасности и украла их программное обеспечение.

Если это правда, то следующие несколько десятилетий она проведет в тюрьме.

Вся кровь отливает от моего лица.

Табби закатывает глаза и вздыхает.

— Ребята, расслабьтесь. Это моя программа, хорошо? Я могу доказать, что я ее разработала. И я бы никогда не приблизился к серверам АНБ — даже я не настолько сумасшедшая.

Через мгновение Гарри спрашивает: — И что конкретно делает эта ваша программа с точки зрения ответного удара?

По лицу Табби расплывается улыбка.

— Если не вдаваться в технические подробности, то, как только программа обнаруживает попытку взлома, она отслеживает источник и запускает вредоносный код в исходной системе.

Гарри смотрит с сомнением.

— И что происходит дальше?

Она пожимает плечами.

— Все, что угодно, начиная от удаления данных и заканчивая их сбором, вплоть до того, что на каждом сетевом мониторе могут танцевать маленькие белые кошки, которых невозможно обойти, тем самым делая систему бесполезной. Вот почему Сёрен сейчас так зол. Он пробует свое собственное лекарство, и на вкус оно дерьмовое.

Родригес хмурится.

— Танцующие белые кошки… — Он смотрит на часы Табби с Hello Kitty и судорожно втягивает воздух. Его глаза расширяются.

Гарри раздраженно спрашивает: — Что теперь, Родригес?

Родригес выдыхает: — Она… Полароид! Она взломала главный сервер NASA, Citibank, Церкви Сайентологии, Министерства обороны… Что бы это ни было, Полароид всегда оставлял после себя танцующую белую кошку, как в этот раз! — Он обвинительно указывает на ее часы.

Я никогда не забуду, как пятнадцать агентов ФБР одновременно ахнули от удивления.

Неустрашимая, Табби спокойно говорит: — Да ладно вам, Родригес. Я никогда не слышала об этом Полароиде, но уверена, что только парень мог до такого додуматься, верно? Кроме того, многим девушкам нравится Hello Kitty. — Она мило улыбается Гарри. — В том числе и вашей дочери, насколько я помню.

Когда Гарри переводит взгляд на меня, кровь застывает у меня в жилах.

Это очень опасно. У меня есть миллисекунда, чтобы решить, на чьей стороне закон, потому что если ФБР посчитает, что Табби представляет угрозу национальной безопасности, а я ее защищаю, то я тоже буду представлять угрозу.

Но как только у меня появляется эта мысль, я так же быстро понимаю, что мне всё равно. Каким-то образом за последние несколько дней ее защита стала моим приоритетом.

Я подумаю о том, что это значит, позже.

Не успевает никто и глазом моргнуть, как я уже стою перед Табби в полной боевой готовности: ноги расставлены, ноздри раздуваются, каждая мышца в теле напряжена до предела.

Я рычу: — Любой, кто хочет попытаться добраться до нее, должен пройти через меня!

Никто не двигается.

После долгого молчания Райан сухо говорит: — Брат, тебе есть о чем рассказать мне.

Гарри вздыхает, смотрит в потолок и бормочет: — Господи, дай мне терпения. — Затем он смотрит на меня. — Никто ни до кого не пытается добраться, ясно? А теперь отойди, у нас есть работа, которую нужно делать.

Родригес протестует: — Но, сэр! Она…

— Заткнись нахуй, Родригес! — гремит Гарри с красным лицом. — Если бы меня интересовало твое мнение, я бы высказал его тебе! Приведи себя в порядок и принеси мне чашечку кофе!

Разъяренный Родригес свирепо смотрит на Табби, а затем разворачивается и выходит.

Гарри раздраженно инструктирует остальных собравшихся агентов: — Все остальные могут перекусить или отдохнуть. Через час чтобы были на месте. Чан, ты остаешься.

Агенты медленно расходятся, перешептываясь и бросая на Табби любопытные взгляды через плечо. Когда они уходят, Гарри поворачивается к Табите.

— Я думаю, нам нужно еще раз поговорить, мисс Уэст. Но сейчас давайте продолжим. Что вы там говорил об игре?

Положив руку мне на плечо, Райан мягко отводит меня на несколько футов, чтобы я больше не загораживала Табби.

— Игра в прятки, — говорит она, глядя на меня с еще большим любопытством, чем агенты смотрели на нее.

Мое сердце бешено колотится от адреналина, который бурлит в крови, и мне с трудом удается контролировать дыхание. У меня мелькает смутная мысль, что было бы неплохо найти что-нибудь и разломать, чтобы хоть немного снять напряжение. Я уже давно не чувствовал себя таким разбитым и растерянным…

Никогда.

— Что это значит? — спрашивает Миранда. Она наблюдала за всеми нами так спокойно, что я почти забыл о ее присутствии.

Табби загадочно отвечает: — Это была любимая игра Сёрена. Он не сможет устоять.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет мою кожу покрыться мурашками. Хватка Райана на моем плече становится немного крепче. Он бормочет: — Полегче, брат. Сделай вдох.

— И? — подсказывает Гарри.

— И, если я смогу отвлечь его на достаточно долгое время, у нас появится шанс узнать, где он находится. Я запустила трассировку. Чем дольше моя программа будет работать в его системе, тем больше у нее шансов собрать данные до того, как он обнаружит ее и отключит. Но если я вступлю с ним в контакт, это может немного его задержать.

Гарри, прищурившись, смотрит на нее.

— Ранее вы говорили, что знаете, как с ним связаться.

— Знаю, но это не даст нам его местонахождения.

— Откуда вы знаете? Вы пытались связаться с ним раньше?

— Нет. Но я знаю, что это всего лишь точка отправления, а не прямой доступ. Он будет использовать слой за слоем для маскировки. Я могу связаться с ним, но не более того. Это всё равно что запустить сигнальную ракету в ночное небо. Он увидит ракету и ответит, когда будет готов. Но даже тогда его местоположение будет скрыто. Сёрен никогда не будет настолько глуп, чтобы предоставить мне прямой канал связи.

— Подожди, — говорю я, начиная понимать. — Ты хочешь сказать, что у тебя есть его номер телефона?

Табби некоторое время смотрит на меня, прежде чем ответить. Я чувствую, как тщательно она подбирает слова.

— У меня есть номер телефона. Я не знаю, чей он, я никогда по нему не звонила. Но если я свяжусь с ним сейчас, когда все его системы атакованы, он не только узнает, что это я, но и поймет, что это ловушка.

Сдавленным голосом я спрашиваю: — Ты не хочешь, чтобы он знал, что это ты?

Миранда говорит: — «Ни одно предприятие не увенчается успехом с большей вероятностью, чем предприятие, скрытое от врага, пока оно не созрело для исполнения».

Табби удивленно смотрит на нее.

— Я вижу, что кто-то, кроме меня, читал Макиавелли.

Улыбка Миранды натянута.

— Да. Я тщательно изучала его работы.

Я не знаю, что и думать о выражении лица Табби. Она говорит: — «Обмануть обманщика — двойное удовольствие». Это всегда была моя любимая из его реплик. А у вас?

Миранда встречается взглядом с Табби.

— «Никогда ничего великого не достигалось без опасности».

Между ними возникает какое-то невысказанное понимание. Табби бормочет: — Действительно.

Гарри раздражен тем, что его прервали.

— Если вы закончили цитировать друг другу мертвого парня, дамы, можем ли мы вернуться к текущей ситуации?

Табита снова обращает внимание на Гарри. Она наклоняется вперед на своем стуле.

— Дайте мне возможность привлечь его внимание, отвлечь его, немного с ним поиграть. Сёрен не станет долго ждать, но как только он отключит свои серверы, мы сможем проанализировать все данные, которые моя программа собрала из его системы.

— А если ваша программа не выдаст ничего полезного?

Табби откидывается на спинку стула и пожимает плечами.

— Тогда мы сможем позвонить. Но как только мы это сделаем… как только он узнает, что я замешана в этом… — Ее голос мрачнеет. — Игра изменится.

— Как? — спрашиваю я, мой голос тверд.

Табби смотрит на свои руки, когда отвечает.

— У нас больше не будет никакого контроля.

Мое горло сжимается от каждого вопроса, который я хочу задать ей о Сёрене, но не буду. Не здесь. Не сейчас.

Гарри, однако, без проблем переходит прямо к делу.

— Почему бы и нет? Что он будет делать?

Табби смотрит на меня.

— Он положит этому конец, — тихо говорит она.

Гарри скрещивает руки на груди.

— Мисс Уэст. Пожалуйста. У меня не хватает терпения разгадывать головоломки. Что он будет делать?

Отвечает Миранда, ее голос напряжен.

— Это же очевидно, не так ли? Он передаст все украденные у меня данные прессе и моим конкурентам, включая мое запатентованное программное обеспечение, отключит электричество во всей студии и уничтожит мой бизнес. Все производства будут закрыты. Все офисы и павильоны для записи звука будут обесточены, возможно, навсегда, в зависимости от того, насколько он контролирует компьютеры Департамента водоснабжения и энергетики.

— Наши агенты работают над этим, — говорит Гарри. — Министерство внутренних дел было уведомлено о вторжении в их сеть — прямо сейчас они применяют протоколы реагирования на взлом.

— Если они закроют одно отверстие, он найдет другое, — говорит Табби. — Всегда есть способ проникнуть внутрь. Кроме того, есть вероятность, что ему помогают люди из Министерства внутренних дел.

Гарри кивает.

— Мы также работаем и над этой теорией.

— Суть в том, — говорит Миранда дрожащим голосом, — что всё, над чем я работала и что создала за последние двадцать лет, будет уничтожено. Поэтому, пожалуйста, пусть она работает!

Миранда так редко проявляет сильные эмоции, что я на мгновение отвлекаюсь от Табби. Райан, сидящий рядом со мной, наблюдает за происходящим с ястребиным вниманием, не упуская ни одной детали. Это одна из причин, по которой я хотел, чтобы он был здесь. Он может заметить то, что я упускаю, потому что слишком эмоционально вовлечен и не могу доверять себе.

Гарри говорит: — Чан, садись за стол. Мисс Уэст, вы можете сказать ему, что печатать.

Табби посылает Гарри мрачную улыбку.

— Не доверяете мне, О'Доул?

— Конечно, нет. Я никому не доверяю, это вредно для работы. А теперь шевелитесь.

Агент Чан с сожалением смотрит на Табби. Когда она встает со стула, он занимает ее место. Поставив пальцы на клавиатуру, он говорит: — Готов.

Стоя позади него, Табби инструктирует: — Избавьтесь от этого дерьма на экране. Отведите нас к подсказке «С».

Чан начинает печатать. Картинки войны, мелькающие на мониторе, исчезают, заменяясь обычным рабочим столом Windows. Еще несколько нажатий клавиш, и экран становится черным. Вверху слева мигает зеленый курсор.

Табби говорит: — Вы знаете свое дело.

— Вот почему я единственный специальный агент в этой группе, мисс Уэст.

Пока Табби тихо посмеивается, Чан ждет, не отрывая глаз от экрана.

— Тогда ладно. Поехали. Наберите «Что делится на ноль?»

Чан автоматически отвечает: — Ни одно число не делится на ноль.

— Я не сказала, какое число, не так ли? Теперь печатайте.

Бросив быстрый взгляд на Гарри, который кивает, Чан начинает печатать. Он нажимает Enter и ждет.

И продолжает ждать. Курсор мигает, но ничего не появляется.

Проходит минута. Затем две. Гарри говорит: — Сёрен не отвечает.

Не отрывая взгляда от экрана, Табби бормочет: — Подождите.

Затем появляется сообщение: «С кем я разговариваю?»

Райан фыркает.

— Довольно вежливо для плохого парня.

— Мужчину формируют манеры, — задумчиво произносит Табби.

Ее тон восхищенный? Мне хочется дотянуться до компьютера и придушить того, кто на другом конце.

Табби инструктирует Чана: — Теперь наберите «В чем смысл жизни?».

В тот момент, когда вводится вопрос, появляется ответ: 42.

В следующей строке: «Я и не подозревал, что у ФБР есть чувство юмора. Как приятно. С кем я имею удовольствие общаться?»

— Господи Иисусе, — бормочу я. — Он всегда так разговаривает?

— Не все люди ругаются матом, — говорит Табби. Когда она бросает на меня испепеляющий взгляд, мое сердце начинает биться сильнее.

Наши взгляды встречаются. Всё еще глядя на меня, она говорит Чану: — Наберите «Если сможешь ответить на мой первый вопрос, я назову тебе свое имя».

После того, как Чан подчиняется, на экране появляется GIF с изображением мультяшной собаки, которая стоит, сложив лапы, с закрытыми глазами, а ее сердце бешено колотится. Под собакой написано: «Успокойся, сердце мое! Это вызов!»

Затем на экран врывается Тираннозавр и пожирает собаку одним гигантским укусом. Из его оскаленной пасти брызжет кровь. Динозавр убегает, волоча за собой кишки.

— Что, черт возьми, не так с этим парнем? — рявкаю я, заставляя Миранду подпрыгнуть.

Табби тихо говорит: — Всё. — Она всё еще смотрит на меня, а когда отводит взгляд, мне кажется, что у меня в груди что-то разрывается.

Она инструктирует Чана: — Наберите «Твоя палеонтология так же слаба, как и твои хакерские атаки».

— Не думаю, что дразнить медведя — лучшая стратегия в данном случае, мисс Уэст, — сухо замечает Гарри.

— Нам нужно отвлечь медведя, и поэтому мы тыкаем в него самой большой палкой. Печатайте, Чан.

Специальный агент Чан смотрит на Гарри.

— Сэр?

Немного поразмыслив, Гарри кивает и смиренно машет рукой.

Пальцы Чана порхают по клавишам. Ответ приходит со скоростью света: «Объяснись».

Улыбка Табби дикая.

— Псовые не существовали одновременно с тираннозаврами в позднем меловом периоде, тупица.

— Оставь «тупицу», — говорит Гарри.

Чан печатает.

Воцаряется тишина. Затем: «Ты безрассуден. Мне это нравится в противнике. Играть с самоуверенными глупцами — отличное развлечение».

Табби улыбается.

— Ты должен знать, раз так много играл с собой. Скажи мне, насколько мозолистые у тебя ладони?

Прежде чем Гарри успевает возразить, Чан набирает текст и нажимает Enter.

«Если ты слишком труслив, чтобы назвать свое имя, дай мне увидеть твое лицо», — следует немедленный ответ, — «чтобы я мог знать, как оно выглядит, пока ты еще жив».

— О-о-о, — говорит Табби с горьким весельем. — Кто-то обиделся?

Я делаю шаг вперед.

— Это угроза твоей жизни. Отключись.

— Отвали, придурок, — небрежно отвечает Табби. — Взрослые разбираются с этим.

Гарри бросает на меня предупреждающий взгляд. Райан прочищает горло. Чан смущенно смотрит на меня. И я отворачиваюсь, запустив руки в волосы, чтобы не натворить глупостей, например, перекинуть Табби через плечо, выбежать из комнаты, найти ближайшую кровать, привязать ее к ней и хорошенько оттрахать, чтобы мы оба пришли в себя.

Я слышу голос Табби у себя за спиной.

— Чан, напишите «Я покажу тебе мое, если ты покажешь мне свое».

Когда Чан начинает печатать, Гарри устало говорит: — Вы же не думаете, что это сработает. Ни один криминальный гений, который потрудился стереть все следы своего существования, никогда бы…

Когда Гарри замолкает в изумленном молчании, я оборачиваюсь и обнаруживаю, что монитор компьютера заполняется изображениями. Окна появляются друг над другом с такой скоростью, что экран становится размытым.

Табби тихо говорит: — У каждого есть ахиллесова пята. У Сёрена — это эго. Он никогда не мог оставить вызов без ответа. — Она скрещивает руки на груди и отворачивается. Ее поза меняется, она как будто сжимается, словно прячется в себе. Защищается от того, что происходит на экране.

Табби описывала его как сказочного принца с лицом ангела. Тогда я подумал, что это перебор. Глупое преувеличение. Но теперь я понимаю, что всё было гораздо хуже.

Это точное описание.

Я не нахожу мужчин привлекательными. Никогда не считал другого мужчину красивым в физическом смысле и никогда бы не подумал, что могу так считать. Но теперь я вынужден признать, что лицо, заполняющее весь монитор, не просто красиво. Оно идеально.

Тихий вздох Миранды указывает на то, что она согласна со мной.

У него тонкие, изящные черты лица, как у греческого бога. Волосы насыщенного золотистого оттенка. Губы, о которых мечтает любая женщина, — полные и ярко-красные, с ямочкой на подбородке и сильной, угловатой челюстью.

Но больше всего привлекают внимание его глаза. Бледные, льдисто-голубые, с густыми темными ресницами, они излучают высокомерие и жестокость, которые не могут смягчить даже остальные его изящные черты.

Снимки его лица, сделанные с разных ракурсов, сопровождаются десятками фотографий, на которых он запечатлен в полный рост. Идет по аэропорту, пересекает оживленный перекресток, ждет на платформе метро, всегда на голову выше всех остальных. Всегда смотрит на окружающих, как король на своих подданных. Всегда один, царственный, одетый в прекрасно сшитые костюмы.

Я не могу удержаться и смотрю на себя, на свои черную футболку и брюки-карго.

Гарри придвигается ближе к монитору и щурится, глядя на него.

— Всё это снято камерами наблюдения. Посмотрите на ракурсы. Всё снято сверху.

— Если это правда, — медленно произносит Чан, — то он взломал всю инфраструктуру. Транспортные сети, сети правоохранительных органов, дорожные камеры… называйте что угодно.

— Он уже доказал, что он находится в энергосистеме, — отмечает Миранда.

— Если бы у него был такой доступ, то Сёрен вызвал бы гораздо больше проблем, чем то, с чем мы имеем дело сейчас, — возражаю я.

Табби тихо спрашивает: — Откуда ты знаешь, что он этого не сделал? — Она бросает на меня взгляд через плечо. Ее обычно ярко-зеленые глаза обеспокоены и темны.

— Что ты имеешь в виду?

Она смотрит на Гарри.

— Сколько террористических актов остаются нераскрытыми?

— Почти все, — отвечает он, пристально наблюдая за ней. — Только четырнадцать процентов из более чем сорока пяти тысяч террористических актов, произошедших с 1998 года, имеют достоверных исполнителей.

— Что ты хочешь сказать? — Когда мое сердце начинает биться быстрее, я придвигаюсь к ней ближе. — Что Сёрен не только вымогатель, он террорист? У тебя есть доказательства этого? Что ты знаешь?

Ее затянувшееся молчание приводит меня в ярость. Мое терпение, истощенное до предела, наконец лопается.

Я рычу: — Табби, какие бы проблемы у тебя ни были со мной, тебе лучше выложить всё, пока Гарри не решил, что ты утаиваешь улики, потому что я не буду стоять здесь, засунув язык в задницу, пока тебя тащат в тюрьму и допрашивают в ФБР! Я ясно выражаюсь?

Слабый румянец заливает ее щеки.

Райан говорит: — Леди, начинайте говорить, потому что если Коннор пойдет против федералов, то и я тоже, а это та еще буря, в которую вам точно не стоит попадать.

— Я сделаю вид, что вы оба, идиоты, мне не угрожали, — цедит Гарри сквозь зубы. — Но, если это повторится, вы все отправитесь в тюрьму. Мисс Уэст, вы ходите по очень тонкому льду. Говорите.

Она смотрит на нас троих, затем на Чана и Миранду. Наконец, Табби устало вздыхает и плюхается на ближайший стул. Она упирается локтями в колени и опускает голову на руки. Когда она говорит, ее голос звучит глухо.

— У меня нет никаких доказательств. Всё, что я знаю, это… Сёрен. Я знаю Сёрена. Какой бы интерес он ни преследовал в этой студии, дело не в деньгах. Деньги его не волнуют. Он анархист, а не капиталист. Его волнует хаос. Он провоцирует его и создает, а потом сидит с ведром попкорна и наслаждается шоу. Ему нравится приводить всё в движение и разрушать. — Она делает паузу, а когда снова заговаривает, ее голос дрожит. — Сёрен просто хочет смотреть, как горит мир.

Ее боль так очевидна, что кажется, будто в комнате внезапно появился другой человек, невидимое, тяжелое присутствие, неотвратимо мрачное. С ужасом я понимаю, что это то, что она скрывает в глубине души. За ее остроумными высказываниями, бунтарским настроем и странными нарядами, за всеми стенами, которые она возвела вокруг себя, скрывается потерянная душа, одинокая и страдающая.

Моей милой Табби так больно.

— Выключи это, — приказываю я Чану хриплым голосом.

Табби поднимает голову. Наши взгляды встречаются. Ее ресницы влажные. Это вызывает во мне поток эмоций, ярость, собственничество и потребность защитить ее, которые сильнее всего остального.

— Выключи это прямо сейчас, — повторяю я, поворачиваясь к Гарри. — Убери этого мудака с экрана.

Глядя на меня, Гарри спрашивает Табби: — Прошло достаточно времени, чтобы ваша про…

— Меня не волнует программа, — огрызаюсь я, разворачиваясь к нему лицом. — Выключи эту гребаную штуку!

— Тебе платят за то, чтобы ты этим занимался, — сухо говорит Миранда, бросая на меня ледяной взгляд.

Специальный агент Чан говорит: — Слишком поздно. Сёрен вышел. Должно быть, он заметил след.

Когда мы все смотрим на экран, монитор темнеет. Все фотографии Сёрена исчезли. Остается только мигающий зеленый курсор.

Табби говорит со спокойной покорностью судьбе: — На составление отчета о трассировке уйдет несколько часов. Затем потребуется еще несколько часов, чтобы просмотреть его и понять, есть ли в нем что-то полезное. А пока, чтобы немного его успокоить, мы должны дать ему немного денег. Пусть думает, что мы пытаемся выполнить его требования.

Миранда указывает: — Вы сказали, что его не волнуют деньги.

— Нет. Но это наш единственный выход, если мы хотим остаться в игре. Это даст нам время попытаться выяснить, чего он на самом деле добивается, и, возможно, взъерошит несколько перышек, чтобы он не разнес все это к чертям собачьим. — Ее голос понижается. — Послушание всегда вознаграждается.

От последней фразы у меня по спине пробегают мурашки. Я обмениваюсь взглядом с Райаном. Я знаю, что наши мысли совпадают: этого урода Сёрена Киллгаарда нужно усыпить.

Табби бросает взгляд на Миранду.

— Его требование сейчас составляет двадцать миллионов, верно?

Миранда кивает.

— Но мои активы — это в первую очередь недвижимость, акции, доля в студии. У меня нет таких денег, которые просто лежат без дела.

Табби встает, расправляет плечи, делает глубокий вдох. Затем шумно выдыхает.

— Я знаю.

Первое, что произносит О'Доул, — это короткое «Нет».

Его тон не оставляет места для возражений. Но я всё равно возражаю.

— Миранда может мне заплатить…

— Нет. Как только у него будут деньги, он выполнит все свои угрозы. Мы никогда не ведем переговоров…

— Это не переговоры, — устало перебиваю его. Я так устала, что у меня глаза слипаются. — Это затягивание. Стратегический ход…

— Табита.

Коннор произносит мое имя так нежно, что я вздрагиваю. Я смотрю на него, стоящего рядом с белокурым татуированным здоровяком Райаном Т. Маклином, который, хоть сам по себе крупный и устрашающий, но рядом со своим боссом кажется карликом. От них двоих в комнате столько свободного тестостерона, что девушка могла бы забеременеть, просто дыша этим воздухом.

Но взгляд Коннора… О Боже. Мое бедное сердце больше не выдержит этого.

Он бормочет: — Пожалуйста. Послушай Гарри.

Когда я открываю рот, Коннор поднимает руку. Еще более мягко, чем раньше, он говорит: — Пожалуйста.

Ты, сукин сын. Пожалуйста? После того как ты практически обвинил меня в том, что я всё это подстроила, у тебя хватает наглости говорить «пожалуйста»?

Но я ничего не говорю вслух, потому что его взгляд сводит меня с ума. Его голос сводит меня с ума. Воспоминания о его лице сводят меня с ума, о том, как он выглядел, когда его тело двигалось внутри моего, с выражением обожания, благоговения, как будто он испытывал не просто физическое удовольствие, а нечто большее…

Священное.

Коннор не просто трахнул меня. Он занимался со мной любовью. И как бы мне ни хотелось это отрицать, то, что произошло между нами, было гораздо глубже, чем обычный секс.

Он обещал, что это будет одна ночь.

Я не знаю, кто из нас больший дурак.

— И что нам теперь делать? — Миранда снова начинает расхаживать взад-вперед по ковру длиной в несколько футов, крепко скрестив руки на груди. — Просто ждать и смотреть, что будет?

— Идите домой, — отвечает Гарри. — Поспите немного. Вы больше ничего не можете здесь сделать. Если что-нибудь случится, мы вам позвоним. — Он смотрит на меня, а затем на Коннора. — То же самое касается и вас…

— Я уже спала, — тупо говорю я, проводя рукой по волосам.

Гарри смотрит на меня, его губы кривятся.

— Сорок пять минут, проведенных в кресле, не считаются сном, мисс Уэст.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, — говорит Коннор всё тем же мягким голосом. Должно быть, он заметил, что я злюсь из-за его возражений, потому что он добавил: — Я знаю, что тебе нужно сохранять ясную голову, и также знаю, что для этого тебе нужно спать. Пусть твоя программа делает свою работу. Гарри прав. Сейчас мы больше ничего не можем сделать.

Ожидание. Я в этом не сильна. Еще хуже у меня получается следовать указаниям. Но, судя по выражению лица О'Доула, похоже, что мне придется делать и то, и другое, нравится мне это или нет.

Я медленно встаю. Миранда перестает расхаживать по комнате достаточно надолго, чтобы бросить на меня холодный взгляд.

— Вы сказали, что знаете его, этого Maelstr0m.

Я киваю, чувствуя на себе взгляд Райана. Для таких милых голубых глазок они слишком пугающие.

— И что ему нравится создавать хаос.

Я снова киваю.

Миранда говорит: — Что, если — чтобы, как вы выразились, «распушить его перья» — мы создадим видимость хаоса?

Гарри спрашивает: — Как? — но я уже на одной волне с Мирандой.

— Пресс-конференция, — говорю я, уставившись на нее. — Но вам придется вести себя по-настоящему…

— Отчаянно, — бормочет она, воодушевляясь этой идеей. Она придвигается ближе, ее глаза сияют. — Слезы?

— Галлоны. Если вы сможете сделать это реалистично, то упадите в обморок.

Миранда злобно улыбается.

— Последние двадцать лет я провела среди актеров. Я могу справиться с этим.

Прищурившись, Коннор переводит взгляд с меня на нее.

— Я думал, ты не хочешь привлекать к себе внимание, Миранда. Если ты дашь пресс-конференцию — и заплачешь, — это будет настоящий медийный цирк. О тебе будут говорить во всех новостях, как здесь, так и за границей.

Мы с Мирандой говорим одновременно: — Вот именно.

— Никаких пресс-конференций, — категорично заявляет Гарри.

Миранда смотрит на него.

— Вы тоже будете говорить, — утверждает она тоном, которым члены королевской семьи обращаются к крестьянам. — Что он должен сказать, Табита?

Мои губы изгибаются в улыбке, такой же хищной, как у Миранды.

— Что в студии произошла серьезная утечка данных, и вы сообщаете об этом, потому что Миранда считает важным быть открытой для общественности и своих акционеров. Что бизнес и правительство могут поймать этих киберпреступников, только работая сообща. Этот хакер — Ганнибал Лектер в мире компьютерных преступлений, глава сложной, вертикально интегрированной глобальной сети хакеров, и его поимка может иметь даже более далеко идущие последствия, чем поимка Усамы бен Ладена.

Я делаю паузу.

— Убедитесь, что используете оба этих имени. Сёрену понравится это дерьмо.

Гарри взрывается гневом.

— Вы с ума сошли? — кричит он. — Я не могу выступить по национальному телевидению и сравнить хакера с бен Ладеном!

— Тогда выложите это анонимно, — спокойно отвечает Миранда. — Или сравните его с Гитлером. — Ее глаза встречаются с моими. — Я кое-что знаю о мужчинах с гигантским эго. У всех них есть одна общая черта — они хотят, чтобы их признавали лучшими. Даже если быть лучшим — значит быть худшим.

— Ни в коем случае! — рявкает Гарри, но Миранда не разделяет его настроя.

— Хотите, я позвоню вашему начальству? — спрашивает она, приподнимая одну светлую бровь.

Гарри приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он находит в себе силы ответить. На его шее вздуваются вены.

— Мой начальник, — говорит он сквозь стиснутые зубы, — президент Соединенных Штатов.

На лице Миранды невозмутимое выражение.

— Я знаю. Мы не раз встречались. Он большой любитель кино. Я провела для него персональную экскурсию по съемочной площадке. — Она лениво улыбается. — Он пригласил меня переночевать в спальне Линкольна в Белом доме.

Подтекст ясен. Лидер свободного мира неравнодушен к Миранде.

Нужно восхищаться женщиной, которая может лишить дара речи четырех взрослых мужчин. Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

Коннор прочищает горло.

— Что ж. Мы оставляем тебя выяснять детали. Гарри, ты знаешь, как со мной связаться. Табби… — Он прожигает меня взглядом. — Пойдем.

Я фыркаю.

— Ты забавный, морпех.

— Я не шучу. Мы уезжаем. Вместе.

Теперь все смотрят на нас. Жар пробегает по моей шее. Я тихо говорю: — Нет.

Вмешивается Гарри.

— Вы можете выбрать двух федеральных агентов, мисс Уэст, или Metrix. На ваш выбор. Но пока расследование не завершено, кто-то будет следить за вами 24 часа в сутки 7 дней в неделю.

Я в ярости смотрю на него.

— Я знаю свои права…

— Пораскиньте своим большим мозгом и подумайте обо всех абсолютно законных сценариях, в которых вы окажетесь в гораздо худшем положении, чем просто под наблюдением, мисс Уэст. У меня есть пятнадцать агентов, которые под присягой подтвердят, что видели, как вы взламывали базу данных ФБР, как будто делали это годами.

Мне потребовалось почти всё мое самообладание, чтобы не нанести этому предателю удар ногой с разворота и не снести ему голову с плеч.

— Вы дали мне иммунитет за это!

Его брови приподнимаются.

— Правда? Потому что, насколько я помню, эти слова никогда не слетали с моих губ. И мы до сих пор не обсудили вопрос, поднятый агентом Родригесом, — Полароид, если вы забыли, — или тот факт, что вы когда-то были близко знакомы с нашим новым другом, мистером Сёреном Киллгаардом, хакером и вымогателем, а также, по вашему собственному признанию, возможным террористом. У меня столько веских причин посадить вас за решетку, что я мог бы привести очень убедительные доводы в пользу Гуантанамо.

Когда я делаю шаг вперед, мои руки сжимаются в кулаки, Коннор оказывается рядом, чтобы остановить меня.

— Полегче, тигрица.

Он стоит передо мной и смотрит на меня сверху вниз тем же раздражающим взглядом, что и раньше, как будто думает, что я сделана из стекла и его работа — следить за тем, чтобы я не разбилась.

Единственное, что здесь может разбиться сейчас, — это чья-то челюсть.

— Прекрасно. — Мой голос звучит холодно, когда я смотрю ему в глаза. — Я выбираю Metrix. Райан?

— Да, мэм? — отвечает Райан, глядя через плечо Коннора.

Всё еще глядя в глаза Коннору, я говорю: — Не мог бы ты, пожалуйста, проводить меня до отеля?

Райан растягивает слова: — С удовольствием, Табби.

Лицо Коннора мрачнеет. В его глазах жажда убийства.

Не испытывая страха, я смотрю на него снизу вверх.

— Подвинься.

— Если ты думаешь, что куда-нибудь пойдешь без меня, — говорит он убийственно мягко, — то ты ошибаешься.

Райан неторопливо подходит, обнимает меня за плечи и улыбается мне сверху вниз.

— Похоже, нас будет трое. — Он подмигивает. — Счастливая девушка.

Я знаю, что Райан замечает, как раздуваются ноздри Коннора, как сжимаются его губы, как его тело, охваченное внезапным напряжением, замирает. Знаю это, потому что, когда Райан уводит меня к двери, он наклоняется и шепчет мне на ухо: — Он ни черта не рассказал мне о том, что происходит между вами, Табби, но я скажу тебе одно. Я никогда не видел его таким. Ни из-за женщины, ни из-за чего-либо еще. Остальные парни в Metrix называют его Тефлоном, потому что к нему ничего не прилипает. Так что вот тебе пища для размышлений. Если ты причинишь боль моему другу, то считай, что причинила и мне.

Когда он отстраняется, улыбка Райана исчезает. Его голубые глаза проникают прямо в мою душу.

— И я тебя уничтожу, несмотря на то что ты девушка.

Как ни странно, эта небольшая речь вызывает у меня симпатию. Мне стало немного легче, и я толкнула его в бок.

— Ты мог бы попробовать, но такие здоровяки, как ты, всегда очень медлительны.

Не зная, как реагировать на мою беспечность, он склоняет голову набок.

— Это факт?

Я киваю.

— Медленный, как ледник. Из-за всей этой мышечной массы. Ты слишком громоздкий. А вот я, с другой стороны, быстра, как ниндзя, как молния. Как будто… — я щелкаю пальцами, — Шазам²¹!

Райан изо всех сил старается сохранять суровый вид, но я знаю, что, несмотря на его предупреждение, я ему нравлюсь.

Что меня удивляет, так это то, что он мне тоже нравится. И не потому, что мне нравятся его татуировки, ямочки на щеках или обезоруживающее сочетание милой южной речи и крутого нрава.

Он мне нравится, потому что он хороший друг Коннора. Потому что он, очевидно, прикрывает его спину и сделает для него всё. Потому что я каким-то образом оказалась в альтернативной вселенной, где эти качества стали важными критериями, по которым я оцениваю людей.

Даже если я презираю Коннора.

Что я и делаю.

И продолжаю убеждать себя в этом, пока Райан выводит меня из комнаты, а Коннор следует за нами, прожигая меня взглядом.

К тому времени, как мы подъезжаем к отелю, я едва могу держать глаза открытыми. За весь день я проспала меньше часа. Всё вокруг становится размытым.

Когда Коннор открывает мою дверь — я сижу на заднем сиденье арендованного Райаном Escalade, потому что отказалась сесть спереди, когда Коннор сказал, что будет вести машину, — я выскакиваю и тут же спотыкаюсь.

Коннор ловит меня. Он хватает меня за руки, чтобы поддержать.

— Мне что, тебя на руках нести?

Я стряхиваю его руки с себя.

— Только попробуй, и я познакомлю тебя с тысячей новых видов боли, — ворчу я.

Райан обходит внедорожник спереди.

— Вам, голубкам, нужно немного уединения? Я могу исчезнуть…

Мы с Коннором в унисон кричим: — Мы не голубки!

Затем мы молча смотрим друг на друга, пока Райан заливается смехом.

— Вас понял! Не голубки! — Ухмыляясь, он подходит, встает рядом с нами и хлопает Коннора по спине. — Итак, не голубки, вам нужно немного побыть наедине или как?

— Он всегда такой? — спрашиваю я Коннора.

— Он еще даже не начал, — кисло отвечает он.

— Да ладно тебе! — Райан по-дружески хлопает Коннора по плечу, но тот даже не шелохнулся. — Я просто хочу немного разрядить обстановку из-за всего этого неразрешенного сексуального напряжения, друзья мои! Думал, захлебнусь им по дороге! — Переходя к практическим вопросам, он упирает руки в бока. — Вам двоим действительно стоит разобраться с этим и заняться сексом, чтобы мы могли сосредоточиться на работе.

Лицо Коннора краснеет. Вместо того, чтобы смутиться, я забавляюсь.

— Что ты сказал мне в отеле, Коннор? Ах да, великие умы мыслят одинаково. Полагаю, вы двое окончили одну и ту же школу обаяния?

Райан кивает.

— О да. Мы пара настоящих очаровательных ублюдков. Спроси любого. — Он замечает женщину, которая проходит через раздвижные стеклянные двери в вестибюль и оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на него и Коннора. Райан снова широко улыбается. — Видишь? Вот и доказательство. — Он поворачивается ко мне и игриво шевелит бровями.

Я закатываю глаза.

— Как будто тебе двенадцать.

— Ты слишком высокого мнения о нем, — сухо замечает Коннор.

— Ладно. Теперь, когда мы выяснили, что мои няньки — худший в мире водитель и похотливый двенадцатилетние подросток, могу я, пожалуйста, пойти в свою комнату и немного поспать?

Брови Райана сходятся на переносице.

— Похотливый? Ты, наверное, хотела сказать «красивый»?

Глаза Коннора на мгновение закрываются.

Райан ведет себя оскорбленно.

— Эй, не надо так делать, босс, по крайней мере, я не худший водитель в мире. — Когда он подмигивает мне, я думаю, что он, возможно, становится одним из моих любимых людей.

Это короткий список.

— Тогда пошли. — Коннор протягивает руку. — После тебя, Табби.

Когда мы входим в вестибюль, Райан говорит Коннору: — Я буду здесь, если понадоблюсь. — Он подходит к дивану и устраивается поудобнее, положив ноги на стеклянный кофейный столик. Консьерж смотрит на него, поджав губы, и осуждает его за то, что он пользуется их мебелью, как будто это студенческое общежитие, но, когда Райан замечает его взгляд и поднимает брови, консьерж фыркает и отводит глаза.

Я получаю еще один подмигивающий взгляд от Райана. Качая головой, Коннор ведет меня к лифтам.

— Ты и близко не подойдешь к моей комнате, — натянуто говорю я, — так что даже не думай.

Коннор нажимает пальцем на кнопку вызова лифта. У него на челюсти бешено дергается мышца. Он не произносит ни слова, просто молча стоит рядом со мной, пока не приезжает лифт и мы не заходим внутрь.

— Какой этаж? — спрашивает он.

— Восьмой.

Он нажимает на кнопку. Двери закрываются. Как только кабина начинает подниматься, Коннор нажимает на кнопку «Стоп», и лифт резко останавливается.

— Что за…

— Прости, — цедит он сквозь зубы, подходя ко мне. Он загораживает собой дверь. Я быстро отступаю и упираюсь в зеркальную стену. Чтобы остановить его, я упираюсь рукой ему в грудь и сгибаю локоть.

— Не смей, — говорю я сквозь стиснутые зубы, глядя на него снизу вверх.

Коннор смотрит на меня в ответ с огнем в глазах. Каждый сантиметр его тела напряжен.

— Мне очень жаль, — повторяет он хриплым голосом. — Но ты так много скрываешь, и мне приходится узнавать о твоем дяде и о том, что ты жила с Сёреном, из вторых рук. Ты не хочешь быть со мной честной. Как я должен был отреагировать?

— Я была честна с тобой, — возражаю я, слыша, как натянуто звучат слова, потому что моё горло сжимается от эмоций. — Может, я и совершила много дерьмовых поступков, но я не лгунья!

Коннор моргает. Его темные брови сходятся на переносице.

— Ты не совершила ни одного дерьмового поступка.

— Ты меня не знаешь, — шепчу я.

— Знаю.

— Нет, ты…

— Ты живешь одна, — перебивает он. — Никому не доверяешь. Твоя единственная подруга — пятнадцатилетняя девочка, которая напоминает тебе саму себя: умную, странную и одинокую. До этого твоей единственной подругой была женщина, вся личность которой была создана… тобой. Потому что она тоже была такой же, как ты, совершенно одинокой в мире, обиженной и непонятой, и, помогая ей, ты делала то, на что никто никогда не находил времени. И я подозреваю, что всё это из-за Сёрена, потому что ты так и не преодолела то, что было между вами. Потому что он каким-то образом научил тебя, что доверие хуже всего остального.

Он делает паузу.

— Я прав?

Я проглатываю комок в горле. Рука, которой я упираюсь в его грудь, начинает дрожать.

Голос Коннора смягчается, как и его глаза.

— Всё наоборот. Доверие важнее всего остального. Райан, этот болван внизу… Я бы доверил ему свою жизнь. Я бы принял пулю вместо него. Мы готовы на всё ради друг друга. На всё.

Он протягивает руку, нежно убирает прядь волос с моей щеки и берет мое лицо в ладони.

— Я хочу этого же и для нас.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.

— Ты довольно быстро продвигаешься, солдат. Сначала хотел провести со мной одну ночь, потом — неделю, а теперь ты готов довериться мне настолько, что это может стоить тебе жизни? — Мой тихий смех звучит сдавленно. — Думаю, ты выбрал не ту девушку.

— Это не так. — Он обхватывает мое лицо обеими руками и заставляет меня посмотреть ему в глаза. — Ты можешь мне доверять, Табби. Я не такой, как он. Я никогда не буду тебе лгать. Никогда не подведу тебя, когда ты будешь во мне нуждаться. Я могу раздражать тебя до чертиков и время от времени говорить или делать что-то глупое, потому что я парень и иногда мы ведем себя как идиоты, но, если ты этого хочешь, я отдам тебе все свои силы, буду прикрывать твою спину и на все сто процентов буду тебе предан.

Его глаза сияют так ярко, что кажутся нереальными.

— Я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Я не могу дышать. У меня перехватило горло. В глазах стоят чертовы слезы! Мне хочется дать себе пощечину.

— Ты просто пытаешься со мной переспать.

Коннор улыбается.

— Можешь ли ты винить меня в этом? Посмотри на себя, детка.

— Я не детка!

Его улыбка становится шире.

— Хорошо. Сладкая? Солнышко? Ангел?

Я встряхиваю головой, чтобы прийти в себя, и отталкиваю его. Коннор отступает, отпуская меня. Он не пытается снова подойти ближе, просто продолжает смотреть своими теплыми, прекрасными глазами.

Глазами, в которые я, если не буду осторожна, упаду так глубоко, что никогда не смогу выкарабкаться.

— Поехали. — Я скрещиваю руки на груди и смотрю на раздвижные двери.

После минутного молчания Коннор говорит: — Хорошо. — Он снова нажимает кнопку «Стоп», и кабина приходит в движение. Мы стоим молча, и мое сердце бешено колотится. Когда лифт останавливается на моем этаже и двери открываются, Коннор зловеще добавляет: — Но этот разговор еще не окончен. И помни, я — не он.

Он выходит из лифта и идет по коридору.

Когда я просыпаюсь, на улице темно, и я понятия не имею, где нахожусь.

Я резко сажусь в кровати. Мне требуется мгновение, чтобы узнать незнакомую комнату, и чтобы сердце замедлило бег с галопа до рыси. Я провожу руками по волосам, тру глаза, встаю, иду в туалет и чищу зубы. Когда мой желудок начинает сердито урчать, я понимаю, что голодна. Кажется, я откусила всего один или два кусочка от сэндвича в столовой на студии, прежде чем от слов Гарри у меня скрутило живот и пропал аппетит.

Я заказываю доставку еды и напитков в номер, а затем принимаю душ, гадая, где Коннор. Он оставил меня у моей двери, пообещав, что, если я попытаюсь сбежать, он найдет меня, а потом я захлопнула дверь у него перед носом. Судя часам, это было шесть часов назад.

Шесть часов метаний, обливания потом и кошмаров, которые, как я думала, остались в прошлом.

