Оригинальное название: «Cake Walk» by Abby Knox

Название на русском: Эбби Нокс, «Проще простого»

Серия:Домашний уют #2

Переводчик: Юлия Цветкова

Редактор: Ольга Зайцева

Вычитка: Ольга Зайцева

Обложка: Екатерина Белобородова

Оформитель: Юлия Цветкова

Переведено специально для группы:

https://vk.com/book_in_style

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Стук в парадную дверь совпадает с тактом стука в висках. Я перекатываюсь на холодную, нетронутую сторону своей кровати размера «калифорнийский кинг» и зарываюсь головой в прохладную подушку, пытаясь заглушить это варварское вторжение в мой, пропитанный виски, сон.

Стук не унимается, а продолжается с удвоенной настойчивостью.

Стону, зеваю и тру кулаками воспаленные глаза. В мои-то годы человек утром в субботу должен быть слишком занят утренним сексом с женой, чтобы вообще заметить какого-то идиота, ломящегося в дверь в 7:52 утра. Пара мягких бедер, прикрывающих уши, кажется мне куда более эффективным и приятным способом заглушить любой шум.

Но мне не везет; стук продолжается.

Можно проигнорировать, но не стоит. Возможно, это дела товарищества собственников, а я их ненавижу. С другой стороны, может, это и не оно. Возможно, мне повезет. Я едко усмехаюсь, представляя, что за дверью стоит женщина моей мечты. Разве не шикарно — влюбиться с первого взгляда в сорок шесть лет?

Фыркнув, я сажусь и смотрю на телефоне на изображение с камеры у входной двери. Это моя соседка, миссис Хёрли. Местная сплетница — а вовсе не женщина моей мечты.

Натянув пижамные штаны, я шлепаю к двери и открываю ее ровно на четыре дюйма — недостаточно, чтобы она успела сунуть туда ногу и «отнять всего минутку», жалуясь на высоту чьего-то газона или облупившуюся краску на почтовом ящике.

— Да, — хриплю я.

Если мои резкость и внешний вид — я даже в зеркало не посмотрел, прежде чем открыть, — ее и раздражают, то огромные солнцезащитные очки и ботокс успешно это маскируют.

— Мистер Бреннан. Простите, что разбудили…

— Неужели? — спрашиваю я, но она не слышит или не обращает внимания и продолжает тараторить.

— … но все спрашивают, выдавали ли вы разрешение на эту… эту распродажу сегодня? Я не припоминаю, чтобы мы голосовали за особое исключение.

Я тру подушечками большого и указательного пальцев веки, пытаясь разогнать паутину в голове после вчерашнего виски, и потому что понятия не имею, о чем миссис Хёрли лопочет.

Мне также не нравится, как она произносит «распродажа», будто сама мысль о ней унизительна, словно клещ на заднице ее назойливого маленького терьера.

— М-м? — вот все, что я могу из себя выдавить в попытке выудить больше информации.

Миссис Хёрли с нетерпением распахивает мою дверь; от неожиданности я отступаю. Похоже, новые занятия барре в клубе идут ей на пользу.

Я смотрю мимо нее, следя за указующим перстом ее бежевых когтей.

— М-м, — произношу я, уставившись на непривычное зрелище на подъездной дорожке моего лучшего друга Билла.

— И это все, что Вы можете сказать, господин президент?

Как меня вообще угораздило стать президентом ТСЖ, я никогда не пойму. Мгла блаженного отдыха на пенсии заставляет меня «согласиться помочь» с тем или иным, и как новичок в жизни Фокс Чейз, эти зажиточные обитатели пригорода вцепились в меня сразу. Но я собираюсь улизнуть при первой же возможности.

— Нет. Еще я бы сказал, что такое в Фокс Чейз каждый день не увидишь.

Очередь людей тянется от тротуара у дома Билла на углу Вайксен Корт и огибает Хантер Драйв. Машины медленно объезжают друг друга, водители ищут, где бы припарковаться, а мест нет.

— Прямо перед моим домом припаркован Хендай. Хендай! — Миссис Хёрли действует мне на нервы. Не говоря уже о том, что ее громадная сумка частично загораживает мне вид на нечто особенно приятное.

На подъездной дорожке Билла мягкая, фигуристая женщина в желтом сарафане суетится, расставляя яркие предметы на длинных столах. Обстановка и правда немного напоминает распродажу, но не совсем. Выглядит это куда праздничнее, чем распродажи, на которые меня водил отец в поисках ржавых молотков и гаечных ключей. Это не то. Я вижу шарики и милые маленькие гирлянды из ярких флажков. Скатерти в клетку. На месте расчетной зоны установлен складной навес, видимо, чтобы защитить от солнца всю ту кожу, которую она показывает в этом платье. Очень мило. Но вся эта прелесть меркнет по сравнению с тем чертовым платьем, что сейчас сводит меня с ума; его тонкие бретельки обнажают ее длинные загорелые руки и изящные ключицы; длина желтого шифона достаточно коротка, чтобы открыть пару крепких и женственных бедер. Миссис Хёрли все еще указывает, так что я чувствую себя вправе продолжать разглядывать, замечая, как зад этой незнакомки покачивается под развевающейся тканью. Она выглядит соблазнительно, как лимонное безе, и мысль о лимонах — и ее «лимончиках» у меня во рту — заставляет течь слюнки.

Слишком уж давно