Но нет. Как только ужас впивается в тебя своими когтями, он уже не отпускает. Мне следовало быть умнее.

Я надеваю халат — один из тех пушистых белых махровых халатов, которые совершенно непрактичны, но очень удобны — включаю телевизор и жду, когда принесут еду в номер.

Когда я слышу шум за дверью, пересекаю комнату и открываю ее.

И обнаруживаю Коннора спящим сидя на полу.

Он сидит прямо, прислонившись спиной к стене, руки свисают над согнутыми коленями, голова опущена, дышит ровно. Я не знаю, стоит ли мне разбудить его или вернуться в номер и вызвать охрану отеля. Было бы забавно посмотреть, как он попытается объясниться.

Не двигаясь, Коннор говорит: — Если ты меня ударишь, я перекину тебя через колени, женщина.

Его голос хриплый со сна, низкий и невероятно сексуальный.

Раздражающе сексуальный.

— Принцесса, — импульсивно говорю я.

Коннор поднимает на меня взгляд и несколько раз медленно моргает.

— Ни женщина, ни детка, ни сладкая, ни какой-либо другой дряни. И особенно не сладкие щечки. — Я чувствую, как краснею. — Мне нравится «принцесса», потому что в этом есть ирония. Понятно?

Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Он кивает. Ему нужно побриться и причесаться, но он все равно выглядит таким чертовски красивым, что мне становится жаль остальных мужчин на земле.

А потом мне становится жаль себя. Я начинаю понимать, как сильно мне будет больно, когда всё это закончится.

В конце коридора открывается лифт. Официант в униформе выходит, толкая тележку на колесиках. Я поднимаю руку и машу.

— Я здесь!

Парень — загорелый, с улыбкой на лице, похожий на начинающего актера — машет в ответ. Не успеваем мы опомниться, как Коннор вскакивает на ноги. Он потягивается, подняв руки над головой. Его черная футболка настолько плотно облегает тело, что сквозь нее видны все рельефные очертания мышц живота.

Сквозь нее я вижу его соски.

Я ловлю себя на мысли, что у меня внезапно начинает слюнки течь при одной только мысли о еде.

— У нас для вас много чего есть, мисс, — жизнерадостно говорит официант. Он бросает взгляд на Коннора и резко останавливается. — Может, мне поставить это внутри?

Я замечаю, что Коннор с вожделением смотрит на тележку. Из-под серебряных крышек доносится восхитительный аромат: чизбургер и картофель фри, куриные крылышки, макароны с сыром, начос и многое другое. Я не могла решить, чего хочу, поэтому заказала всё, что выглядело аппетитно.

Этого более чем достаточно для двоих.

Я жестом приглашаю официанта войти.

— Да, пожалуйста. На кофейном столике будет нормально. — Когда он проезжает мимо меня в комнату, я вздыхаю и затягиваю пояс на халате. — Ладно, солдат, можешь зайти на минутку. Но только чтобы поесть, хорошо?

Коннор смотрит на меня из-под ресниц.

— Понял.

Понятия не имею, как ему удается придавать этому такой зловещий оттенок. Я решаю держаться от него как можно дальше и выпроводить его как можно скорее, потому что, судя по тому, как от его взгляда по моему телу пробегает дрожь, я рискую принять неверное решение, если он пробудет здесь слишком долго.

Еще одно неправильное решение.

Черт.

Официант ставит еду, столовые приборы и графин с водой на кофейный столик, а затем просит меня подписать счет. Он уходит, тихо закрыв за собой дверь, и мы с Коннором остаемся одни.

— Где ты хочешь меня видеть? — спрашивает Коннор.

Я знаю, что это только в моем воображении звучит сексуально, потому что он не делает ничего даже отдаленно намекающего, но, черт возьми, моя вагина словно кричит: «Сюда, здоровяк!»

— За столом, — выпаливаю я слишком громко.

Коннор странно смотрит на меня. Не обращая на это внимания, я беру тарелку, наливаю стакан воды и сажусь на стул в другом конце комнаты, на безопасном расстоянии. Понаблюдав за мной, Коннор берет себе тарелку с едой, садится за стол и начинает есть.

Я снова замечаю, насколько он элегантен для мужчины его комплекции. Он ест с безупречным самообладанием, почти по-королевски. Он так же ходит — легко, плавно, экономно, с невероятной грацией. Обычно крупные мужчины шумно передвигаются, громко едят и занимают слишком много места. Коннор тоже занимает много места, но именно его присутствие — тихое и напряженное, опасное и спокойное — а не громкая, высокомерная развязность привлекает к нему внимание.

Я много раз видела, как это происходит. Когда Коннор находится в комнате, все взгляды инстинктивно устремляются на него, даже если он просто сидит и молчит.

Он замечает, что я наблюдаю.

— Ты меня смущаешь, принцесса.

Я краснею и опускаю взгляд в свою тарелку.

— Есть новости от О'Доула?

Он делает вид, что не замечает моей неловкой смене темы.

— Я связывался с ним около часа назад. Всё тихо. Миранда назначила пресс-конференцию на завтрашний вечер, на пять часов. Слухи уже распространились по всему интернету. Предположения сводятся к двум вариантам: ее отставка или серьезный взлом.

Я испытываю облегчение как из-за того, что Сёрен пока не предпринял никаких действий, так и из-за слухов. Я знаю, что они ему понравятся.

Она поступила мудро, сделав это позже, а не утром. Насколько я знаю Сёрена, Миранда просто подарила нам еще один день. Он не захочет ничего делать, пока не увидит шоу.

Пока мы доедаем, телевизор составляет нам компанию. Присутствие Коннора не так смущает меня, как я думала, и постепенно я начинаю расслабляться.

Затем, ни с того ни с сего, он говорит: — Когда мне было четырнадцать, мой брат Майки умер.

Я в испуге поднимаю глаза. Коннор смотрит в свою тарелку.

— Упал с дерева на нашем заднем дворе. Дерево было не таким уж высоким, но это не имело значения. Майки было пять лет. Совсем малыш. Я был самым старшим. Из шести детей, все мальчики, моя бедная мама. Так или иначе, после этого у меня развился страх высоты. — Он щелкает пальцами. — Это совершенно иррационально, я даже не был рядом с Майки, когда это случилось, не видел, как он упал, ничего. Но со дня похорон брата я не мог находиться нигде, где бы мои ноги не касались твердой земли. У меня кружилась голова, когда я поднимался по лестницам. Мне казалось, что мое сердце разорвется. Это было чертовски неудобно, потому что моя спальня находилась на втором этаже нашего дома. Я даже плакал, когда отец заставлял меня подниматься на чердак за рождественскими украшениями.

Я поражена.

— Ты? Плакал?

Коннор пожимает плечами.

— Это не то, чем стоит гордиться, но да. Я хочу сказать, что понимаю. Страдать из-за того, что ты не можешь контролировать, из-за того, что ты узнал от других.

Он смотрит на меня. Его взгляд проницателен.

— Я говорю о твоей аэрофобии.

Я не знаю, что сказать. Его признание и то, к чему всё идет, настолько неожиданны, что я буквально потеряла дар речи.

Коннор вытирает рот салфеткой, бросает ее на тарелку и встает. Когда он смотрит на меня, в его взгляде читается сочувствие.

— Я так пытаюсь сказать, что выход есть.

Это опасная тема. Но через мгновение любопытство берет верх над моими сомнениями.

— И какой же?

Когда я растерянно моргаю, он уточняет.

— Препятствие — это путь. То, что тебя беспокоит, — это и есть лекарство. Нельзя убежать, обойти или перепрыгнуть. Нельзя уклоняться. Уклонение — это просто гарантия того, что ты никогда не добьешься успеха. Ты должна пройти через свой страх. Само препятствие — это путь.

Мое сердце вытворяет что-то странное у меня в груди.

— Ты хочешь сказать, что я должна взять себя в руки, надеть трусики для взрослых и сесть в самолет.

— Я говорю, что единственный способ сбросить груз с плеч — это показать судьбе средний палец и послать ее к черту. Я знаю, что ты способна на это.

Показать судьбе средний палец.

Я долго изучаю его лицо в напряженной тишине, прежде чем снова заговорить.

— Значит, это помогло тебе справиться с боязнью высоты?

Коннор медленно отходит от стола. Смотрит на кровать, а затем быстро отводит взгляд, почти виновато, как будто поймал себя на чем-то плохом. Взволнованный, он начинает расхаживать взад-вперед по комнате.

Я не могу не думать о льве, расхаживающем по своей клетке.

— Мой отец — владелец ранчо в Техасе, который разводил лонгхорнов²² и продолжает это делать, — сказал, что ни один из его сыновей не станет мягкотелым нытиком, поэтому он фактически заставил меня пойти в морскую пехоту. И, черт возьми, хорошо, что он это сделал, потому что к семнадцати годам я уже ехал на экспрессе в исправительную систему Соединенных Штатов. Так что мне пришлось разбираться со своими проблемами. Военным нет дела до твоих милых маленьких фобий. Ты должен взобраться по этой веревке, вскарабкаться на эту стену, ты учишься быть членом команды, лидером и примером для других, несмотря ни на что. Или ты вылетишь. С позором.

Он смотрит на меня, а затем тяжело вздыхает и продолжает:

— И хотя я был твердолобым маленьким ублюдком, даже в семнадцать лет я знал, что лучше умру, чем буду опозорен. Так что дело было не только во мне и моем страхе. Дело было в том, чтобы мой отец гордился мной. Чтобы мои братья гордились мной. Чтобы я чтил память о Майки, а не позволял ей калечить меня.

Справившись со своим шоком, я тихо говорю: — Коннор. Это так… красиво.

— Спасибо, — хрипло говорит он.

А потом, кажется, никто из нас не знает, что сказать, потому что мы просто смотрим друг на друга в неловком молчании.

Наконец я набираюсь смелости и спрашиваю: — Но ведь на самом деле ты говоришь не о моей аэрофобии, верно?

— Ты сказала мне кое-что в машине по дороге сюда, что запало мне в душу. После того, как я рассказал тебе историю о герое и принцессе, помнишь?

Когда Коннор снова смотрит на меня, я киваю.

— Ты сказала: «Настоящий герой научил бы принцессу, как спастись самой». Я посчитал, что это очень мудро. И не мог перестать думать об этом. — Его голос становится грубым. — О тебе. О том, что это могло бы значить для тебя, если бы я мог… помочь тебе спасти себя.

В комнате больше нет воздуха. Дышать нечем. Когда я опускаю взгляд на свои руки, они дрожат.

Коннор тихо чертыхается.

— Прости. Я знаю, ты не хочешь говорить о нем…

— Всё в порядке. Ты был честен. — Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами. — Просто… некоторые вещи не стоит произносить вслух. Вызывать старых призраков опасно. Никогда не знаешь, чего они могут захотеть от тебя в обмен на то, что ты потревожил их покой.

Коннор выглядит обеспокоенным этим, но ждет, скажу ли я что-нибудь еще. Я так много должна ему рассказать, но не могу. Но он заслуживает, по крайней мере, какого-то объяснения, и поэтому я пытаюсь.

Я встаю со стула, подхожу к окну, смотрю на улицу, крепко обхватив себя руками, и тяжело вздыхаю.

— В моей голове есть маленькая черная коробочка, в которой я храню все воспоминания о том годе, что я прожила с Сёреном. Этому трюку я научилась. Компартментализация, как назвал это мой психотерапевт. Эта коробочка нужна для моей безопасности. Она заперта на большой металлический замок и стоит в темном углу, покрытая слоем пыли толщиной в несколько дюймов. Внутри коробочки — монстры. — По мере того, как я говорю, мой голос становится всё более сдавленным. — Я не могу открыть эту коробку, Коннор. Даже для тебя. Но я скажу тебе вот что.

Я дважды сглатываю, прежде чем могу продолжить.

— Я ни о чем тебе не лгала. Да, я кое-что скрываю, но только для того, чтобы защитить себя, а не чтобы обмануть тебя. И я не… — Мой голос понижается до шепота. — Я не хочу, чтобы ты знал всю эту грязь. Особенно сейчас.

Я слышу, как он подходит ко мне сзади. Вижу его отражение в стекле. Он так близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела.

— Почему именно сейчас?

Мой смех тихий и отрывистый.

— Ты знаешь почему.

Когда я чувствую, как его руки нежно ложатся мне на плечи, я не отстраняюсь. Затем он прижимается губами к моему уху и произносит низким, сексуальным голосом: — Потому что ты влюбляешься в меня.

— Не льсти себе! — Я усмехаюсь, но от его слов у меня перехватывает дыхание.

Коннор запускает пальцы в мои волосы, сжимает их в кулак и мягко тянет, так что моя голова запрокидывается.

Он шепчет: — Я не такой, — и целует меня.

Этот поцелуй другой. Он так не похож на всё, что было между нами раньше. Он не требовательный, а бесконечно щедрый, нежный и сладкий, наполненный невысказанными обещаниями.

— Я хочу, чтоб ты мне доверяла.

Пораженная волной эмоций, поднимающихся внутри меня, я отстраняюсь, но Коннор разворачивает меня, прижимает к себе и снова целует. Его сильные руки крепко обхватывают мое тело.

— Я твой на тысячу процентов.

Я хочу ударить его в грудь, но мои руки зажаты между нами, и они не хотят бить — они хотят обвиться вокруг его плеч и никогда не отпускать.

— Я никогда не подведу тебя, когда ты будешь нуждаться во мне.

Когда я издаю отчаянный стон, Коннор прерывает поцелуй, но продолжает крепко обнимать меня, прижимает так близко, что я чувствую биение его сердца, такое же, как мое.

— Вот почему ты так злилась на меня в кафетерии, — грубо говорит он, тяжело дыша. — Вот почему ты всегда так злишься на меня. Потому что я продолжаю причинять тебе боль. И я не смог бы этого сделать, если бы тебе было всё равно.

Он снова целует меня, но на этот раз более грубо, с необузданными эмоциями. Я отступаю назад, и мы врезаемся в стол, отчего лампа дребезжит, а затем падает на пол. Коннор наклоняется вперед. Я вынуждена отступить. Я инстинктивно поднимаю ногу, чтобы удержать равновесие. Мой халат сползает с обнаженного бедра.

Его рот горячий и восхитительный, а язык точно знает, что делать. Хотя я ненавижу себя за это, мое тело, как всегда, реагирует на его прикосновения, и я позволяю поцелую длиться дольше, чем следовало бы, просто потому что это так приятно.

Коннор тихо стонет мне в рот. Подхватив одной рукой под ягодицы, он поднимает меня и усаживает на стол. Теперь мои бедра обвивают его талию, халат сполз, одна его рука зарылась в мои волосы, а другая впивается в ягодицы. У меня кружится голова, так кружится, что мне кажется, будто комната начала вращаться.

Моя голова запрокидывается. Я хватаю ртом воздух. Он прижимается губами к моей шее, посасывая и покусывая с такой силой, что становится больно. Я вздрагиваю от удовольствия, и мои губы приоткрываются в стоне.

Коннор распахивает на мне халат.

Пробормотав проклятие, он берет мою грудь в руку и посасывает мой твердый сосок.

Выгибаясь, я вскрикиваю. Одним быстрым движением он проводит рукой по столу позади меня, сбрасывая телефон, стопку журналов и стакан, наполненный ручками. С грохотом они падают на пол вслед за лампой. Коннор укладывает меня на стол на спину. Он жадно ласкает мою грудь, переходя от одной к другой, посасывая, облизывая, покусывая и издавая голодные, мужские стоны, как будто он разрывает стейк.

Откуда-то издалека я слышу, как произношу его имя. Мои пальцы вплетаются в его волосы. Бедра беспомощно покачиваются.

Затем он закидывает мои ноги себе на плечи, прижимается лицом к моим бедрам и начинает ублажать меня.

Со мной происходит нечто такое, чего никогда раньше не случалось.

Мой разум отключается.

Это не захлопнутая дверь и не темнота, похожая на задернутую занавеску на окне. Это освобождение, как когда ты выпускаешь что-то тяжелое из рук.

— Трахни меня, — требую я. — Сейчас.

Коннор отрывает взгляд от моих дрожащих бедер и облизывает свои полные губы. Его черные глаза похожи на глаза животного.

— У меня нет презерватива.

— Я чиста. А ты?

— Как стеклышко, принцесса. — Затем он выпрямляется, расстегивает молнию, высвобождает свой напряженный член и погружается в меня.

Я вскрикиваю и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть, когда Коннор начинает входить в меня. Его руки лежат на моей заднице, а взгляд устремлен мне в лицо. Эти черные звериные глаза смотрят на меня так, словно хотят поглотить.

— Сними одежду.

Он на долю секунды замирает, чтобы подчиниться, одной рукой хватает свою черную футболку за ворот и стягивает ее через голову. Коннор отбрасывает ее в сторону, и я любуюсь его бронзовой кожей, рельефным прессом и бицепсами, которые напрягаются и выпирают, когда он снова начинает двигаться. При каждом движении его жетоны сверкают на свету.

— Ты прекрасен, морпех, — сокрушенно говорю я.

Он выдыхает: — Я весь твой, принцесса.

С болезненным треском мое сердце распадается на миллион острых осколков.

Мир исчезает, оставляя лишь ощущения. Его тело прижимается ко мне, его тепло, вес и запах, звук нашего прерывистого дыхания, плоть к плоти, жалобный стон стола подо мной.

Вкус всего, чего я никогда не смогу попробовать, горько-сладкий на моем языке.

С беспомощным криком капитуляции я закрываю глаза и исчезаю.

Оргазм Табби наступает так внезапно, а его сила так велика, что на мгновение я застываю в оцепенении.

Она сильная, с бедрами бегуньи, подтянутой фигурой, отточенной, должно быть, бесчисленными часами занятий крав-магой, и поэтому то, как она обхватывает меня ногами за талию, — это нечто. Но на самом деле у меня перехватывает дыхание от того, как Табби отдается. От того, как она меняется от секунды к секунде. Она отдается мне по-новому, как будто все ее стены рушатся, все тормоза сняты, всё, что она сдерживала, вырвалось наружу и захлестнуло ее.

Как будто она наконец-то здесь.

Общаясь с этой женщиной, вы всегда имеете дело в первую очередь с ее выдающимся умом. Его сила очевидна в каждом ее взгляде. Да, она красива, но острый как бритва интеллект придает ей колючий, неприступный вид. Роза распустилась перед вами во всей красе, но остерегайтесь этих огромных шипов. Они полны яда и жаждут крови.

Но эта новая женщина сейчас подо мной, эта женщина — сплошные эмоции. Она страстно отдается мне, не сдерживая себя. Извивается на моем члене, как демон, и умоляет меня трахнуть ее, трахнуть сильнее, и я в трех секундах от того, чтобы потерять контроль. Поэтому я делаю единственное, что могу.

Притормаживаю.

Я поднимаю ее, обнимаю за спину и переношу на кровать.

Табби стонет, когда наши тела ненадолго разъединяются, затем снова, громче, когда я опускаю ее на матрас, раздвигаю ей ноги и мягко толкаюсь обратно в нее. Она обвивает меня руками и ногами, поворачивает лицо к моей шее и вздрагивает.

— Глубже, — умоляет она с отчаянием в голосе. — Сильнее. Еще, Коннор. Еще!

— Я пока не хочу кончать, милая, — бормочу я. Мой член пульсирует глубоко внутри нее.

— Он хочет. — Она покачивает бедрами.

Я рычу, а затем крепко целую ее, всё еще не двигая тазом.

Табби начинает раскачиваться подо мной, изгибая бедра, так что мой член скользит внутрь и наружу при ее движениях. Я с шипением выдыхаю от этого ощущения, мои яйца сжимаются, на груди выступает пот.

Она впивается пальцами в мою задницу и кусает меня в шею.

Я ничего не могу с собой поделать. Я резко вхожу в нее, из моего горла вырывается стон.

Табби издает ободряющий звук. Ее укус смягчается до посасывания, а руки скользят вверх по моей спине. Ее соски касаются моей груди, это два островка затвердевшей плоти, которые жаждут моих прикосновений, и я дарю им это.

Табби стонет.

— Да, — выдыхает она, крепко зажмурив глаза. — О Боже, Коннор, да.

Горячее, концентрированное удовольствие разливается у основания моего члена, и боль пронзает всю нижнюю часть моего тела. Мои толчки становятся глубже и менее контролируемыми. А дыхание превращается в хрипы и прерывистые стоны. Она такая влажная, что я чувствую это на своих бедрах, и что-то в этом сводит меня с ума от похоти.

Я отпускаю ее сосок, хватаю ее за волосы, засовываю язык ей в рот и удерживаю ее голову на месте, пока трахаю ее киску и рот, входя глубоко, чувствуя, как остатки моего контроля начинают ослабевать, лишь смутно осознавая глухое эхо удара изголовья кровати о стену.

— Нет… ты не можешь… в мой рот, — задыхаясь, произносит Табби, вырываясь.

Я в таком замешательстве, что не сразу понимаю, что происходит, но затем она резко выворачивается из-под меня, переворачивается, толкает меня на спину, садится мне на лицо и заглатывает мой член.

Я теряю себя. Мысли замирают. Мое тело напрягается навстречу ее губам. Звук удовольствия, вырывающийся из моей груди, громкий и резкий.

Табби отстраняется, посасывая, а затем проходит языком по головке. Издавая горловой звук, словно она довольна мной, тем, какой я на вкус и как ощущаю себя у нее во рту, она снова опускает голову и открывает рот, так что весь мой член оказывается в ее влажном тепле, вплоть до основания.

Когда она нежно сжимает мои яички, я зарываюсь лицом в ее киску и выпускаю на волю свой язык.

Табби кричит и вздрагивает. Я крепко прижимаю ее к себе, мои предплечья сомкнуты у нее на талии, руки распластаны по ее заднице, и я посасываю ее набухший клитор. Она начинает захватывающую дух атаку на мой член, вверх и вниз, безжалостно посасывая, попадая в ритм с моими отчаянными толчкам вверх.

Я держусь из последних сил. Желание кончить пронзает меня, усиливаясь с каждым движением ее умелого язычка, но я не отпущу ее, пока она не достигнет оргазма. По дрожи в ее теле, по звукам и дыханию я понимаю, что она близка.

Я провожу рукой по изгибу ее ягодиц и погружаю палец в ее влажную киску. Табита стонет, насаживаясь на мой член, и это невероятное ощущение я запомню на всю жизнь. Я позволяю ей еще немного поскакать на моем языке и пальце, чувствуя, как нарастает напряжение, готовое вот-вот вырваться наружу, а затем смачиваю большой палец другой руки.

Я прижимаю его к плотному розовому бутону между ее ягодиц и проталкиваю его.

Табби кончает почти мгновенно, вздрагивая и постанывая, извиваясь у меня во рту, полностью отдаваясь наслаждению. Ее кулак сжимается у основания моего члена, поглаживая его в такт движениям языка, и в конце концов я больше не могу сдерживаться.

Мой оргазм — это взрыв, пронизывающий меня насквозь и разрывающий меня на части. Волна за волной, я содрогаюсь, стону, уткнувшись в ее раздвинутые ноги, трахаю ее рот и вылизываю ее великолепную киску, зная в какой-то потаенной части своей души, что никогда не будет ничего столь же совершенного, как…

Она.

Мы.

Это.

После этого мы лежим в объятиях друг друга, ошеломленные и молчаливые, и смотрим в потолок.

Наконец Табби шепчет: — Вау.

Я поворачиваю голову на подушке и смотрю на нее. На моем лице расплывается улыбка.

— Ты потеряла дар речи, да?

Она искоса бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Если ты скажешь «Я произвожу такой эффект на всех дам», мне придется применить силу. — Она делает паузу. — Я не могу придумать, что именно это будет, потому что мой мозг сейчас наслаждается окситоцином и дофамином. Но это точно будет что-то очень плохое, поверь мне.

Я перекатываюсь на бок, прижимаю ее к себе и зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхая сладкий аромат.

— Зато я умру счастливым. — Мой голос срывается, и на секунду я волнуюсь, что испортил этот невероятный момент, будучи тупым, сентиментальным ублюдком.

Ее ноги переплетаются между моими. Когда Табби устраивается в моих объятиях, удовлетворенно вздыхая, мое беспокойство ослабевает.

Еще через мгновение сонным и удовлетворенным голосом она спрашивает: — Тебе нравятся попки, да?

Я разражаюсь смехом. Она поднимает голову и смотрит на меня, приподняв бровь.

Я переворачиваю ее на спину и закидываю на нее ногу, наслаждаясь тем простым фактом, что могу это делать.

— Если быть точным, мне нравится твоя попка, — отвечаю я, улыбаясь ей сверху вниз.

Ее щеки вспыхивают. Табита поворачивает голову и опускает глаза, но я вижу, что она довольна.

Мне приходит в голову мысль.

— Ты бы хотела, чтобы я…

— Трахнул меня в задницу? — невинно спрашивает она.

Я чуть не задыхаюсь.

— Господи! — восклицаю я, сотрясаясь от смеха. — Дай парню секунду, чтобы он высказал свою точку зрения, ладно?

Она закатывает глаза.

— О, пожалуйста, только не говори мне, что ты сам в шоке от мистера «Я раздену тебя и буду лизать твою киску так, словно это наш последний ужин». Это практически кощунство.

Теперь моя очередь изображать невинность.

— Я бы никогда не сказал ничего подобного такому нежному цветку, как ты.

Табби улыбается, обхватывая пальцами мою икру.

— О, ты бы так и сделал. И даже хуже. И, кстати, я влюблена в каждую секунду.

На мгновение это повисает в воздухе. Любовь. Мы смотрим друг на друга, затаив дыхание, а потом Табби отводит взгляд.

Она заикается: — Я… эм, нам, наверное, пора идти…

— Посмотри на меня. — Когда она не делает этого, я беру ее лицо в ладони. — Табби. Посмотри на меня.

Прежнее напряжение вернулось к ней с новой силой. Я знаю, что она ненавидит себя за эту оговорку, ненавидит то, что мы оба это заметили, ненавидит слона, который как по волшебству появился в комнате²³.

Табби хочет вытолкнуть слона из окна. Я хочу пригласить его остаться и выпить.

Или навсегда.

Я провожу большим пальцем по ее губам. Она закрывает глаза и произносит: — Почему мне кажется, что ты не позволишь мне сделать вид, будто я этого не говорила?

Я нежно целую ее подбородок, щеку, изгиб брови.

— Потому что я и не позволю.

— Это была просто фигура речи. Случайный выбор слов.

— Тебе бы хотелось думать, что всё так и было, правда? — шепчу я.

Табби начинает нервничать, ерзает подо мной, как будто хочет сорваться с места и убежать.

— Пусти меня.

— Нет.

— Коннор…

Я очень серьезно говорю ей на ухо: — Ты можешь любить то, как я, например, с тобой разговариваю, не связывая со мной всю свою оставшуюся жизнь, принцесса.

Она замирает. Краска заливает ее щеки. Сердце бешено колотится.

Мое сердце тает, как гребаный кубик льда на солнце.

— Между нами не обязательно должно быть слово из шести букв. Хорошо?

Ее губы кривятся.

— За исключением того, что это слово из шести букв.

— Хм. Ты права. Может быть, нам стоит добавить одну букву, которая выведет нас из опасной зоны, если ты почувствуешь необходимость снова использовать это слово. — Она настороженно смотрит на меня, ее щеки все еще красные. — Чтобы описать, что ты думаешь о моем сексуальном мастерстве, конечно.

Табби стонет.

— Боже. Я создала монстра.

Игнорируя это, я размышляю: — Как насчет … плюбовь? Я плюблю, как ты со мной разговариваешь. — Затем я корчу гримасу. — Нет. Это странно.

Табби закрывает лицо рукой.

— Это всё странно!

По какой-то непонятной причине от этого разговора у меня снова встает. Думаю, мой член так же возбужден из-за оговорки Табби, как и я.

— А как насчет слова «любой»? Это настоящее слово, так что оно не такое странное. «Коннор, я любой твой огромный член! Пожалуйста, позволь мне еще раз его полизать».

Вопреки себе Табби смеется. Она пытается подавить смех, сжать губы, но ее тело сотрясается от усилий.

— Слишком очевидно? Ты права. Это должно быть что-то такое, чего никто другой не узнает. Наше маленькое кодовое слово, тебе не кажется? Что-то, что не выдаст тебя, если ты случайно сорвешься и скажешь это при ком-нибудь еще. — Я на мгновение задумываюсь, а затем произношу: — Ненавижу!

Табби смотрит на меня как на психа.

— Что?

— Ненавижу. Это слово противоположного значения, так что ты почувствуешь себя по-настоящему счастливой, когда будешь говорить это, потому что ты меня терпеть не можешь и всё такое. Например, «Коннор, я ненавижу твое чувство юмора так же сильно, как и твое лицо!». Это гениально, правда?

Сияя от радости, я смотрю на нее в ожидании подтверждения. Она делает это очаровательное движение, одновременно смеясь и вздыхая. А затем качая головой произносит: —Ты сумасшедший!

Я легонько кусаю ее за шею.

— Со мной все было в порядке до того, как я встретил тебя, принцесса. А теперь посмотри на меня. Мне нужна смирительная рубашка.

Она замирает.

— В чем дело?

Табби быстро моргает, сглатывает, и краска сходит с ее лица.

— А? Ничего.

— Это чушью собачьей, милая, — говорю я сухо. — Выкладывай.

Она внезапно вспыхивает: — Нам не нужно говорить обо всём!

Табита с силой толкает меня в грудь и вскакивает с кровати, оставив меня в недоумении от внезапной перемены в ее настроении.

Я наблюдаю, как она ходит по комнате, хватая одежду, которую оставила на подлокотнике дивана и спинке кресла, и что-то бормочет себе под нос.

— Ты причиняешь мне боль, принцесса.

— Ну и ладно, — говорит она, натягивая футболку через голову. Она останавливается, смотрит на себя, бормочет: — Черт — и срывает с себя футболку. Табби подходит к своему чемодану, который стоит открытым на тумбе у стены. Она роется в нем, отбрасывая одежду в сторону, а затем достает пару черных кожаных брюк, которые я узнаю.

Я сажусь на кровати и провожу рукой по волосам.

— Только не доспехи, — устало говорю я, наблюдая, как она одевается.

Табита едва удостаивает меня взглядом. Она одевается и натягивает ботинки быстрее, чем пуля успевает долететь до цели.

И я знаю, что наш маленький оазис счастья исчез, как мираж, которым он скорее всего был.

Я встаю и быстро и бесшумно одеваюсь. Затем слышу, как где-то в комнате пищит маленький электронный будильник, и прислушиваюсь.

— Что это?

Табби резко останавливается.

— Это мой телефон. — Она подбегает к комоду, хватает свой сотовый и смотрит на него. А когда переводит взгляд на меня, в ее глазах мелькает что-то дикое.

— Программа отслеживания, — шепчет она. — Отчет готов.

— Ну что ж, — говорю я, чувствуя тяжесть в животе. — Думаю, пора идти.

Мы молча смотрим друг на друга через всю комнату, пока Табби не кивает.

— Да. Наверное, да.

Она поворачивается, чтобы уйти. И у меня нет выбора, кроме как последовать за ней.

После напряженной поездки на лифте, во время которой мы оба молчали и пытались сделать вид, что ничего не произошло, мы спустились и увидели, как Райан отжимается посреди вестибюля.

Коннор останавливается в нескольких футах от меня и скрещивает руки на груди.

— Выпускаешь пар, брат?

— Пятьдесят, — хмыкает Райан. Он дышит немного тяжелее, чем обычно, но не похоже, чтобы он так уж сильно напрягался. Готова поспорить на хорошие деньги, что он мог бы запросто сделать еще пятьдесят, не вспотев. Многозначительно взглянув на Коннора, он говорит: — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, брат.

Райан смотрит на меня, а затем возвращается к своим отжиманиям.

— Ох, черт возьми! — говорю я, раздраженная тем, что мы так очевидны. Я упираю руки в бока и тяжело вздыхаю.

Райан останавливается и бросает на меня многозначительный косой взгляд.

— Вот именно, — растягивает он слова.

Я вскидываю руки.

— Ну всё. Это твои проблемы, — говорю я Коннору и ухожу.

Да, я веду себя как сумасшедшая. Вы бы тоже так себя вели, если бы только что занялись лучшим сексом в своей жизни и случайно сказали слово на букву «Л» своему врагу/любовнику в разгар расследования ФБР в отношении человека, который подорвал ваше доверие к людям и убил вашего последнего живого родственника.

Мне действительно нужно пересмотреть свое решение по поводу отказа от алкоголя.

Я выхожу на улицу к стойке парковщика и приказывая бедняге на дежурстве пригнать наш Escalade из гаража. Когда он просит у меня талон, я огрызаюсь на него, и говорю, чтобы он просто взял любой черный Cadillac, который он найдет первым.

Затем из-за моей спины Райан терпеливо говорит: — Вот, держи. — Он протягивает парковочный талон парковщику, который тут же убегает в поисках более здравомыслящих людей.

Коннора нет с Райаном.

— Где он? — Я киваю подбородком в сторону раздвижных дверей.

— Не знаю. — Райан складывает руки на груди и смотрит на меня свысока. — Наверное, ломает там что-нибудь, чтобы отвлечься от того, что произошло между вами двумя наверху за последние несколько часов.

— Я спала!

Райан фыркает.

— Да? Это было до или после того, как ты выпотрошила его, как рыбу?

Я смотрю на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и жалею, что не могу выколоть ему глаза большими пальцами.

Но на самом деле мне нравится этот парень.

Как же это чертовски неудобно.

Я закрываю лицо руками и стону. Райан обнимает меня за плечи и слегка встряхивает.

— Эй, соберись, малыш. Хорошо, что вы оба такие ебанутые. Если бы я думал, что дело только в нем, мне пришлось бы побрить тебя налысо, пока ты спишь. — Когда я поднимаю на него глаза, он добавляет: — Для начала.

Почему-то не только отсутствие улыбки на его лице указывает на то, что он не шутит.

— Обычно мне не нравятся люди, которые угрожают мне каждый раз, когда видят меня, но по какой-то причине ты исключение, Райан Тиберий Маклин. Коннору повезло, что у него есть такой друг, как ты.

— Я бы умер за него, — прямо говорит Райан, совершенно не смущаясь. — Он не раз спасал мне жизнь. Даже если бы это было не так, он всё равно лучший мужчина, которого я когда-либо знал.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как щиплет глаза.

— Он, по сути, сказал то же самое о тебе. — Когда я снова могу говорить, не чувствуя кома в горле, я бормочу: — Должно быть, это что-то.

— О чем ты?

Я быстро вытираю глаза.

— Иметь кого-то, кто готов умереть за тебя. Многие ли могут сказать такое?

Наступает долгое молчание. Я чувствую, как Райан изучает меня, но не смотрю на него, потому что боюсь того, что может выдать выражение моего лица. Наконец, он наклоняется и тихо говорит: — Ты можешь, упрямая женщина.

Сердце у меня в пятки ушло, когда я подняла на него взгляд. Он выглядит одновременно разочарованным и злым, и от этого сочетания смотреть в его небесно-голубые глаза становится почти невыносимо.

— Это не… ты ведешь себя…

— Заткнись, — вздыхает Райан и еще раз встряхивает меня. Он убирает руку с моих плеч и запрокидывает голову. Под нос себе он бормочет: — Гребанные бабы.

В то же самое время, когда парковщик заворачивает за угол и останавливает машину у тротуара, Коннор выходит из дверей вестибюля и присоединяется к нам. Он кивает Райану и не смотрит на меня.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не потянуться к его руке, потому что слова Райана эхом отдаются у меня в голове, как заезженная пластинка.

«Ты можешь».

Я не знаю, становится ли от этого лучше или намного хуже.

Когда мы возвращаемся в командный центр в студии, я прямиком направляюсь к своему компьютеру. Агенты О'Доула делают перерыв на обед и толпятся вокруг стола, на котором кто-то расставил тарелки с едой. Когда мы входим, все замолкают и оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, кроме Родригеса, который усмехается в мою сторону и отворачивается.

О'Доул быстро заканчивает телефонный разговор.

— Джентльмены. — Он кивает Райану и Коннору, а затем смотрит на меня. — Мисс Уэст.

Я сразу перехожу к делу.

— У меня кое-что есть. — Я сажусь за компьютер, ввожу пароль и, затаив дыхание, открываю отчет о трассировке.

Через несколько секунд шестнадцать агентов ФБР и двое бывших крутых парней из спецподразделения дышат мне в затылок. Все в напряженном молчании наблюдают, как на моем экране начинают появляться цифры.

— На что мы смотрим? — спрашивает Райан у меня за спиной.

— Точки данных, — отвечает специальный агент Чан. Он стоит справа от меня, склонившись над моим столом и с восхищением глядя на экран. — Но этот отчет совершенно случайный — как вы можете понять, на что смотреть?

— Я не могу. По крайней мере, пока. Это необработанные данные из системы Сёрена. Их нужно преобразовать.

Я чувствую общее разочарование позади себя. О'Доул спрашивает: — Я полагаю, у вас есть другая программа для этого?

— Вы правильно предполагаете. — Несколькими нажатиями клавиш я открыла инструмент удаленного доступа, который позволяет мне войти в систему дома. Я загружаю отчет о компиляции и нажимаю «Отправить».

— Что теперь? — спрашивает Чан.

Я откидываюсь на спинку стула и выдыхаю.

— Теперь мы ждем.

— Как долго?

Я пожимаю плечами.

— В зависимости от того, сколько данных нам удалось извлечь, где-то от нескольких часов до…

Я обрываю фразу на полуслове и резко выпрямляюсь на стуле, уставившись на экран.

Мгновенно Коннор оказывается позади меня, его присутствие успокаивает, хотя я в полном шоке. Он спрашивает: — Что?

Я указываю на монитор. В правом верхнем углу программа отображает серию гистограмм, показывающих, сколько времени осталось на различные преобразования.

Два из десяти столбиков уже превратились из красных в зеленые. Затем, в быстрой последовательности, все остальные столбики становятся зелеными.

Впечатленный О'Доул хмыкает.

— Довольно быстрый у вас конвертер.

— Обычно это не происходит так быстро, — медленно произношу я, чувствуя, как по спине пробегает холодок беспокойства. Я открываю файловую утилиту и смотрю на размер файла. — Судя по этому, нужно было отсортировать несколько терабайт данных…

— Давайте посмотрим, что у вас есть! — нетерпеливо перебивает Чан, подходя ближе.

Все молчат, когда я открываю первый отчет. Я ошеломленно прочитываю несколько строк, а затем дочитываю до конца, чтобы убедиться, что вижу именно то, что вижу.

Наконец-то я убеждена, поэтому откидываюсь на спинку стула и выдыхаю: — Боже. Дерьмо.

Хотя он говорит ровным голосом, я чувствую раздражение О'Доула.

— Пожалуйста, не заставляйте нас продолжать спрашивать «Что?», Мисс Уэст.

Я качаю головой.

— Это… Я не могу в это поверить.

В унисон О'Доул, Чан, Райан и несколько других агентов рявкают: — Что!

Я все еще с благоговением смотрю на монитор, моргая, потому что не могу поверить собственным глазам.

— Это вредоносная программа Сёрена. Вся целиком. Весь код, который он использовал, чтобы вывести из строя систему Миранды. Всё это просто… здесь.

Между агентами проскакивают электрические искры. Раздается несколько возгласов, несколько удивленных ругательств, один или два тихих свиста. Все знают, что это значит.

— Запиши это на диск, — тут же говорит О'Доул Чану. — Посмотрим, сможем ли мы найти какие-нибудь совпадения в базе данных. — Обращаясь к другим агентам, О'Доул говорит: — Все займитесь этим. Я хочу знать, есть ли у нас что-нибудь как можно скорее.

В оцепенении я копирую отчет на флешку и передаю ее Чану. Он бросается к своему компьютеру и запускает проверку флешки на наличие вирусов. Когда проверка завершается, он загружает отчет в систему ФБР. Остальные агенты тоже возвращаются к своим компьютерам, забыв о еде.

Это довольно масштабно. Масштабнее некуда. Следы вредоносного ПО Сёрена теперь можно сравнить с миллионом различных фрагментов программного обеспечения, полученных в ходе расследований различных компьютерных преступлений, проводимых государственными органами по всему миру.

Чем бы еще ни занимался Сёрен, теперь ФБР сможет это выяснить.

Наконец-то!

— Какие еще есть отчеты? — спрашивает Коннор, все еще стоящий у меня за спиной. Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Всевозможные цифровые артефакты из его системы. Данные оперативной памяти. Анализ с разных дисков…

— Его местонахождение?

В его глазах есть что-то пугающее, чего я никогда раньше не видела. Что-то смертельно опасное. Я как будто смотрю на другого человека. У него бесстрастный, убийственный взгляд джихадиста.

— Если нам повезет… То да.

— Спасибо вам за вашу помощь, мисс Уэст, — говорит О'Доул.

Я смотрю на него и замечаю, что он вспотел. Его глаза чрезмерно блестят.

— Не за что. Но у нас еще много работы…

— Отойдите в сторону.

Застигнутая врасплох, я моргаю.

— Что, простите?

— Информация в вашей системе является уликой с места преступления. Пожалуйста, отойдите в сторону.

Мне требуется секунда, чтобы понять его. Когда это происходит, я вскакиваю на ноги, разворачиваюсь и вытягиваю руки в защитной стойке.

— Вы не притронетесь к нему! — кричу я.

— Эй, эй, — говорит Райан в замешательстве. — К нему — это к кому?

— Моему компьютеру!

Коннор все еще выглядит как серийный убийца. Он спокойно говорит: — Ты должна была знать, что это произойдет, Табби.

Я смотрю на него, мое сердце бешено колотится в груди.

— Коннор. Нет. Пожалуйста. Скажи ему «нет».

— Это не ему решать, — отвечает О'Доул. — И в любом случае, он прав. Вы думали, мы просто позволим вам уйти со всей этой информацией? Мы — Федеральное бюро расследований, мисс Уэст. Может, вы играете по своим правилам, но и мы тоже. — Его улыбка немного извиняющаяся. — И наши правила гласят, что ваша система и всё, что в ней есть, теперь принадлежит нам. Дальше мы сами разберемся.

Я яростно кричу: — Троньте мой компьютер, и я разобью вам лицо!

Пока О'Доул смотрит в потолок, Райан пытается меня урезонить.

— Да ладно тебе, Табби, это всего лишь компьютер.

— Это моя жизнь!

— Ну, это просто жалко, — говорит Родригес, широко улыбаясь мне со своего стула в другом конце комнаты.

Я хватаю степлер, который кто-то оставил на моем столе, и швыряю в него. Он попадает ему прямо в лоб.

Родригес вскрикивает, закрывает лицо руками, вскакивает со стула и тут же спотыкается о собственные ноги. Он с воем падает на пол.

— Ты сумасшедшая сука! Я подам на тебя в суд!

Я так зла, что даже не могу говорить. Не знаю, куда смотреть и что делать. Они собираются конфисковать мой компьютер! Я готова выхватить пистолет Коннора из этой дурацкой кобуры на его поясе и начать стрелять наугад.

— Не уверен, что ты хочешь выдвигать обвинения против человека, который только что принес нам самый большой куш за все время моей работы, — говорит Чан, потрясенно уставившись на экран своего компьютера.

Все прекращают свои занятия и смотрят на него.

О'Доул подходит к рабочему месту Чана.

— Что у тебя?

Агент Чен мрачно говорит: — Две дюжины совпадений, сэр. Пока.

— Покажи мне.

Агент Чан указывает на свой монитор.

— «Shellshock», 2014 год²⁴. Огромная сеть ботнетов, захватившая Министерство обороны. — Он прокручивает еще несколько экранов и останавливается, чтобы указать на что-то еще. — «GhostClick», 2013. Миллионы компьютеров заражены вирусом слежки. — Еще одна прокрутка, еще одна остановка. — Атака на Центральный банк Китая в прошлом году, которая привела к краху их экономики и почти обвалила фондовый рынок.

— Господи, — бормочет О'Доул. — Мы напали на главную жилу. Он бросает на меня непроницаемый взгляд.

— Взлом аэропорта Хитроу в сентябре, из-за которого управление воздушным движением было отключено на четыре дня. Атака на энергосистему Украины в прошлом месяце. Список можно продолжать. — Чан переводит взгляд на О'Доула, а затем на меня. — Этот парень повсюду.

В комнате воцаряется тишина. Даже Родригес перестал ныть и просто стоит на коленях на полу, прижимая руку ко лбу, уставившись на агента Чана.

В наступившей тишине Коннор говорит: — Откройте файл местоположения.

Я делаю движение, чтобы сесть за свое рабочее место, но Коннор движется быстрее меня. Не успеваю я сделать и двух шагов, как он оказывается передо мной, протягивая руку, чтобы остановить меня.

— Позволь Чану сделать это.

Кровь приливает к моему лицу. Я возмущенно смотрю на него.

— Это мой компьютер.

Он качает головой и не двигается с места.

— Да пошло оно всё. — Я делаю два широких шага, прохожу мимо него, полная решимости сесть за свой чертов компьютер, что бы там ни говорили, и не успеваю я опомниться, как меня подхватывают на руки и я с открытым ртом смотрю на отвратительный золотой ковер на полу.

Коннор перекинул меня через плечо.

— Сейчас вернусь, ребята, — спокойно говорит он, разворачивается и уходит.

Я бью по его широкой спине, бормоча: — Ты… ты… придурок! Отпусти меня! Прямо сейчас! Ты…

— Животное, я знаю, — сухо говорит он, а затем одним плавным движением переворачивает меня и ставит на ноги.

Мы находимся в соседней комнате. Это обычный кабинет с письменным столом и двумя стульями, книжным шкафом, диваном вдоль одной стены. С противоположной стены на меня смотрит постер Арнольда Шварценеггера из «Терминатора».

Интересно, как это будет выглядеть, когда все будет забрызгано кровью Коннора.

Ударом ботинка Коннор закрывает дверь.

— Ты не мог поступить так намеренно, — говорю я, тяжело дыша и сжимая руки в кулаки, — просто взять и перекинуть меня через плечо, как мешок с картошкой. На глазах у всех. На глазах у этого эпического придурка Родригеса, ты не мог. Верно?

Коннор складывает руки на груди.

— Это вопрос с подвохом?

— Потому что, если ты сделал это обдуманно, — продолжаю я, игнорируя его, — я собираюсь сказать, что ненавижу тебя. — Когда его глаза вспыхивают, я добавляю: — И не нашим секретным кодом!

Он поджимает губы.

— Сейчас ты просто ведешь себя грубо.

Я делаю паузу, чтобы успокоиться. Когда я убеждаюсь, что не собираюсь пырнуть его ножницами из банки на столе, я спрашиваю сквозь стиснутые зубы: — Зачем ты так со мной поступил?

— Потому что я буду заботиться о тебе, — следует мгновенный ответ, — даже когда ты сама о себе не заботишься.

Я молча смотрю на него, заставляя объясниться.

— Гарри арестует тебя, если ты будешь мешать расследованию.

— Я только что передала ему результаты расследования!

— Это не имеет значения. Он сказал тебе отойти в сторону. Если ты не послушаешься его, он прикажет выставить тебя из заведения вместе с новенькими блестящими металлическими браслетами, украшающими твои запястья.

Когда я открываю рот, чтобы возразить, Коннор перебивает меня.

— Я знаю его, Табби. Он готов пойти на всё. — Мускул на его челюсти дергается. — И я не собираюсь рисковать твоей безопасностью.

В моей голове нарастает шум. Это похоже на рой пчел после того, как кто-то пнул их улей.

— Ты не вправе указывать мне, что делать, — говорю я, выдерживая его взгляд. — То, что мы переспали, не дает тебе никакого права говорить мне…

— Я забочусь о тебе. — Голос Коннора звучит громко в маленькой комнате.

По многим причинам от этого у меня перехватывает дыхание. Не в силах больше смотреть ему в глаза, я отворачиваюсь. Когда наконец могу говорить, мой голос звучит так, будто я проглотила гравий.

— Я знаю, что у тебя комплекс героя, но мне не нужно, чтобы ты спасал меня. Включая спасение меня от самой себя.

Коннор бормочет ругательство себе под нос.

— Ты не можешь этого сделать, не так ли? Ты просто не можешь никого впустить.

Он очень зол на меня. Это видно по его тону. Мне так больно, что я с трудом могу сказать то, что должна. Но если я позволю нашим отношениям зайти еще дальше, то возненавижу себя.

Я не могу тащить его за собой на дно. Поэтому должна перерезать пуповину, пока не стало слишком поздно.

Ровным, лишенным эмоций голосом я отпускаю его.

— Не твое дело, что я могу или не могу делать. Почему я должна постоянно тебе это объяснять? Между нами ничего нет, Коннор. У нас нет ничего общего. Я думала, что мы оба взрослые люди и одинаково понимаем наше соглашение, но должна признать, что я очень сожалею о нем, потому что из-за него у тебя появилась какая-то бредовая идея о том, что ты имеешь право высказывать свое мнение о моем выборе.

Я собираю всё свое мужество, делаю глубокий вдох и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Перестань пытаться убедить себя, что между нами что-то еще, кроме секса. Это не так. Ты сам это сказал. Я — одиночка. — Я делаю паузу, а затем забиваю последний гвоздь в крышку гроба. — И я хочу, чтобы так и оставалось. Навсегда. Так что отвали.

Его молчание обжигает и длится мучительно долго. Вена на его шее пульсирует. Один из его пальцев периодически подергивается.

Наконец — очень, очень тихо — Коннор говорит: — Я всегда восхищался тобой. Принимал такой, какая ты есть. Но сейчас я так разочарован в тебе, что меня тошнит.

Я заставляю себя твердо смотреть ему в глаза, дышать медленно и ровно, стоять прямо, когда мне кажется, что я могу в любой момент упасть на пол.

Не говоря больше ни слова, Коннор разворачивается и выходит, оставляя дверь за собой открытой.

И то, что осталось от моего сердца, разбивается еще сильнее.

Как только я вхожу в комнату, то понимаю, что за время моего недолгого отсутствия что-то произошло. Настроение изменилось с радостного на раздраженное.

Почти такое же, как у меня.

Я подхожу к Райану. Он стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной прищуренными голубыми глазами.

— Что происходит? — Я указываю подбородком в сторону О'Доула. Он стоит в углу комнаты, прижавшись к Чану, жестикулирует и качает головой, явно раздраженный.

— Ты скажи мне. Почему у тебя такой вид, будто твое лицо горело и кто-то пытался потушить его молотком?

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— А теперь я скажу тебе, чтобы ты не лез не в свое дело, брат.

Райан ощетинился.

— Я недвусмысленно сказал этой бабе, что если она причинит тебе боль…

Я хлопаю его по плечу и смотрю ему в глаза.

— Во-первых, не называй ее бабой. Это неуважительно. Во-вторых, сбавь обороты. Мне не нравится, что ты ей угрожаешь. — Мой голос становится мягче. — В-третьих, я ценю твою заботу, но с этой битвой я должен справиться сам.

Его взгляд мрачнеет.

— Да уж, мне кажется, что ты идешь в бой с рогаткой, в то время как у другой стороны целая вереница танков шириной в милю, нацеленных тебе в голову.

Я медленно киваю.

— Звучит правдоподобно.

— Послушай, брат…

— Я большой мальчик, Райан, — говорю я, мой голос почти срывается на рычание. — Оставь это в покое.

Он наклоняет голову, скрещивает покрытые татуировками руки на груди и задумчиво поглаживает свою козлиную бородку, как он делает всякий раз, когда пытается что-то выяснить. Через секунду он говорит: — Хм. Никогда не думал, что доживу до этого дня.

Я убираю руку с его плеча.

— Даже не хочу знать, что это значит. Ничего не говори! — рявкаю я, когда он открывает рот, чтобы сказать что-то еще.

Райан пожимает плечами.

— Поступай как знаешь, «большой мальчик». — Затем он ухмыляется мне. — Просто убедись, что я получу приглашение на свадьбу.

— Дай мне, блядь, передохнуть, ладно? — говорю я, хмурясь.

У Райана хватает смелости рассмеяться.

Затем О'Доул зовет Табби. Она появляется в дверях соседнего кабинета без улыбки, с таким видом, будто предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Она прислоняется к дверному косяку и оглядывает его с ног до головы, поджав губы, сморщившись и уперев руку в бедро.

Райан говорит себе под нос: — По крайней мере, ты не единственный в ее черном списке.

Я бормочу: — Заткнись.

Тон О'Доула резок.

— Файл местоположения был поврежден. Какие бы данные ни извлекла ваша программа, они были бесполезны для определения местонахождения Сёрена. В этом плане мы вернулись к исходной точке. — Следует напряженная пауза. — Итак, насчет того номера телефона, который у вас есть.

— О, так вам снова нужна моя помощь в этом деле? — невинно спрашивает Табби.

Я уже могу сказать, к чему это приведет, но О'Доул не знает ее так хорошо, как я, поэтому он просто кивает, как будто ему не собираются откусить яйца.

— Разумеется, мы примем все технические меры предосторожности, чтобы звонок нельзя было отследить с его стороны. С нашей стороны вам нужно будет лишь удерживать его на линии в течение…

— И что я получу от этого?

После паузы краска заливает шею О'Доула.

— Вы сможете избежать тюрьмы.

С совершенным безразличием Табби зевает, а затем разглядывает свой маникюр.

Райан скрывает смешок, кашляя в кулак. Что касается меня, я совсем не думаю, что это смешно, но она предельно ясно дала понять, какой помощи она от меня хочет, поэтому я стискиваю зубы и держу рот на замке.

О'Доул медленно делает шаг вперед. Краска приливает к его шее и лицу. На фоне белоснежного воротника рубашки его кожа кажется цвета вареной свеклы. Он говорит: — Есть такая забавная штука, как воспрепятствование правосудию. Уверен, вы о таком слышали.

Табби перекидывает волосы через плечо и смотрит на него сверху вниз.

— Есть еще такие забавные вещи, как «принуждение», «неправомерное влияние», «насилие», «незаконное принуждение», «жестокое вымогательство», «вымогательство»…

— Чего вы хотите? — раздраженно перебивает он.

— Я хочу, — отвечает она с видом герцогини, — мой компьютер, всё мое оборудование и ваше письменное заявление о том, что, что бы ни случилось с этого момента, я буду застрахована от судебного преследования за любую помощь, которую я могу оказать в этом деле. — Табита хлопает ресницами. — Поскольку я явно не могу рассчитывать на то, что вы сдержите свое слово.

Я надеюсь, что у О'Доула нет каких-либо недиагностированных проблем с сердцем, потому что он выглядит так, как будто у него вот-вот случится какое-то серьезное сердечное заболевание.

— Это шантаж, — говорит он, кипя от злости.

— Нет, это переговоры. Шантаж — это когда вы угрожаете отправить кого-то в тюрьму, если он не сделает то, что вы хотите. — Она одаривает его мягкой улыбкой. — Я забыла упомянуть об этом в своем списке «забавных вещей».

В то время как все остальные в комнате наблюдают за этим взаимодействием так, словно это лучший эпизод реалити-шоу за всю историю, Табби и О'Доул пялятся друг на друга, как пистолерос²⁵ в мексиканском противостоянии.

А я? Я хотел бы, чтобы у меня был «Алка-Зельтцер». От этого дерьма у меня болит живот.

О'Доул совершает короткую, напряженную прогулку по кабинету, уперев руки в бока, время от времени бросая на Табби косые взгляды. Наконец, он раздраженно вздыхает и смягчается.

— Прекрасно. Поскольку мы ведем «переговоры», как насчет этого? Если вы успешно вступите в контакт с Киллгаардом, и если мы успешно определим его местонахождение по этому контакту, и если мы сможем задержать его непосредственно в результате вашей помощи, тогда вы сможете получить всё свое оборудование обратно — после того, как мы соберем все относящиеся к этому делу улики — и я напишу вам соответствующее письмо. Но, если ваш телефонный звонок ничего не даст, я не обязан выполнять свою часть сделки.

Табби на мгновение задумывается над его словами.

— Тут чертовски много если.

— Жизнь полна неопределенности. Примите это или уходите.

Табита поджимает губы. Она смотрит на меня, и я наклоняю голову. Соглашайся.

— Хорошо, — беззаботно говорит она. — Договорились. — Как настоящая начальница, она подходит к нему и протягивает руку.

Гарри пожимает ее.

Табби добавляет: — Но нам следует подождать до окончания пресс-конференции Миранды. Это даст мне законный повод, который, возможно, не насторожит его и не даст понять, что я участвую в расследовании.

— Каким образом?

— Потому что я, очевидно, видела это по телевизору. — Она пожимает плечами. — Миранда может упомянуть какой-нибудь малоизвестный факт о методах хакера, с которыми я знакома, и я могу сказать, что решила связаться с ним.

— Но почему сейчас? — Мой голос звучит слишком громко. Все, кроме Табби, смотрят на меня. У меня такое отчетливое ощущение, что все они думают об одном и том же: этот чувак сходит с ума.

Я прочищаю горло и стараюсь вести себя непринужденно. Нормально. Как будто я не стою на краю пропасти.

— Ты годами знала, как с ним связаться. На его месте я бы хотел знать, почему ты так долго окладывала звонок.

Просто чтобы загнать нож поглубже, она бросает мне в спину мои слова из нашей поездки на лифте.

— Но ты не он, помнишь?

Табби даже не удосуживается посмотреть на меня, когда говорит это.

О'Доул игнорирует наши рассуждения и принимает предложение Табби.

— Хорошо, мы сделаем это сразу после пресс-конференции. Возвращайтесь сюда завтра ровно в пять вечера. А пока, — он многозначительно смотрит на меня, — держитесь подальше от неприятностей.

О, отлично. Теперь мне нужно уговорить Табби снова остаться со мной. Без проблем. С таким же успехом я мог бы сначала кастрировать себя и покончить с этим.

— Я остаюсь здесь, — говорит она О'Доулу. Специальному агенту Чан она говорит: — Без обид, но я не могу не присутствовать здесь, пока вы извлекаете данные из моего ребенка.

Безразличный Чан пожимает плечами, но О'Доул выглядит всё больше и больше так, словно вот-вот упадет в обморок от стресса. Он сердито смотрит на меня.

— Ты не мог бы с этим разобраться? — грубо спрашивает он, указывая на Табби. Затем достает из кармана телефон и тычет пальцами в экран, чтобы позвонить.

Табби бросает на меня взгляд, говорящий, что если я сделаю шаг в ее сторону, то получу нож в грудь. Затем она отступает в кабинет и захлопывает дверь.

— Что ж, — говорит Райан рядом со мной, — похоже, мы тут задержимся на какое-то время. Я приготовлю нам что-нибудь поесть.

К тому времени, когда мы на следующий день были готовы позвонить Киллгаарду, Чан уже закончил извлекать данные с компьютера Табби, Миранда блестяще сыграла роль девы в беде на пресс-конференции, собравшей толпы журналистов, на ступенях студии, а мы с Табби, судя по всему, не в ладах, потому что она отказывается признавать мое существование каждый раз, когда мы оказываемся в одной комнате.

Я персона нон грата, и это действительно переходит все границы. У меня в голове полная неразбериха.

Что касается ФБР, то они взвинчены даже более, чем кучка маленьких детей рождественским утром. Я никогда не видел таких хохочущих и возбужденных взрослых мужчин. Очевидно, Киллгаард был замешан в таком количестве ранее неизвестных взломов высокого уровня, что попал на первое место в списке самых разыскиваемых киберугроз.

Да, у них действительно есть что-то подобное. Я подозреваю, что именно здесь всплывет имя Табби, если всё это развалится и мне придется тайком переправить ее в безопасное место через какую-нибудь международную границу в потайном отделении Hummer.

Я расхаживаю взад-вперед перед окнами кабинета, когда неторопливо входит Райан, только что принявший душ в тренажерном зале для сотрудников на втором этаже.

— Есть информация? — спрашивает он, бросая спортивную сумку со своей одеждой и бритвенными принадлежностями на пол под окном.

— Просто жду, когда эти долбоебы возьмут себя в руки.

Родригес и Чан в другом конце комнаты за столом Чана спорят о том, кто где должен сидеть во время разговора. О'Доул и Миранда увлечены беседой возле соседнего кабинета, где Табби находится уже несколько часов. Она выходила только один раз, чтобы принять душ и взять сэндвич с тарелок, которые регулярно доставляли из кафетерия.

Она недостаточно ест и недостаточно спит. Я беспокоюсь о ней, но ничего не могу с этим поделать.

Это так бесит, что хочется что-нибудь сломать.

— Где твоя девушка? — спрашивает Райан без тени сарказма.

Зная, что он только разозлится, если я буду отрицать, что Табби моя девушка, я киваю подбородком в сторону закрытой двери кабинета.

Райан смотрит на меня. Я вижу, что он пытается не улыбаться.

— Ты все еще в немилости, да?

— Почему это тебя так забавляет?

Он пожимает плечами.

— Потому что я никогда не видел, чтобы ты не получал того, чего хочешь. — Улыбаясь, он добавляет: — Я думаю, немного пресмыкательства пойдет на пользу твоему характеру.

— В моем характере нет ничего плохого. И я не пресмыкаюсь.

— Пока нет.

— Господи, — раздраженно бормочу я. — Напомни мне, почему я решил, что позвать тебя сюда было хорошей идеей?

Улыбка Райана становится шире.

— Потому что прямо сейчас у тебя стояк там, где раньше был твой мозг, и я вижу то, чего не видишь ты. Например, то небольшое взаимодействие между Табби и Мирандой, вся эта чушь про Макиавелли. Что это было?

Я на мгновение задумываюсь, вспоминая сцену.

— Конкурс умных цыпочек, эквивалентный соревнованию больших членов?

— Нет.

Понимая, что он прав, я медленно киваю. Мне их разговор тоже тогда показался странным. Наполненным невысказанным смыслом. Я бросаю взгляд на Миранду в другом конце комнаты. Она, должно быть, чувствует, что я наблюдаю, потому что оборачивается и улыбается.

Это выглядит фальшиво. Так же фальшиво, как и слезы, которые она изобразила на пресс-конференции.

— Сколько она была нашей клиенткой? Три года? — тихо спрашивает Райан.

— Да. Она подписала контракт примерно в то же время…

В то же время, когда я познакомился с Табби.

Когда я напрягаюсь, Райан смотрит на меня.

— Соберись, братан, — говорит он себе под нос, продолжая улыбаться, как будто ему на всё наплевать. — У меня такое чувство, что все пешки вот-вот сдвинутся с места.

Упоминание Райаном пешек всколыхнуло мою память. Это было то, что Табби сказала мне прямо перед нашим отъездом в Лос-Анджелес. Мы стояли у нее на кухне, и она только что сказала мне, что вероятность провала работы составляет девяносто девять процентов, независимо от того, насколько хорошо я был подготовлен к противостоянию Сёрену.

«Что бы ты ни думал о его конечной цели, ты ошибаешься. Он всегда будет на пять ходов впереди тебя, независимо от того, насколько хорошо ты все спланируешь, и есть только один способ поймать его».

«Какой?»

«Используя меня как приманку».

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Райан. Ты когда-нибудь играл в шахматы?

— Ага.

— У тебя хорошо получается?

— Вообще-то, да. Меня научил папа. Мы всё время играли, когда я был ребенком. Почему ты спрашиваешь?

Переводя взгляд с О'Доула на Миранду, Родригеса, Чана и остальных агентов ФБР, работающих на своих постах по всей комнате, я спрашиваю: — Какая самая ценная фигура на доске?

— Технически король. Цель игры состоит в том, чтобы поставить ему мат. Это заканчивает игру. Он самая важная фигура, но не самая могущественная.

— Какая самая могущественная?

Дверь на противоположной стороне комнаты открывается. Там стоит Табби, очерченная светом. Несмотря на бледность и мрачность, на темные круги под глазами, выдающие ее усталость, она держит подбородок высоко. Ее спина выпрямлена. Ноги расставлены на ширину плеч.

Она выглядит готовой к битве.

Райан говорит: — Ферзь.

— Вы готовы, мисс Уэст?

В ответ на вопрос О'Доула Табби кивает.

— Но я бы хотела попросить, чтобы во время этого процесса в комнате никого не было. Это может быть немного… личным.

Интересно, как называется чувство, когда ты одновременно испытываешь ревность, гнев, обиду, чувство предательства, возмущение и желание закричать «Черт!» во весь голос?

— Отлично. — говорит О'Доул. — Но для этого нам понадобится специальный агент Чан. Он будет записывать разговор.

— Хорошо.

О'Доул смотрит на своих людей и указывает на дверь.

— Все вон. — Он бросает взгляд на нас с Райаном. — Извините, ребята.

— Коннор может остаться, — тихо говорит Табби. Она не смотрит на меня, вместо этого подходит к доске, поворачивается к комнате спиной и скрещивает руки на груди.

Никто не нарушает приказ О'Доула. Даже Родригес держит рот на замке, когда встает из-за стола и выходит из комнаты. Кажется, все они знают, насколько это важно, как много это будет значить, если они смогут найти Киллгаарда, и, похоже, готовы отложить в сторону свое эго, если это позволит им стать немного ближе к своей цели.

С другой стороны, я только что получил огромную порцию самоуважения в виде того, что Табби хочет, чтобы я остался. Я чувствую себя котом, которого только что погладили по спине. Я так счастлив, что готов замурлыкать.

Райан наклоняется чуть ближе.

— Наша клиентка не в восторге от такого поворота событий.

Это мягко сказано. На самом деле, Миранда выглядит так, словно готова сомкнуть руки на горле Табби.

— Ну, очевидно, что я не собираюсь выходить, — говорит Миранда, ее фальшивая улыбка сменяется самым настоящим хмурым взглядом.

О'Доул бросает взгляд на Табби. Она стоит ко мне спиной, поэтому я не вижу выражения ее лица, но то, что он видит на ее лице, заставляет его покачать головой.

— Извините, мисс Лоусон. Нам действительно нужно…

— Это моя студия. Этот человек Киллгаард угрожал мне, обокрал меня, пытается вымогать у меня деньги. Я лично заинтересована в результатах этого расследования. Я помогала всем, чем могла…

— Дело не в вас, — перебивает Табби, все еще глядя на доску. Она поворачивает голову и смотрит на Миранду. В профиль она очаровательно. Но выражение ее лица… скажем так, я очень рад, что не оказался на ее месте.

— Это, безусловно, так! — протестует Миранда пронзительным голосом.

В отличие от взволнованной Миранды, Табби холодна как лед. На самом деле, мне кажется, что чем дольше продолжается это расследование, тем больше знаменитый самоконтроль Миранды дает трещину и тем сильнее в Табби разгорается арктический огонь.

С леденящим душу спокойствием Табби говорит: — Это никогда не касалось вас, Миранда. Но если вы не уберетесь с глаз моих через две секунды, так и будет.

Райан усмехается: — Девчачья драка. Круто.

О'Доул вмешивается, прежде чем кто-либо может нанести удар.

— Может, это и ваша студия, мисс Лоусон, но это мое расследование. — Он тычет большим пальцем в сторону двери.

С пылающим лицом Миранда смотрит на меня в поисках помощи.

— Коннор.

Я беспомощно развожу руками.

— Прости, Миранда. Ты слышала этого человека. Он здесь главный. — Ее выдох звучит как шипение кобры. Раздувая ноздри, она разворачивается и вылетает из комнаты.

Райан говорит: — Может быть, ей нужен массаж шеи? — Он подмигивает мне, а затем с важным видом следует за ней к выходу.

О'Доул тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Чан.

— Да, сэр, мы все готовы. Мисс Уэст, всё, что нам от вас нужно, — это номер, по которому мы будем звонить, и тогда мы сможем начать.

Табби смотрит на него.

— Расскажите мне всё. Расскажи мне о программном обеспечении, отслеживании, о том, как вы это записываете, обо всём.

Чан качает головой.

— Я не могу. Извините. — Когда ее взгляд становится кислым, он спешит добавить: — Но доверьтесь мне, технология самая современная. Отследить невозможно.

Она смотрит с сомнением, скорее всего, потому что он произнес страшное слово «доверие».

— Давайте проведем пробный запуск. Почему бы вам сначала не позвонить мне на мобильный, чтобы узнать, смогу ли я обнаружить что-нибудь необычное?

— Нет, — категорично отвечает О'Доул. — И не утруждайте себя повторными расспросами.

Когда я подхожу ближе, это отвлекает Табби от предстоящего спора, который я предвижу. Как будто мы магниты, отталкивающие друг друга, она переходит на другую сторону стола Чан.

— Поступайте как знаете.

Я занимаю место прямо напротив нее, между нами стоит стол. О'Доул подходит и встает рядом со мной, пока Чан входит в систему, пробирается через лабиринт подсказок и всплывающих окон, а затем подходит к окну с надписью «Введите пункт назначения».

— Прежде чем мы начнем, — говорит О'Доул, — несколько слов предупреждения.

Табби бросает на него взгляд.

— Очевидно, вы знаете, что все сказанное будет записано.

Ему не нужно объяснять подтекст: Не пытайтесь выкинуть что-нибудь странное, потому что мы всё это запишем на пленку. А еще: Тюрьма.

— Очевидно, — сухо отвечает Табби.

— Цель состоит в том, чтобы просто удерживать Сёрена на линии в течение шестидесяти секунд. Поддерживать его интерес, вовлекать в разговор. Но если в какой-то момент я почувствую, что разговор заходит в тупик и может помешать расследованию, я попрошу Чана завершить вызов. Это будет означать, что наше соглашение утратило силу.

Снова недосказанное: Тюрьма.

Всё еще сохраняя ледяное спокойствие, Табби отвечает: — Вам не нужно расписывать это для меня, О'Доул. Я понимаю.

— Хорошо. И последнее. — Гарри переводит взгляд на меня. — Никакого шума со стороны зрителей. Я хочу, чтобы в комнате во время их разговора царила полная тишина. Если я услышу хоть что-то, кроме этого, если ты хотя бы кашлянешь, я сочту это саботажем.

Еще одна тюрьма.

Я чувствую себя слегка оскорбленным и хочу сказать ему об этом, но решаю прикусить язык, чтобы меня не вышвырнули еще до того, как мы начнем. Я бы отгрыз себе руку, чтобы быть в комнате во время этого телефонного разговора. Поэтому я проглатываю свою гордость и киваю.

Он снова обращает внимание на Табби.

— Источник сигнала будет скрыт цифровым способом, поэтому, если он спросит, почему…

— Он не спросит почему.

Когда О'Доул приподнимает брови, она объясняет.

— Я всегда скрывала все свои цифровые сигналы. На самом деле, это Сёрен научил меня, как это делается. Он не ожидает, что сможет отследить мое местоположение. — Ее голос становится мрачнее, и она добавляет: — Именно поэтому он попытается это сделать, так что вам лучше надеяться, что у вас всё под контролем, иначе всё это обернется против нас.

Не задумываясь, Чан начинает объяснять ей, насколько хорошо программное обеспечение ФБР, но О'Доул рявкает на него, чтобы он заткнулся, прежде чем тот успевает вставить полдюжины слов. Чан краснеет и бормочет извинения.

Гарри подтаскивает стул к столу Чана и указывает на него.

— Садитесь, — инструктирует он Табби. Нехарактерно послушная, она делает это без слов.

Табита бледна. Ее руки беспокойно лежат на бедрах. Она сглатывает, дыша неглубоко. Под маской спокойствия видно, как она нервничает.

Адреналин извивается по моим венам.

Руки Чана зависают над клавиатурой.

— Сэр?

— Мисс Уэст, дайте ему номер.

Табби машинально повторяет его наизусть. Я знаю, что у нее фотографическая память, но меня всё равно раздражает, что она так легко может вспомнить номер, который, по ее словам, она ни разу не набирала почти десять лет.

Чан вводит его, его пальцы умело порхают по клавишам. Потом мы ждем.

Шипение, слабый щелчок, а затем одинокий электронный звук телефона, звонящего где-то в бескрайней пустоте киберпространства.

Три гудка. Четыре. Пять. Напряжение в комнате нарастает.

Когда трубку наконец берут, голос, доносящийся из динамиков, оказывается таким неожиданно громким и резким, что я вздрагиваю.

— Bună ziua, cine este?²⁶

Это мужчина, его возраст неизвестен, язык — на данный момент — тоже.

Не колеблясь, Табби отвечает на том же резком языке.

— Spune-master care iad are peste congelate. ²⁷

Я обмениваюсь многозначительными взглядами с О'Доулом. Его взгляд недвусмысленно говорит мне, что лучше держать рот на замке, иначе я лично познакомлюсь с камерой размером пять на семь футов. Я смотрю на Табби, но она не смотрит на меня. Она, не моргая, смотрит прямо перед собой. Ее беспокойные руки неподвижно лежат на коленях.

Следует пауза. На заднем плане я слышу уличный шум: движение транспорта, автомобильный гудок, воркование голубей, разговоры людей поблизости. Я внимательно прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть какие-то подсказки о том, кто может быть на другом конце провода, где он находится или хотя бы в какой стороне, когда наконец на английском с сильным акцентом голос произносит: — Он будет доволен.

Что за чертовщина?

— Как хозяин может связаться с вами? — продолжает голос.

У меня глаза на лоб лезут. Хозяин?

Табби смотрит на О'Доула, ожидая указаний. Он хватает желтый блокнот со стола Чана, черкает номер и протягивает его. Табби читает это вслух.

Голос издает звук согласия.

— Ожидайте. — Затем звонок резко прерывается.

Сбитый с толку, Чан говорит: — Он повесил трубку.

— Он перезвонит, — тихо говорит Табби. — Это ненадолго.

О'Доул раздражен.

— Чан, ты что-нибудь раздобыл?

Чан быстро перемещается по программному интерфейсу, а затем качает головой.

— Нет. Нам нужно больше времени, чтобы определить страну и город.

— Какой код страны стоит в начале номера?

Чан вводит данные в свой интерфейс, а затем качает головой.

— Совпадений нет.

О'Доул чертыхается, а затем поворачивается к Табби.

— На каком языке ты говорила?

— На румынском.

На его грубоватом лице застыло подозрительное выражение.

— Значит, мы только что позвонили в Румынию?

— Может быть. Но скорее всего, нет. Человек, взявший трубку, мог знать несколько языков. Сегодня ему могли приказать отвечать по-румынски… Возможно, на прошлой неделе ему было приказано отвечать по-итальянски. Я не знаю. Мы ничего не можем предположить, за исключением того, что этот телефон не будет находиться поблизости от фактического местонахождения Сёрена. Судя по звукам, мы позвонили на таксофон на оживленной улице. Он выбрал место с плохим приемом сотовой связи, неразвитой инфраструктурой или район, где у значительной части населения нет мобильных телефонов. Этим таксофоном, вероятно, пользуются десятки или даже сотни людей в день.

Мне неприятно это признавать, но это умный ход. Если бы этот таксофон был обнаружен и поставлен под наблюдение, у вас были бы десятки подозреваемых, за которыми нужно было следить… и еще десятки на следующий день. И так далее, и тому подобное. Это был бы настоящий логистический кошмар.

О'Доул медленно выдыхает.

— Значит, кому-то заплатили за то, чтобы он отвечал на звонки по этому телефону, а затем передавал любые сообщения Сёрену.

Табби кивает.

— И, вероятно, между ними есть еще несколько человек, которые ничего не знают о звеньях этой цепочки, кроме того, что было до них. И, прежде чем звонок поступил на тот таксофон, он прошел через разные телекоммуникационные спутники в разных странах, а шифрование менялось бесконечное количество раз, прежде чем сигнал наконец достиг пункта назначения. Я же говорила вам, что будет множество уровней маскировки. Его паранойя почти так же велика, как его эго.

— Что ты сказала, когда он взял трубку? — Мой голос звучи грубо.

Когда Табби поворачивает голову и наши взгляды встречаются, я поражаюсь тому, насколько широко расширены ее зрачки. Это выглядит почти так, как будто она недавно принимала наркотики.

— Я попросила передать хозяину, что ад замерз.

Мы пристально смотрим друг на друга. Мгновение растягивается. Я чувствую, что нахожусь на грани понимания чего-то важного, чего-то, чего мне не хватало, что является ключом ко всей этой тайне, когда из компьютерных динамиков Чана доносится отчетливый электронный звон.

Поскольку мы смотрим прямо друг на друга, я отчетливо вижу, как вся кровь быстро отливает от лица Табби, делая его белым как камень.

— Это он, — шепчет она.

Она в ужасе.

Действуя чисто инстинктивно, я подхожу к ней, опускаюсь на колени рядом с ее креслом, беру ее за руку и сжимаю.

Табита сжимает ее в ответ, сильно.

— Ответь, — говорит О'Доул.

Чан нажимает одну клавишу на клавиатуре, и звонки прекращаются. Наступает мертвая тишина.

Нет, не мертвая, — думаю я, прислушиваясь. У этой тишины есть вес и температура, реальное присутствие, как будто она живая. Требуется многое, чтобы вывести меня из себя — я видел людей, пытающихся удержать свои окровавленные кишки в развороченных животах после того, как их разорвало гранатой, — но от этой тишины у меня по коже бегут мурашки.

Табби еле слышно здоровается.

Ужасную тишину нарушает звук тихого выдоха, а затем единственное слово, произнесенное шепотом, как молитва.

— Табита.

Руки Табби покрываются гусиной кожей. Ее глаза закрываются. Она перестает дышать.

Я смотрю на всё это с бессильной яростью, не понимая, что, черт возьми, происходит, но желая, чтобы это прекратилось. Сейчас. Я снова сжимаю ее руку, но она становится вялой и липкой в моей ладони.

Табби сидит совершенно неподвижно. Воздух потрескивает от электричества.

— Ты заставила меня ждать, — говорит Сёрен, — очень долго.

Его голос похож на колыбельную, мягкий и ласкающий, призванный успокаивать. В нем слышен слабый и неопределимый акцент. Не британский, но что-то столь же изысканное. Аристократичное. Почему-то это напоминает мне зимний снегопад, когда воздух резкий и холодный, а всё вокруг покрыто белоснежной пылью.

Снег. Красивый, застывший и смертельно опасный, если пробыть на улице слишком долго.

— Но откуда мне знать, что это действительно ты? — размышляет он. Тихое постукивание, словно пальцы барабанят по твердой поверхности. — Что могло бы убедить меня?

Лицо Табби меняется. Вспышка эмоций на мгновение искажает его, как будто ужасное воспоминание подняло голову.

«У меня в голове есть маленькая черная коробочка. Внутри коробочки — монстры».

Она говорит: — Нож всё еще у меня, если хочешь, я сфотографирую его и отправлю тебе. Я сделаю крупный план засохшей крови.

Ее тон ровный и жесткий, с нотками ярости. Внезапно я понимаю, что раньше был неправ. Табби не испугалась. Не страх заставил ее лицо побелеть, а тело напрячься.

Это была ненависть.

Она ненавидит его. Ненавидит так сильно, что ее трясет от этой ненависти, у нее перехватывает дыхание, она застывает на месте от накала чувств.

А теперь к прочим странностям добавился окровавленный нож. Прямо как у Шекспира.

Что бы ни значил этот нож, при упоминании о нем Сёрен смеется. Это странный звук, низкий и бесконечно довольный, а еще приятный. У этого придурка голос такой же красивый, как и его лицо.

Боже, я получу истинное удовольствие, калеча их обоих.

— О, любимая, — тепло говорит Сёрен, — я скучал по тебе. — В его вежливом голосе проскальзывает нотка меланхолии. — Я так сильно скучал по тебе.

Дрожь пробегает по телу Табби. Она открывает глаза и смотрит на монитор компьютера Чана так, словно хочет разорвать его на куски зубами.

— Серьезно? Больше нет доверчивых приспешников, которых можно было бы превратить в таких же подонков, как ты?

Нежный вздох Сёрена звучит извращенно интимно, как будто он ласкает себя, возбужденный ее гневом.

— Да, конечно, но никто из них не сравнится с тобой. Моя свирепая маленькая воительница. Моя любовь.

Что бы ни значили эти слова, они действительно выводят Табиту из себя. Краска заливает ее бледные щеки. Вены вздуваются у нее на шее, она наклоняется вперед и говорит сквозь стиснутые зубы: — Я никогда не была твоей.

— Напротив, любимая. Ты всегда была… и остаешься моей.

— Ты ошибаешься!

— Так ли это? Что ж, скажи, у тебя есть семья? Муж? Дети? Какие-либо связи с другими людьми, которые можно было бы назвать близкими? — Он ждет всего секунду, прежде чем ответить на свой вопрос с самодовольным видом. — Конечно, нет. И никогда не будет. И — пожалуйста, будь честна со мной, ты же знаешь, я пойму, если ты солжешь, — почему так?

Табби дрожит от ярости. И от страдания. Она убирает руку с моей руки, откидывается на спинку стула и тяжело выдыхает, словно изгоняя из легких ядовитый воздух.

— Из-за тебя.

— Из-за меня, — медленно повторяет Сёрен. Он оставляет эту фразу висеть в воздухе, словно признание в убийстве.

Табби ничего не говорит. Она не двигается, за исключением нижней губы, которая начинает дрожать.

Я собираюсь убить его.

Эта мысль яркая и опасно острая в моем сознании, как лезвие ножа, отражающее свет.

Даже если я никогда не узнаю подробностей того, что между ними произошло, ясно как день, что этот ублюдок причинил ей глубокую, необратимую травму. Поэтому я убью его, принесу его голову Табби на металлической пике, а затем скормлю его тело стае бешеных собак.

От этой мысли я чувствую себя намного лучше.

Я кладу руку ей на плечо. Табби вслепую тянется вверх, хватает меня за мизинец и крепко сжимает.

— Я видела, что ты сделал, — говорит она, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. — В новостях показали пресс-конференцию в киностудии в Лос-Анджелесе. Я поняла, что это был ты, когда они заговорили о том, что их взломали. Поэтому я и звоню.

Сёрен ничего не говорит.

Его молчание кажется стратегическим, как будто он ждет, что Табби продолжит говорить, допустит ошибку, выдаст что-то. Или, может быть, мне это просто кажется. Может быть, он просто сидит там и отчаянно дрочит своему отражению в зеркале, а я нарисовал себе образ великого и могущественного Оза, потому что так его воспринимает Табби, хотя на самом деле Сёрен просто неуверенный в себе придурок, дергающий за рычаги и управляющий механизмами из-за занавеса.

Может быть, он — сплошной дым и зеркала, а она никогда не могла заглянуть за пределы экрана.

Чан указывает на свои часы, подписывает цифры два и ноль, а затем показывает большой палец вверх.

Я сжимаю плечо Табби.

Двадцать секунд. Заставь его говорить еще двадцать секунд, милая, а потом мы сможем надрать его самодовольную, психованную задницу.

— Ты помнишь, что я сказала тебе, когда мы виделись в последний раз? — спрашивает Табби.

Она выглядит измотанной. Даже этот короткий разговор дался ей нелегко.

Каково же ей было жить с ним целый год?

Я хочу надрать себе задницу за то, что сомневался в ней.

— Ты же знаешь, что да, — отвечает Сёрен.

— Значит, ты знаешь, что должно произойти дальше.

— Я знаю, что, по-твоему, должно произойти дальше. Но подумай: кем бы ты была без меня? Никем. Просто еще одним растраченным талантом в мире, усеянном трупами тех, кто мог бы стать кем-то, тех, кто почти стал, и тех, кто довольствовался вторым местом.

Чан постукивает по своим часам, показывает: десять.

— Но ты ни то, ни другое, — продолжает Сёрен, его голос становится мягче с каждым словом. — Правда, любимая? Ты уже не тот испуганный маленький ягненок, которого я спас много лет назад. Кто ты сейчас?

Голос Табби срывается, когда она отвечает.

— Чудовище Франкенштейна.

— Нет, любовь моя. Ты умеешь выживать. Ты охотница. Ты львица. И мы оба знаем, что львы делают лучше всего.

Чан поднимает правую руку. Все пять пальцев растопырены. Он сгибает палец, показывает четыре. Еще один палец, три. Затем два. Затем один.

Табби шепчет: — Они охотятся.

Чан трясет кулаком и поворачивается к О'Доулу. Ликуя, он одними губами произносит: «Мы поймали его!»

Дрожащим от напряжения голосом Сёрен говорит: — Да начнется охота.

И вот так просто связь обрывается, и он исчезает.

Меня так трясет, что зубы стучат. По спине стекает струйка холодного пота. Мое сердце бьется, как крыса, пытающаяся выбраться из клетки, а невидимые тиски сжимаются всё сильнее и сильнее вокруг моих легких.

Прошло почти десять лет с тех пор, как я слышала голос Сёрена в последний раз, но он по-прежнему обладает силой, которая сокрушает меня, как удар молотка по кости.

— Где он, Чан? — рявкает О'Доул.

— Майами. Саут-Бич²⁸.

Майами? Сёрен ненавидит пляж.

Я смутно ощущаю руку Коннора на своем плече, слышу О'Доула, призывающего агентов вернуться в комнату, бурную деятельность вокруг меня, когда все начинают говорить одновременно. Слова окатывают меня, как вода, бессмысленной мешаниной шума.

«Я так сильно скучал по тебе. Моя свирепая маленькая воительница. Любовь моя».

Воздух. Мне нужен воздух.

Я вскакиваю на ноги. Коннор следует за мной.

— Табби?

Его голос напряжен от беспокойства, но я не могу думать об этом сейчас. Я вообще не могу думать, не могу дышать, я едва могу переставлять ноги.

Срань господня, заберите меня из этой комнаты, пока я не закричала…

Меня подхватывают на руки.

— Что…

— Я держу тебя, — говорит Коннор. Тут я понимаю, что была на грани обморока. Мои ноги такие же деревянные и бесполезные, как и всё остальное во мне.

Словно инстинктивно понимая, что мне нужно убраться как можно дальше из этой комнаты, Коннор выходит из кабинета, неся меня на руках. В коридоре он останавливается, оглядываясь по сторонам.

— На улицу, — говорю я, часто и неглубоко дыша.

Коннор сжимает меня в объятиях.

— У тебя учащенное дыхание. Если ты не будешь контролировать его, то потеряешь сознание.

Я делаю глубокий вдох, затем длинный выдох. Кажется, это помогает мне прояснить голову, поэтому я повторяю это.

— Хорошо. Продолжай в том же духе.

Коннор снова начинает идти. Мы движемся по коридору, пока не добираемся до лифтов. Он поднимает колено и нажимает им на кнопку вызова, и я отвлекаюсь от надвигающегося нервного срыва, потому что меня поражает, как он может стоять на одной ноге и прижимать колено к кнопке на стене высотой по пояс, держа на руках взрослую женщину, и при этом даже не кренится.

Между вдохами я прохрипела: — Ты занимаешься пилатесом? У тебя потрясающее равновесие.

— Йога.

Он отвечает с невозмутимым выражением лица, так что я знаю, что он не шутит. Я представляю Коннора — накачанного мачо — на коврике для йоги, выполняющим приветствие солнцу и позу «собака мордой вниз», и смеюсь. К сожалению, я выбрала неподходящий момент, потому что как раз вдыхала воздух, и начала кашлять, сильно, до рвотных позывов, так что Коннор сказал: — Ого — и встревоженно посмотрел на меня.

— Отпусти меня, — прохрипела я, задыхаясь.

Он осторожно ставит меня на ноги, а затем кладет руки мне на плечи, чтобы поддержать. Я прислоняюсь к стене и кашляю, пока наконец не перевожу дух и не смотрю на него. Мои глаза слезятся, а лицо покраснело.

— Я думал, ты сейчас выкашляешь легкое, принцесса.

Его голос звучит небрежно, но выражение лица совсем другое. Он обеспокоен. Действительно обеспокоен.

В моей груди разливается приятное чувство. Это определенно лучше, чем то, что было несколько мгновений назад.

Я выпаливаю: — Спасибо.

Его лоб морщится.

— За то, что сказал, что ты выкашляешь легкое?

— За то, что вытащил меня оттуда. И за то, что ты…

Я пытаюсь подобрать подходящее слово, но Коннор подсказывает его прежде, чем я успеваю что-либо придумать.

— Поддерживаешь?

— Да, — говорю я, когда раздается сигнал лифта и двери открываются. — Поддерживаешь. Спасибо.

Какое-то время он пристально смотрит на меня. Словно только сейчас осознав, что его руки все еще на моих плечах, Коннор отстраняется, засовывает их в карманы и откашливается.

— Конечно. Для этого и существуют друзья.

Друзья. Почему эти шесть букв, расположенные именно в таком порядке и произнесенные именно таким тоном, должны так сильно раздражать меня именно в этот момент, я не хочу разбираться.

Да, я буду отрицать, большое вам спасибо. Это сильно недооценено.

Мы заходим в лифт. Двери закрываются. Коннор нажимает кнопку первого этажа. Мы стоим рядом, слушая по-настоящему отвратительное музыкальное исполнение песни The Rolling Stone «Under My Thumb», пока кабина лифта спускается.

Я стараюсь не придавать этому никакого значения.

Когда двери открываются, Коннор спрашивает: — Куда?

Его предположение о том, что куда бы я ни направлялась, туда направляется и он, не раздражает меня так сильно, как должно было бы. На самом деле, я благодарна за это.

Я не хочу оставаться наедине со своим разумом прямо сейчас. Я не могу ему доверять и не знаю, какие трюки он может со мной проделать, какие безумные воспоминания он может вызвать.

— В бар, — решаю я в порыве вдохновения. Я смотрю на Коннора: — Отведи меня в бар.

Он медленно моргает, проводит рукой по щетине, покрывающей подбородок.

— Я думал, ты не употребляешь алкоголь, принцесса.

Я проталкиваюсь мимо него к дверям вестибюля и свободе.

— Да, но это было тогда, а сейчас — другое дело.

— Конечно, — доносится у меня за спиной его ироничный голос. — Дай мне только надеть шейный бандаж, и я тебя догоню.

Впервые за несколько часов — или дней? — на моем лице появляется улыбка. Она едва заметна, но она есть, и всё благодаря Коннору.

Моему хорошему «другу» Коннору, который мне, возможно, действительно нравится, в котором я нуждаюсь и которого хочу гораздо больше, чем я когда-либо признаюсь.

Потому что, если что-то пойдет не так в плане О'Доула по поимке Сёрена, мне придется вмешаться.

И тогда я больше никогда не увижу своего «друга».

Я с отвращением смотрю на рюмку в своей руке. Она наполовину наполнена мерзкой черной жидкостью под названием Jäegermeister, от которой до сих пор щиплет ноздри и першит в горле из-за горького вкуса, напоминающего сироп от кашля, который больше подходит для яда, чем для пищевого продукта.

— Это самая отвратительная вещь, которую я когда-либо пробовала. Как люди могут пить это дерьмо? И зачем за это платить? Фу!

Коннор усмехается, сидя напротив меня в кабинке модного бара, который он выбрал.

— Его не нужно смаковать. Его нужно выпивать залпом, как устрицу. Проглотить одним махом.

Я качаю головой и отхлебываю воду из стакана, который официантка принесла с напитками.

— Боже правый. Это просто отвратительно. На вкус как расплавленный восковой мелок и мятная жидкость для полоскания рта. С добавлением лакрицы и каких-то странных полевых трав, чтобы было еще противнее. Как они могут продавать это людям? Готова поспорить, это вызывает рак!

Коннор откидывается назад, взбалтывает виски в стакане, принюхивается к нему, а затем делает большой глоток.

— Думаю, это дело вкуса, — протягивает он, и в его голосе слышится сдерживаемый смех.

Я резко смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ с мягким выражением лица, но в глазах ярко поблескивают огоньки.

— Ты… Боже мой. Ты придурок.

Он невинно моргает.

— Что?

— Ты специально выбрал для меня самый отвратительный напиток, не так ли?

На его щеке образуется ямочка.

Я узнаю ее. И теперь мне хочется влепить Коннору пощечину… хотя часть меня также считает это забавным. Я совершенно отчетливо представляю, что поступила бы с ним точно так же, если бы ситуация была обратной.

— Ты мог бы довести девушку до шизофрении, ты в курсе? — бормочу я, сверля его взглядом.

— Я? — фыркает он. — Кто бы говорил.

— Заткнись.

— А ты заставь меня.

— Не искушай меня. Серьезно, я уложу тебя на лопатки прямо на глазах у всех этих симпатичных яппи, прежде чем ты успеешь сказать: «Стероиды — мое всё».

Коннор снова фыркает, громче.

— Я не принимаю стероиды, Табби. Эти мышцы… — Он демонстративно сгибает руки, так что выпирают его бицепсы, большие, как валуны. — Эти малыши на сто процентов настоящие. Мне просто повезло с генетикой.

Не обращая внимания на своего парня, который изучает меню, эффектная блондинка, сидящая в кабинке напротив нас, достает телефон и незаметно фотографирует Коннора. Заметив, что я хмуро смотрю на нее, она краснеет и отводит взгляд.

Коннор сладким, как патока, голосом замечает: — Ты большая собственница для женщины, которая хочет оставаться одинокой, милая. — Он делает еще один глоток виски, наблюдая за мной поверх бокала.

— Мне просто не нравится, что люди смотрят на тебя, как на… мясо.

Он ставит бокал, задумчиво проводит пальцем по ободку, смотрит на блондинку, а затем снова на меня.

— И под людьми ты подразумеваешь женщин. Тебе не нравится, как женщины смотрят на меня.

Я беру рюмку Jäegermeister и допиваю остаток. Алкоголь обжигает мне горло, как и та неприятная правда, которую я так глупо выпалила. Любой, кто смог бы привыкнуть к этой гадости, заслуживает золотой медали.

Морщась, я говорю: — Закажи мне что-нибудь получше. Пожалуйста. Это не может быть первым и последним глотком алкоголя, который я когда-либо попробую. У меня останется травма на всю жизнь. Что ж, еще больше травм.

Коннор пристально смотрит на меня, когда я произношу последнюю фразу, но на этот раз он не зацикливается на этом и жестом подзывает официантку. Она быстро подходит и спрашивает, что он будет заказывать.

— У вас есть Krug Clos d'Ambonnay 1995 года выпуска?²⁹

Она удивленно моргает, но быстро приходит в себя.

— О, э-э… нет. К сожалению, у нас нет этого урожая, сэр, но у нас есть 2007 года выпуска.

— Превосходно. Спасибо.

Официантка понимает, что ее отпустили, и спешит уйти. Она останавливается, чтобы поговорить с джентльменом в костюме, стоящим в конце длинной деревянной барной стойки. Они оба поворачиваются и смотрят в нашу сторону, и мужчина в костюме улыбается. У меня возникает ощущение, что они оба довольны заказом.

— Я читала, что Krug — шампанское для настоящих ценителей.

Коннор пожимает плечами.

— Суди сама. А пока мы ждем, ты можешь рассказать мне подробнее о том почему ты такая собственница… — Напряженная пауза. — Или о ноже.

О, молодец. Одно хуже другого.

— Как насчет третьего варианта?

Коннор кладет локти на стол, наклоняется вперед и пристально смотрит мне в глаза.

— Конечно. Как насчет него, Табби? Какие у тебя планы? Почему ты на самом деле согласилась помочь мне найти Сёрена? — Когда я открываю рот, он добавляет: — И не говори, что это месть за Bank of America, потому что это чушь. Ты могла бы сделать это много лет назад. Есть кое-что еще.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Я отвожу взгляд, ненавидя себя за то, что он так легко видит меня насквозь, какую бы высокую и толстую стену я ни возводила. И я не знаю, что с этим делать. Я умею только прятаться за стенами. Только с ним я когда-либо чувствовала себя…

В безопасности.

С Коннором я чувствую себя в безопасности.

Внезапно мне хочется закричать.

Тяжело сглатывая, я опускаю взгляд на свои руки. Он произносит мое имя, но я поднимаю палец.

— Дай мне минуту. Я собираюсь с мыслями.

Я слышу его нетерпеливый выдох, слышу все остальные вопросы, которые он хочет задать, но я изо всех сил стараюсь подавить поток слов, быстро поднимающийся к моему языку, унять жар в груди, ощущение сейсмической встряски, как будто земля подпрыгнула на три метра в сторону от одного моего вздоха до следующего.

Ты по уши вляпалась, Табби. Отрицание поможет тебе лишь до поры до времени. С таким же успехом ты могла бы просто признать, что испытываешь серьезные чувства к этому раздражающему, властному, совершенно неподходящему сексуальному жеребцу, и жить дальше.

И, может быть, еще раз переспать с ним, пока не закончился контракт.

Когда я поднимаю глаза, Коннор смотрит на меня в упор, не отрываясь.

— Мне нужно кое-что тебе сказать. Когда я закончу, то буду признательна, если ты сделаешь вид, что я ничего не говорила, и не будешь задавать мне никаких вопросов, потому что я не знаю, в каком состоянии буду находиться. Хорошо?

Коннор молча изучает мое лицо, а затем кивает.

Я делаю вдох, выдыхаю и выкладываю всё как есть.

— Ты мне нравишься. Даже больше. Я не знаю. Я знаю много слов, но не знаю, как назвать то, что между нами. Это сбивает с толку. И пугает. Но я не боюсь. Я не знаю, что с этим делать и можно ли вообще что-то сделать, но я точно не хочу так чувствовать. Мне не нравится чувствовать себя сбитой с толку. Мне больше нравится, когда я всё контролирую, ты же знаешь, но с тобой я не могу этого делать. Я как пассажир в мчащейся машине, которая на полной скорости несется по извилистой горной дороге в темноте. Я не держу руки на руле и не нажимаю на тормоз, и это меня сильно пугает. И да, я знаю, что все эти слова звучат как неразбериха, но мой мозг сейчас работает примерно на десять процентов своей мощности из-за всех этих глупых эмоций, которые бурлят во мне, как дети, оставленные наедине с нерадивой няней, которая дала им слишком много конфет. Я хочу рассказать тебе всё, но не могу, понимаешь? Просто не могу. И не буду. Я давно поклялась себе, что никто никогда не… что я никому не…

Я резко замолкаю, когда появляется официантка с бутылкой и парой бокалов для шампанского. Мое лицо горит так сильно, что может вспыхнуть реальным пламенем.

Официантка ставит бокалы и протягивает бутылку Коннору. Не отводя взгляда от моего лица, он хрипло говорит: — Просто налейте это.

Мы смотрим друг на друга через стол, пока она снимает фольгу и проволочную мушку, откупоривает бутылку — звук получается громким и веселым — и наливает в каждый бокал по порции.

— Может, мне поставить бутылку в ведерко со льдом? — спрашивает она Коннора.

Он не отвечает, так как пристально смотрит на меня, как будто ее вообще не существует. Он ни разу не отвел взгляда от моего лица.

— Тогда я просто пойду и сделаю это. — Официантка деликатно удаляется.

Коннор протягивает руку через стол ладонью вверх. Я колеблюсь, но затем кладу свою в его ладонь. Его теплые пальцы обвивают мои. Он нежно сжимает мою руку.

— Ты хоть представляешь, — тихо говорит он, — что это значит для меня?

Свободной рукой я закрываю лицо.

— Ты обещал, что ничего не скажешь.

Он сжимает немного сильнее.

— Если тебе интересно, я знаю, какое слово ты ищешь.

— Нет. Мне не интересно. Пожалуйста, перестань говорить.

Коннор проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев.

— Я перестану говорить при одном условии.

Я смотрю на него сквозь пальцы.

Он говорит хриплым от волнения голосом: — Садись рядом со мной, принцесса.

— Ты собираешься держать руки при себе?

Он тут же отвечает: — Нет, — и я не могу удержаться от смеха.

— Ну, тогда ладно. Подвинься.

Я встаю. К счастью, земля под ногами кажется твердой. Коннор отодвигается в кабинке и протягивает мне руку. Я беру его за руку, сажусь рядом с ним, он тут же заключает меня в свои огромные медвежьи объятия и утыкается лицом мне в шею.

— Черт бы тебя побрал, — шепчет он.

— Я знаю, — шепчу я в ответ, крепко зажмурив глаза. — Прости.

Мы сидим, обнявшись, и просто дышим, кажется, целую вечность. Когда возвращается официантка с шампанским в ведерке со льдом, мы неохотно отстраняемся. Она извиняется и быстро уходит.

Я слабо смеюсь.

— Как будто мы заключили пари на то, скольких бедных официанток мы сможем смутить по всей континентальной части Соединенных Штатов.

Коннор запускает руку мне под волосы, обхватывает затылок и замирает. Он берет один из бокалов с шампанским и протягивает его мне.

— Вот. Так тебе будет лучше.

Я беру его, подношу к носу и вдыхаю. Я улавливаю аромат фруктов и цветов, а также легкую шипучесть.

— Пахнет вкусно.

— Подожди, пока шампанское не окажется у тебя на языке.

Наши взгляды встречаются. Я знаю, что не только мне этот небрежный комментарий показался соблазнительно сексуальным. Не сводя с него глаз, я делаю глоток…

И стону от удовольствия.

— Серьезно? Это все равно что пить счастье!

Коннор улыбается.

— Тебе нравится?

— Подожди, дай мне убедиться. — Я делаю еще глоток, а затем еще больший. Я с энтузиазмом киваю. — Да. Официально заявляю, что эта штука просто великолепна.

— Ну, по тысяче баксов за бокал так и должно быть.

Я замираю в ужасе и смотрю на него с открытым ртом.

Его не трогает мое потрясение.

— Это был странный день, принцесса. Ты заслуживаешь угощения. Выпей.

Звонит его сотовый. Коннор достает его из кармана и отвечает грубым «Да», немного слушает, а потом ворчит «Принято». Он сбрасывает вызов и смотрит на меня.

— Это был Райан. О'Доул и агентство собрали в Майами местную команду, чтобы поймать Сёрена. Начало операции завтра в 6:00.

Я смотрю на часы Hello Kitty на своем запястье. На западном побережье уже вечер, без восьми минут семь, а в Майами уже почти десять.

Через восемь часов ФБР совершит налет на убежище Сёрена. Если повезет, через восемь часов он будет под стражей правительства Соединенных Штатов. Через восемь часов я снова смогу дышать.

Мы с Коннором смотрим друг на друга. Я чувствую каждый удар своего сердца.

— Так чем мы собираемся заниматься следующие восемь часов, морпех?

Коннор осушает бокал шампанского одним глотком. Он смотрит на меня, облизывает губы и рычит: — Всем.

Затем его губы прижимаются к моим.

Даже если бы я хотела возразить, то не смогла бы, потому что этот мужчина вкуснее, чем бокал шампанского за тысячу долларов.

— Я не могу вести машину, пока ты так делаешь, принцесса, — говорит Коннор, тяжело дыша и сжимая мои волосы в кулаке.

Его твердый член у меня во рту.

Я только что расстегнула его брюки и набросилась на него, потому что не могла больше ни секунды тереться о пульсирующую длину его члена через ткань, пока Коннор пытался одновременно целовать меня и следить за дорогой.

— Тогда притормози, — бормочу я и веду языком до самого основания члена. Я ласкаю его тяжелые, бархатистые яички, и он втягивает воздух.

Hummer едет зигзагами. Звучит сигнал. Кто-то выкрикивает ругательство.

Я медленно поднимаюсь, смакуя его, как леденец на палочке. Я обхватываю его член рукой и провожу большим пальцем вверх и вниз по толстой вене на нижней стороне его эрекции. Я провожу языком по щели на головке. Коннор тихо стонет. Он обхватывает мой затылок своей большой рукой и толкает тазом, желая большего.

— Тебе нравятся мои губы, — шепчу я, чувствуя себя сильной.

— Принцесса, — выдыхает он, ведя машину так хаотично, что она постоянно виляет, — я люблю твой рот.

Я запинаюсь на секунду. Опять это слово. Но это дает мне лишь минутную паузу, прежде чем я возвращаюсь к поклонению его члену.

Когда я расстегиваю молнию и засовываю руку в штаны, чтобы погладить себя, одновременно посасывая его, Коннор чуть не съезжает с дороги.

— Черт, — говорит он сквозь стиснутые зубы, выпрямляя руль. Машина замедляет ход и поворачивает. Мои пальцы уже скользкие от моей собственной влаги. Я потираю свой клитор, описывая круги в тандеме с кругами, которые я делаю языком. Это так приятно, что я стону и раскачиваюсь на своей руке.

Еще через несколько поворотов Hummer замедляет ход и останавливается. Коннор выключает двигатель, обеими руками приподнимает мою голову и целует так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Прерывая поцелуй, он спрашивает: — Тебе сначала нужен мой член или мой рот?

— Решения, решения. — Я медленно провожу рукой вверх и вниз. — Мы уже вернулись в отель?

— Да. Отвечай на чертов вопрос.

Когда я слишком долго молчу, потому что поглощена поглаживанием его члена, Коннор прижимается губами к моему уху.

— Если ты не можешь решить, то я решу за тебя. Ты получишь мой член. Сзади. Я собираюсь поставить тебя на четвереньки и трахать, пока ты не кончишь, а потом я собираюсь трахать тебя еще немного, пока мы оба не кончим. А потом я собираюсь трахнуть тебя снова.

Я трепещу от его слов и от взгляда, в котором читается такая нужда, как у изголодавшегося животного. Я шепчу: — Да, всё это. И Коннор…

— Что?

— Сделай это грубо.

Наступает напряженная пауза. Он облизывает губы, и его голос становится хриплым.

— Грубость оставляет следы, милая.

Без колебаний я говорю: — Я хочу, чтобы остались твои следы. Хочу, чтобы на моей коже было видно, где были твои руки, где были твои зубы, как я заставляю тебя терять контроль. Я хочу иметь возможность завтра посмотреть в зеркало и увидеть все места, к которым ты прикасался.

На мгновение Коннор закрывает глаза и бормочет: — Можешь ли ты быть еще совершеннее?

Одной рукой он обхватывает мою голову, чтобы я не двигалась, пока он терзает мой рот. Другой рукой сжимает мой твердый сосок через футболку. Когда я извиваюсь от удовольствия, Коннор отпускает мой сосок, запускает руку мне в штаны и сжимает мой набухший клитор.

Всё мое тело вздрагивает. Я задыхаюсь у него во рту. Он смеется мне в губы, тихо и довольно, а затем вводит в меня палец.

Я произношу его имя хриплым от желания голосом. Мои бедра начинают двигаться в такт движениям руки Коннора. Его большой палец начинает ласкать мой клитор, обводя его круг за кругом. Я стону. Мои глаза закрываются. Я выгибаю спину и шире раздвигая ноги для него.

Коннор кусает меня за подбородок. Его горячее дыхание обдувает мою шею. Когда он трется своей щекой о мою, его щетина царапает мою кожу.

— Тебе нравятся мои пальцы, Табби? Тебе нравится мой язык и мой твердый член? Тебе нравится, когда я говорю тебе, как сильно люблю твой рот и твою киску?

Я всхлипываю.

— Да, так и есть, — грубо говорит он. — Потому что ты моя красивая, развратная, дерзкая девочка. А теперь дай мне посмотреть, как ты сосешь мой член, пока я довожу тебя до оргазма, милая.

Я подчиняюсь, не раздумывая, и меняю позу так, чтобы он мог войти в мой рот, пока его волшебные пальцы творят чудеса у меня между ног. Руль упирается мне в плечо, у меня сводит руку, и я свернулась калачиком между сиденьями, но мне всё равно.

Коннор заставляет меня забыть обо всём остальном. Он очищает мой разум от всего мусора. Умом я понимаю, что это всего лишь секс, но это гораздо больше, потому что это Коннор, и он делает всё лучше, просто будучи собой.

— О Боже, принцесса, — шепчет он, глядя на меня сверху вниз, пока я посасываю и глажу его. — Черт возьми, да.

Его член твердый, как камень, у меня во рту, твердый и пульсирующий, и я вся тоже пульсирую. Я чувствую себя зажженной динамитной шашкой, готовой взорваться.

Голова Коннора откидывается на подголовник. Он начинает толкаться в мой рот, постанывая от удовольствия, его рука все еще работает у меня между ног. Я так промокла, что слышу звук, который издают пальцы Коннора, когда трахают меня. Я близка к оргазму, когда слышу звук автомобильной сигнализации.

Коннор стонет.

— У нас компания.

Я выглядываю из-за края окна и вижу пару, выходящую из лифта на парковке. Они направляются к BMW, припаркованному рядом с нами.

Я быстро сажусь и поправляю одежду. Тяжело дыша, Коннор снова натягивает брюки, застегивает молнию и крепко целует меня в губы.

— Наверх, — хрипло говорит он, глядя мне в глаза. — Сейчас.

С бешено колотящимся сердцем я выпрыгиваю из машины. Коннор следует за мной так же быстро. Мы подходим к лифтам, Коннор нажимает на кнопку, и мы стоим там, глядя друг на друга в напряженной тишине, пока не приезжает лифт.

Раздается звонок, двери открываются, Коннор затаскивает меня внутрь. Как только двери закрываются, он притягивает меня к себе. Его губы касаются моей шеи. Он жадно целует меня, и я стону.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной? Ты имеешь хоть какое-нибудь представление?

Он шепчет это мне на ухо, прижимая меня к стене лифта, его большое тело, твердое и горячее, прижимается к моему. Я чувствую, как его сердце бьется о грудную клетку, слышу страсть в его голосе, чувствую мужской запах его кожи и задаюсь вопросом, будет ли что-то еще так же хорошо, как это.

Наши губы встречаются. Это совсем не нежно.

Я тяжело дышу. Жажду его. Так сильно хочу его внутри себя, что дрожу. Коннор хватает меня за задницу и прижимается своим тазом к моему. Другой рукой он собирает мои волосы, оборачивает их вокруг своего запястья и удерживает мою голову на месте, пока его язык проникает в мой рот.

Лифт замедляется и останавливается, двери открываются. Я распахиваю глаза и вижу, что он смотрит на меня сверху вниз этим жадным, обожающим взглядом, как будто не может насытиться мной. Я тоже не могу насытиться им.

— Коннор, — прерывисто произношу я.

— Я знаю. Я тоже это чувствую.

Он целует меня в последний раз, а затем берет за руку и тащит из лифта по коридору. Я следую за ним, чуть не спотыкаясь на бегу. Когда мы подходим к двери, он нащупывает в кармане ключ-карту и ругается, когда я прижимаюсь грудью к его спине и протягиваю руку, чтобы погладить его, напряженного и готового под молнией брюк.

Коннор открывает дверь, затаскивает меня внутрь и прижимает к стене. Дверь захлопывается. Он стягивает с меня футболку через голову и отбрасывает ее в сторону. Затем наклоняется, берет мою грудь в рот и кусает.

Сначала он нежно прикусывает мой сосок, но, когда я стону и выгибаюсь ему навстречу, Коннор прикусывает сильнее, пока не становится больно. Я вскрикиваю, наслаждаясь ощущением его зубов на моей нежной коже, и получаю еще большее удовольствие, когда он нежно проводит языком по тому месту, которое только что укусил.

— Еще? — шепчет он, впиваясь пальцами в мои бедра.

— Еще, — умоляю я. И тут же получаю награду. Он покусывает мой сосок, оставляя жгучие следы, и после каждого укуса нежно проводит языком, так что я погружаюсь в круговорот боли и удовольствия. Я извиваюсь под ним, шепча «да, да, да», пока Коннор переходит к другой моей груди и повторяет процесс. Когда он наконец поднимает голову, обе мои груди горят и блестят от пота, а между ног у меня влажно, как никогда раньше.

Он требует: — Скажи мне, чего ты хочешь.

— Тебя. Всего. Чего угодно. Пожалуйста.

Мои задыхающиеся мольбы заставляют его тихо зарычать от удовольствия.

— Раздевайся. А потом ложись на кровать.

От напряжения в его глазах и голосе у меня учащается пульс. Я быстро сбрасываю оставшуюся одежду. Когда подхожу к кровати и сажусь на край, Коннор качает головой.

— На колени, принцесса, — говорит он хриплым голосом, и у меня срывается дыхание.

Я встаю на четвереньки и смотрю на него через плечо. Он подходит ближе, не сводя с меня глаз. Стягивает футболку через голову и бросает ее на пол.

— Посмотри на эту прекрасную киску, — шепчет он, глядя мне между ног.

Мое лицо вспыхивает. На меня никогда так не смотрели. Я никогда так не демонстрировала себя, и я шокирована тем, насколько мне нравится его пожирающий взгляд, блуждающий по моему обнаженному телу. Я чувствую себя одновременно уязвимой и сильной, что сбивает с толку, возбуждает и вызывает самое сильное привыкание, которое я когда-либо испытывала.

Коннор стоит с краю кровати. Он протягивает руку между моих ног и слегка поглаживает меня, отчего я тихо постанываю. Наши взгляды встречаются. Он говорит: — Лежи смирно и молчи, — а затем медленно вводит палец в мое влажное лоно.

Я прикусываю губу, чтобы не застонать.

Коннор нежно двигает пальцем туда-сюда, пока я не отталкиваюсь от его руки и, закрыв глаза, вцепляюсь в одеяло. Когда он проводит пальцем по моему пульсирующему клитору, я стону.

Он шлепает меня по заднице.

Я подпрыгиваю, задыхаясь.

— Тише, — предупреждает он и возвращается к поглаживанию меня.

Теперь моя задница горит вместе с обеими грудями. Если он шлепнет меня еще раз, думаю, я мгновенно кончу.

Коннор опускается на колени. Его большие руки скользят вверх по тыльной стороне моих бедер. Я чувствую, как его теплый, мягкий язык дразнит складочку между моей киской и бедром, и перестаю дышать.

Его язык ласкает меня, дразня снаружи, пока наконец он не раздвигает мои половые губы большими пальцами и не обхватывает мой клитор губами.

Я вскрикиваю от удовольствия, выгибая спину. Секунду спустя Коннор снова шлепает меня по заднице.

Но при этом не отстраняется. Он уткнулся лицом в мои раздвинутые ноги и ласкает мою киску, одновременно шлепая меня по заднице. Мне кажется, что я сейчас умру от блаженства.

Я сопротивляюсь его поцелуям. Он снова меня шлепает. А я снова стону, и он наносит мне еще один резкий, жгучий удар по ягодицам.

— Коннор, — задыхаюсь я. — Пожалуйста.

— Ты еще не можешь кончить, — рычит он, а затем впивается зубами в мое бедро.

Я зарываюсь лицом в одеяло и всхлипываю.

Он играет со мной, не торопясь, проводит руками по моим бедрам и заднице, вверх по позвоночнику, все время бормоча слова обожания: — Красивая. Такая сладкая, такая влажная. Посмотри на это — идеально. Боже, ты сводишь меня с ума.

Я не обращаю внимания на сами слова. Меня трогает благоговейный тон, которым они произнесены, то, как Коннор полностью погружен в это. В себя. Это заставляет меня чувствовать себя в безопасности, красивой и безрассудной. В этот момент он мог приказать мне сделать что угодно, и я бы сделала.

— Твой член, — умоляю я. — Мне нужен твой член.

— И ты получишь его, милая. Но я еще не закончил играть.

Одним быстрым движением он переворачивает меня на спину. Мои ноги раздвинуты. Киска мокрая, а соски затвердели и болят.

Не сводя с меня глаз, Коннор медленно расстегивает ремень. Он вытягивает его из шлевок, улыбаясь своей дьявольски порочной улыбкой, его полные губы изогнуты, а взгляд горяч и затуманен.

По моему телу пробегает дрожь. Одурманенная страстью и предвкушением, я покачиваю бедрами.

Коннор усмехается. Всё еще держась за ремень, он расстегивает молнию на брюках. Я вижу большую выпуклость под его боксерскими трусами и облизываю губы.

Он медленно обходит кровать. Наклонившись, берет мои руки в свои и прижимает их к подушке над моей головой. Затем обматывает мои запястья своим ремнем и крепко тянет за конец.

Пристально глядя на меня сверху вниз, он шепчет: — Всё хорошо?

Я киваю.

— Скажи это, милая.

— Да. Хорошо.

Коннор удовлетворенно кивает и возвращается к краю кровати. Медленно, не отрывая от меня взгляда, он снимает с себя остальную одежду. Когда он полностью обнажается, его эрекция гордо выпирает, а на головке блестит капелька влаги, он рычит: — Ты выглядишь потрясающе.

Он одной рукой сжимает свой член, а другой тянется вниз и проводит большим пальцем по моему клитору.

Я закрываю глаза, теряясь в ощущениях, и за пределами мучительного удовольствия слышу его голос, хвалящий меня.

— У тебя великолепная грудь. Твоя кожа идеальна. А эта попка… — Коннор тихо стонет.

— Трахни меня, — шепчу я, — пожалуйста. Ты нужен мне.

Вместо его члена я снова получаю его рот, дразнящий мой клитор. Моя спина приподнимается над кроватью. Он щиплет оба моих соска. Ударная волна удовольствия прокатывается по мне. Я стону его имя.

— Кончи мне на лицо, ангел, — тяжело дышит он. — Кончи мне в рот. Дай мне почувствовать твой вкус.

Мои бедра непроизвольно дергаются от его слов.

Боже, этот грязный рот меня погубит.

Он впивается пальцами в мою задницу, приподнимает меня и прижимается ртом к моему лобку. Я чувствую грубое прикосновение его небритой челюсти к моим бедрам, ощущаю, как он прикусывает самую чувствительную часть моего тела. Коннор издает громкие и похотливые звуки, посасывает и причмокивает, и это невероятно возбуждает. Я стону и двигаю бедрами, беспомощно связанная и брошенная на произвол судьбы, пока он ласкает меня языком, и вот я уже на грани…

Затем он вводит палец внутрь меня, и я кончаю.

Это происходит резко, охватывая всё мое тело. Я не могу сказать, где это начинается и где заканчивается, мне кажется, что это происходит сразу везде.

Я кричу.

Так приятно отдавать себя ему. Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Коннор стонет в меня, поощряя, когда я взрываюсь, бьюсь в конвульсиях и извиваюсь, не обращая внимания ни на что другое, кроме удовольствия, которое он мне доставляет.

— Да. Прекрасно. Ты на вкус просто божественна, — шепчет он, облизывая меня и целуя, боготворя меня своим ртом.

Я вся в нем, кончаю от него, но мне всё равно хочется большего. Я стону. Мои бедра дрожат. Всё во мне дрожит. Всё во мне отчаянно жаждет его прикосновений, его горячих, грязных слов и нежного, бережного обладания. Я хочу всего, что он может мне дать, но больше всего я хочу этого сейчас.

Коннор встает. Кладет мои лодыжки себе на плечи и пододвигает меня к краю матраса так, чтобы его член прижался к моей киске. Я чувствую, как он дергается и пульсирует.

Я покачиваю бедрами, прижимаясь к его твердой длине, наслаждаясь этим, когда слышу его резкий выдох с шипением. Он поворачивает лицо к моей ноге и кусает меня за лодыжку.

— Ты в порядке?

Его голос звучит хрипло от желания, но в то же время мягко и обеспокоенно, и это меня потрясает. Я открываю глаза и смотрю на него. Коннор раскраснелся, тяжело дышит, мышцы на его груди и руках напряжены. Он великолепен.

Когда я киваю, Коннор кусает меня чуть сильнее. Он смотрит, как я облизываю губы. Проводя руками по моим икрам к бедрам, он покачивает своими бедрами так, что его член скользит по моим влажным складочкам взад-вперед, медленно и мучительно.

Моя голова откидывается назад. Глаза закрываются. И я стону.

— Сейчас я тебя трахну, принцесса.

— Слава Богу.

Его смех тихий и довольный. Затем набухшая головка его члена упирается в мою промежность.

Он скользит в меня мучительно медленно, так что я чувствую каждый дюйм, пока не наполняюсь настолько, что не могу сдержать стоны. Когда Коннор замирает вот так, горячий и пульсирующий внутри меня, не двигаясь, лишь проводя руками вверх и вниз по моим ногам и бедрам, я подаюсь тазом вперед и всхлипываю.

— Ну же, ну же, ну же!

Его смех мягкий и мрачный. Он наполовину выскальзывает из меня, а затем сжимает мои бедра и погружается глубоко в меня.

Я выкрикиваю его имя. Коннор начинает трахать меня короткими, жесткими толчками, впиваясь пальцами в мою плоть и постанывая от удовольствия с каждым движением. Он снова что-то говорит, шепчет слова восхищения своим низким, хриплым голосом, но я не различаю их из-за грохота собственного сердца в ушах и просто погружаюсь в пучину.

Мои ноги соскальзывают с его плеч. Он падает на меня сверху, яростно целуя мой живот и груди, покусывая, облизывая, посасывая, всё время кряхтя и тяжело дыша, звуча дико. Он приподнимается на локтях и хватает меня за голову, дергая за волосы, грубо и нежно одновременно. Его грудь скользкая от пота. Мои ноги обвиваются вокруг его талии.

Моя киска сжимается вокруг него, и я выгибаюсь, постанывая, потерявшись в ощущениях. Я снова близка к оргазму.

— Пока нет, — хрипло говорит Коннор мне в шею. — Табби… Я не могу… подожди…

Он вздрагивает и стонет, его слова прерываются, и я знаю, что он тоже вот-вот кончит.

Я поворачиваю лицо к его уху и умоляю: — Ты нужен мне в другом месте.

Он замирает, поднимает голову и смотрит на меня. Когда я прикусываю губу, его темные глаза вспыхивают. Он проводит рукой по моим ребрам, по бедру и спускается к ягодицам. Я чувствую, как он надавливает и гладит меня между ними, нежно толкает, и я вздыхаю, когда он погружает палец глубоко внутрь…

— Здесь?

Я мяукаю, прижимаясь к его члену и пальцу, безмолвно умоляя.

Коннор медленно, прерывисто выдыхает. Его брови сходятся на переносице.

— Ты уверена?

Я вижу, как сильно он этого хочет, и от этого его нерешительность кажется еще более милой. Я опускаю связанные руки ему на плечи и целую его долгим, страстным поцелуем.

— Да, — шепчу я, покусывая его полную нижнюю губу. Затем перекатываюсь на живот, раздвигаю ноги, выгибаю спину и смотрю на него через плечо. — Я уверена.

Коннор смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую, как его взгляд обжигает меня. Его губы приоткрываются. Ноздри раздуваются. По его телу пробегает дрожь.

— Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, и в его голосе слышится желание.

С простой и искренней честностью я говорю: — Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Вот так. — Когда Коннор колеблется, всем своим видом выражая нерешительность, я добавляю: — Сейчас.

Он переводит взгляд на меня. Поскольку я четко сформулировала свое требование, Коннор не может найти другую причину для отсрочки.

Он проводит рукой по моей спине и запускает пальцы в мои волосы. Затем на мгновение прижимается ко мне, вдыхая запах моей кожи, позволяя мне почувствовать все его смешанные эмоции сквозь дикое биение его сердца. Затем он отпускает мои волосы, проводит руками по моим ребрам, по талии и, положив ладони мне на поясницу, прижимает меня к матрасу.

— Раздвинь ноги пошире, — говорит он командным тоном. Закинув руки за голову и прижавшись лицом к одеялу, я закрываю глаза и делаю то, что он просит.

Коннор шлепает меня по заднице. От неожиданности я вскрикиваю и дергаюсь.

Он гладит место удара, нежно поглаживая и приговаривая что-то одобрительное. Затем шлепает меня еще раз, уже сильнее, по другой ягодице, заставляя меня застонать. После еще восьми резких шлепков, чередующихся с обеих сторон, он шепчет: — Такая чертовски мокрая. Посмотри на себя. Вся в смазке.

Я ничего не могу с собой поделать. Поэтому бесстыдно покачиваю бедрами, выпячивая задницу, отчаянно желая почувствовать его внутри себя.

— Боже, Табби. Ты такая… — Его голос срывается.

— Быстрее, — шепчу я, глядя на него снизу вверх. — Коннор. Пожалуйста, поторопись.

Его рука дрожит, когда он обхватывает мое бедро. Его колени раздвигают мои бедра еще шире. Затем я чувствую его твердость, его настойчивое тепло, скользящее вверх и вниз по моему тугому, сморщенному бугорку. Он облизывает пальцы, нежно увлажняет меня, а затем располагается между моих ног.

Сжимая головку члена в кулаке, Коннор медленно продвигается вперед и входит в меня.

Я вздрагиваю, стону и хватаюсь за одеяло. Когда он замирает, я шепчу: — Не останавливайся.

Его рука крепче сжимает мое бедро. Он двигает тазом, проникая в меня еще глубже, пока другой рукой нежно поглаживает мой пульсирующий клитор.

Я резко отклоняюсь назад, принимая его целиком.

Из его груди вырывается громкий, прерывистый, совершенно неуправляемый стон.

Мне нравится этот звук.

Эта мысль проникает в мой разум, когда удовольствие пронзает мое тело. Я связана, а он огромен, но контроль полностью в моих руках. И всё, чего я хочу, — это снова заставить его беспомощно застонать. Я двигаю бедрами и нахожу ритм, быстрый и жесткий, потому что мы оба так близки к оргазму и я больше не могу сдерживаться.

С каждым изгибом моих бедер он шепчет: — Блядь. Блядь. Блядь, — бессвязное пение блаженства. Его движения по моему клитору становятся всё более грубыми, быстрыми, щиплющими и скользящими. Я вскрикиваю, теряя самообладание.

Коннор хватает меня за бедра и входит в меня так жестко, что мне кажется, будто я переломилась пополам. Затем он рычит и кончает, прижимая меня к себе и изливаясь дикими, прерывистыми толчками, от которых сотрясается вся кровать.

Так хорошо. Так чертовски хорошо.

Я слушаю, как он рычит от удовольствия, когда мое собственное наслаждение захлестывает меня, стирая все остальные мысли. Мои крики вырываются из меня, приглушенные одеялом, которое я кусаю.

Коннор замедляется. Его хватка на моих бедрах ослабевает. Он опускается на меня сверху, укладывая нас обоих на кровать, окутывая меня своей силой и теплом, и тяжело дышит мне в ухо.

Некоторое время мы молчим, просто стараясь дышать ровно. Я чувствую себя опустошенной и подавленной, а интенсивность того, что только что произошло, затмевает всё, что я могла бы сказать.

Он целует меня в плечо, убирает волосы с моего лица, затем целует в шею.

— Скажи мне, что тебе не больно, — хрипло произносит он.

Я шепчу: —Всё хорошо. Даже лучше, чем хорошо.

Коннор тянется и развязывает ремень на моих запястьях, отбрасывая его. Он массирует мои запястья и руки, а затем очень осторожно выходит из меня.

Мы оба тихо стонем.

Коннор переворачивается на бок и прижимает меня к себе, наши тела соприкасаются. Он обхватывает меня своими большими руками, которые дрожат.

— Это было…

— Невероятно, — шепчу я. — Я знаю. Я бы хотела, чтобы мы могли заниматься этим каждую ночь до конца наших дней. — Как только эти слова слетают с моих губ, я замираю от ужаса.

Боже правый. Этот мужчина только что вытрахал из меня всю правду.

Понимаете…

Я совершенно обескуражена тем, что только что сорвалось с моих губ, Коннор прочищает горло.

— Я ничего не говорю.

— Хорошо.

Я удивлена, что он не обращает на это внимания, а также рада, что мы не собираемся обсуждать будущее, обязательства или любую из миллиона других запретных тем в наших отношениях. Или как там называется эта штука между нами.

Враги с привилегиями?

Через мгновение Коннор добавляет: — Но если бы я что-нибудь сказал…

— Я так и знала!

— …это означало бы, что ты только что сделала меня по-настоящему чертовски счастливым. Вот и всё.

Он осыпает мою шею и плечо сладкими, благоговейными поцелуями.

— Ты романтик, ты знаешь это?

Коннор усмехается.

— А ты единственная женщина, которая обвиняет мужчину в этом угрюмым тоном.

Я ворчу. И это действительно звучит угрюмо.

Он поворачивает меня так, что я вынуждена смотреть на него.

— Ну же. Признайся. Наверное, было время, когда ты не была такой…

Я прищуриваюсь. У него хватает здравого смысла выглядеть настороженным.

— Если я скажу «циничной», это будет последний раз, когда я увижу свой член?

— Возможно. Действуй осторожно.

Коннор самоуверенно ухмыляется.

— У нас уже был разговор о том, насколько я хорош в этом.

— Хм. Ты прав. В своем письме ты признался, что у тебя только одна скорость. Полный вперед.

Коннор воспринимает это как разрешение сровнять всё с землей.

— Ага. И раз уж мы заговорили об этом, почему ты до сегодняшнего дня ни разу не пила алкоголь?

— Мы не об этом говорили?

— Я уже закипаю. Давай, женщина.

— Просто из любопытства, как люди, с которыми ты не занимаешься сексом, могут находиться рядом с тобой дольше пяти минут?

— Очевидно, из-за моей привлекательной внешности и обаяния. Отвечай на вопрос.

— Коннор…

— Табита, мой член был в каждом отверстии твоего тела. Отвечай на вопрос.

Мы пристально смотрим друг на друга, пока, наконец, я не говорю: — Пожалуйста, ради всего святого, никогда не произноси при мне слово «отверстие».

Он ухмыляется.

— Начинай говорить, принцесса, или это будет «отверстие, отверстие, отверстие» до бесконечности.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.

— Боже, за что ты меня ненавидишь? Серьезно, что я такого сделала, что оскорбило тебя так глубоко, и ты обременил меня этим нелепым…

— Кхм. Героическим, — перебивает Коннор.

— …эгоистичным…

— Блестящим.

— …бредовым…

— И все же почему-то всегда правым.

— …невыносимым, тупым, неотесанным мужчиной?

Через мгновение Коннор говорит: — Бандажи очень полезны, так что я принимаю это как комплимент. И я знаю, что ты не веришь в Бога, так что прекрати театральщину и ответь на вопрос.

— Я не верю в традиционное определение Бога, — отвечаю я. — Библейского Бога, который закатывает истерики, требует жертвоприношений и в целом ведет себя как избалованный пятилетний ребенок, которому нужен тайм-аут. Но я верю во… что-то. Какую-то бесполую, бесформенную, доброжелательную энергию, которая наблюдает за нами и позволяет нам барахтаться в неведении, пока мы наконец не станем достаточно взрослыми или удачливыми, чтобы понять, что всё, что нам нужно делать, — это быть добрыми друг к другу и ко всем остальным разумным существам на планете. Вот и всё. Просто будь добрым. Помогай старикам и слабым. Не будь придурком. И не поддавайся на провокации, чего бы это ни стоило.

Я считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Почему-то это число кажется пророческим. Семнадцать — это был тот возраст, когда во мне начали формироваться все самые глубокие трещины.

Уже мягче я говорю: — Это самое важное. Не поддавайся на провокации. Даже если ты больше ничего не добьешься в жизни, достаточно просто не поддаваться на провокации. Храбрость — это самоцель. Этого хочет Бог, или Вселенная, или священный сияющий пони, или как там это называется. Чтобы мы научились быть храбрыми и поступать правильно. По моему скромному мнению, в этом и заключается истинный смысл жизни.

Спустя мгновение, когда Коннор ничего не говорит, я смущенно добавляю: — Извини. Я всегда становлюсь раздражительной перед месячными.

Мне на лицо ложится большая теплая рука, мягко заставляющая повернуться. Когда я встречаюсь взглядом с Коннором, от его глаз захватывает дух.

Он тихо говорит: — Ты самая интересная, вдумчивая, красивая, странная и совершенная душа, которую я когда-либо встречал, Табита Уэст. Для меня большая честь познакомиться с тобой.

У меня сжимается горло. Когда я вдыхаю, мой прерывистый вздох звучит так, будто я вот-вот заплачу.

Я НЕ СОБИРАЮСЬ ПЛАКАТЬ.

— Не пытайся умаслить меня, чтобы я ответила на твои глупые вопросы. — Я шмыгаю носом, усиленно моргая.

— Только один вопрос, — поправляет он. — И ты знаешь, что ответишь на него, так что просто покончи с этим побыстрее.

Я снова смотрю в потолок. Коннор кладет руку мне на живот, и она лежит там, теплая и странно успокаивающая.

— Как одеяло из плоти, — говорю я, вздыхая.

— Хм. Что?

— О, прости. Я просто думала вслух. Не обращай внимания.

— Ага. Я ведь секунду назад включил слово «странная» в список, верно?

— Да. И я продолжаю говорить людям, что я не странная, я лимитированная серия.

Коннор усмехается.

— Милая, с тобой они нарушили все традиции.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Я знаю.

Он наклоняется и нежно целует меня в плечо. Затем утыкается носом в мою шею, щекоча меня своей бородой.

— Хорошо. Вот ответ на твой вопрос. Ты меня слушаешь? — спрашиваю я, когда он начинает покусывать мочку моего уха.

— Мммм.

Наслаждаясь ощущением его губ на своей коже, я закрываю глаза.

— Мой отец много пил.

Коннор резко прекращает покусывать меня. Я чувствую, что он смотрит, но не открываю глаз.

— Это не было трагедией, он не избивал нас и не крушил все вокруг в пьяном угаре, но он просто… отключался. Так он справлялся со стрессом. Отец приходил домой после занятий, наливал себе большой стакан джина и сидел перед телевизором, пока алкоголь не заканчивался, а потом наливал себе еще. И еще. Мою маму очень расстраивало, что он был таким отстраненным. Я не знаю, в чем были проблемы в их браке. Они никогда не ссорились у меня на глазах. Но я очень хорошо помню, как он каждый вечер пил джин, пока тихо не засыпал, а моя мама была одинока и подавлена. Поэтому в шесть лет я решила, что никогда не буду пить, потому что лучше чувствовать всё, даже самую сильную боль, чем вообще ничего не чувствовать.

Паузу, которая следует, когда я замолкаю, можно назвать многозначительной. Это выводит меня из себя. Поэтому я говорю: — Не надо меня жалеть!

Коннор подпирает голову рукой и смотрит мне в лицо. Жар начинает заливать мои щеки.

— Ты была одна всю свою жизнь, не так ли? — бормочет он. — Даже когда твои родители были живы, ты была одна.

Охваченная каким-то странным смешанным чувством, в котором есть и сожаление, и стыд, и тоска по тому, чего у меня никогда не было, я смеюсь. Даже для моих собственных ушей этот смех звучит отвратительно.

— Вот почему Сёрену было так легко манипулировать мной. Я так сильно хотела…

Я резко останавливаюсь. И когда делаю движение, чтобы подняться, Коннор перекидывает через меня ногу и прижимает к кровати.

— Ни за что, — мягко говорит он. — Ты не убежишь от меня, Табби. Больше нет.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь.

— Не прячься от меня, — настаивает он, сжимая меня в объятиях. — Скажи мне, чего ты хотела.

Я дышу часто и тяжело, задыхаясь от множества чувств, и мне трудно решить, какое из них самое сильное. И, может быть, потому что я знаю, что через несколько часов эта глава моей жизни, возможно, наконец закроется, или потому, что я постепенно раскрываюсь перед Коннором, по крупицам, по крошечным кусочкам правды, которые он всегда поглощает, но я больше не хочу от него прятаться. По крайней мере, сейчас.

Прямо сейчас я хочу, чтобы между нами не было стен.

На этот безумный миг я хочу впустить его в свою жизнь.

Я смотрю на него и позволяю ему увидеть всё. Всю боль и смятение, всю надежду и нежность, а также абсолютный ужас от того, что я могу стать слишком близкой. Срывающимся, дрожащим голосом я говорю: — Я просто хотела кому-то принадлежать.

На лице Коннора сменяется дюжина выражений, прежде чем оно застывает на обожании. Он выдыхает: — И теперь ты принадлежишь мне.

Он целует меня так страстно, что я ошеломлена.

Я кладу руки ему на грудь и отталкиваю его.

Мы отстраняемся и смотрим друг на друга в напряженной тишине, тяжело дыша. Наконец я шепчу: — Что ты сказал?

Кадык Коннора подпрыгивает, когда он сглатывает.

— Ты меня слышала.

— Скажи это еще раз.

Коннор обхватывает мои запястья. Он осторожно отводит мои руки от своей груди и кладет их на подушку над моей головой, а сам ложится на меня сверху, прижимаясь ко мне грудью и оказываясь в нескольких сантиметрах от моего лица. Глядя мне в глаза, он твердо говорит: — Ты принадлежишь мне. Ты должна быть со мной. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.

Наступает долгая, напряженная тишина.

Затем я начинаю плакать.

— Черт возьми! — всхлипываю я. — Ты придурок! Посмотри, что ты наделал!

Коннор целует меня в красное, мокрое лицо, бормоча успокаивающие слова, из которых я улавливаю только обрывки, потому что плачу, как чертов ребенок. Он отпускает мои запястья, и я обнимаю его за широкие плечи и зарываюсь лицом в его шею.

— Люблю твои слезы, принцесса, потому что я знаю, что ты никогда не отдала бы их никому, кроме меня, — шепчет он мне на ухо. На этот раз я не возражаю, что он употребил это запрещенное слово.

Я позволяю ему обнимать меня и слушаю его милые, красивые слова, гадая сквозь слезы и всхлипывания, не в этом ли заключается религия для некоторых людей — во всём этом благоговении, таинственности и ощущении, что ты нашел дорогу домой.

Вскоре после того, как мои слезы сменяются всхлипываниями, мы засыпаем в объятиях друг друга.

А через какое-то время я просыпаюсь в поту, с бешено колотящимся сердцем и ужасным предчувствием, что случилось что-то ужасное.

На столике рядом с кроватью звонит сотовый телефон Коннора. Он мгновенно просыпается и хватает трубку.

— Говори, — приказывает он.

Затем слушает и через мгновение молча заканчивает разговор. Когда он смотрит на меня, я знаю. Я уже всё понимаю.

— Сёрен, — шепчу я, мое сердце колотится где-то в горле.

Тело Коннора совершенно неподвижно. В темноте его глаза светятся странным, смертельным светом.

— Команда в Майами, которая отправилась за ним… — Он колеблется. — Это был заброшенный дом. Место было начинено взрывчаткой.

В ужасе я ахаю. Затем вскакиваю и хватаю его за руку.

— О Боже. Сколько человек пострадало?

— Вошли девять агентов.

— Сколько человек вышло?

Коннор просто отвечает: — Ни одного.

По дороге в студию Табби молчит. Напряженно молчит, как будто потеряла способность говорить. Я крепко сжимаю ее руку, но, несмотря на эту физическую связь, между нами пропасть. Она рядом со мной, но в то же время за миллион миль от меня.

Я чувствую, что каким-то образом, с помощью какой-то извращенной логики, которая имеет смысл только для нее, она винит себя в том, что произошло.

— Это была не твоя вина, — говорю я так мягко, как только могу.

Мы стоим на красном сигнале светофора всего в нескольких кварталах от студии. Ее лицо залито багровым дьявольским светом. Она мне не отвечает и даже не моргает, а просто смотрит сквозь лобовое стекло в серое предрассветное небо, и ее лицо под зловещим светом светофора белое как мел.

— Табби…

— Я должна была догадаться, что это слишком просто. Я должна была понять, что это ловушка.

Ее голос звучит ровно, пусто, как будто внутри она мертва. Я сжимаю ее руку, но она не отвечает на это.

Когда мы въезжаем на парковку у студии, она выходит из машины и широким шагом пересекает темную стоянку еще до того, как я заглушаю двигатель, оставляя пассажирскую дверь позади себя широко открытой.

— Табби! Подожди! — ругаюсь я, когда она не обращает на меня внимания.

Она заходит в открытый лифт на парковке, нажимает кнопку и стоит с каменным лицом, пока я бегу за ней, и мои шаги эхом разносятся по округе. Я вбегаю в лифт как раз в тот момент, когда двери начинают закрываться.

Я хватаю ее за плечи, поворачивая лицом к себе, когда кабина начинает набирать высоту.

— Мы с тобой в одной лодке, ясно? Не отталкивай меня. Что бы ни случилось, я тебя прикрою.

Табби смотрит на меня так, словно видит впервые в жизни. Раздается сигнал. Двери лифта открываются. Резким движением она отстраняется от меня.

С холодом в голосе она говорит: — Когда я сказала тебе, что Сёрен всё прекратит, если узнает, что я участвую в расследовании, я имела в виду не то, что подумала Миранда. Я не имела ввиду, что он сделает со студией.

— Что ты хочешь этим сказать? Я не понимаю.

Её глаза темные и бездонные, в них таятся секреты, известные только ей.

— Я имею в виду, что все эти годы мы оба просто выжидали.

Меня так раздражает этот загадочный разговор, что хочется встряхнуть ее.

— Табби, о чем ты, черт возьми, говоришь?

— Я говорю о судьбе, Коннор. О физике. О том, что некоторые события настолько значимы, что создают собственную гравитацию, и ты можешь потратить всю свою жизнь, вращаясь вокруг их памяти, попав в их магнитное поле. И есть только одна вещь, которая может прервать эту жалкую, бесконечную карусель.

Я в растерянности. Признаю это. Она меня совсем запутала. Я стою, беспомощно разведя руками, и жду объяснений.

Их не последовало.

Вместо этого она удивляет меня, протягивая руку и поглаживая по щеке. Тихо, с глубокой нежностью она говорит: — Ты хороший человек, Коннор Хьюз.

Что-то в ее тоне заставляет все волосы у меня на затылке встать дыбом.

— Почему это звучит как прощание?

Табби улыбается. Это самая печальная вещь, которую я когда-либо видел. Затем она разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.

В моей голове непрошено возникает мысль.

У меня действительно плохое предчувствие.

Когда мы входим в командный центр, там кипит работа, но как только нас замечают, всё затихает.

Миранда стоит у окна, опустив голову и скрестив руки на груди, ее лицо такое же бледное и строгое, как сшитый на заказ костюм, который на ней надет. Агенты ФБР разбиты на несколько сплоченных групп, стоящих вместе вокруг своих компьютеров, как спутники, парящие вокруг материнского корабля. Специальный агент Чан стоит у стола О'Доула, выглядя потрясенным. Его черные волосы торчат в разные стороны, а полосатый галстук съехал набок.

В одиночестве у доски стоит Родригес. Он смотрит прямо на Табби с выражением, которое можно описать только как чистую, неподдельную ярость.

Мои нервы, которые обычно находятся где-то на уровне DEFCON 3³⁰, взвинчиваются до DEFCON 1. У меня мурашки по коже. Мышцы напрягаются. Все чувства обостряются.

Райан направляется прямиком к нам с того места, где он стоял на почтительном расстоянии от Миранды, у окна. Как только он оказывается рядом, я спрашиваю тихим голосом: — Где О'Доул?

Райан бросает взгляд на Табби. Выражение его лица нейтральное.

— Отправился во Флориду, чтобы возглавить тактическую операцию в координации со спецназом.

Перевод: О'Доул разбросан тысячью окровавленных кусков по какому-то району Майами.

Я смотрю на Табби, пытаясь поймать ее взгляд, но она отводит глаза. Я чувствую, как она реагирует на осознание того, что О'Доул мертв, а затем заставляет себя не реагировать. После мгновения гробовой тишины она излучает опасную, потрескивающую энергию, холодную, как черный лед, и такую же смертоносную.

Райан тоже это чувствует. Он смотрит на меня, предупреждающе приподняв брови.

— Ты, — шипит Родригес в неловкой тишине, — гребаная пизда!

Затем каким-то образом я оказываюсь на другом конце комнаты, стою над Родригесом, который корчится на полу, зажимая окровавленный нос, который я только что разбил кулаком.

Комната взрывается. На меня набрасываются трое парней, затем четверо, затем пятеро. Это быстро переходит в открытую драку: полдюжины агентов ФБР против динамичного дуэта из меня и Райана, которые толкаются, выкрикивают оскорбления и просто выпускают пар. Когда все заканчивается, мы выглядим не хуже, чем были, но агенты смотрятся чертовски потрепанными. Кости целы. За исключением Родригеса, крови пролито не было.

Табби и Миранда смотрят друг на друга через всю комнату, словно нас не существует. У Табби такой странный, пронзительный взгляд, который я уже пару раз видел у лучших военных снайперов.

— Специальный агент Чан. Я полагаю, теперь вы здесь главный?

Табби не сводит взгляда с Миранды, пока спокойно это говорит. Чан кивает, проводит рукой по своим растрепанным волосам, затем снова кивает. Когда он понимает, что Табби на него не смотрит, он говорит: — Да.

— С вашего разрешения, я бы хотела просмотреть данные, которые вы извлекли из телефонного звонка.

Его взгляд становится острее.

— Зачем?

Табби неподвижна, как статуя, и полностью контролирует свои чувства. На ее лице не дрожит ни один мускул. Но я знаю, что за этой маской безмятежной красоты бушует буря библейских масштабов.

— Я думаю, что Сёрен ввел ложные данные в ваше программное обеспечение. Я думаю, он привел вас туда, куда хотел. Думаю, он знал, что за ним следят.

— Это невозможно, — говорит Чан.

Табби медленно поворачивается, чтобы посмотреть на него. Пригвоздив его к месту своим ледяным взглядом, она тихо спрашивает: — Правда?

Долгое мгновение Чан ничего не говорит. Если не считать жужжания мухи об оконные стекла, в комнате царит зловещая тишина. Затем: — Я не могу доверить вам работу с компьютером.

С пола, все еще держась за кровоточащий нос, Родригес горько произносит: — Аминь.

Когда я пристально смотрю на него, он бледнеет и отводит взгляд.

— Я не прошу вашего доверия, — говорит Табби, — или чего-то еще, если уж на то пошло. Я понимаю…

На долю секунды она запинается, ее голос дрожит, но она тут же берет себя в руки.

— Я понимаю, что то, что произошло, произошло из-за меня…

— Это не так, — громко говорю я, делая шаг вперед. Не глядя на меня, она поднимает руку.

— Но я хотела бы воспользоваться возможностью и попытаться выяснить, смогу ли я найти что-нибудь, что могло бы оказаться полезным.

— Мы уже всё просмотрели.

— Этого не делала я.

Когда Родригес понимает, что Чан обдумывает это, он взрывается.

— Она гребаная предательница, Чан! Лгунья! Из-за нее погибли девять хороших людей! Ты знал, что она жила с Maelstr0m? Верно, — говорит он, когда Табби отшатывается, а несколько агентов недоверчиво ахают. — Я просмотрел записи О'Доула. Это, — он тычет пальцем в сторону Табби, — его сучка!

Райану приходится физически удерживать меня, чтобы я не разорвал Родригеса пополам. Он оттесняет меня на несколько шагов, положив руки мне на грудь, пока я рычу и киплю от злости, рвусь вперед и чувствую вкус крови. Он бормочет успокаивающие, разумные слова, но для моего разъяренного слуха они звучат как убей, убей, убей, убей.

Я смутно задаюсь вопросом, не придется ли мне провести некоторое время на диване у психотерапевта, когда эта работа закончится. Всё мое тело словно оголенный нерв, по которому прошлись ножом.

— Как обычно, ты не отличаешь свою задницу от локтя, Родригес, — говорит Чан. — И твои навыки понимания прочитанного такие же дерьмовые, как и всегда. Она была жертвой Maelstr0m, именно поэтому она помогает в расследовании. У нее есть такая же веская причина, как и у всех нас, хотеть поймать этого ублюдка.

Родригес сплевывает кровь на ковер. Затем, шатаясь, поднимается на ноги.

— Ты придурок. Тебя взяли на работу только из-за политики равных возможностей.

Чан не реагирует на оскорбление. Он спокойно говорит: — Напомни мне, у кого из нас родители нелегально эмигрировали в эту страну?

— Пошел ты! — рычит Родригес.

— Нет, спасибо, — неизменно вежливо отвечает Чан. Он переводит взгляд на Табби. — Почему бы вам не воспользоваться этим компьютером, мисс Уэст? — Он указывает на стол, за которым сидит Родригес.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?

— Нет, агент Родригес, это не так. Мисс Уэст, садитесь.

Родригес в гневе выбегает из кабинета. В его отсутствие другие агенты, похоже, не знают, что делать. Кто-то следует за Родригесом, кто-то садится за свой стол, но большинство остается на месте, слоняясь, как хромые утки в быстро мелеющем пруду. Табби пользуется возможностью подойти к пустому столу, отодвинуть стул и сесть.

Райан напоследок дружески пихает меня и говорит так, что слышу только я: — Смотри в оба, брат. Пешки в движении.

— Да уж, блин, знаю, — бормочу я себе под нос.

— Какой системный пароль? — спрашивает Табби Чана.

Когда он искоса смотрит на нее, она терпеливо говорит: — Будет быстрее, если вы просто скажете его мне.

Он зачитывает список слов, цифр и символов, которые звучат как какая-то долбанутая форма хайку. Табби быстро печатает, пока он говорит.

— Я зашла. Где этот отчет?

Чан указывает. Табби щелкает. Мы с Райаном молча подходим ближе, жадно и внимательно наблюдая за происходящим.

Мы стоим позади нее, пока она открывает серию окон на трех мониторах и запускает прокрутку всего кода, очищенного до минимума. Это похоже на сцену из «Матрицы».

Табби читает это. Господи Иисусе. Она читает тысячи строк необработанного кода в режиме реального времени.

Мы с Райаном обмениваемся изумленными взглядами.

— Здесь, — говорит она через минуту, указывая на экран. Она щелкает мышкой, и всё на экране замирает.

Чан ахает.

— Ну ни фига себе. Это патч.

Табби мрачно кивает.

— Он не распознается вашим программным обеспечением, потому что в нем нет математического шаблона. Компьютер воспринимает его как совершенно случайный. Технически это даже не программа. Чтобы найти его, нужно вручную просмотреть код, строку за строкой. Нужно абстрагироваться от всего лишнего и сосредоточиться на коде, чтобы увидеть общую картину.

— Сёрен знал, что вы найдете это? — спрашивает Чан.

— Он всё знает, — отвечает Табби без тени иронии.

Это отвратительное чувство снова зарождается в моей душе. Райан сжимает мое плечо. Я закрываю глаза, вдыхаю через нос и мысленно считаю до десяти.

— Означает ли это, что ты можешь найти его настоящее местоположение? — спрашивает Райан.

Что-то в его вопросе заставляет Табби замереть. Она некоторое время молча смотрит на экран, прежде чем сказать: — Нет. Пока нет. Мне нужно больше времени, чтобы разобраться с кодом.

Ее тон странный. Какой-то отстраненный. Я хочу спросить ее об этом, но Чан перебивает.

— Группа из Вашингтона должна прибыть с минуты на минуту.

Верно. Девять убитых федеральных агентов привлекут к вам внимание Вашингтона.

Я говорю: — Они отстранят вас от командования, опросят группу, включая нас, и назначат другую команду для завершения операции.

Взволнованный, Чан проводит рукой по волосам и кивает.

— Мы работаем совместно с Министерством внутренней безопасности и Министерством юстиции. А теперь, когда мы знаем, что киберпреступления Киллгаарда носят международный характер, в дело вовлечены ЦРУ и АНБ.

Табби еле слышно повторяет: — Управление национальной безопасности. Потрясающе. — Она тихо смеется. От этого смеха у меня по спине бегут мурашки.

— Тебе не о чем беспокоиться, Табби. Тебя привлекли к этой работе по особой просьбе Миранды Лоусон. Всё, что ты сделала, было санкционировано ею и федеральным агентом. Они ни в чем не могут обвинить тебя.

Она смотрит на меня. В ее глазах я снова вижу то странное выражение, которое было у нее, когда она сказала мне, что я хороший человек, как будто это был последний раз, когда она видела меня живым.

Табби переводит отсутствующий взгляд на Чана.

— Агент Чан, пожалуйста. Позвольте мне попытаться найти что-нибудь до того, как они приедут. Просто дайте мне еще несколько минут, чтобы просмотреть код.

— Табби…

Она перебивает меня.

— Коннор, мне нужно сосредоточиться. Пять минут, ладно? Это всё, что мне нужно, и тогда мы сможем поговорить.

Я смотрю на Чана. Он пожимает плечами, соглашаясь. Потом смотрю на Райана, на оставшихся агентов, на Миранду у окна, она по-прежнему повернута ко всем нам спиной.

— Хорошо, — говорю я тихим голосом. — Пять минут. Сделай всё возможное, чтобы найти этого ублюдка, а потом отпусти ситуацию и предоставь разбираться агентам.

Ее глаза блестят. Она шепчет: — Я так и сделаю.

Табби ждет, пока мы трое отойдем, а затем обращает свое внимание на экран компьютера перед ней. Она склоняет голову над клавиатурой и принимается за работу.

Пять минут спустя, когда мы с Райаном тихо разговариваем в углу, дверь в комнату распахивается. Парни в одинаковых бежевых плащах и с убийственными хмурыми лицами врываются внутрь.

Федералы. Судя по их виду, высшее начальство.

И в высшей степени взбешенные.

Один из них, высокий, худой мужчина с седыми волосами и голосом, похожим на мегафон, поднимает мобильный телефон и громогласно заявляет: — Директор АНБ хотел бы знать, кто в этой комнате только что взломал их гребаный мейнфрейм!

Из-под плащей появляются никелированные дробовики, поблескивающие в свете фонарей.

Время останавливается. Из комнаты словно выкачали весь воздух. Я смотрю на Табби, но она не смотрит на меня. Она спокойно смотрит на мужчину с седыми волосами и стоит. Затем поднимает руку и открывает рот, чтобы заговорить.

— Это моих рук дело.

Всё происходит очень быстро.

Мелькают наручники. Кричат мужчины. Плащи развеваются вокруг бегущих ног.

Я с ревом бросаюсь вперед, адреналин обжигает мои вены, но они уже швырнули Табби на стол и заломили ей руки за спину.

Я получаю удар рукояткой пистолета Glock 40-го калибра под челюсть.

— Здравствуйте, мистер Хьюз, — говорит мужчина с седыми волосами. Я замечаю, что его глаза точно такого же цвета. — И спокойной ночи.

Приклад дробовика с силой ударяет меня по затылку. Перед глазами вспыхивают искры боли. Комната тошнотворно кренится набок.

Последнее, что я вижу, — это Табби в наручниках, которую уводят несколько вооруженных мужчин.

Почему она улыбается?

И всё становится черным.

После короткого перелета на военном самолете C-130 я сижу за столом в маленькой холодной комнате в правительственном комплексе, расположенном бог знает где. Когда меня привели, на голове у меня был черный капюшон, но его сняли, и теперь я могу осмотреться.

Стены из шлакоблоков. Бетонный пол. Такой же бетонный потолок с рядом люминесцентных ламп. Черный пластиковый глазок камеры видеонаблюдения высоко на стене в углу.

На столе слева от меня стоит стакан воды. Рядом с ним лежит упаковка Oreo, которую я нахожу забавной. Очевидно, правительство хочет, чтобы вы вкусно перекусили, прежде чем они начнут пытать водой.

По крайней мере, они сняли наручники.

Дверь открывается. Входит мужчина. Кавказец. Около тридцати. Сложен. Высокий, с лохматыми светло-рыжыми волосами, красивый, если не считать шрамов от угревой сыпи на щеках. На нем черный костюм и узкий галстук. Я никогда не видела таких глаз — бледно-янтарных, цвета меда. Он похож на дружелюбного рыжего полосатого кота, что, как я знаю, намеренно вводит в заблуждение.

Под костюмом у него выпуклость на левой лодыжке и еще одна на правом бедре. Полосатые коты, которые носят оружие, привязанное к различным частям своего тела, совсем не дружелюбны.

Он садится на край стола и небрежно бросает в мою сторону картонную папку, которая с глухим шлепком ударяется о стальную столешницу, проскальзывает на несколько дюймов, рассыпая страницы по бокам.

— Это про меня? — спрашиваю я, глядя на папку.

Лохматый кивает.

— Она довольно толстая.

— Вы прожили интересную жизнь.

Я поднимаю голову и оценивающе смотрю на него.

— Держу пари, вы тоже. Что у вас за акцент? Нет, дайте угадаю. Аппалачи?

Он смотрит на меня своими необычными глазами.

— Двадцать лет назад. Вы первые за пятнадцать лет, кто его заметил.

Мы смотрим друг на друга. Без тени эмоций он осматривает меня, скользит взглядом по моему лицу, волосам, телу и наконец останавливается на моем запястье.

— Интересные часы.

— Благодарю вас.

— Семейная реликвия? — В его голосе слышится легкое веселье.

— Что-то в этом роде. Я удивлена, что вы их не конфисковали.

— По моему опыту, пластиковые часики Hello Kitty обычно не вызывают тревоги.

Я улыбаюсь, и пристальный взгляд возобновляется. Через некоторое время я спрашиваю: — Так вы собираетесь сказать мне свое имя или мне просто продолжать называть вас Лохматый, как я это делаю в своей голове?

— Вы не боитесь, — отмечает он.

— Это не в моем духе.

— Хотя прямо сейчас следовало бы.

— За мной уже выехали.

Выражение его лица не меняется.

— Никто не придет вас спасать.

— Я и не говорила, что меня нужно спасать, — отвечаю я, не отводя от него взгляда. — Но кто-то точно придет.

— В самом деле? Кто?

Я должна отдать ему должное, у этого парня потрясающее бесстрастное лицо.

— Не любите ждать, да?

Парень впервые улыбается. У него хорошие зубы, ровные и жемчужно-белые, как у кинозвезды.

— Напротив. Я люблю саспенс. И тайны тоже. Как тот криптофон, который мы у вас забрали. Сверхзагадочный. Никогда не видел ничего подобного. Запрограммирован на санскрите, шифры настолько сложные, что превосходят все известные протоколы, даже наши. Где вы раздобыли такую технологию? В Бангалоре? У китайцев?

Я презрительно выдыхаю через рот: — Я не «раздобыла» его. Я его создала.

Следует бесконечно малая пауза.

— Понятно.

— Вы мне не верите.

— Возможно, если вы уточните.

— О, вам нужны схемы? Извините, я не захватила их с собой.

Улыбка Лохматого становится шире.

— Всё в порядке. Мы заберем их из кабинета в вашем доме. Сейчас его обыскивают.

Я могу сказать, что он ожидает, что я задохнусь, или побледнею, или каким-то видимым образом потеряю самообладание, но поскольку я уже позвонила Хуаните из ванной в отеле, прежде чем мы с Коннором вернулись в студию, и сказала ей щелкнуть красным выключателем на стене в моем кабинете, который расплавит все жесткие диски на моих компьютерах и сожжет каждую печатную плату на любом другом электронном оборудовании, которое у меня есть, я сижу довольная.

Надеюсь, остальная часть дома не расплавилась вместе с компьютерами, но я все равно так и не закончила отделку.

Я говорю: — Знаете, вам не обязательно так ходить.

— Прошу прощения?

— С лицом, похожим на сто миль разбитой дороги. Теперь есть лазеры, которые могут убрать шрамы от угревой сыпи. Не нужно быть похожим на Томми Ли Джонса. Я имею в виду, что вы симпатичный парень. Процедура, наверное, даже не такая уж дорогая. Тысяча, может, две? Вы были бы как Брэд Питт.

— Хотя он немного придурок, не так ли?

Теперь я улыбаюсь.

— Точно. Понятия не имею, почему он променял Дженнифер Энистон на эту психопатку Анджелину Джоли.

Лохматый пожимает плечами.

— Наверное, Анджелина лучше в постели.

— Ну, да, но можно же просто получать удовольствие от секса. Для этого не обязательно жениться.

После минутного молчания, в течение которого мы просто смотрим друг на друга, Лохматый решает перейти к делу.

— Есть вещи, о которых мы не знаем. Мы бы хотели, чтобы вы заполнили пробелы.

Я скорчиваю гримасу.

— Ой-ой. Королевское «мы». Теперь у меня проблемы.

— Например, когда вы впервые обнаружили, что Сёрен Киллгаард — ваш брат?

Бац! — мое сердце ударяется о грудную клетку. Дружелюбный полосатый кот только что выпустил когти.

Отдышавшись, я говорю: — Он не мой брат.

Лохматый открывает папку одним пальцем, лениво приподнимает страницу, чтобы что-то прочитать.

— Сводный брат. Я признаю свою ошибку. — Он закрывает папку, складывает руки на коленях и снова переводит свой золотистый взгляд на мое лицо. — Несчастный плод недолгого романа вашего отца с норвежской студенткой.

Я сглатываю. Ощущение такое, будто кто-то засунул мне в горло пригоршню гравия.

— Голландской, — шепчу я. — Студентка была из Голландии.

Мы смотрим друг на друга. Он больше не выглядит таким дружелюбным.

— Авиакатастрофа, в которой погибли ваши родители.

Зная, что сейчас произойдет, я закрываю глаза.

— Судебно-медицинская экспертиза установила, что причиной аварии стало вмешательство в бортовую навигационную систему самолета. Кто-то взломал развлекательный интерфейс в полете, и оттуда…

Он щелкает пальцами. Пуф!

— Но вы уже знали это, не так ли?

Я открываю глаза и свирепо смотрю на Лохматого.

— Срочная новость: ненавижу риторические вопросы. Отвалите.

— У вас были доказательства того, что ваш сводный брат стал причиной авиакатастрофы, в которой погибли двести тридцать пять человек, включая ваших собственных родителей, и вы ничего не сделали с этой информацией.

— Неверно. Я рассказала об этом полиции. Они подумали, что я сошла с ума. На момент происшествия ему было тринадцать.

— И, судя по всему, он уже являлся социопатом.

— Судя по всему? По чему это? ФБР даже не знало о его существовании еще несколько дней назад.

— Мы не ФБР.

Верно. АНБ — это агентство, которое прослушивает всю планету. Электронная почта, посты в Facebook, мгновенные сообщения, телефонные звонки — они записывают всё это в сотрудничестве с каждым крупным поставщиком технологий и обрабатывают данные со скоростью семьдесят квадриллионов бит в секунду. Обычному домашнему компьютеру потребовалось бы двадцать две тысячи лет, чтобы сделать то, что их суперкомпьютер в штаб-квартире в Мэриленде может сделать в мгновение ока.

Они — старшие братья Большого Брата.

Я больше не могу сидеть, поэтому вскакиваю на ноги, начинаю расхаживать по комнате и грызть заусенец на большом пальце. Лохматого не беспокоит моя внезапная потребность походить. Он просто наблюдает за мной, отслеживая каждое мое движение своими хитрыми кошачьими глазами.

— Когда я его знала…

— В Массачусетском технологическом институте.

— Да! Заткнитесь уже, я хочу выговориться! На чем я остановилась? Ах да. Когда я его знала, Сёрен всегда присваивал себе чужие заслуги. Всякий раз, когда где-то в мире что-то ломалось — американские горки сошли с рельсов в парижском парке развлечений, прорвало водопроводную трубу и затопило тоннель метро в Амстердаме, случались авиакатастрофы, сходили с рельсов поезда, взрывы из-за террористов, — он утверждал, что это его рук дело. Если бы он мог придумать, как присвоить себе заслугу за то, что он вернулся в прошлое и застрелил Кеннеди, он бы это сделал.

Я разворачиваюсь, взбешенная всеми этими воспоминаниями, и смотрю на Лохматого.

— Я думала, он несет чушь!

Парень спокойно отвечает: — Пока не узнали, что это не так.

ДА. Пока я не поняла, что это не так. Именно тогда всё и пошло наперекосяк.

Я отворачиваюсь, скрещиваю руки на груди и смотрю на бетонную стену.

Лохматый продолжает говорить таким легким, непринужденным тоном, как будто мы две подружки, пьющие чай.

— По версии ФБР, вы двое познакомились в Массачусетском технологическом институте, а затем жили и взламывали вместе, пока не поссорились. После этого Сёрен отомстил вам за что-то, что вы сделали, чтобы его разозлить, и повесил на вас дело Bank of America, а затем исчез. Это правдоподобная теория, но главный вопрос в том, что стало причиной ссоры?

Когда я не отвечаю, он спрашивает: — Хотите услышать мою теорию?

— Нет, черт возьми, с большими буквами Ч-Е-Р-Т.

— Я думаю, вы пытались его убить.

Лохматый придурок. У этого парня рентгеновское зрение. Он видит меня насквозь даже лучше, чем Коннор.

Я тяжело выдыхаю.

— В свою защиту скажу, что он сам напросился.

Парень игнорирует это.

— Я прослушал запись вашего разговора. Жуткие вещи. «Любимая?» «Ты заставила меня так долго ждать?» То, как он произнес ваше имя? Я думаю, ваш брат был влюблен в вас до одержимости. Судя по всему, он влюблен в вас до сих пор.

Сквозь стиснутые зубы я произношу: — Сводный брат.

Он и это игнорирует.

— Думаю, Сёрен Киллгаард сплел вокруг вас хитроумную паутину, с вами, маленькой мушкой, прямо в центре. И к тому времени, когда вы поняли, что он манипулировал всем в вашей жизни, что он дергал за ниточки с тех пор, как умерли ваши родители, когда вам было восемь лет, и до смерти вашего дяди, когда вам было семнадцать, — что привело к тому, что вас отдали в приемную семью, а он спас вас оттуда, — вы уже так глубоко провалилась в кроличью нору, что не знали, как выбраться. И поэтому, как и любое дикое животное, загнанное в угол, вы сорвались.

— Вы узнали все это, прочитав данные в папке, да?

Очевидно, его маленькая речь окончена, потому что он больше ничего не добавляет и не отвечает на мой вопрос. Просто сидит и ждет.

И поскольку эта игра подходит к концу, я решаю рассказать Лохматому правду.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Вы знакомы с «50 оттенков серого»?

Он и глазом не моргает.

— Книга о извращенном сексе. Моей девушке она понравилась. Раньше читала ее мне вслух в постели. Хорошая вещь. И?

— И, — говорю я, глядя ему в глаза, — на фоне Сёрена Киллгаарда Кристиан Грей выглядит как диснеевский принц.

Еще одна пауза, пока парень переваривает мои слова.

— Значит, помимо того, что он социопат, он еще и садист.

— Если бы у маркиза де Сада и Стива Джобса был ребенок, это был бы Сёрен. Он гениален, жесток, и ему нравится все ломать.

— Еще раз, и что?

— И он поглотил меня.

Лохматый ждет, его янтарные глаза горят.

Я отворачиваюсь к стене. Каждый удар моего сердца — это маленькое землетрясение в груди.

— По-другому это не опишешь. Он питался моим одиночеством, как змея питается мышью. Я была ослеплена им. Его блеском. Его умом, тем, как он работал. Поначалу, хотя я и знала, что с ним что-то не так, что он сломлен, я была так благодарна за то, что он принял меня, когда мне больше не к кому было пойти, что он защитил меня от чего-то ужасного и заступился, когда никто другой этого не сделал, что я отбросила все сомнения. Я переехала к нему жить…

— В дом, принадлежащий профессору Альфредо Дюрану.

Мой желудок сжимается, я смотрю на него.

Парень говорит: — Мы немного поговорили с вашим профессором после того, как это сделало ФБР. Он сказал, что вы двое — самые яркие умы, с которыми он когда-либо сталкивался. Огромный потенциал изменить мир. Поэтому он взял вас под свое крыло и дал ключи от королевства. Круглосуточный доступ в лучшую лабораторию информатики и искусственного интеллекта на планете.

— Что стоило бы ему работы, если бы об этом узнали в университете.

— Итак, вы защищали его во время расследования, сказав, что жили в своей машине.

Я решительно говорю: — Слишком много невинных людей заплатили за грехи Сёрена. Я не хотела, чтобы профессор Дюран стал одним из них. Он хороший человеком, пытавшийся совершить доброе дело. Он не мог знать, что заключил сделку с дьяволом.

Лохматый задумчиво кивает.

— Ладно. Вернемся к дьяволу.

Я снова тяжело вздыхаю и провожу руками по волосам.

— Сёрен вел себя как самый лучший друг на свете. Он говорил, что мы друзья. Брат и сестра. Две капли воды. И как же нам повезло, что мы нашли друг друга. И, надо отдать ему должное, он был настоящим джентльменом. — Мой голос становится резче. — Поначалу.

В тишине я чувствую, что Лохматый подыскивает слова.

— Как бы это поделикатнее выразиться… Он принуждал вас?

— Нет. Иначе я бы пырнула его ножом гораздо раньше. Нет, Сёрен никогда бы не взял женщину против ее воли. Он считал, что это ниже его достоинства. Так поступают только животные. Кроме того, он был красив. У него было много добровольных партнерш для игр.

Я содрогаюсь при воспоминании обо всех тех девушках, которые приходили вечером в дом, застенчиво улыбаясь, а утром уходили, ступая осторожно, с синяками на прелестных шейках.

— Сначала я думала, что мне это мерещится, эти его маленькие… знаки внимания. Я имею в виду, мы же родственники, черт возьми! Он показал мне результаты анализа ДНК, которые это подтверждали. Этого не могло быть. Но это было. А в семнадцать лет у меня не было представления о том, как вести себя в такой ситуации. В такой… отвратительной ситуации. Это было отвратительно, мерзко и невероятно, но я гнала от себя эти мысли, и мы продолжали работать вместе, изучая новые приемы, создавая новый код, планируя…

— Что планируя? — резко спрашивает Лохматый.

Мой выдох звучит так, словно его издает столетняя женщина.

— Такая утопия может существовать только в представлении по-настоящему наивных или безумных людей. Страны без границ. Общества без правительств. Свобода и равенство для всех, независимо от расы, цвета кожи и вероисповедания.

— И вы думали, что сможете сделать это с помощью взлома, — категорично говорит парень.

Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

— Если бы все электронные системы на планете вышли из строя, сколько часов прошло бы до того, как начался бы полный хаос? Ни света, ни охлаждения, ни транспортировки товаров, потому что нельзя было бы выкачивать топливо из бензобаков. Ни больниц. Ни лекарств. Ни еды. Ни интернета. Ни телефонов. Ни служб экстренного реагирования. Ни полиции. Ни инфраструктуры.

Тишина.

— Современное общество — это замок из песка, и всё, что нужно, чтобы он рухнул, — это одна хорошая волна. Такой волной может быть технологический сбой. Выведите из строя одного производителя трансформаторов и всего девять из пятидесяти пяти тысяч взаимосвязанных электрических подстанций, и в США на полтора года отключится электричество. Полтора года. Как вы думаете? По крайней мере половина населения не переживет этого.

Через мгновение Лохматый говорит: — Да. Эти уравнения были просчитаны.

— Итак, вы понимаете, о чем я.

— Ладно. Итак, вы были подростком-идеалистом, а он был вашим старшим братом-извращенцем…

— Сводным братом!

— Прошу прощения. Сводным братом-извращенцем со склонностью к садомазохизму и хобби, которое включало в себя планирование падения общества и попытки залезть в трусики своей младшей сестры. Еще раз прошу прощения, — говорит он, видя ярость в моих глазах, — трусики сводной сестры.

— В двух словах, — натянуто отвечаю я, — да.

— Так что же стало переломным моментом? Что заставило вас решить устранить его?

Я опускаюсь в кресло и сгорбившись сижу. Глядя на его исцарапанную поверхность, я глухо говорю: — Я узнала, что он использовал часть моего кода, написанного мной программного обеспечения, чтобы взломать военный спутник и перехватить беспилотник, ведущий наблюдение за Кандагаром. Он изменил координаты, дал ему новые приказы. — Мой голос срывается. — Беспилотник был вооружен ракетой Hellfire.

— Какова была цель?

Это почти невыносимо, но я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.

— Начальная школа. Он взорвал чертову начальную школу. Когда я спросила его об этом, Сёрен сказал, что оказывает человечеству услугу, убивая будущих террористов. Я чуть не подавилась от такой иронии.

У Лохматого даже не хватает такта изобразить отвращение.

— Когда это было?

— 25 декабря 2007 года. — Я сглатываю слюну, на вкус как пепел. — Он сказал, что это его рождественский подарок мне.

Мне приходится на мгновение отвести взгляд, чтобы успокоиться, прежде чем я смогу продолжить.

— До этого были только разговоры. По крайней мере, я так думала. Сёрен как бы невзначай говорил: «Табита, ты видела сегодня новости? В кабинете премьер-министра Великобритании взорвалась бомба», — и улыбался. Я закатывала глаза и говорила ему, что он несет чушь. Ему нравилась эта игра. Небольшой обман. Как мальчик, который кричал «Волки!». Только в конце я поняла, что это была не игра. То есть для него это была игра. Для всех остальных это было смертельно серьезно. Но до самого конца я понятия не имела, что он на самом деле… что он способен…

Я сглатываю, делаю еще один глубокий вдох.

— Как только тайна с дроном была раскрыта, он рассказал мне правду о катастрофе, в которой погибли мои родители. Когда мы впервые встретились, Сёрен показал мне письма моего отца и своей матери, в которых подробно описывался их тайный роман. Он сказал, что нашел их вместе с результатами анализа ДНК после смерти матери и был вне себя от радости, узнав, что у него есть сестра. Он умолчал о том, что его мать впала в глубокую депрессию после того, как мой отец отверг ее, узнав, что она беременна. Депрессию, которая спустя годы привела ее к самоубийству.

Я стараюсь дышать.

— Итак, Сёрен придумал, как отомстить моему отцу за предательство. Ему было всё равно, что все эти люди, включая мою мать, погибли в сбитом им самолете. Он назвал это «сопутствующим ущербом». Тогда-то я и поняла, что он не шутил, когда говорил о своих поступках. И поэтому сорвалась.

Лохматый видит отчаяние на моем лице и бросается в атаку.

— Где он?

Я поднимаю взгляд.

— Если бы я знала это, он был бы уже мертв.

Его янтарные глаза сужаются. Он мне не верит.

— Ладно. Я расскажу вам, как всё будет. Если вы не будете сотрудничать и не приведете нас к нему, то проведете остаток своей жизни здесь. — Он указывает на пол. — Прямо здесь, в этой комнате. Без суда присяжных. Без разбирательства. Вы просто исчезнете. Вам дадут ведро, в которое вы будете мочиться и испражняться, и его будут менять раз в неделю. Поставят в углу раскладушку, на которой вы будете спать. Может, даже дадут подушку. А может, и нет, но точно не будет ни телевизора, ни компьютера. Вы будете есть одно и то же каждый день, при каждом приеме пищи. Вам нравится куриный суп? — Он одаривает меня своей фирменной улыбкой. — Лично я считаю, что он переоценен.

Парень встает, плавно разгибая конечности.

— Итак. Вы собираетесь помочь нам или будете гнить здесь?

Мне хочется закатить глаза, но я слишком устала, чтобы тратить силы.

— Как вы думаете, почему я здесь, Лохматый?

— Вы здесь, потому что взломали наш мейнфрейм, а это уже тема для отдельного разговора. — Он делает паузу. — Кстати, работа невероятная. Не для протокола, но я впервые за много лет по-настоящему удивился. Как вы сделали это так быстро?

— Спасибо. С помощью универсального ключа шифрования.

Левая бровь парня взлетает вверх, как у Спока, когда он анализирует какую-то часть человеческого поведения, которая не имеет смысла для его вулканского разума.

— Такого не существует.

— Верно. И в зоне 51 нет инопланетных самолетов.

Его вторая бровь взлетает вверх.

— И нет, взлом вашей базы данных — это не то, почему я здесь. Ну, технически это так, но это как раз то, что привело меня сюда. Почему я здесь, чтобы помочь вам. Помогая вам, я помогаю себе и… ну, почти всему человечеству. Пришло время мне положить конец этой игре, раз и навсегда.

У этого человека терпение Будды. Он ждет, пока я объяснюсь, как будто у него в распоряжении всё время мира.

Я протираю глаза рукой. В них словно песок. Внезапно я чувствую себя более чем уставшей и совершенно измотанной.

Ряды ламп дневного света над головой мерцают и щелкают. Лохматый поднимает голову, хмурясь.

С хлопком и шипением лампы гаснут, погружая нас во тьму.

Я вздыхаю в темноте.

— Было приятно поболтать с вами, Лохматый, но за мной пришли.

Не знаю, сколько времени я был в отключке, но когда очнулся, то лежал на полу в кабинете рядом с командным центром, на спине. Должно быть, они затащили меня туда, пока я был без сознания.

Под «они» я подразумеваю четырех агентов ФБР, стоящих по обе стороны закрытой двери.

Я сажусь, морщась, и осторожно прикасаюсь к затылку. Липкая влага, открытая рана, здоровенная шишка… Да, это оставит шрам.

Бывало и похуже. И прямо сейчас у меня есть гораздо более важные причины для беспокойства.

Один из агентов говорит в микрофон у себя на запястье: — Он очнулся.

Все они в наушниках, с маленькими пластиковыми микрофонами в ушах. У двоих в руках дробовики. У всех на поясе стандартные Glock. Внешне мужчины почти не отличаются. Средний рост, каштановые волосы, бежевые плащи, совершенно непримечательные. Один из них ковыряет зубочисткой в зубах, но в остальном они могли бы быть близнецами.

Я знаю достаточно, чтобы держать рот на замке, пока не приедет их босс. Сейчас я занимаюсь тем, что вытираю кровь с пальцев о штанину брюк.

Когда через несколько минут дверь открывается, в нее входит высокий парень с седыми волосами. Он скрещивает руки на груди и оценивает меня с видом легкого разочарования.

— Мистер Хьюз…

— Зовите меня Коннор. Куда вы увезли Табиту Уэст?

Игнорируя меня, он начинает снова.

— Мистер Хьюз, я заместитель директора Овертон Даунс.

Я жду секунду, чтобы понять, шутит ли он. Когда никто не улыбается, я решаю, что это не шутка.

— Какое-то адское имя. Больше похоже на место где-то в Англии. «Приезжайте посмотреть великолепные сады в Овертон-Даунс», как-то так.

Даунс не оценил мое чувство юмора. В его серых глазах появляется характерный холодок. Он указывает на стул.

— Присаживайтесь, мистер Хьюз.

Похоже, мы не будем называть друг друга по имени. Почему-то я так и думал. Наверное, из-за того пистолета, который он сунул мне в лицо.

Я встаю, подхожу к стулу, на который он указал, опускаюсь на него и жду.

Если бы он собирался арестовать меня, то уже бы это сделал, так что эта небольшая встреча, должно быть, часть допроса. Скорее всего, Райан, Миранда и все остальные были разлучены и сейчас проходят через все круги ада, как и я.

Заместитель директора Даунс — Овертон? Серьезно? О чем, черт возьми, думали его родители? — пододвигает стул и садится на него, очень непринужденно, очень по-правительственному, в духе «мы здесь просто друзья».

Я ни на секунду на это не куплюсь.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, мистер Хьюз.

Его голос резок и точен, как скальпель. Я считаю его педантичным, помешанным на правилах типом, что не оставляет мне особого пространства для маневра в переговорах.

Я киваю.

— Я понимаю. Где Табита Уэст?

Его взгляд становится мрачным. Он лезет в карман плаща, достает маленькую баночку Tums³¹, откручивает крышку, высыпает в рот несколько бледно-розовых таблеток и разжевывает их.

— Вы же знаете, я не могу вам этого сказать.

Борясь с желанием обхватить руками его горло и выдавить из него информацию, я наклоняюсь вперед и кладу предплечья на колени.

— Послушайте. Я знаю, как это работает. Вы делаете выпад, я парирую. Вы наносите удар, я делаю ложный выпад. Мы ходим по кругу, рапиры сталкиваются, пока кто-нибудь не получит смертельную рану. Давайте сразу перейдем к делу. Вам нужна информация о том, что произошло во время этой операции, и информация о Табби. Я расскажу всё, что вам нужно знать об операции. А также всё, что знаю о Сёрене Киллгаарде, за исключением того, что не должен разглашать. Мне доверили кое-что. И я не собираюсь злоупотреблять этим доверием. И я сразу скажу, что, если вы спросите меня, как она это сделала, я понятия не имею. Но я знаю, что это не было случайностью. Она точно знала, что делает.

Даунс, кажется, удивлен.

— Значит, вы признаете, что она взломала базу данных АНБ.

Я усмехаюсь: — Она призналась вам в этом прямо в лицо. И, честно говоря, я не знаю точно, что Табби сделала, потому что не видел, но я знаю, что вы ворвался в комнату, крича как резаные, о взломе АНБ, так что, думаю, все в комнате сложили два и два без помощи гребаного калькулятора. В любом случае, это всё второстепенное. Вы упускаете из виду общую картину.

Он задумчиво хрустит таблетками.

— Ладно, я рискну. Какова общая картина? Почему она это сделала.

Хруст. Хруст. Хруст.

— Мне придется объяснять вам всё с самого начала, не так ли?

— Вы хотите сказать, что она хотела быть пойманной?

— Я говорю, что эта женщина ничего не делает без веской причины.

Хруст. Хруст.

— Гипотетически, зачем ей хотеть, чтобы ее поймали?

— Чтобы попасть в то место, куда вы ее отвезли. Она предвидела такой исход.

Даунс смотрит с сомнением. Даже хруст прекращается.

— Угу.

Мы пристально смотрим друг на друга. Тиканье настенных часов звучит болезненно громко. Мое терпение — которое никогда не было моей сильной стороной — уже на исходе.

— Вы уже поговорили с Чаном?

Даунс кивает.

— Так и есть.

— И?

— И я думаю, что он влюблен в Табиту Уэст почти так же сильно, как и вы.

Это выстрел вслепую, но, когда я сжимаю челюсти, он понимает, что попал в цель. Даунс доедает последнюю таблетку, проглатывает и проводит языком по зубам.

Его тон становится философским.

— Хотите знать, в чем проблема любви?

Я рычу: — Нет.

Он постукивает себя по виску.

— Любовь сбивает с толку. Делает здравомыслящего человека глупым. Взять, к примеру, вас.

— Давайте не будем.

— Вы были выдающимся солдатом во всех отношениях. Безупречный послужной список. За доблестное, почти комически бесстрашное руководство во время многочисленных командировок в Афганистан и Ирак вы были удостоены Медали Почета, медали «Пурпурное сердце», медали «Серебряная звезда», медали «За участие в кампании», а также…

— Вам не нужно зачитывать мне этот гребаный список, Даунс, это все лежит у меня дома в коробке на комоде.

— И все же, несмотря на полжизни дисциплины, чести и служения своей стране, вы, похоже, готовы выбросить всё это в окно, чтобы защитить юбку. От вполне заслуженного тюремного заключения, я бы сказал. То, что она сделала, — это уголовное преступление. Закон о компьютерном мошенничестве и злоупотреблениях гарантирует ей двадцать лет в федеральной тюрьме за этот маленький трюк.

Я чувствую, как во мне закипает кровь, слышу, как барабанная дробь отбивает старую знакомую песню.

Semper Fi. Semper Fi. Semper Fi.³²

Всегда верен. Не только корпусу и стране, но и людям, которых я люблю.

— Юбку? — повторяю я убийственно спокойным тоном. — Послушайте моего совета. Никогда. Больше не проявляйте неуважение к моей женщине в пределах слышимости, иначе вас отправят обратно в Вашингтон в мешке для трупов.

Я даю ему время осмыслить сказанное. Агенты у двери начинают перешептываться, кто-то крепче сжимает пистолет, но я не свожу глаз с Даунса.

— Эта женщина, которую вы только что превратили в предмет одежды, — самый красивый, храбрый и блестящий человек, которого я когда-либо имел честь встречать. Да, она играет по своим правилам, но это только потому, что других правил, достойных ее, не существует. Ни моих, ни ваших, ни уж тем более чьих-то еще. Но даже обладая всей своей властью — а поверьте мне, она невероятно могущественна, — Табби предпочитает не причинять вреда никому и ничему. Вы думаете, что взлом нескольких строк кода на правительственном сайте — это преступление, за которое можно сесть в тюрьму? Если бы она захотела, то могла бы всё разрушить. У нее в голове есть ключ к пониманию того, как всё работает. Технологии, электроника, спутники, оружие — у нее есть дорожная карта всей системы. Она знает все ее уязвимые места и могла бы устроить хаос и беспорядок в глобальном масштабе, но она предпочитает этого не делать.

Даунс ничего не отвечает.

— Подумайте об этом. Если бы у вас была возможность делать всё, что вы захотите, и вас бы никогда не поймали, что бы вы сделали? Разбогатели бы? Изменили бы записи о праве собственности, чтобы стать владельцем Гавайских островов? Развязали бы войну на Ближнем Востоке?

Даунс, казалось бы, не обиделся на мою угрозу в его адрес и задумался над моим вопросом.

— Я бы залил на компьютер любовника моей бывшей жены детское порно и анонимно позвонил бы в соответствующие органы.

— Именно об этом я и говорю. Подумайте о том, сколько благородства требуется, чтобы иметь возможность править всем миром, но не делать этого.

Он ненадолго задумывается.

— Но ее все-таки поймали.

— Вы всё еще меня не слушаете. Ее поймали, потому что она этого хотела.

— С чего бы ей этого хотеть?

Я закрываю глаза, на несколько секунд сжимаю переносицу, медленно вдыхаю и выдыхаю, считая до пяти. Обычно это помогает, когда у меня сильно болит голова, но в этот раз мне не повезло.

— Не лопните от напряжения, мистер Хьюз.

Я бормочу: — Когда я хожу кругами, как курица с отрубленной головой, мне хочется что-нибудь разбить, вот что я вам скажу.

— Давайте подытожим. По какой-то таинственной причине, известной только ей, Табита Уэст решила взломать базу данных АНБ…

— Зная, что вы уже в пути, зная, что ее немедленно арестуют, возможно, зная точное место, куда вы ее отвезете. — Мне в голову приходит мысль. Шестеренки начинают щелкать, соединяясь как переплетенные пальцы в замок. — Но, может быть, это даже не имело бы значения. Может быть, всё, что ей нужно было сделать, это…

Расставь ловушку.

Всё мое тело холодеет.

Даунс наклоняет голову и говорит: — Похоже, на вас только что снизошло озарение, мистер Хьюз. Не хотите поделиться?

«Единственный способ поймать его — это использовать меня в качестве приманки».

«Нож все еще у меня… Ты знаешь, что должно произойти дальше».

«Да начнется охота».

Я вскакиваю на ноги, опрокидывая стул. Сразу же раздается звук, который мне хорошо знаком.

Даунсу не нужно тянуться за пистолетом, потому что уже есть пара только что взведенных дробовиков и два Glock, направленных мне в грудь. Он смотрит на меня, приподняв брови.

— Вы знаете, что такое маргай?

Даунс кивает.

— Ночная хищная кошка, обитающая в Центральной и Южной Америке, которая может имитировать звуки детенышей обезьян, попавших в беду, чтобы заманить встревоженных взрослых обезьян, которых маргай затем убивает и съедает. Они очень умные, но маленькие, поэтому для охоты используют не силу, а смекалку.

Когда я удивленно моргаю, он пожимает плечами.

— Animal Planet. Моей бывшей нравилось это шоу. Вы что-то хотели этим сказать?

— Я думаю, что Табби просто взяла пример с маргая.

Следует пауза, но Даунс оказывается сообразительнее, чем я думал. Его лицо проясняется, и он всё понимает.

— Она притворяется маленькой обезьянкой.

— Ага. И держу пари, куда бы вы ее ни отвезли, большая обезьяна собирается отправиться следом.

Он некоторое время пристально смотрит на меня, а затем делает знак остальным отойти. Они опускают оружие — кажется, немного неохотно — и застывают в напряженной готовности.

— И что потом?

— Мое лучшее предположение? Сёрен отведет ее обратно в свою нору, из которой выполз. — Моя грудь сжимается при мысли о Табби наедине с ним и о том безрассудном поступке, который, как мне кажется, она собирается совершить.

Даунс встает и достает баночку Tums. Он вытряхивает немного в рот и начинает хрустеть.

— Между теми фактами, которые вы соединяете, бездна, мистер Хьюз. И даже если вы правы, мы с вами оба знаем, что он не может просто так заявиться в охраняемое правительственное учреждение и увести задержанную, как будто он провожает ее на школьные танцы. По сравнению с тем местом, куда она отправилась, Форт-Нокс — просто открытая дверь.

— И всё же не похоже, что вы сами в это верите.

Хруст. Хруст. Хруст.

— По пути сюда я немного поболтал с директором АНБ — ну, вы понимаете. В общем, похоже, что они уже давно знают о Киллгаарде. Точнее, они знают о последствиях его действий. Директор АНБ описал его как черную дыру. Всё, что находится на его орбите… — Даунс делает волнообразное движение пальцами, — искажается. Но сам человек невидим. Его можно обнаружить только при косвенном наблюдении, если смотреть на искаженные вещи, на которых он оставил свои отпечатки.

Осторожно он добавляет: — Не хочу проявить неуважение, но… как Табита Уэст.

Что бы Даунс ни увидел на моем лице, это заставляет его сделать небольшой шаг назад. Агенты у двери заходят внутрь.

— АНБ знает, где он? — Мой голос звучит как звериный рык.

Он качает головой.

— К сожалению, этого не знает никто.

Мое внимание привлекает движение у двери. Я оборачиваюсь и вижу, как мимо проходят два агента. Между ними зажата Миранда Лоусон. Она оглядывается, наши взгляды встречаются, и она бледнеет.

Меня словно молнией поражает.

С бешено колотящимся сердцем я говорю: — Хотите поспорить?

Я сижу в темноте и жду. Прислушиваюсь. Поскольку стены сделаны из бетона, я слышу только свое прерывистое дыхание и стук сердца.

Лохматый вытаскивает пистолет из кобуры на поясе.

— Если пошевелитесь, я пущу вам пулю в лоб, — тихо говорит он. — Ничего личного.

— Не знаю, мне это кажется довольно личным.

Он не отвечает и не издает ни звука. Я чувствую, что он прислушивается, что его внимание сосредоточено на темноте, которая окружает нас, и на двери.

Дверь с электрическим приводом, которая при отключенном питании больше похожа на крышку склепа. Мы отсюда не выберемся, пока кто-нибудь нас не выпустит.

Парень говорит: — Просто оставайтесь на месте. Резервные генераторы включатся через секунду.

Они всегда так говорят.

Через некоторое время, когда ничего не происходит, я начинаю считать. Это отвлекает мои мысли, не дает мне думать о том, что Лохматый, возможно, действительно способен видеть в темноте своими кошачьими глазами и может решить спустить курок, даже если я не пошевелюсь. Это помогает мне не думать о Конноре и о том, о чем он сейчас думает.

Это помогает мне не думать о том, как сильно я хочу, чтобы он был здесь, со мной.

Наконец, когда я приближаюсь к шестистам, я слышу шум.

Взрыв.

Звук доносится издалека, приглушенный толстыми стенами и бронированной стальной дверью. Через несколько секунд он раздается снова, громче и ближе, чем раньше.

Взрыв.

— Вы…

— Я слышал это, — мрачно говорит Лохматый.

— Стрельба?

— Или взрывчатка. Какие-то заряды. Трудно сказать.

Еще тридцать секунд, а потом…

БАХ!

Пол вибрирует. Я громко вздыхаю.

Лохматый говорит тихо и быстро: — Опрокиньте стол. Он стальной, тяжелый, вам придется навалиться на него всем весом, чтобы перевернуть. Если сможете, то отодвиньте его на несколько футов влево, чтобы он стоял параллельно двери. Затем сядьте позади него и не поднимайтесь, пока я не скажу.

Я двигаюсь, не задумываясь. Вскакиваю на ноги, выбивая стул из-под себя, сжимаю руки на холодном краю стола и поднимаю его изо всех сил. Когда мои бицепсы не справляются, я низко приседаю, подставляю плечо под край стола и толкаю его.

Стол с грохотом опрокидывается.

Я вслепую тяну его за одну ножку влево, как было сказано, прикидывая, как далеко мне нужно потянуть его, чтобы поставить параллельно двери. Звук скрежета металла о цемент не заглушает следующий оглушительный грохот, от которого пол сотрясается так, что я чувствую это всем телом. Я быстро опускаюсь на колени за столом и слышу, как Лохматый бормочет ругательства.

— Бросайте оружие, — настаиваю я, от напряжения мой голос становится хриплым.

Его смех жесткий и короткий.

— Шанс, что это произойдет, ничтожен. Тот, кто войдет в эту дверь, получит полный живот свинца.

— Если вы будете сопротивляться, это только разозлит его! Просто сложите оружие и садитесь за этот гребаный стол…

БУМ!

После этого оглушительного взрыва происходит сразу несколько событий.

Дверь распахивается с грохотом. Поток горячего воздуха с такой силой врывается в комнату, что опрокидывает стол и сбивает меня с ног. Я ударяюсь о дальнюю стену. Из моих легких резко вырывается воздух. В правом плече что-то хрустит, и я чувствую жгучую боль. Вспышка света, короткая, но яркая, освещает комнату ровно настолько, чтобы я успела увидеть, как Лохматого сбивают с ног и отбрасывают назад, пока он не врезается в стену. Его голова с тошнотворным стуком ударяется о бетон.

Он безвольно сползает на пол, где остается лежать неподвижно.

Всё приобретает сюрреалистичные черты сна.

Звуки приглушены, как будто я нахожусь под водой. Мутное красное свечение пронизывает задымленный воздух. Свет движется странными зигзагообразными линиями, то в одну сторону, то в другую. Я переворачиваюсь на бок, придерживая руку, которая висит под неестественным углом, и пытаюсь восстановить равновесие. Я подтягиваю ноги и с трудом поднимаюсь.

В дверном проеме толпятся внушительные фигуры, облаченные в черную боевую экипировку. Ботинки, штаны, куртки, перчатки. Черные шлемы закрывают их лица, отражая слабый зеленый свет.

Приборы ночного видения, — думаю я, и в то же время понимаю, что это за странный красный свет.

У каждой фигуры в черном в руках винтовка с тактической инфракрасной подсветкой, установленной на стволе. Пять маленьких красных точек приземляются в центре моей груди и сердито извиваются там, как осиное гнездо.

Бесстрастный мужской голос, звучащий очень далеко, произносит: — Цель достигнута.

Люди в черном врываются в комнату, чтобы забрать меня.

Я расхаживаю взад-вперед по кабинету Миранды, оставляя следы на ее дорогом турецком ковре.

В другом конце большой комнаты, перед стеной из сверкающих окон, Миранда сидит за своим внушительным дубовым столом. Царственная. Молчаливая. Настороженная. Ладони прижаты к полированному дереву.

Ее руки и тело неподвижны. Она не выказывает никаких признаков стресса.

Вот откуда я знаю, что она виновна. Ни один нормальный человек, оказавшийся в комнате, полной вооруженных людей, один из которых ведет себя как медведь, которого рано разбудили после зимней спячки, не должен быть таким спокойным.

Четверняшки стоят позади меня, по бокам от двери, как и в той комнате, где я очнулся. Они напряжены и держат оружие наготове. Похоже, это их обычное состояние.

Даунс стоит сбоку от стола Миранды, засунув руки в карманы плаща, и смотрит в окно. В противовес ее настороженному молчанию, он насвистывает веселую мелодию, покачиваясь на каблуках и наслаждаясь видом.

— Мое любимое время суток, — задумчиво произносит он, глядя в окно на бледный, сверкающий голубой купол неба. — Я заметил, что утром можно сделать так много. А вы?

— Я ночная сова, — решительно говорит Миранда.

Даунс бросает на нее встревоженный взгляд.

— Как моя бывшая жена. Хм.

Затем, пожав плечами, он возвращается к окну, смотрит и насвистывает.

После долгого, неловкого молчания, во время которого слышны только мои шаги по полу и веселое посвистывание Даунса, Миранда говорит с легким раздражением: — Я уже поговорила с вашими коллегами, агент Даунс. И рассказала им все, что знала.

Свист прекращается.

— Заместитель директора Даунс, — говорит он, глядя на нее свысока.

На лице Миранды написано отвращение, как у человека, который за ужином съел испорченный моллюск, но из вежливости не выплюнул его обратно на тарелку.

— Прошу прощения. Я никогда не была приверженкой титулов.

Снова тишина, если не считать моих шагов. Проходит еще мгновение, прежде чем Миранда, раздраженная, умоляет: — Коннор, пожалуйста, присядь.

Даунс улыбается, и его любезное поведение возвращается.

— О, он просто выпускает пар. Из-за того, что его подругу взяли под стражу. Уверен, вы понимаете.

Миранда ерзает на стуле и смотрит в какую-то неподвижную точку над моим левым плечом.

— Да. Хорошо. Я уверена, что это очень сложно. Никому не нравится быть застигнутым врасплох кем-то, кого они считают другом.

Мы с Даунсом переглядываемся. Я уже изложил ему свою теорию, и он разрешил мне присутствовать на допросе при условии, что я не буду вмешиваться.

Однако он ничего не сказал о том, чтобы не ходить взад-вперед. Так что я хожу туда-сюда.

Честно говоря, это единственное, что удерживает меня от того, чтобы разнести эту комнату в клочья голыми руками.

— Не могли бы вы уделить нам минутку, мисс Лоусон? Я знаю, что вы уже проходили через это, но, пожалуйста, расскажите мне всё, что знаете, о Сёрене Киллгаарде.

Мышца под левым глазом Миранды дергается.

— На самом деле почти ничего. Только то, что я узнала в ходе этого расследования. Я впервые услышала об этом человеке всего несколько недель назад.

Даунс улыбается своей фирменной, «мы здесь все свои», абсолютно не вызывающей доверия улыбкой следователя.

— Понятно. Говорите всё, что приходит вам в голову. Я пытаюсь составить более полную картину. Все вспоминают разные вещи, но, когда вы собираете их все вместе, пазл, так сказать, начинает складываться. Всё, что вы вспомните, будет полезно.

Губы Миранды сжимаются, но затем, кажется, она заставляет себя расслабить их и придать им нейтральную форму.

— Давайте посмотрим. Что ж, он явно эксперт в компьютерном взломе.

Даунс посмеивается, как любящий дядюшка.

— Это еще мягко сказано!

Миранда неуверенно улыбается ему.

— И, судя по его требованиям и другим сообщениям, я бы сказала, что он довольно хорошо говорит. Интеллигентный, несомненно. Образованный.

Даунс кивает, дружелюбно говоря да, угу, это точно, но в то же время он медленно обходит вокруг ее стола, чтобы лучше видеть выражение ее лица, когда она говорит.

Мой взгляд тоже прикован к ее лицу, я поворачиваюсь и шагаю налево.

— Какова была ваша реакция, когда вы получили его первое требование денег?

— Честно говоря, я запаниковала. Я сразу же позвонила Коннору, потому что решила, что это заслуживает тщательного расследования. Я видела, что случилось с Sony, когда их взломали. — Она вздрагивает. — Я хотела избежать этого.

— И что же нашел Коннор?

Когда она смотрит на меня, словно ожидая подтверждения того, что я мог ему сказать, Даунс говорит: — К сожалению, он сейчас слишком расстроен, чтобы сообщить что-то полезное.

Произнося слово «расстроен», он делает движение головой, предназначенное только для нее, заговорщический жест, который наводит на мысль, что мои умственные функции сейчас не в порядке из-за недавней связи между моим черепом и прикладом дробовика. Губы Миранды складываются в букву «О». Она понимающе кивает.

— После первоначального сканирования сети оказалось, что всё в порядке. Затем Коннор работал совместно с моей внутренней ИТ-командой, чтобы настроить несколько вещей, сделать систему пуленепробиваемой и так далее.

— Но, как оказалось, система не была таковой.

— Совершенно верно.

— Что случилось?

— Информация была украдена. Конфиденциальная информация, относящаяся к работе студии, нашим проектам и тому подобному, наряду с особо конфиденциальными личными делами, электронными сообщениями…

— Вы имеете в виду электронные письма, — уточняет Даунс.

Миранда кивает.

— Что-нибудь еще?

— О, список был обширным. Я попрошу свою ИТ-команду составить для вас каталог.

— Всё в порядке, я просто хотел узнать, не пришло ли вам в голову что-нибудь еще, что могло бы представлять ценность.

Миранда делает паузу чуть дольше, чем обычно.

— Да, вообще-то. Мое программное обеспечение было украдено.

Даунс опускает свое стройное тело на один из угловатых современных стульев перед столом Миранды, скрещивает длинные ноги, достает из кармана баночку с Tums и вытряхивает несколько таблеток. Словно не до конца расслышав, он говорит: — А?

Она барабанит пальцами левой руки по столу.

— InSight. Это продукт для статистического анализа, который я разработала сама, чтобы измерять и прогнозировать вовлеченность аудитории.

Даунс пережевывает таблетки.

Хруст. Хруст. Хруст.

— Хм. Сами разработали? Впечатляет. — Через плечо он спрашивает четверняшек: — Ребята, мы знали об этой программе?

Тот, кто жевал зубочистку в соседней комнате — по крайней мере, я почти уверен, что это был он, они все так странно похожи — говорит: — Это есть в отчете, заместитель директора.

Даунс поворачивается к Миранде с извиняющейся улыбкой.

— Простите, мисс Лоусон. Вы не большой любитель названий, а я не большой любитель отчетов. Я предпочитаю, чтобы бумажной работой занимались бухгалтеры, если вы понимаете, о чем я. Я больше ориентируюсь на общую картину.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Я сама такая. Всегда говорю, что детали можно оставить подчиненным, а важна общая картина.

— Вот именно! Именно это и есть лидерство! — Он хлопает ладонью по металлическому подлокотнику своего стула. — Что ж, я определенно понимаю, почему вы здесь главная. Вот что я вам скажу.

Когда Миранда улыбается, довольная его комплиментом, я понимаю, что Даунс изображает из себя Коломбо, чтобы расположить ее к себе, заставить думать, что он немного туповат, тем самым ослабить ее бдительность.

Кажется, это работает.

Быстрее, Даунс. Быстрее.

Я поворачиваюсь и шагаю в другую сторону.

— Хорошо, мисс Лоусон, я оставлю вас в покое буквально через минуту. Извините, что снова беспокою вас, мы почти закончили. Давайте подведем итог. Несколько недель назад этот Киллгаард связался с вами по электронной почте с угрозой вымогательства, да?

— Да.

— И после того, как вы получили эту угрозу, вы приняли соответствующие меры предосторожности, чтобы предотвратить любые взломы в вашей сети, да?

— Да.

— А потом он все равно каким-то образом проник внутрь, да?

— Да.

Его вопросы сыплются один за другим. Миранда отвечает легко, машинально. Они входят в ритм.

— И как только Сёрен оказался внутри, он потребовал еще денег, да?

— Правильно.

— И именно тогда наша группа быстрого реагирования прибыла на помощь, да?

— Да.

— А потом приехали Коннор и Табита Уэст, верно?

— Да.

— После чего между Табитой и Киллгаардом было несколько контактов, я прав?

— Да.

— И информация, собранная после этих контактов, привела к отправке группы в Майами, да?

— Совершенно верно.

— А когда вы впервые встретились с Сёреном Киллгаардом?

Миранда отвечает без колебаний: — В 2007-ом.

Я останавливаюсь как вкопанный. Заместитель директора Даунс пристально смотрит на Миранду. Четверняшки крепче сжимают пистолеты.

Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем Миранда осознает свою ошибку и ее лицо бледнеет.

— Нет. Подождите. Я… я не… я имела в виду…

— Вы имели в виду, что впервые встретились с Сёреном Киллгаардом в 2007 году. — Даунс говорит ровно, спокойно, с опасными нотками в голосе, дружелюбие исчезло. — Мистер Хьюз, похоже, ваша интуиция вас не подвела.

Миранда вскакивает на ноги.

— Нет! Я не это имела в виду! Я была сбита с толку! — Возмущенная, на грани истерики, она смотрит на Даунса. Ее глаза горят от ярости и отчаяния. — Вы намеренно вводили меня в заблуждение! Вы пытались говорить моими словами!

Подобно оленю, который внезапно осознает, что находится под прицелом охотника, Миранда в панике отскакивает от своего стола, размахивая руками, неловко спотыкаясь на высоких каблуках, натыкаясь сначала на свой стул, а затем на стену с окнами.

Даунс встает. Когда он щелкает пальцами, четверняшки вступают в бой.

Я никогда не видел, чтобы четверо мужчин в плащах двигались так молниеносно.

Миранда стоит за столом в наручниках, ее бледные щеки испачканы тушью.

Она отказалась от права на присутствие адвоката в обмен на обещание смягчить наказание за сотрудничество. Она перестала притворяться невинной, как только ей в лицо уткнулись несколько стволов.

Четверняшкам не понравилось, что Миранда скрывала информацию о человеке, убившем девятерых их соплеменников. Люди из правоохранительных органов такие забавные.

Мы с четверняшками и Даунсом стоим в ряд перед ее столом, ощетинившись и кипя от злости.

— Давайте продолжим с того места, на котором мы остановились, — говорит Даунс. Он ведет себя так, будто едва сдерживается, чтобы не прибегнуть к насилию. Его рука зловеще лежит на рукояти пистолета, и Миранда это замечает. Ее лицо бледнеет еще сильнее.

— Вы познакомились с ним в 2007 году. Где?

Она шмыгает носом, глядя вниз, и каким-то образом умудряется выглядеть элегантно и царственно, несмотря на наручники и «глаза енота».

— В Сиэтле. Я была на ежегодном собрании профессиональной женской организации под названием Ellevate. Я недавно основала собственную студию, и меня пригласили выступить с речью о молодых женщинах в бизнесе.

— А что насчет них?

Миранда смотрит на Даунса снизу вверх, и в ее глазах вспыхивает вызов.

— О том, как им трудно быть лидерами из-за всех этих придурков, преграждающих им путь к вершине.

С изрядной долей сарказма один из четверняшек замечает: — Феминистка.

Она огрызается: — Попробуйте бороться с патриархатом как женщина в этой стране и посмотрите, как далеко это вас заведет! Если у вас нет члена, в мужской клуб вас не пустят, если вы не будете в два раза умнее и в десять раз безжалостнее. И даже тогда они будут называть вас сукой, коровой и фригидной заносчивой задницей, и все потому, что вы просто лучше их.

— Ты права, — говорю я.

Это удивляет всех в комнате, включая Миранду, которая удивленно смотрит на меня.

— Но это дерьмовый предлог для того, чтобы лечь в постель с террористом.

Ее глаза наполняются слезами. Она прикусывает нижнюю губу и с несчастным видом шепчет: — Думаешь, я этого не знаю?

— Подождите, я что-то пропустил, — раздраженно говорит Даунс.

— Программное обеспечение, — объясняет Миранда. — InSight. Я его не разрабатывала. Это сделал Сёрен. Это был мой способ по-настоящему закрепиться в отрасли, сокрушить своих конкурентов, все из которых были мужчинами.

Даунс смотрит на меня.

— Вы жуткий.

Я пожимаю плечами.

— Я знаю.

— Нет, я серьезно. Вы пугающий. Клянусь, вы как будто первый, кто взглянул на небо, увидел полдюжины звезд на расстоянии двухсот миллионов световых лет друг от друга и сказал: «Эй, это похоже на очень большую Медведицу!

— Инстинкты, я полагаю.

— Тьфу, — говорит Даунс, качая головой. — Напомните мне, чтобы я никогда не пытался пустить вам пыль в глаза.

Миранда с отвращением вздыхает.

— Дайте мне знать, когда вы двое закончите дрочить друг другу и захотите вернуться к вопросам.

Когда один из четверняшек кладет ствол своего дробовика на ее стол, Миранда презрительно говорит: — Типичная мужская реакция на прямолинейную женщину: угрозы.

После напряженного момента Даунс делает движение подбородком. Дробовик неохотно убирают.

Даунс машет рукой в воздухе, показывая, что ей следует продолжать.

Миранда делает глубокий вдох и с силой выдыхает. Она ненадолго закрывает глаза, а когда снова их открывает, то она уже взяла себя в руки.

— Сёрен подошел ко мне после выступления и представился. Он сделал мне комплимент, посочувствовав трудностям, которые я описала. Как иностранец с акцентом, он также сталкивался с дискриминацией в этой стране. — Она задумчиво добавляет: — Несмотря на то, что он был невероятно красив.

Мои зубы вот-вот раскрошатся, так сильно я их сжимаю.

— Он сказал, что его обескураживает тот факт, что в тридцать лет я, вероятно, уже достигла стеклянного потолка³³. Хотя я добилась существенного успеха, мое положение было ненадежным. Несколько неудачных попыток, и моя студия была бы занесена в черный список. Вы должны понимать, что этот бизнес жесток. Единственное, что имеет значение, — это цифры вашего последнего релиза. Сёрен намекнул, что разработал программное обеспечение, которое сможет навсегда обезопасить мое будущее. Он сказал, что отдаст его мне бесплатно. Все, что он хотел взамен, — это обещание.

— Обещание чего? — резко спрашиваю я.

— В то время я этого не знала. Он сказал, что найдет меня, когда я ему понадоблюсь в будущем.

Даунс спрашивает: — И вам это не показалось странным?

— Конечно, показалось! Но он был таким невероятно обаятельным. И молодым, боже мой, он был молод. Ему было чуть за двадцать или около того. Я никак не могла знать, я бы никогда не подумала, что такой милый мальчик с таким ангельским лицом окажется… — Она сглатывает. — Тем, кем он, по-видимому, является.

— И что потом? — спрашиваю я.

— Потом ничего. Долгие годы. Я думала, он никогда не обратится за помощью. Пока…

Когда ее бледно-голубой взгляд фокусируется на мне, у меня по спине пробегает холодок.

— Пока?

Ее голос тих.

— Пока однажды он не позвонил мне и не сказал нанять тебя.

Холод пробирает меня до костей.

— Что?

— Он отказался объяснять почему. Просто сказал, чтобы я наняла тебя на любую должность, какую захочу, и держала тебя на контракте. И чтобы я не говорила тебе, что за этим стоит он. Я была рада пойти ему навстречу, ведь это была такая незначительная просьба в обмен на программное обеспечение, которое сделало мою компанию такой успешной. Я подумала, что, возможно, вы старые друзья или он должен кому-то услугу, а тому нужна работа.

Даунс с любопытством смотрит на меня.

— И это было его условием?

Миранда опускает взгляд на стол.

— Первым условием.

Я упираюсь ладонями в стол, выпрямляю руки и наклоняюсь вперед.

— А какое было второе?

Она облизывает губы, колеблясь.

— Вторым условием было позволить ему сделать вид, что он взламывает мой мейнфрейм.

В унисон мы с Даунсом повторяем: — Сделать вид?

Миранда раздраженно вздыхает.

— Боже мой, для двух мужчин, которые гордятся тем, что они такие всеведущие, вы действительно туповаты!

Даунс теряет терпение.

— Выкладывайте, мисс Лоусон.

— Это была игра, ясно? Он играл с тобой! Со всеми нами! Игра, которая началась почти десять лет назад! Сёрен знал, что я буду выступать с этой речью в тот вечер, он знал мою слабость, знал, как отчаянно я хочу добиться успеха! Поэтому дал мне инструменты и запустил весь этот процесс!

Страх пробегает по всем моим нервным окончаниям и холодным тяжелым комом оседает в животе. Я выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

— Объясни.

— Когда он сказал мне, что хочет, чтобы я притворилась, будто нас взломали, я, конечно же, отказалась. По миллиону разных причин, и не последней из них была высокая вероятность разоблачения. Я знала, что в дело вмешается ФБР, знала, что мы будем под пристальным вниманием. Это было полным безумием, и я сказала ему об этом. Вместо этого я предложила ему деньги. Но Сёрен ответил, что, если общественность и мои акционеры узнают, что программное обеспечение, с помощью которого я добилась успеха, было создано кем-то другим… с определенным прошлым… я всё равно разорюсь. Он рассказал мне обо всех своих достижениях. И тогда я поняла, что он не просто талантливый архитектор программного обеспечения с красивым лицом.

Ее голос дрожит. Она отводит взгляд.

— Тогда я поняла, что он монстр.

— Почему вы не обратились в полицию? — огрызается Даунс.

Миранда угрюмо теребит манжету рукава.

— Самосохранение, наверное. Если мой секрет раскроется, я погибну. — Ее голос понижается до дрожащего шепота. — Но еще и потому, что Сёрен сказал, что никто не пострадает, если я соглашусь. Но я сделала то, о чем он просил, а люди всё равно пострадали.

Мое чутье недвусмысленно подсказывает мне, что здесь что-то не так. В ее истории так много пробелов, что даже я не могу соединить все факты.

— Это чушь собачья, — холодно говорю я, уставившись на нее. — Что ты недоговариваешь?

— Ничего!

— О, правда? Потому что, с моей точки зрения, ты просишь нас поверить в то, что Сёрен каким-то образом знал за много лет до того, как мы с тобой познакомились, что наши пути в конце концов пересекутся с Табби. Что я обращусь к ней за помощью в работе для одной из моих клиенток, женщины, чья компания была взломана супергениальным хакером, о котором никто раньше не слышал, кроме Табби. И каким-то образом, благодаря своей божественной способности к предвидению, Сёрен знал, что она согласится на эту работу, приедет сюда со мной из Нью-Йорка и будет так отчаянно пытаться его уничтожить, что взломает серверы АНБ, будет арестована и отправлена в секретное правительственное учреждение.

Миранда говорит: — Судя по тому, что я видела, Сёрен может с абсолютной точностью предсказать действия Табиты. Он точно знает, что ею движет. Но настоящая проблема, с которой ты столкнулся, Коннор, заключается в том, что ты думаешь, будто я единственная, с кем он заключил сделку.

В комнате воцаряется тишина, пока мы все перевариваем услышанное.

— Все в долгу перед ним. Политики. Руководители компаний. Религиозные лидеры. Бизнес-лидеры. Люди, занимающие влиятельные посты по всему миру. Он хвастался этим передо мной и смеялся. Он не знал заранее, кто окажется в сфере влияния Табби, когда он будет готов сделать свой ход. Ему нужно было лишь расставить достаточное количество пешек на доске и выждать время.

Кожа на моих руках покрывается мурашками.

— Шесть рукопожатий, — медленно произношу я.

Даунс спрашивает: — Фильм³⁴?

— Нет, — говорит Миранда. — Теория, согласно которой любые два человека могут быть связаны максимум через пять знакомых. Сёрен не знал заранее, за какой рычаг ему нужно потянуть, чтобы привести Табби в действие, поэтому он обзавелся целой армией рычагов. И когда пришло время, он потянул за нужный.

Она смотрит на меня.

Я — рычаг, за который он дернул, чтобы добраться до Табиты?

В ужасе я делаю шаг назад.

Один из четверняшек спрашивает: — Если он так отчаянно хотел вернуть ее, почему просто не похитил ее, как обычный плохой парень? Зачем было так утруждаться?

Миранда опускает взгляд на серебристые наручники на своих запястьях.

— Для него было важно, чтобы она сделала это по собственной воле. Сёрен все время повторял, что «она должна захотеть вернуться». И он знал, что Табита никогда этого не сделает, если не будет чего-то, чтобы заставить ее.

Осознание этого обрушивается на меня, как атомный гриб, — горячий, ядовитый взрыв чистого зла.

Аналогия с шахматами, о которой мы говорили с Райаном, была точна. Но теперь я понимаю, что Сёрен играл не в обычные шахматы.

Это была партия «Взятие ферзя».

Табби не устраивала ему ловушку, как я сначала подумал.

Он сам ее устроил.

Даунс говорит: — Погодите. Вы хотите сказать…

Я поворачиваюсь и хватаю Даунса за руку.

— Куда бы вы ни увезли Табби, вы должны вытащить ее оттуда. Прямо. Сейчас.

Он стряхивает мою руку, разворачивается и отходит на несколько шагов, а затем с хмурым видом возвращается.

— Давайте подытожим.

— На пять ходов вперед.

Он смотрит на меня так, будто я говорю на кантонском диалекте.

— Что?

Мысленно я представляю, как нахожусь на высоте трех тысяч метров и смотрю вниз на игровое поле, где видны все фигуры, которые передвигал Сёрен, вплоть до самого начала.

— Вот что Табби сказала о нем. Что он всегда будет на пять ходов впереди тебя, независимо от того, насколько хорошо ты все планируешь. Помните наш разговор о маргае? Сёрен знал, что Табби притворится обезьянкой, попавшей в беду. Он знал, что она будет ждать его прихода!

Даунс возражает: — Почему он ждал до сих пор? Он мог бы сделать это в любой момент за последние десять лет — почему именно сейчас?

Миранда качает головой.

— Я не знаю. Простите.

— Даунс, уведите ее оттуда!

Он рявкает на Миранду: — Где он прячется?

— Я не знаю! Он бы никогда не открыл мне этого, Сёрен не настолько глуп!

Я рычу: — Уберите ее к чертовой матери оттуда!

Затем у него в кармане звонит телефон. Даунс достает его, подносит к уху и рявкает: — Что? — Некоторое время он слушает. Затем переводит взгляд на меня, широко раскрыв глаза.

Я уже знаю, что произошло.

Прошли часы, но никто так и не приблизился к разгадке.

Командный центр стал правительственным центром. Представители ЦРУ, АНБ, Министерства внутренней безопасности, Министерства юстиции и ФБР толпятся вокруг, разговаривают, спорят, строят теории и в целом держат свои вялые члены в руках. Здесь так много высокопоставленных чиновников из разных ведомств, что я даже не могу сказать, кто из них самый главный. Я даже не уверен, что они сами это знают.

Поскольку все камеры наблюдения в удаленном центре содержания под стражей, куда доставили Табби, были отключены, визуальной записи того, что происходило внутри, нет. И — большой, блядь, сюрприз — орбитальный спутник тоже вышел из строя, так что нет никаких видеозаписей того, что произошло снаружи. Всё, что у них пока есть, — это семнадцать мертвых охранников, изрешеченных пулями, один неопознанный мужчина в коме, вызванной черепно-мозговой травмой, и целая куча внутренних стальных дверей, разнесенных на куски зарядами С4.

Другими словами, полный провал.

Меня допрашивали — снова — все. Так же, как и Райана. И Миранду, которую в конце концов увели в слезах. Всю студию закрыли. Новые специалисты из каждого агентства прочесывают сеть и все данные о телефонном разговоре между Табби и Сёреном, пытаясь найти что-то новое.

И я, черт возьми, схожу с ума.

— Всё будет хорошо, брат. Мы разберемся с этим, — говорит Райан, наблюдая за мной обеспокоенными глазами, пока я хожу по часовой стрелке вокруг компьютерного стола Табби, как маньяк с тяжелым случаем ОКР.

— Чего мы не замечаем? — спрашиваю я в сотый раз, запуская руки в волосы. — Мы явно что-то упускаем! Она не могла просто взять и исчезнуть!

Агент Чан, уныло сидящий за соседним компьютером, говорит: — Похоже, это именно такой случай.

Я разворачиваюсь и свирепо смотрю на него. Райан бормочет: — Отличная работа, Чан. Заведите его еще немного, почему бы и нет.

— Мне жаль, но, если бы была хоть какая-то зацепка относительно местонахождения мисс Уэст, мы бы уже получили ее. — Более спокойно он добавляет: — Сёрен все продумал.

— Нет. Я этого не допущу, — рычу я, делая еще один круг вокруг стола. — Я не позволю ему просто так забрать ее. Я не позволю ему победить. Я не позволю ему…

Компьютер Табби издает тихий электронный сигнал.

Я резко останавливаюсь и смотрю на него. Все три монитора не горят, но я знаю, что слышала какой-то звук.

Райан говорит: — Я тоже это слышал. Звучало как входящее электронное письмо или что-то в этом роде.

Чан предлагает: — Подвигайте мышью.

Я опускаю руку и нажимаю на беспроводную мышь. Экран посередине загорается, меняя цвет с черного на синий. В центре экрана медленно вращается большая трехмерная модель Земли.

— Какого хрена?

Чан встает, подходит и становится рядом со мной.

— Там есть поле для ввода пароля.

Мы втроем смотрим на планету и на поле под ней с мигающим курсором внутри, словно это Лазарь, воскресший из мертвых.

— Это не электронная почта, — говорю я. — Это Google Планета Земля.

Чан кивает.

— Изменено, чтобы убрать весь шум домашней страницы, но да. Это действительно она.

Земля издает звон и терпеливо ждет, делая свой медленный поворот.

Райан говорит: — Ну, самое очевидное — ввести пароль и посмотреть, что произойдет.

— Но какой пароль? — размышляет Чан, нахмурившись. — Из того, что я знаю о мисс Уэст, она бы очень строго следила за безопасностью своего личного компьютера. Готов поспорить на хорошие деньги, что у вас есть всего один или два шанса ввести правильный пароль, а затем система самоуничтожится.

— Миссия невыполнима, — говорит Райан. — Круто.

— Не круто! — У меня такое чувство, будто мне на живот сбросили груду кирпичей. — Невозможно предугадать, какой пароль она выбрала!

Райан пристально смотрит на меня.

— Ну, брат, если кто-то и может такое знать, так это ты.

Звучит еще один веселый звон. Я бормочу: — Черт. Чан, разве вам не нужен был ее пароль, чтобы извлечь данные из трассировки?

Чан качает головой.

— Нет. Ее система была включена и настроена на безопасный режим, когда мы вошли. Что насчет Hello Kitty?

— Да, — немедленно отвечаю я, кивая. Но потом качаю головой. — Нет. Слишком очевидно.

Поглаживая свою козлиную бородку, Райан предполагает: — Pussy Riot?

Когда я бросаю на него косой взгляд, он отвечает: — Я просто предложил.

Чан подпирает подбородок и постукивает пальцами по щеке, сосредоточенно глядя на экран.

— Вы знаете ее день рождения?

— Она бы никогда так не поступила. Мыслите нестандартно. Думайте как… как блестящая, эксцентричная, независимая, саркастичная женщина.

Райан повторяет: — Pussy Riot.

— Это, блядь, не Pussy Riot, ясно!

— Откуда ты знаешь?

— Я просто знаю! Это было бы что-то более эзотерическое, что-то, что знала бы только она, что-то вроде шутки…

Когда я замолкаю в ошеломленном молчании, Чан спрашивает: — Что?

Мои руки покрываются гусиной кожей.

— Шутка для своих, — шепчу я. Затем смотрю на экран, вспоминая.

«Это должно быть что-то, чего никто другой не узнает. Наше маленькое кодовое слово, тебе не кажется? Что-то такое, что не выдаст тебя, если ты случайно сорвешься и скажешь это в присутствии кого-нибудь другого».

Надежда восстает во мне, как феникс из пепла.

Я наклоняюсь, пододвигаю к себе клавиатуру и медленно, с предельной осторожностью набираю буквы Н-Е-Н-А-В-И-Ж-У.

Окно ввода пароля исчезает. Земля становится больше и начинает двигаться в два раза быстрее, вращаясь от Африки до Северной Америки, а затем летит на северо-запад от Канады и приближается к Аляске, всё ближе и ближе, пока через несколько стремительных секунд мы не оказываемся перед спутниковым снимком… пустоты.

— На что мы смотрим? — спрашивает Райан. — Всё в пикселях.

— Уменьшите немного масштаб, — предлагает Чан.

Я слегка прокручиваю колесико мыши. Теперь мы видим обширный сосновый лес на краю скалистого горного хребта, покрытого снегом. Я говорю: — Тут ничего нет. Выглядит совершенно необитаемым. Ближайший город в сотнях миль отсюда.

Чан указывает на экран.

— Там горячие источники.

Райан говорит: — Значит, все лоси могут купаться нагишом?

— Погодите. Что это? Я навожу курсор немного левее, увеличиваю масштаб, и когда я вижу то, что нашел, мое сердце замирает, а затем начинает биться как сумасшедшее.

Чан наклоняется, щурясь на экран.

— Кажется, это…

— Кошка. — Я стучу кулаком по столу с такой силой, что мышь подпрыгивает. — Гребаная маленькая белая мультяшная кошечка с бантом в волосах.

Мы нашли ее. Каким-то образом она оставила нам след из крошек, и мы нашли ее.

— Но это буквально посреди дикой природы, — говорит Чан. — Прямо возле кошки стоит дерево. Там нет никаких строений. Нет дорог. Там ничего нет.

— Кроме горячих источников, — поправляет Райан.

— Горячие источники, — повторяю я, напряженно думая. — Они выделяют огромное количество геотермального тепла в окружающие породы.

Чан сразу же подхватывает мою мысль.

— Это значит, что если в округе есть какие-то естественные пещеры, то в них будет тепло и уютно.

Мы смотрим друг на друга. Чан выдыхает: — Святой гуакамоле. Мисс Уэст под землей.

Райан вмешивается в разговор: — Ты думаешь, Мегамозг управляет своей империей зла из пещеры с летучими мышами? А как же электричество? Свет? Все его компьютеры?

— Геотермальная энергия производит электричество. Ему пришлось бы преобразовать его с помощью генераторов, но это легко сделать. — Мой мозг работает все быстрее и быстрее, в такт ускоренному биению моего сердца. — Невозможно сказать, сколько лет этому спутниковому снимку. Вероятно, его изменили. Но даже если это не так, Сёрен бы знал, как замаскировать на земле всё, что можно было бы идентифицировать сверху. Там могут быть хозяйственные постройки, взлетно-посадочная полоса, куча вещей, которые он замаскировал. Но он не может замаскировать это.

Я указываю на серию цифр в левом нижнем углу экрана.

— Это ее координаты. — Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Райаном. Он кивает, ухмыляется, зная, что я собираюсь сказать дальше.

— Пришло время для Hammer.

Он улюлюкает и вскидывает кулак в воздух, а я снова перевожу взгляд на маленькую белую кошку на экране компьютера.

— Держись, принцесса. Я уже в пути.

Через несколько часов мы с Райаном уже сидим в грузовом отсеке самолета C-130, направляющегося на Аляску.

Мы делим пространство с командой из четырех морских пехотинцев из Сил быстрого реагирования Кэмп-Пендлтона³⁵, ближайшей к студии военной базе. Мы отправились оттуда после того, как экипировались, получили инструкции и наладили логистику.

Оказалось, что лучшие специалисты из всех этих различных агентств сработали вместе, как хорошо смазанный механизм, как только я представил им план.

Я прихожу в себя постепенно. Первое, что я чувствую, — это пульсирующая боль в голове. В моем черепе словно работает отбойный молоток, разбивая его на куски. Во рту пересохло, и я ощущаю привкус пепла. Содержимое моего желудка бурлит.

Где я?

Борясь с тошнотой, я не открываю глаз и несколько раз сглатываю. В голове туман. Мысли разбегаются. Я осторожно прикасаюсь к больному месту на шее, где игла проколола кожу. Какой бы наркотик ни был в шприце, который наемники Сёрена ввели мне в яремную вену, когда пришли за мной, он подействовал мгновенно. С тех пор я помню только обрывки ощущений, похожих на сон. В лицо дует холодный ветер. Приглушенный рев реактивных двигателей. Шепот мужских голосов. Запах воды, слегка отдающий серой, как тухлые яйца.

Я медленно поднимаю веки. Гравитация тянет их вниз. Я собираю силы и пытаюсь снова поднять их, и на этот раз мне удается держать их открытыми.

Я лежу на спине в изысканной кровати с балдахином. На каждой резной деревянной ножке красуется пышная белая шелковая кисточка. Подо мной расстелено белое атласное одеяло, а надо мной развевается прозрачная белая ткань, которая свисает по бокам и достает до пола.

Я полностью одета, за исключением моих босых ног. Мои часы Hello Kitty забрали, так что я понятия не имею, проспала ли я два часа или два дня.

Я опускаю голову на подушку и заставляю себя сосредоточиться, заставляю себя дышать, чтобы избавиться от пелены, застилающей мой разум.

Через несколько минут в голове немного проясняется, и мне удается сесть. Тошнота усиливается, в животе всё переворачивается от отвращения. Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, и в конце концов тошнота отступает. Когда я уже почти уверена, что смогу сидеть прямо и меня не вырвет, я свешиваю ноги с кровати, откидываю свисающую ткань от лица и осматриваюсь.

Комната имеет продолговатую форму и обставлена с изысканной роскошью, которая резко контрастирует с голыми каменными стенами и естественным каменным потолком. Кажется, что я нахожусь в пещере или в комнате, стилизованной под пещеру. Под ногами — толстый белый ковер. По обе стороны от кровати стоят две простые белые прикроватные тумбочки. Напротив — комод и шкаф, оба простые по стилю, но с легким блеском и отделкой, характерной для дорогой ручной работы. Слева от меня, у каменной стены, прислонено зеркало в полный рост. Справа — торшер, который является единственным источником света.

Здесь нет окон и только одна дверь — цельная стальная плита, высеченная в скале.

Я встаю, пошатываясь, как новорожденный жеребенок, и со слабым стоном снова падаю на кровать, закрыв глаза рукой, чтобы комната перестала кружиться.

Комнату наполняет тихий, призрачный смех. Он доносится отовсюду, со всех сторон, — бестелесный, в высшей степени довольный смешок, который волнами отражается от стен, прежде чем затихнуть в тишине.

Сёрен.

Он слушает меня. Наблюдает за мной. Конечно. Моя реакция на то, что я очнулась такой слабой и дезориентированной, была для него слишком приятной, чтобы он мог это пропустить.

Плечо пульсирует, но я могу свободно двигать рукой, и странный угол, под которым она была вывернута, исчез. Вывих, как я полагаю, был вправлен, пока я была погружена в наркотический сон.

Я сажусь на кровать и жду.

Чтобы отвлечься от посторонних мыслей, которые могут помешать мне выполнить поставленную задачу, — например, от мыслей о Конноре и о том, что он сейчас делает, — я начинаю перечислять в уме всех президентов США в алфавитном порядке по фамилиям.

Я подхожу к Тафту³⁶, когда стальная дверь тихо открывается и становится виден коридор за ней.

Держась за столб для опоры, я встаю. Это рискованное предприятие. Пол уходит из-под ног, стены качаются. Когда в голове наконец проясняется, я отпускаю столб и осторожно, как старуха с хрупкими костями, спускаюсь по крутой лестнице. На краю коридора я останавливаюсь и заглядываю внутрь. Там кромешная тьма, черная, как полночь на дне океана. Свет из комнаты проникает лишь на несколько футов вперед. Я чуть-чуть вижу пол, блестящий, как обсидиан, и больше ничего.

Приступ паники заставляет мой пульс участиться вдвое.

Ты зашла так далеко, Табби. Девять лет и ни малейшего намека на него, а теперь этот ублюдок у тебя на виду. Ты почти можешь дотронуться до него. Сейчас ты не должна колебаться.

Я беру себя в руки и выхожу в коридор. Панель тут же закрывается за моей спиной и меня окутывает темнота.

Я делаю один шаг вперед, и под моей ногой в полу с тихим электронным щелчком загораются синие огоньки. Я замираю и оглядываюсь. Передо мной туннель высотой около восьми футов и шириной около шести футов, который тянется вперед примерно на сто футов. Стены и потолок сделаны из того же голого камня, что и комната, в которой я очнулась. Единственный источник света — синие огоньки под моей левой ногой. Я осторожно делаю еще один шаг вперед, и под моей правой ногой появляется еще один такой же квадрат света.

— Чувствительные к нажатию светодиодные лампы, — восхищенно бормочу я. — Умно.

— Спасибо. — Чистый и культурный голос Сёрена доносится сквозь стены.

Взволнованная этим звуком, я замираю. Когда прихожу в себя достаточно, чтобы ответить, я говорю: — Дай угадаю. Здесь тоже есть скрытые камеры.

— Чтобы лучше видеть тебя, моя дорогая.

Смех в его голосе разжигает во мне искру гнева. Я выпрямляюсь во весь рост, расправляю плечи и поднимаю подбородок.

— Ты не большой злой волк из этой сказки, Сёрен. Ты маленькая сучка в красной накидке, которую собираются съесть на ужин.

Молчание. Затем с отвращением: — Ты же знаешь, как я не люблю ругаться.

— Да. Вот почему у меня выработалась такая стойкая привычка к этому. Я также помню, как сильно ты ненавидишь, когда над тобой насмехаются. Тебе также не понравилось, когда я ударила тебя ножом, не так ли?

— Какая бравада для женщины, вооруженной лишь злобным язычком.

Теперь его голос звучит жестко. Я разозлила его.

Хорошо. Когда Сёрен злится, он совершает ошибки.

Я осторожно продвигаюсь по туннелю. Светодиоды вспыхивают и гаснут у меня под ногами, пока я иду, оставляя за собой призрачный световой след.

— Меня не сопровождает вооруженная охрана? Это довольно опасная оплошность, Сёрен, учитывая, что в последний раз, когда мы виделись, я поклялась убить тебя. И я это сделаю, ты же знаешь.

— Посмотрим.

Его голос снова изменился. В нем слышится самодовольство, от которого мне становится не по себе, в его тоне сквозит тайна. Если у Сёрена есть тайна, это не сулит мне ничего хорошего.

В конце коридора я натыкаюсь на еще одну стальную дверь. На ней не видно никаких механизмов, ни ручки, ни клавиатуры, ни оптического сканера, которые могли бы ее открыть.

Поэтому я говорю: — Сезам, откройся.

— Мы переходим к сарказму, не так ли?

— По моему опыту, он может взломать практически всё, что угодно.

Сёрен усмехается.

— Скажи «пожалуйста».

Он растягивает слово, произнося его нараспев и делая акцент на втором слоге. ПОЖАААААЛУЙСТА.

Притворившись, что у меня от этого не встают дыбом волосы на руках, я говорю: — О, прошу прощения. Где мои манеры? Пожалуйста, ты, чертов ублюдок, сын голландской шлюхи.

Гробовое молчание. Затем тихо: — Десять ударов плетью за каждый раз, когда ты ругаешься, Табита. А если снова заговоришь о моей матери, я буду вынужден прибегнуть к клеймению.

Мой пульс учащается на несколько делений.

— Серьезно? А я-то думала, что ты никогда не причинишь мне вреда. По крайней мере, ты так обещал. Помнишь?

— Так как будто это было вчера. В тот момент у меня из груди торчал довольно большой нож. Нож, который ты, дорогая сестра…

— Сводная сестра.

— …воткнула в меня. Я обещал, что никогда не причиню тебе вреда и всегда буду присматривать за тобой, чтобы в случае опасности быть рядом. — Его голос теплеет. — Должен признать, это обещание я выполнил весьма эффектно.

— Постарайся не сломать руку, похлопывая себя по спине, — кисло говорю я.

— Но ты же знала, что я приду за тобой. Знала, не так ли?

Его голос эхом разносится вокруг меня, заполняя мои уши, мое тело, проникая в меня до мозга костей. Да, я знала, что он придет. Сёрен может быть преступником, убийцей и полным психопатом, но он человек слова.

— Однако это поднимает другой вопрос.

— Хммм?

— Взлом Bank of America? Это навредило мне.

Его смех снисходителен.

— Не будь смешной. Это было небольшое неудобство, которое в конце концов сделало тебя сильнее. Я оказал тебе услугу, Табита. Показал, какие неуклюжие бездари правят цирком.

Я огрызаюсь: — Это научило меня никому не доверять. Наряду со всем остальным, что ты сделал.

— Это величайший подарок, который я когда-либо мог тебе сделать. Доверие — удел детей и дураков. Мы ни те, ни другие.

С острой болью в груди, словно вонзают нож, я вспоминаю слова Коннора.

«Доверие лучше всего на свете».

Это воспоминание заставляет меня дико тосковать по нему. Но Коннора здесь нет, и я должна перестать думать о нем, иначе я не смогу сделать то, что нужно. Я не смогу сделать и шагу, если буду слишком долго думать о том, что, возможно, больше никогда его не увижу.

Сёрен говорит: — То, что у нас есть, сильнее доверия, Табита. Его невозможно разрушить. У нас есть кровь. Мы семья…

— Ты убил мою семью! — внезапно и громко говорю я, и эти слова неожиданно застревают у меня в горле. В голове наконец проясняется, и вместе с ясностью приходит ярость. Но я должна контролировать ее, иначе потеряю самообладание. А когда дело касается Сёрена, потерять самообладание — значит потерять всё.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю, повторяю снова и снова, не обращая внимания на дрожь в руках.

— Я освободил тебя, — говорит он мягко, как будто, убив всех, кого я любила, Сёрен оказал мне огромную услугу.

Мои руки перестают дрожать и сжимаются в кулаки.

— Не могу с этим согласиться. Ты же знаешь, почему я здесь.

— Ты здесь, чтобы убить меня, — как ни в чем не бывало отвечает его бестелесный голос. — Или, по крайней мере, ты думаешь, что ты здесь именно поэтому. Но как ты оправдаешь это перед самой собой? У тебя на руках будет кровь. Разве моя смерть не сделает тебя такой же, как я?

— Я совсем не похожа на тебя.

Сёрен вздыхает.

— Меня утомляет твое упорное отрицание. Ты такая же, как я, Табита. Если бы ты только приняла свою истинную природу…

Внезапно мое терпение лопается, и я кричу.

— Открой эту гребаную дверь!

— Ну-ну, — слегка ворчит он. — Это еще десять ударов плетью.

— Я не боюсь твоих угроз, Сёрен! Я говорила тебе девять лет назад, что в конце концов закончу то, что начала, независимо от того, как долго ты пытался скрываться! Ты бешеная собака, которую нужно усыпить! Ты можешь выпороть меня тысячу раз, и я все равно найду способ убить тебя!

Снова этот самодовольный, вкрадчивый смех, разжигающий мою ярость.

— О, дорогая сестра. Я никогда не говорил, что речь идет о том, чтобы выпороть тебя.

Стальная дверь бесшумно открывается. То, что я вижу по ту сторону, заставляет меня ахнуть от шока.

— Нет, — шепчу я, слишком поздно понимая, что он имеет в виду.

Пещера, в которую ведет туннель, огромна, а потолок так высок, что всё вокруг окутано тенью. Стены представляют собой голую скалу, грубо обтесанную и покрытую трещинами, темно-серого цвета с бледными вкраплениями минералов, которые мерцают в тусклом свете. Пол сделан из того же камня и отполирован до зеркального блеска. Вдоль стены слева от меня стоит длинная стойка с компьютерами. Мониторы излучают тусклый синий свет, который сочетается с синим светом светодиодных лент, опоясывающих комнату на высоте нескольких футов над полом. На противоположной стороне комнаты находится зона отдыха: современный диван и три кресла из белой кожи, а также белый ковер из медвежьей шкуры. Справа от меня возвышается большая платформа со стальной винтовой лестницей, ведущей вниз. Воздух теплый и неподвижный, сильно пахнущий серой.

Прямо передо мной, подвешенная на толстом плетеном стальном тросе, прикрепленном к кожаному ошейнику у нее на шее, стоит Хуанита.

У нее во рту кляп, а запястья связаны за спиной. Она босиком, на ней только джинсовые шорты и футболка с логотипом ММА на груди. Трос, на котором она подвешена, натянут так, что ей приходится стоять на цыпочках, чтобы не задушить себя ошейником.

Когда Хуанита видит меня, то начинает безудержно плакать. Звук приглушен кляпом во рту.

Я вскрикиваю и бросаюсь вперед. Мгновенно меня окружают четверо охранников Сёрена, которые направляют мне в грудь мощные винтовки. Они стояли прямо за дверью.

Я резко останавливаюсь. Охранники медленно приближаются ко мне, не сводя с меня глаз.

Крутясь на тросе и скользя босыми пальцами ног по полированному полу, Хуанита тихо всхлипывает.

Откуда-то сверху доносится голос Сёрена, плывущий вниз, как паутинка.

— Добро пожаловать домой, Табита.

Я поднимаю глаза и вижу, как он перегибается через металлические перила платформы, улыбаясь мне сверху вниз. В правой руке он держит свернутый кнут.

Мой пульс бешено колотится, я кричу: — Отпусти ее!

Его улыбка становится шире. Свет, падающий сзади, озаряет его золотистую голову. Сёрен одет в идеально сидящие черные брюки и белую шелковую рубашку на пуговицах. Манжеты закатаны, воротник расстегнут. Как и у меня, у него босые ноги.

Он отходит от перил и начинает спускаться по винтовой лестнице, его движения грациозны и неторопливы, одна рука держится за перила. Он выше, чем я помню. И мускулистее. Его рубашка натянута на широких плечах и груди, подчеркивая гармоничные формы, которые могли бы впечатлять, если бы я не знала, какие ужасы скрываются под ними.

И всё же, несмотря на всю отточенную красоту и грацию Сёрена, это меркнет по сравнению с абсолютным, грубым, мужественным совершенством Коннора Хьюза.

Коннор. Мое сердце делает сальто в груди.

Не думай о нем. Не думай!

Когда Сёрен достигает нижней ступеньки лестницы, он на мгновение останавливается, оглядывая меня. Безумный огонек сияет в глубине его ледяных голубых глаз. Он разжимает пальцы, и хлыст опускается на пол зловещим замедленным движением.

Ярость пронзает меня, как электричество, как будто меня включили в розетку и подали напряжение в двадцать тысяч вольт. Каждый мускул в моем теле напрягается. Я рычу: — Отпусти ее. Не заставляй меня повторять это снова.

Он медленно подходит ко мне, улыбаясь и умело вращая запястьем, так что кнут кажется живым существом, которое движется перед ним, извивается и крутится, а его кончик слегка постукивает по полу. Красивый и грозный, он останавливается примерно в трех метрах от Хуаниты.

— Или что? — Его тон игривый.

Ощетинившись, я отвечаю: — Или я заставлю тебя пожалеть о том, что ты не умер, задолго до того, как исполню твое желание.

Один из охранников делает шаг ко мне, дуло его винтовки направлено мне в сердце.

— Назад.

Я смотрю на Сёрена, когда отвечаю.

— Я не умею отступать. Я умею только стоять на своем. Так что, если хочешь получить частичку меня, подойди и возьми ее. Но тебе лучше быть готовым узнать свои пределы, потому что у меня их нет.

Сёрен смеется. Это великолепный звук, богатый и теплый, наполненный восторгом.

— Боже, как я скучал по тебе!

Я смотрю на Хуаниту, пытаясь взглядом донести до нее, что ей не стоит беспокоиться, что я вытащу ее из этого. Дрожа всем телом, она смотрит на меня в ответ, ее карие глаза огромны, щеки мокрые.

— Это чувство определенно не взаимно.

Он игнорирует это.

— Даже глядя в дуло пистолета, ты бесстрашна! Видишь, именно поэтому мы так идеальны вместе.

— Ты вызываешь у меня отвращение.

— О, перестань, должно быть, тебе было скучно жить все эти годы среди крестьян. Должно быть, в глубине души ты рада, что наконец-то сможешь общаться с кем-то более умным. Признай это.

Я говорю прямо: — Извини, что нарушаю твой порыв, сатана, но ты не самый умный человек, которого я когда-либо встречала.

Он усмехается.

— Теперь ты просто смешишь меня. Охрана. — Они оборачиваются и смотрят на него. Сёрен делает движение головой, и они отступают, но лишь чуть-чуть. На меня по-прежнему направлены четыре ствола, только с бо́льшего расстояния.

— На чём мы остановились? — размышляет Сёрен.

Я делаю осторожный шаг к Хуаните. Сёрен позволяет это, легкая улыбка играет в уголках его скульптурно очерченных губ.

— Ах, да. Ты требовала, чтобы я отпустил твою маленькую подругу, а я собирался преподать тебе урок качества и мастерства изготовления коринфской кожи.

Он резко поднимает руку. Я понимаю, что сейчас произойдет, за долю секунды до того, как это случается.

— Нет! — кричу я, бросаясь вперед, но уже слишком поздно. Рука Сёрена резко опускается, кнут щелкает, Хуанита вздрагивает всем телом, ее глаза широко распахиваются, и воздух пронзает полный боли крик.

Я подхожу к ней как раз в тот момент, когда ее голова падает вперед, а тело начинает обвисать. У нее шок.

Если она потеряет сознание, то задохнется.

Я хватаю ее, поднимая за талию, чтобы уменьшить давление на шею, и притягиваю к своей груди. Она легкая, почти невесомая, ее маленькое тело неподвижно в моих руках, а голова опускается мне на плечо. Из-за кляпа Хуанита издает тихий, животный стон боли.

Под моими пальцами, лежащими на ее спине, я чувствую разорванный хлопок футболки и скользкую теплоту крови.

— Нет, нет, нет, нет, — шепчу я, прижимая ее к себе. Я смотрю через ее плечо на Сёрена, который наблюдает за нами, улыбаясь своей ужасной улыбкой. В его глазах погас весь свет. Теперь я смотрю не на человека, а на монстра, который живет внутри него.

Монстр шипит: — Пришло время для трудного выбора, Табита, — и снова поднимает руку.

— Пообещай мне, что ты не причинишь ей вреда! — Выпаливаю я, ненавидя дрожь в своем голосе. — Пообещай мне, что, если я останусь здесь с тобой, ты отпустишь ее и отвезешь домой, где она будет в безопасности!

Его губы изгибаются в едва заметной усмешке.

— Вот оно. Твой единственный роковой недостаток. То, что делает тебя такой предсказуемой. Сентиментальность. Даю слово.

Он дергает головой, и один из его охранников выходит вперед и, перекинув винтовку через плечо, отцепляет ошейник Хуаниты от троса, который уходит так высоко в полумрак над головой, что я не могу разглядеть, где он начинается, забирает ее у меня и уносит прочь. Я смотрю, как она безвольно лежит у него на руках, как ее длинные темные волосы рассыпаются по шее, а худые голые ноги покачиваются в такт его шагам. Всё внутри меня рычит, как стая волков.

Сёрен опускает хлыст, и мы встречаемся взглядами. Его безупречное лицо становится суровым, в голосе звучит победная нотка, когда он приказывает: — А теперь начнем сначала. На колени.

Мой собственный голос звенит от ненависти.

— Тебе лучше научиться спать с одним открытым глазом, больной сукин сын.

— Охрана!

Через гулкое пространство охранник, несущий Хуаниту, оборачивается и ждет. Сёрен пристально смотрит на меня. Одна элегантная бровь медленно приподнимается.

Наступает период мучительного принятия решения. Я ненавижу его. Ненавижу его всем своим существом, каждой клеточкой своего тела. И все же я без сомнения знаю, что случится с Хуанитой, если я ослушаюсь его приказа.

И вот, с обливающимся кровью сердцем, я стискиваю зубы, сгибаю колено и медленно опускаюсь на холодный каменный пол.

До цели тридцать километров, то есть чуть меньше девятнадцати миль. Нам предстоит преодолеть это расстояние по пересеченной горной местности с пятидесятифунтовым рюкзаком за плечами, в полной экипировке, с винтовкой M16, при температуре около нуля и с большой вероятностью мокрого снега.

В темноте.

Мы могли бы подобраться ближе, если бы спустились на парашютах, но тогда мы рисковали бы не только выдать свое присутствие, но и быть расстрелянными в небе. Неизвестно, что у Сёрена припасено в рукаве. Я бы не удивился, если бы узнал, что его местоположение окружено ракетами класса «земля-воздух» или даже вооруженным отрядом снайперов, засевших на деревьях.

Что на самом деле является хорошим сценарием.

Плохой сценарий включает всё вышеупомянутое плюс противопехотные мины.

Итак, мы прилетели в Фэрбанкс на C-130, пересели в вертолет, чтобы добраться до посадочной площадки, и теперь стоим на земле, пока солнце садится за зубчатый хребет гор района Норт-Слоуп на Аляске. Ледяной ветер хлещет по ветвям желтого кедра и ситхинской ели, заставляя их раскачиваться. Где-то вдалеке я слышу одинокий жалобный вой волка.

Я на мгновение отвлекаюсь, чтобы проверить компас. Смотрю на часы. Затем перевожу взгляд на группу мужчин, стоящих передо мной: Райана и четверых морских пехотинцев с суровыми взглядами по имени Кейси, Мерфи, Рид и Большой Дик.

— Это займет примерно пять часов, ребята. Мы собираемся сделать это за три.

После пяти молчаливых кивков мы отправляемся в путь.

Долгое время никто из нас не двигается и не произносит ни слова. Я чувствую на себе взгляд Сёрена, чувствую, какое удовольствие он получает, видя, как я преклоняю колени у его ног. Подчиняюсь.

Внешне я подчиняюсь. Внутри — орда варваров с обнаженными мечами, оскаленными зубами и с пеной у рта.

Он делает шаг вперед и останавливается рядом со мной. Я не двигаюсь с места, боковым зрением наблюдая за его босыми ногами и думая о том, как уязвим свод стопы. Я чувствую, как он гладит меня по голове, проводит рукой по моим волосам, и инстинктивно отшатываюсь, отдергиваюсь, как будто его прикосновение обжигает.

В его молчании чувствуется неодобрение. Я знаю, чего он хочет, и мне приходится заставлять себя давать ему это — по крайней мере, до тех пор, пока я не выиграю немного времени.

Медленно, сдерживая подступающую к горлу желчь, я возвращаюсь в свою покорную позу: склоняю голову, кладу руки на бедра и переношу вес тела на подушечки стоп и колени. Он протягивает мне руку, как собаке, чтобы я обнюхала ее, или как сеньору, чтобы я прижалась губами к его кольцу.

Хуанита. Хуанита. Хуанита.

Стиснув зубы, я наклоняюсь вперед и касаюсь лбом тыльной стороны его ладони.

— Без поцелуя? — спрашивает он с легкой насмешкой.

Я не отвечаю, потому что могу произнести только слова, полные жестокости.

— Ладно, — говорит Сёрен через некоторое время. — Пока хватит. Посмотри на меня.

Я поднимаю голову и встречаюсь с его пронзительным голубым взглядом. Несмотря на интеллект, он холодный. Бездушный. Так не похож на щедрое темное тепло Коннора, на его прекрасные глаза, которые всегда смотрели на меня с такой…

Нет.

Я выбрасываю мысли о Конноре из головы, но Сёрен уже учуял это.

Его взгляд становится острее. Слегка поглаживая мою щеку костяшками пальцев, он шепчет: — Ты думаешь, что сможешь спрятаться от меня? Думаешь, я не знаю, как сильно ты хотела бы меня возненавидеть… Но не делаешь этого?

Я опускаю глаза и прикусываю язык. Теперь тишина — мой друг.

— Пойдем, — говорит он теплым голосом. — Я хочу тебе кое-что показать.

Сёрен поворачивается и уходит. Когда я не двигаюсь с места, вмешиваются его охранники. Один из них тычет в меня винтовкой. Я бросаю на него такой убийственный взгляд, что он моргает.

Неуверенно поднимаясь, я следую за Сёреном к винтовой лестнице. Охранники идут вплотную за нами, наши шаги эхом отдаются от металла. Я осматриваюсь по сторонам, запоминая пространство, ищу выход. Когда мы поднимаемся по лестнице, я замираю на месте.

В нескольких футах впереди меня Сёрен говорит через плечо: — Нравится, что я сделал с этим местом?

Платформа, на которой мы стоим, выступает из входа в другую, меньшую пещеру, с двумя туннелями позади, которые уходят вдаль в разных направлениях. Основное пространство было переоборудовано с помощью стали и стекла, чтобы создать большую открытую рабочую зону, залитую белым светом. С одной стороны за стеклянной стеной находится серверная. На другой стене преобладают видеоэкраны. В центре комнаты стоит огромный стол в форме подковы, усеянный кнопками, с клавиатурой посередине. Возле стола стоят два белых капитанских кресла.

Это похоже на командную рубку звездолета.

Я чувствую толчок в поясницу и, спотыкаясь, иду вперед. Охранники молча поднимаются по лестнице и встают по бокам от меня. Сёрен выходит в центр пещеры и медленно поворачивается, раскинув руки.

— Моя скромная обитель. На ее обустройство ушло много времени и денег, как ты, наверное, можешь себе представить. — Он усмехается. — Установка всего оборудования была наименьшей из проблем. Ты даже не представляешь, как сложно бывает договориться с советом племени.

— Советом племени? — повторяю я, отвлекшись на стену с видеоэкранами. На каждом из них изображен свой вид. Плотины. Водохранилища. Электростанции. Аэропорты. Доки. Правительственные комплексы. Военные базы. Производственные объекты. Автобусные парки.

Паника начинает скручиваться у меня в животе.

— Да. Эти пещеры находятся на землях коренных атабасков³⁷. Мне пришлось заплатить им баснословную сумму, чтобы купить землю и заручиться их поддержкой.

Мое тело становится таким же холодным, как моя кровь.

— Аляска.

— Вот именно. Мы больше не в Канзасе, Тотошка. Хотя благодаря близлежащим горячим источникам это не похоже на Аляску. Мне нравится ходить босиком, потому что камень под ногами такой теплый. Это приятно, ты согласна?

Я не отвечаю. Это и не обязательно, он просто ведет светскую беседу. Сёрен неторопливо опускается в одно из капитанских кресел, нажимает кнопку на столе, и все экраны гаснут, кроме одного. На нем — вид студии Outlier с высоты птичьего полета.

Когда я бросаю на него взгляд, Сёрен скрещивает ноги, опускает ресницы и одаривает меня самой ангельской из улыбок.

Все складывается в моей голове со скоростью щелчка двух пальцев.

— Миранда, — говорю я.

— Бинго.

— Так ты все это время знал. Даже пресс-конференция была фальшивкой?

Он пожимает плечами, и я закрываю глаза. Эта чертова ледяная королева-стерва.

Сёрен спрашивает: — Просто из любопытства, как ты догадалась?

Я открываю глаза и смотрю на него — на это сверкающее совершенство, скрывающее под собой такое уродство.

— Миранда ни разу не спросила, откуда я тебя знаю. Когда нас представили, и я сказала, что мы знакомы, мне показалось странным, что она ни разу не спросила, когда и как это произошло. А еще она цитировала Макиавелли. Единственный другой человек, которого я знаю, цитировавший его, — это ты.

Сёрен улыбается холодно и сдержанно.

— Что ж, неважно. Этот круг замкнулся.

Он поворачивается к столу и нажимает несколько клавиш. Экраны оживают. Ведущие новостей рассказывают о происходящем, показывают видео с вертолетов и кричат: — Экстренное сообщение!

Сёрен сканирует все изображения, находит то, что ему нужно, и нажимает другую кнопку.

Все экраны сливаются в одно огромное изображение: на шоссе в Лос-Анджелесе произошла авария с участием нескольких автомобилей. Три черных внедорожника лежат на боку и объяты пламенем. Еще несколько машин разбросаны вокруг них, они развернуты в противоположную сторону или лежат на крыше. Движение на многие километры по обеим сторонам шоссе в обоих направлениях остановлено.

Сёрен нажимает другую кнопку, и мрачный голос репортера наполняет комнату.

— Три автомобиля, в которых находились сотрудники полиции и генеральный директор Outlier Pictures Миранда Лоусон, попали в серьезную аварию на трассе I-10. Как вы можете видеть, транспортные средства охвачены пламенем. Никто не выжил. Бригады экстренных служб уже в пути — если бы вы могли отъехать, камера четыре, вот так — мы видим на обочине вереницу пожарных машин и машин скорой помощи, которые медленно продвигаются сквозь поток.

Изображение переходит к двум репортерам за столом в студии новостей, небольшая вставка прямой видеотрансляции в верхнем углу экрана. Пока они продолжают обсуждать аварию, Сёрен отключает звук.

Без тени сожаления он говорит: — К сожалению, Миранда себя исчерпала.

Он убил Миранду. Использовал ее, чтобы добраться до меня, а потом прикончил, как будто она была не более чем надоедливым насекомым.

Тогда я думаю, — Женщина на видео Bank of America. Женщина, которая открыла счет на мое имя… Боже мой, это была Миранда? Насколько давними были их отношения?

— Только посмотри, как всё закручивается! — весело говорит Сёрен. — Но что действительно вскружит тебе голову, так это то, как много я знаю о твоем новом друге Конноре Хьюзе. — Его голос становится жестче. — И о том, что он чувствует к тебе. Дорогая сестра.

Имя Коннора, произнесенное Сёреном, выводит меня из ступора и вызывает прилив чистой ярости.

— Если ты причинишь ему вред…

— Больше никаких угроз, — прерывает он. — Суть вот в чем, Табита. Теперь ты моя. Моя. Я долго ждал, когда наша семья снова будет вместе, и ничто нас больше не разлучит. В том числе и ты. Мы вдвоем начнем здесь новую жизнь, и ты забудешь о своих старых друзьях. Если попытаешься сбежать, я убью их всех. Если попытаешься причинить мне боль, я убью их всех. В общем, если ты сделаешь что-то, что мне не понравится, я убью их всех.

Он дает время осмыслить сказанное. Затем, понизив голос на октаву, говорит: — Но, если ты будешь хорошей, я подарю тебе весь мир. Это всё, чего я когда-либо по-настоящему хотел.

Последовавшая за этим тишина была ужасна. Я томилась в ней, а мои мысли неслись со скоростью света.

— У меня есть вопросы, — говорю я.

Сёрен выглядит заинтригованным.

— Продолжай.

— Сначала отпусти охрану.

Когда его взгляд становится кислым, я говорю: — Я никогда не буду чувствовать себя комфортно, пока рядом люди с пистолетами, направленными мне в спину. Ты рассказал мне о последствиях, если я буду плохо себя вести, и я тебе верю. Если хочешь, чтобы мы были семьей, ты можешь начать относиться ко мне как к члену семьи. Отпусти охрану.

Его выражение лица невозможно прочесть. Мгновение он смотрит на меня, постукивая одним пальцем по подлокотнику кресла в ритме стаккато. Затем он отмахивается рукой, и его охранники уходят. Я жду, пока со стороны лестницы не стихнет глухой стук их сапог, и только потом снова заговариваю.

— Место, в котором я очнулась.

— Это наша комната.

Я заставляю себя не реагировать на подтекст этих двух слов и решаю сменить тему.

— Я знаю, как ты любишь игры и манипуляции, и знаю, что тебе было забавно наблюдать, как я играю тебе на руку. Только вот не понимаю, почему именно сейчас?

Сёрен склоняет голову, царственным кивком показывая, что одобряет этот вопрос.

— На поиски этого места ушли годы. На подготовку ушло еще больше лет. И за это время я довел до совершенства наш маленький проект, о котором мы мечтали в колледже. То, что, по словам всех экспертов, никогда не осуществится при нашей жизни.

Меня пробирает дрожь от страха. Увидев выражение моего лица, он снова кивает. Затем бросает взгляд на стеклянную стену справа от меня, за которой стоят ряды белых серверных стоек.

Ужас и восхищение смешиваются во мне, создавая почти непреодолимое желание подбежать к серверам и провести руками по их гладким бокам. Я шепчу: — Квантовый компьютер?

— В сто миллионов раз быстрее обычного домашнего компьютера, в три тысячи шестьсот раз быстрее самого быстрого суперкомпьютера в мире, построенного на кристалле легированного алмаза, который легко масштабируется и функционирует при комнатной температуре.

В его тоне слышится гордость. Хотя мне больно это признавать, но она заслуженная.

Квантовый компьютер настолько сложен, алгоритмы настолько совершенны, что машина действительно может думать сама. И не только думать.

А еще и учиться.

— Да, — говорит Сёрен, наблюдая за тем, как я изумляюсь. — Это революционная технология, которая изменит весь мир, каким мы его знаем. По моим подсчетам, только ее применение в сфере искусственного интеллекта, робототехники, обороны и криптографии принесет более триллиона долларов.

Мой голос дрожит, когда я говорю: — Ты мог бы получить за это Нобелевскую премию.

— Это меня не интересуют.

Я отрываю взгляд от серверов. Сёрен смотрит на меня в ожидании, зная, что я догадаюсь, что на самом деле его интересует.

Кровь отливает от моего лица так быстро, что у меня кружится голова.

— Ты собираешься разнести весь мир на части. Но сначала ты заставишь их заплатить тебе за это.

— Не я. Мы.

— Нет, — говорю я, мой голос становится жестким. — Я не хочу в этом участвовать. Анархия никогда не была моим увлечением. Причинять людям боль никогда не было моим хобби.

Он медленно поднимается, с безупречной грацией. Его глаза зловеще блестят в свете ламп.

— Когда-то ты хотела освободить мир. Теперь мы можем это сделать. Ты и я, вместе. Ради этого я потратил последние десять лет своей жизни. Ради этого мы были рождены, Табита. Это наша судьба.

Борясь с приступом паники, я отступаю на шаг. Сёрен следует за мной.

— Ты же знаешь, что я не такая.

— Я знаю, что за последние несколько лет ты разработала шифр, который позволяет тебе взламывать любые защищенные системы. Я тоже наблюдал за тем, как ты этим занимаешься, играя с властью. Флиртуя с ней. Ты бы не стала этого делать, если бы в глубине души не жаждала этого. Единственная разница между нами — это твое отрицание.

— Ты забыл об убийствах.

Сёрен делает еще один шаг ко мне. Я делаю еще один шаг назад.

— И всё же, если бы я прямо сейчас вложил тебе в руку заряженный пистолет, ты бы без колебаний нажала на курок, не так ли?

— Это другое дело. Такова справедливость.

— Нет, это месть. И это было бы неправильно. В глубине души ты это знаешь. Но оправдываешь свое желание пролить мою кровь, называя это более красивым словом. Ты можешь называть это как хочешь, но убийство есть убийство, как бы ты его ни приукрашивала.

Он делает еще один шаг вперед.

— Значит, если ты убьешь меня, то, по сути, станешь мной.

У меня в животе что-то колет, как будто я проглотила крыс.

— Не пытайся запудрить мне мозги!

— Я не пытаюсь, я просто делаю это. Потому что ты не хочешь принять реальность того, кто ты есть на самом деле. Ты поставила на паузу всю свою жизнь из-за своего упрямого нежелания выпустить на свет всю эту тьму внутри тебя. Ты поняла, кто я, в ту же секунду, когда встретила меня. Я никогда не обманывал тебя, как всех остальных. И всё же ты позволила втянуть себя в это.

— Мне было семнадцать! У меня никого не было! Ты был моим братом!

Он неодобрительно цокает.

— Я был твоим зеркалом. И остаюсь им. Ты бы видела выражение своего лица, когда смотрела на те серверы. Сказать тебе, на что это было похоже? — Сёрен подходит ближе и рычит: — На похоть.

— Нет.

— Жадность. Желание, — добавляет он, игнорируя мое вмешательство. — Ты хочешь того, что я могу тебе дать. Того, что не может дать тебе никто, кроме меня. У нас одинаковые мысли, одинаковые желания и одинаковые потребности.

Сёрен делает еще один шаг, и теперь стоит в пределах досягаемости. У меня руки чешутся выколоть ему глаза.

Хуанита. Хуанита. Хуанита, — думаю я, и затем мое сердце замирает, — но что, если она уже мертва?

Я не могу контролировать то, что делает Сёрен, кому он причиняет боль и чем всё это закончится. И, честно говоря, я не знаю, сдержит ли он свое обещание не причинять никому вреда, если я буду делать всё, что он захочет. В конце концов, этот человек — психопат. На них нельзя положиться.

Единственное, что я могу контролировать, — это себя.

Поэтому я делаю медленный, глубокий вдох. Я смотрю Сёрену в глаза и спокойно говорю: — Я не согласна со всем, что ты только что сказал. Но у меня есть еще один вопрос.

Его брови приподнимаются.

— Как ты собираешься позвать свою охрану, если не можешь говорить?

Он сдвигает брови, и его хмурый взгляд становится еще мрачнее, когда он видит мою улыбку.

Резким движением я отвожу руку назад и бью его в горло.

Мы лежим на животе на вершине скалистого склона. Шестеро молчаливых мужчин осматривают темную местность внизу через приборы ночного видения.

Узкая долина, расположенная между двумя невысокими холмами, гораздо менее пересеченная и покрыта густым лесом, чем та, через которую мы прошли. Мы намеренно выбрали этот путь, чтобы преодолеть труднопроходимую местность и при этом сохранить скрытность. Кроме того, мы предполагали, что более прямой путь через устье долины будет хорошо защищен. Пока что мы не встретили ничего необычного, кроме отвратительной погоды и того факта, что метеоризм Рида может стать смертоносным оружием.

С тех пор я старался держаться с подветренной стороны.

Дождь, который сделал наше путешествие таким неприятным, прекратился, оставив небо над нами кристально чистым. Звезды мерцают на черном полотне небес. Неземное, колеблющееся зеленое сияние на горизонте — это знаменитое Северное сияние, на оценку которого никто из нас не тратит времени.

— Два часа, — шепчет Райан слева от меня, его дыхание белым инеем разносится в воздухе. Я поворачиваюсь на несколько градусов и замечаю то, на что он уже смотрит.

— Huey 212, — бормочу я, разглядывая вертолет. — Оснащен двумя пулеметами M 240.

Мерфи, лежащий справа от меня, шепчет: — Мы точно выбрали правильное место.

Я согласен. Черный вертолет, оснащенный крупнокалиберными пулеметами, спрятанными под камуфляжным козырьком, — явный признак логова плохих парней. Добавьте к этому сетчатый забор, увенчанный колючей проволокой, огораживающий периметр того, что кажется всего лишь тихим альпийским лугом, камеры слежения, установленные на деревьях, и множество инфракрасных сенсорных лучей, прорезающих темноту. Нам предстоит непростая работа.

С помощью переключателя на винтовке я перевожу прибор ночного видения в тепловой режим.

— Привет, — тихо говорю я, заметив в двухстах метрах от себя теплое тело. Часовой.

— У него есть два приятеля, — говорит Кейси в тот же момент, когда я нахожу их в пятидесяти метрах к югу. Все они вооружены винтовками и рассредоточены вокруг валуна, который, как я полагаю, является входом в пещеры внизу. Охранники, похоже, не начеку. Один из них писает. Другой сидит на корточках под низкими раскидистыми ветвями дерева и курит сигарету. Это хорошая новость. Они не ждут гостей, а значит, мы не включили сигнализацию по пути сюда.

Мы лежим в тишине еще двадцать минут, наблюдая за ними.

Наконец-то заговорил морской пехотинец по прозвищу Большой Дик — впервые с тех пор, как мы отправились в путь. Он произносит всего несколько слов низким, рокочущим голосом, похожим на раскаты грома.

— Первый мой.

Я шепчу: — Счастливой охоты, солдат.

Тихий хлопок его пистолета с глушителем пугает ближайшую птицу, и она с криком взлетает. Охранники получают по две пули в голову за то время, пока я считаю до трех. Они падают, птица улетает, и тишина в лесу на мгновение нарушается, когда шестеро мужчин поднимаются на ноги и начинают крадучись пробираться между деревьями.

Один из основных принципов крав-мага — наносить агрессивные удары по слабым местам противника, чтобы быстро нейтрализовать угрозу. А одно из самых уязвимых мест на человеческом теле — горло. Даже легкое давление на трахею вызывает сильную боль. Более агрессивный удар может привести к сдавливанию трахеи и смерти от удушья, так как воздух не будет поступать в легкие.

Удар, который я наношу по трахее Сёрена, чрезвычайно агрессивен.

Он отшатывается назад, хватаясь за горло и издавая отвратительный рвотный звук, который я нахожу очень приятным.

Но поскольку технически он не нейтрализован, то по-прежнему представляет угрозу. И — поскольку я хорошо обучена — я вынуждена атаковать еще одну из наиболее уязвимых частей тела.

Ноги.

Удобно, что на нем нет обуви.

Я делаю шаг вперед, хватаю его за локоть и изо всех сил бью пяткой по своду его стопы. Я чувствую, как ломаются кости, и слышу характерный звук.

Сёрен падает как подкошенный.

Он сворачивается калачиком на полу, держась за горло и жадно хватая ртом воздух, его глаза вылезают из орбит, он не может закричать из-за ужасного состояния своей трахеи.

Он больше не выглядит таким элегантным.

Я наклоняюсь к нему и говорю: — Если твоя трахея сильно повреждена, ты задохнешься в течение одной-двух минут. Если она повреждена, но не раздавлена полностью, есть вероятность отека, и в этом случае у тебя будет около семи минут, прежде чем твоя трахея полностью закупорится. В любом случае ситуация не очень хорошая. Теперь можно было бы просто позволить тебе умереть. Я планировала именно это, о чем ты уже догадался. Однако твоя точка зрения была хорошо воспринята. Я о том, что было бы, если бы я убила тебя. Я имею в виду, я стала бы такой же, как ты. Итак, я предлагаю вот что. Скажи, куда отвезли Хуаниту, и я дам тебе ручку. При правильном использовании которой ты сможешь самостоятельно провести экстренную трахеотомию.

Я смотрю на Сёрена с ненавистью во взгляде.

— Будет грязно. Скорее всего, ничего не получится. Но если тебе повезет, ты сможешь нанести себе удар в нужное место на шее и использовать полую часть ручки как дыхательную трубку, что позволит тебе продержаться до прибытия властей. А если не повезет, я буду спокойна, зная, что дала тебе шанс, а ты умер, потому что был слишком слаб, чтобы спастись. Что скажешь?

Губы Сёрена приобретают интересный синеватый оттенок. Он замахивается на меня, но я откидываюсь назад, скрещиваю руки на груди и качаю головой.

— Думаю, ты зря тратишь драгоценное время, но, эй, это твоя жизнь.

Его глаза слезятся. Он отчаянно кивает, указывая на ящик под клавиатурой своем столе.

Я открываю его и нахожу блокнот с белой бумагой и два механических карандаша.

— Ты и твои карандаши, Сёрен. Серьезно, кто еще пользуется карандашами?

Он встает на колени, пытается удержать равновесие, но не может, поэтому падает на бок и несколько раз тычет пальцем в воздух.

— Говорю тебе, в этом ящике нет ручек. О, я нашла одну. Держи.

Я роняю ручку и блокнот на пол. Сёрен, хрипя, подползает к ним, и его лицо начинает синеть так же, как и губы. Он что-то пишет в блокноте, протягивает его мне через пол, а затем лихорадочно откручивает колпачок ручки.

— Нажми F1, — прочитала я вслух. — Должно появиться схематическое изображение. — Вряд ли у него есть время, чтобы нарисовать мне карту пещер. Я быстро поворачиваюсь к столу с множеством кнопок в поисках клавиши F1 и с удивлением обнаруживаю ее. Я нажимаю, и все белые лампочки в пещере мгновенно загораются красным. Раздается сигнал тревоги. Я слышу крики, отрывистые приказы, топот сапог на лестнице.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на Сёрена. Он, как зверь, свирепо скалит на меня зубы, а затем вонзает ручку прямо в основание своей шеи.

Кровь хлещет по его пальцам. Его тело дергается. Он издает ужасный булькающий звук, и это всё, что я могу видеть. Я быстро поворачиваюсь обратно к компьютеру, потому что у меня осталось всего несколько секунд до того, как охранники поднимутся по лестнице.

Я снова нажимаю клавишу F1, чтобы выключить сигнализацию, но это не помогает. Есть другая клавиша для отключения, так что мне придется заниматься своими делами под звуки сирены. Хотя на консоли много кнопок без надписей, клавиатура стандартная, как на компьютере, — я начинаю с нее. У меня как раз хватает времени ввести команду и нажать Enter, прежде чем я слышу за спиной гневный крик.

— Стой! Подними руки!

Я медленно поднимаю руки и оборачиваюсь.

Охранники.

Трое бросаются на помощь Сёрену. Он сидит прямо, хотя выглядит так, будто может потерять сознание в любой момент. Его белая рубашка вся в крови, как и руки. Из основания его горла торчит маленькая серебристая металлическая трубка.

Сукин сын. Он действительно сделал это.

Сёрен смотрит на меня. Потом смотрит на охранника, направившего на меня винтовку. Затем он резко указывает на свое бедро, движение, которое я не понимаю, пока охранник не прицеливается, не нажимает на курок и не стреляет мне в ногу.

Когда мы оказываемся примерно в десяти метрах от забора, тишину ночи нарушает какой-то звук. Я поднимаю кулак, и команда мгновенно замирает.

Повторяющийся электронный сигнал слышен слабо, но его невозможно спутать ни с чем. Мы еще не добрались до забора или поля инфракрасных лучей, но каким-то образом включили сигнализацию.

Дерьмо. Я мельком задаюсь вопросом, нет ли в каменистой почве под ногами чувствительных к давлению триггеров, но отбрасываю эту мысль. Пришло время сменить тактику.

Я смотрю на Райана, подаю сигнал рукой о разрыве и указываю на место в ограждении. Он снимает рюкзак, достает небольшой подрывной заряд и кладет его на землю рядом с сеткой. Мы отходим примерно на двадцать метров, каждый из нас прислоняется спиной к дереву. Затем Райан взрывает заряд.

В некотором смысле, это упрощает задачу. Или, по крайней мере, делает ее более понятной.

По моей команде мы выдвигаемся гуськом и быстро проходим через искореженную проволочную сетку. Большой Дик остается позади в качестве дозорного, чтобы открыть подавляющий огонь, если мы столкнемся с противником. Но мы добираемся до валуна и трех мёртвых охранников, не встретив никакого сопротивления.

Когда мы убеждаемся, что из туннеля, который скрывал валун, никто не выходит, я подаю Дику знак, что всё в порядке. Как только он добирается до нас, я оглядываю каждого члена команды.

— Сохраняйте хладнокровие. И помните: пощады не просят, пощады не дают.

Что, по сути, означает, что любой, кто не сдастся, получит пулю в лоб.

Все кивают.

Держа винтовку М16 наготове, я направляюсь в туннель первым. Там темно и сыро, но благодаря приборам ночного видения нам прекрасно видно все вокруг в оттенках зеленого. Мы быстро движемся к преграде в конце туннеля, которая выглядит как прочная стальная дверь или какие-то въездные ворота. Сигнализация становится все громче. А потом мы слышим еще один безошибочно узнаваемый звук, который еще хуже, чем сигнализация.

Один-единственный выстрел.

Моя кровь застывает. Табби! Если она пострадала, я отомщу этому ублюдку в духе Ветхого Завета. Если она пострадала сильнее, чем я думаю…

Нет. Даже не думай об этом.

Я сжимаю челюсти и заставляю себя сосредоточиться.

Туннель расширяется. Бесшумные, как призраки, мы движемся ровным шагом, пока не достигаем стальной двери. Она около восьми футов в высоту, вдвое больше в ширину. Без ручки. Без замка. Без возможности войти.

Без проблем.

— Взорви ее, — говорю я Райану. Мне не нужно повторять дважды.

После того как он установил взрывчатку, мы отошли на безопасное расстояние, присели на корточки, повернувшись спиной, и стали ждать. Затем — бабах! Вспышка света, волна жара, ударная волна проносится мимо, унося с собой куски металла, камни и землю. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь в дыру в стали еще до того, как рассеивается дым.

Я бегу прямо в ад.

Красные мигающие огни и вой сигнализации, горячий воздух и запах серы, крики боли, эхом отражающиеся от скалистых стен, — всё это словно из «Ада» Данте.

Еще один выстрел. Пуля пролетает в нескольких сантиметрах от моего левого уха. Я пригибаюсь и перекатываюсь, прячусь за компьютерным оборудованием и вижу, как Райан и Мерфи опускаются на колено прямо у входа в туннель, подняв винтовки. Позади них стоят Дик, Кейси и Рид, прижавшись к стенам. Раздается оглушительный залп, когда они открывают огонь по двум охранникам, стоящим у перил на возвышении в пещере. Они падают под градом пуль, дергаясь и размахивая руками.

Во всю силу своих легких я кричу: — Табби!

Когда слышу, как она выкрикивает мое имя в ответ, я двигаюсь быстрее, чем когда-либо прежде. Мной словно выстрелили из пушки. Я вскакиваю на ноги и бегу к винтовой лестнице, ведущей на платформу, откуда донесся ее крик. Все мысли о собственной безопасности улетучиваются. Я не обращаю внимания ни на пули, свистящие мимо моего тела, ни на пронзительный сигнал тревоги, ни на вооруженных людей, которые бросаются на меня с поднятыми винтовками. Я расправляюсь с ними и продолжаю двигаться.

Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Я без колебаний двигаюсь наверх, даже несмотря на то, что там меня может поджидать человек с пистолетом — женщина, которую я люблю, в опасности, она выкрикивает мое имя. Ничто на этой земле не могло остановить меня или хотя бы замедлить.

Я взлетаю на последнюю ступеньку, готовый распылить на атомы любого, кто встанет у меня на пути. Но я вижу только двух мертвых охранников, изрешеченных пулями, и Табби, лежащую в луже собственной крови

Я быстро осматриваю территорию. Больше никого не видно.

— Они ушли, — говорит Табби.

Я снимаю шлем и защитные очки и подхожу к ней. Она бледная, дрожит, свернулась калачиком и обхватила себя за бедро.

В нем большая гребаная дыра. И оттуда течет кровь. Плохо.

— Всё хорошо, принцесса. — Я стараюсь говорить ровным голосом, хотя совсем не уверен, что с ней всё будет в порядке. На самом деле, если пуля задела артерию…

Нет. Об этом тоже не будем.

— Сёрен и двое охранников, — говорит она сквозь стиснутые зубы. — Они пошли… — Табби резко поворачивает голову в сторону прохода в стене пещеры и туннеля, который уходит вдаль за скоплением компьютерных серверов. К туннелю ведет кровавый след. Я не знаю, ее ли это кровь или Сёрен ранен, но если нет, то скоро будет.

Я сбрасываю рюкзак, разрываю его, достаю индивидуальный пакет для оказания первой помощи, снимаю жгут и упаковку с препаратом QuikClot³⁸. Я разрываю штаны Табби вокруг пулевого отверстия, быстро накладываю жгут выше раны — мое сердце бешено колотится, пока она стонет от боли, — а затем вскрываю упаковку и аккуратно прикладываю марлю прямо к ране. Изделие покрыто минеральным веществом, способствующим свертыванию крови, которое поможет остановить кровотечение, но она уже потеряла много крови.

Затем на верхней ступеньке появляется Райан с поднятым пистолетом. Увидев только нас с Табби, он опускает оружие, подходит к нам и опускается на колено.

— Привет, Рыжая. Забавно встретить тебя здесь.

Табби кивает, ее глаза закрыты, губы сжаты так сильно, что побелели по краям. Я знаю, что ей невыносимо больно. Мы с Райаном обмениваемся взглядами.

— Первый уровень охраняется. Похоже, что кроме тех охранников, с которыми мы уже столкнулись, тут больше никого нет. Здесь?

— Две точки выхода, два бездыханных противника и пара беглецов, включая Большого Злодея. — Я киваю на туннель с пятнами крови, ведущими к нему.

Райан смотрит на часы.

— Отход через двадцать.

Мы снова переглядываемся.

Армейский авиационный полк специального назначения прибывает в течение тридцати секунд. Мы должны быть на месте эвакуации точно в назначенное время. А это значит, что нужно поторапливаться.

Райан говорит: — Я держу ее, а ты иди и возьми свое.

«Возьми свое» для солдата значит не то же самое, что для гражданских. Когда я медлю, не желая оставлять Табби одну, он повторяет более настойчиво: — Иди!

Я сжимаю руку Табби, а затем вскакиваю на ноги и иду по кровавому следу ко входу в туннель.

Я понимаю, что близок к цели, когда кто-то пытается меня подстрелить.

— Где, черт возьми, вы научились стрелять, придурки? — бормочу я, отступая за угол туннеля. Не то чтобы я жаловался, но пуля пролетела мимо. Через несколько секунд, выглянув из-за угла, я понимаю почему.

Двое охранников тащат между собой третьего — должно быть, Киллгаарда. Он прыгает на одной босой ноге, едва удерживая равновесие, и обхватывает их за плечи. Один из охранников оглядывается и, продолжая стрелять, движется вперед.

Я опускаюсь на колено, прицеливаюсь и убиваю его.

Когда он падает, другой охранник оборачивается и роняет Сёрена. Затем поднимает винтовку и направляет ее на меня — и тоже погибает.

Я срываюсь на бег еще до того, как он падает на землю. Когда я оказываюсь в трех метрах от Сёрена, то слышу шум.

Это влажный, хрипящий, всасывающий звук, подобного которому я никогда не слышал.

Сёрен стоит на четвереньках, глядя в землю. Его дыхание затруднено. С одной из его ступней что-то не так — она черно-синяя и выглядит немного плоской.

Я медленно подхожу к нему. Когда Сёрен поднимает голову и смотрит на меня, я понимаю, что это за странный звук. Из его окровавленного горла торчит полая металлическая часть ручки.

Я фыркаю. Похоже, он воочию убедился в вспыльчивости Табби.

Он падает на бок, подползает к стене туннеля, опирается на нее и сверлит меня взглядом. Я оставил свой прибор ночного видения, но благодаря светодиодным лентам, расположенным на расстоянии нескольких футов в нескольких дюймах от пола, у меня достаточно света, чтобы увидеть, что передняя часть его белой рубашки уже не белая, а темно-красная. Он растрепан, весь в поту, а его кожа восковая и бледная, как у утопленника.

— Так это и есть печально известный Сёрен Киллгаард, — размышляю я вслух, изучая его. — Должен сказать, ты выглядишь как мешок с дерьмом. А это, — я указываю на его шею, — похоже, причиняет тебе боль.

Когда он просто смотрит на меня полными ярости глазами, я говорю: — О, забыл представиться. Я Коннор Хьюз. — И намеренно добавляю: — Мужчина Табби.

Его губы медленно обнажают зубы.

Это чувство взаимно, ты, кусок дерьма.

— Поскольку, судя по всему, ты не можешь говорить, я буду краток. Правительство Соединенных Штатов приказало мне доставить тебя живым, если это возможно. Важна именно эта часть — если это возможно.

Я оставляю это без ответа. Мы смотрим друг на друга. Сёрен бросает взгляд на винтовку, которую уронил один из его охранников, всего в нескольких метрах от его правой руки, потом снова на меня. Я вижу, что он пытается принять решение.

Подними ее, — думаю я. — Сделай мне одолжение и подними ее.

Где-то рядом стрекочет сверчок. Другой — подхватывает песню. Где-то в туннеле впереди нас квакает лягушка, добавляя басовую партию к припеву.

Затем Киллгаард хватает винтовку и целится мне в грудь.

Но на этот раз не он на несколько ходов опережает события.

Его голова запрокидывается, когда пуля пробивает ему мозг. Она оставляет идеально круглую дыру прямо между его бровями, а каменная стена позади него окрашивается в красный цвет.

Его голубые глаза медленно закрываются, он сползает набок и падает замертво.

В тишине я рычу: — Шах и мат, ублюдок.

Я опускаю винтовку и сплевываю на землю.

Затем поворачиваюсь и бегу обратно тем же путем, каким пришел, забыв о Киллгаарде и спеша к единственной, что значит для меня больше всего остального.

Табби.

Табита в операционной уже четыре часа. Я видел войну, терял любимых людей, пережил много тяжелых моментов, но эти четыре часа были самыми долгими и мрачными в моей жизни.

Авиационный полк специального назначения подобрал нас точно по времени в назначенном месте. Вертолет вмещает восемнадцать полностью экипированных солдат, а нас было всего шестеро, плюс одна раненая женщина и одна раненая девочка. Хуанита была в полубессознательном состоянии, когда Мерфи и Рид нашли ее, брошенную на пол, как мусор, в кладовке на первом уровне пещер. Врач в больнице в Фэрбенксе говорит, что у нее останется неприятный шрам на спине, но в конце концов она поправится.

Физически она будет в порядке. Как она отреагирует на пережитое психологически, еще предстоит выяснить. Благодаря помощи дяди Сэма ее мать и все шестеро братьев и сестер уже в пути.

— Ты меня бесишь.

— Ты жалуешься?

— Если бы ты не весил триста фунтов, я бы не переживала.

Лежа обнаженным на мне в своей постели в это чудесное солнечное субботнее утро, Коннор хмурит брови и выпячивает нижнюю губу, притворяясь обиженным.

— Во мне нет трехсот фунтов. Ты хочешь сказать, что я толстый?

Я целую его в подбородок.

— Прости, но я нежный цветок. Ты сам так говорил, помнишь?

Он хмурится и качает головой.

— Нет. Не могу поверить, что когда-либо называл тебя «нежной».

— Называл. Хотя это было сразу после секса, так что, наверное, ты был просто необычайно добр.

Коннор смеется.

— Необычайно добр? Значит, теперь я толстый и жестокий?

Я снова целую его в подбородок, добавляя покусывание, потому что знаю, что ему нравится, когда я касаюсь его зубами.

— О, определенно, — поддразниваю я. — Ты просто большой жирный подлец. Все это знают.

Он медленно и соблазнительно улыбается. Его волосы падают на глаза, лицо раскраснелось, и он настолько великолепен, что на него почти больно смотреть.

— Ну вот, ты снова говоришь шифром, женщина. Тебе повезло, что ты мне нравишься, иначе я был бы вынужден принять контрмеры.

Моя улыбка широка.

— Нравлюсь? Кто теперь говорит шифром?

Очень мягко Коннор отвечает: — Ну, полагаю, раз ты теперь живешь со мной, ты должна мне нравиться. Хотя это и трудно, потому что ты такая уродливая, неприятная мегера.

Он нежно целует меня в губы и смотрит на меня так, как всегда смотрит, когда чувствует себя особенно сентиментальным, с затуманенным взором и застенчивым. Это чертовски мило.

— Кстати о жесткости. — Я двигаю бедрами, прижимаясь тазом к его эрекции. — Ты принимаешь виагру? Потому что для старика ты довольно шустрый. Три раза за час, и у тебя всё еще стоит? Эта штука не сдается. Как кролик Энерджайзер.

Коннор переходит на высокомерный тон и смотрит на меня свысока.

— Штука? Да будет тебе известно, что Зевс — это не штука. Он — желанная часть тела и преданный слуга твоего удовольствия. На самом деле, я думаю, тебе следует проявить к нему некоторое уважение за всю радость, которую он тебе доставил, и поцеловать его.

Я начинаю смеяться.

— Зевс? Серьезно?

С самым невинным видом Коннор отвечает: — Конечно. Король богов и правитель мира. Как еще я мог его назвать?

— Ты прав. Это Зевс. А теперь слезь с меня, морпех, у меня есть дела, и я не могу провести с тобой весь день в постели. — Я толкаю его в плечи, но это все равно что пытаться сдвинуть гору. Он не двигается.

Вдохнув и закрыв глаза, Коннор прижимается щекой к моей щеке и шепчет: — Что может быть важнее, чем провести день в постели со мной?

— О, всего лишь встреча с главой АНБ, чтобы обсудить будущее программ киберзащиты этой страны.

Как только сотрудники ЦРУ допросили меня в больнице, пришли представители АНБ. И после их допроса у меня не только разболелась голова, но и появилось предложение о работе.

Забавно, как устроена жизнь. В одну минуту ты готовишься к долгому пребыванию в федеральной тюрьме, а в следующую тебя просят проконсультировать Большого Брата по секретным правительственным шпионским программам. Хорошо, что у меня отличное чувство юмора.

Коннор приоткрывает глаза.

— Встреча точно сегодня? Сегодня выходной.

— Они же не придерживаются обычного рабочего графика, милый.

— Хм. — В глазах Коннора снова появляется мечтательное выражение. — Я отпущу тебя при одном условии.

Я поднимаю брови в ожидании.

Хриплым голосом он говорит: — Назови меня снова милым.

Мне нравится, что он такой большой, крутой, самоуверенный военный, который почти всегда ходит с пистолетом на поясе, но, когда я называю его ласковым прозвищем, он тает.

Боже, он покорил моё сердце.

Я обхватываю его лицо руками и шепчу: — Ты мой милый.

Он сглатывает, медленно выдыхает и говорит хриплым голосом: — А ты моя принцесса.

Я киваю.

— И теперь, когда мы это выяснили, пожалуйста, позволь мне встать. — Просто чтобы подсластить это, я хлопаю ресницами и добавляю: — Милый.

Коннор нежно целует меня в губы, а затем скатывается с меня. Стоя обнаженным у края кровати, он протягивает мне руку. Я беру ее, позволяя ему помочь мне подняться, потому что моя травмированная нога всё еще не полностью восстановилась.

Первую неделю после операции я провела в инвалидном кресле, а затем еще несколько недель ходила на костылях. Мне всё еще нужно пользоваться костылями, но я отказываюсь это делать, хотя мне и больно наступать на больную ногу. Мне повезло, что пуля не раздробила кости и не повредила крупную артерию, но я немного прихрамываю, и это может быть как временным явлением, так и постоянным. Время покажет. Если не считать хромоты и тупой боли в бедре по утрам и в холодную погоду, единственным свидетельством того, что произошло, является блестящий розовый шрам на бедре размером с четвертак.

У меня есть еще несколько невидимых шрамов, но ничего такого, что не залечило бы время. Благодаря любви и заботе Коннора некоторые из самых неприятных шрамов уже зажили.

Стараясь не показывать беспокойства на своем лице, потому что он знает, что я схожу с ума, когда он волнуется, Коннор поддерживает меня, когда я шатаюсь.

— Ты в порядке?

Я сдерживаю вздох, когда боль пронзает мою ногу, а затем встречаю его встревоженный взгляд и улыбаюсь.

— Ага. Всё хорошо.

Я вижу, он знает, что я несу чушь, но лишь кивает. Мы оба гордые и упрямые, и это делает одни вещи хуже, а другие — намного лучше. В любом случае, хорошо, когда есть кто-то, кто принимает меня такой, какая я есть, со всеми моими недостатками.

Еще лучше, когда есть кто-то, кто всегда меня поддержит. К моему глубокому удивлению, мне нравится быть частью команды.

Я отпускаю большую руку Коннора и направляюсь в ванную, чувствуя на себе его пристальный взгляд.

Он кричит мне вслед: — Я приготовлю завтрак, ладно?

— Звучит заманчиво. Но убедись, что ты приготовишь достаточно. Мы с Зевсом нагуляли аппетит!

Его смешок заглушается шумом льющейся воды, когда я поворачиваю ручку душа и вода начинает течь.

Выйдя из душа, я вытираюсь и направляюсь в гардеробную. Когда я переехала в огромный лофт Коннора в районе Митпэкинг на Манхэттене, я и представить себе не могла, что у человека, чей гардероб почти полностью состоит из футболок и брюк-карго, будет столько места для хранения одежды. Его гардеробная даже больше, чем в моем таунхаусе в Гринвич-Виллидж.

— Завтрак готов, принцесса! — кричит Коннор.

Звук слабый, потому что его лофт размером примерно с футбольное поле, но я слышу его и улыбаюсь.

— Иду!

Я накидываю короткий шелковый халат, провожу расческой по влажным волосам и выхожу из спальни в просторную гостиную, любуясь видом на сверкающую реку Гудзон из панорамных окон. Я нахожу его на кухне, где он жарит яичницу на сковороде.

Я сажусь на один из кожаных табуретов у большого дубового острова в центре кухни. Теперь я любуюсь другим видом: крупным, мускулистым мужчиной в одних черных боксерах, который готовит мне завтрак на своей нелепой плите с восемью конфорками.

Я называю ее нелепой, потому что, насколько я понимаю, пока существует еда на вынос, нет необходимости в плите, особенно с восемью конфорками. Но, как я узнала, Коннор Хьюз — человек, который ничего не делает наполовину.

Он поворачивается и смотрит на меня, приподняв бровь и ухмыляясь.

— Я бы спросил, как ты любишь яйца, но я уже знаю.

— О? И как же?

Коннор многозначительно оглядывает меня с ног до головы, шевелит бровями и протягивает: — Оплодотворенные.

Я расхохоталась.

— Боже мой, это было ужасно. Ты слишком много общаешься с Райаном.

Он перекладывает яичницу на тарелку, добавляет два ломтика пшеничного тоста, поджаренных в тостере, и несколько ломтиков бекона с тарелки, накрытой бумажным полотенцем, которая стоит рядом с плитой, а затем с легким поклоном преподносит мне блюдо.

Я откусываю кусочек бекона — он нежный, мясистый, прекрасно прожаренный — и блаженно вздыхаю.

Коннор обходит остров, убирает волосы с моих плеч и целует в висок.

— Ешь, милая. Ты слишком худая.

Я отправляю в рот остаток бекона. Между жеваниями я говорю: — Это, наверное, самая романтичная вещь, которую мужчина когда-либо мог сказать женщине.

Коннор опирается локтем на столик и обхватывает мое лицо ладонью. Его взгляд меняется с поддразнивающего на задумчивый. Он проводит большим пальцем по моей щеке.

Чувствуя себя неловко, я сглатываю.

— Почему ты так на меня смотришь?

Проходит мгновение, прежде чем он отвечает. Солнечные лучи, проникающие сквозь окна, ласкают его, сверкая золотом в его темных волосах, придавая его коже бронзовый оттенок, очерчивая рельеф его впечатляющих мышц живота бликами и тенями.

— Хуанита прислала мне сообщение несколько минут назад.

Я роняю бекон и выпрямляюсь.

— С ней всё в порядке?

Я видела ее несколько раз с тех пор, как вернулась в Нью-Йорк. Первый раз был у нее дома через неделю после нашего возвращения с Аляски. Ее мать не хотела впускать меня, но братья и сестры убедили ее. Хуанита была в гораздо лучшем настроении, чем я была бы на ее месте. Со своей любимой крысой Элвисом, сидящим у нее на голове, она рассказала мне, как возвращалась от меня домой в ту ночь, когда включила рубильник, и как на улице ее схватила группа мужчин в боевой экипировке. К ней подъехал фургон, они выскочили из него, и это было всё, что она помнила, пока не очнулась в пещерах. Я обняла ее и сказал, что люблю. Она рассмеялась и посоветовала мне отсосать.

Потом она показала мне шрамы у себя на спине — шестьдесят рубцов, грубых и красных, — и я не выдержала и заплакала.

Она закатила глаза и сказала мне, чтобы я не была такой слабачкой.

— С ней всё в порядке, — успокаивающим голосом заверяет меня Коннор, поглаживая меня по щеке. — Вообще-то, она замечательная. Хуанита просто хотела узнать, во сколько ей следует прийти к нам завтра на барбекю.

Я с облегчением вздыхаю. Интересно, каково это — иметь детей, постоянно испытывать тошнотворное чувство тревоги?

— Ох. Слава Богу. Тогда почему ты так странно выглядишь?

— Правда?

— Очень.

Коннор улыбается.

— Итак, я толстый, жестокий, и странно выгляжу. Бедняжка. Как ты меня терпишь?

— Бекон, — говорю я серьезно. — Ты готовишь превосходный бекон. Это твоя единственная спасительная черта.

— Кроме Зевса, — отвечает он тем же серьезным тоном.

Я киваю.

— Совершенно верно. Теперь объясни, пожалуйста, свое выражение лица.

Он дергает меня за прядь волос.

— Может, я просто подумал о том, как сильно мне нравится рыжий цвет.

Я качаю головой.

— Хорошая попытка.

Он смотрит в потолок, притворяясь, что думает.

— Может быть, я раздумывал, что приготовить тебе на десерт.

— Десерт после завтрака? Ты же знаешь, что ты действительно никудышный лжец, верно?

Его глаза встречаются с моими, и его улыбка исчезает. Его голос понижается на октаву, когда он говорит: — Может быть, я просто хотел узнать, когда ты собираешься выставить свой таунхаус на продажу.

— А. Это.

Когда я опускаю взгляд на свою тарелку, Коннор поддевает мой подбородок костяшками пальцев и заставляет меня посмотреть ему в глаза.

— Да. Это.

— Эм. Я пока не могу.

Его брови взлетают вверх.

— Почему нет? Ты рассчитываешь вернуться туда?

— Нет. То есть, я надеюсь, что нет.

Его глаза расширяются. Я не могу сказать, что в его взгляде — гнев или удивление.

— Ты надеешься, что нет?

Чувствуя себя немного защищающейся, я говорю: — Ну, мы еще не совсем обсудили будущее…

— Я люблю тебя, — резко говорит Коннор. — Ты — мое будущее.

У меня перехватывает дыхание. Мы никогда не говорили друг другу «Я люблю тебя». Даже после дня, проведенного в больнице, это всегда было просто «Я тебя ненавижу». Наша маленькая внутренняя шутка.

Я шепчу: — Так… значит… ты просто один из тех парней, которым не нужна бумажка?

Коннор смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке, которого он не понимает.

— Что? О чём ты, черт возьми, говоришь?

Внезапно мое лицо заливает румянец. Мне неловко и стыдно, и я бы хотела, чтобы мы не разговаривали об этом. Но мы уже начали, так что лучше уж покончить с этим побыстрее. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и смотрю ему в глаза.

— Я говорю о браке.

Лицо Коннора преображается. Он выпрямляется, берет мое лицо в ладони и выдыхает: — Да.

Я моргаю.

— Это был не вопрос.

— Это был он. Ты только что попросила меня жениться на тебе.

Он что, издевается надо мной?

— Эээ…

— И я сказал «да». — Он хлопает ресницами. — Где мое кольцо?

Он издевается надо мной! Я бью его кулаком в плечо.

— Придурок!

Не сбиваясь с ритма, он говорит: — Потому что у меня уже есть твое.

Я замираю. Мне кажется, что мое сердце перестает биться, но я не могу этого сказать, потому что теряю чувствительность во всём теле.

— У тебя… что?

Коннор нежно целует меня, прижимается губами к моей щеке, а затем шепчет на ухо: — Я запланировал целую романтическую постановку — ужин при свечах, прогулку в конном экипаже по Центральному парку, преклонение колена и всё такое, — но раз ты меня опередила, я просто подарю тебе кольцо, и мы будем квиты.

Из меня вырывается негромкий писклявый звук.

Он смеется и снова целует меня, втягивая мой язык в свой рот, нежно покусывая мою нижнюю губу. Мое сердцебиение учащается. Я кладу руки ему на грудь, и они дрожат.

Когда Коннор отстраняется, я вижу, что он тяжело дышит. В его отражается только любовь.

— Так где же оно? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он убирает волосы с моего лица.

— А где мое?

Коннор дразнится, но я не в настроении ждать, поэтому импровизирую. Я разрываю полоску бекона пополам, беру его левую руку и оборачиваю беконом безымянный палец, подтыкая концы, чтобы он не спадал. Получается большая, рассыпчатая, жирная куча. Он смотрит на нее, потом на меня, а затем снова на свою руку.

Я спрашиваю: — Что ты думаешь?

— Думаю, мне не терпится рассказать нашим детям, что ты сделала мне предложение с колечком бекона.

— Я ничего не говорила про детей.

Он поднимает на меня взгляд с блеском в глазах и улыбкой, играющей в уголках его рта.

— Четверо.

У меня отвисает челюсть.

— Четверо? Ты хочешь четверых детей?

Коннор прижимает меня к своей крепкой груди, оставляя на моей руке пятно от бекона, и обнимает. Затем кладет подбородок мне на макушку.

— Ты права. Нам нужно восемь. Создадим нашу собственную маленькую армию.

Я громко говорю ему в грудь: — У меня не будет восьмерых детей!

Он вздыхает.

— Ладно. Если ты действительно хочешь двенадцать, у нас будет двенадцать. Но я думаю, что в этом случае нам определенно следует подумать о найме няни.

Я изображаю рычание.

— Тебе невероятно повезло, что я люблю тебя, морпех, потому что, если бы это было не так, у тебя бы уже не было нескольких важных частей тела.

Он замирает, медленно отстраняясь и глядя на меня сверху вниз сияющими глазами, и шепчет: — Скажи это снова.

Я точно знаю, что Коннор хочет услышать, но он не отдает мне мое кольцо, и поэтому я тоже не даю ему то, что он хочет.

— У тебя бы уже не было нескольких важных частей тела? — невинно спрашиваю я.

Он качает головой и стоит так неподвижно, что мне кажется, он затаил дыхание.

— Гм… Тебе невероятно повезло?

Он снова качает головой, притягивает меня ближе, так что наши носы почти соприкасаются.

— Милый, ты испачкал жиром мой шелковый халат.

— Скажи это, — требует Коннор, и в его глазах столько желания, что я таю.

Глядя в его глаза, я шепчу: — Я люблю тебя. Всем сердцем. И буду любить до самой смерти.

Он стонет, а затем дарит мне поцелуй, который я запомню на всю оставшуюся жизнь, в немалой степени потому, что Коннор сжимает мою голову левой рукой, и теперь мое ухо набито беконом.

— Но я все равно собираюсь сохранить таунхаус, — говорю я, когда мы наконец переводим дыхание. Он изображает ощетинившегося кота с горящими глазами и вздыбленной шерстью, шипя сквозь зубы.

— Почему?

— Потому что в лофте нет подходящей проводки для квантового компьютера, который я собираюсь собрать.

Он моргает.

— Квантовый…

— Компьютер. ДА. Ты что, думаешь, я не выгрузила исходный код из системы Сёрена в облако до того, как ты появился, чтобы спасти меня? — Я неодобрительно цокаю. — Милый. Тебе следовало бы знать меня получше!

Коннор смотрит на меня в полном изумлении, отчего я чувствую себя чертовски хорошо. Мне нравится удивлять его, хотя он так хорошо меня знает.

Он протестует: — ЦРУ заявило, что вся его система была повреждена. Они проверяли ее неделями и не могли заставить ее работать…

У меня вырывается презрительный смешок.

— Ты думаешь, я позволила бы правительству получить это? Ты знаешь, что они сделали бы с такой технологией! Ни за что! Пусть попробуют создать свою собственную. Но если они это сделают, то за каждым их шагом будет следить маленькая белая мультяшная кошечка.

У него такой вид, будто он пытается осмыслить эту идею, но безуспешно.

— Так… вот что ты собираешься с этим делать? Следить за правительством?

Я пожимаю плечами.

— Это всего лишь побочный эффект. Основной функцией компьютера будет спасение мира.

После долгого молчания Коннор начинает смеяться. Сначала это тихий смешок, но он быстро перерастает в хохот, и в конце концов Коннор смеется так сильно, что у него перехватывает дыхание.

— Я всегда знал, что ты супергерой, — говорит он, сотрясаясь от смеха и притягивая меня ближе.

Я обвиваю руками его шею и лучезарно улыбаюсь ему.

— Можно мне, пожалуйста, забрать свое кольцо прямо сейчас?

И мужчина, которого я люблю, отвечает: — Принцесса, ты можешь получить все, что захочешь, — и целует меня еще раз.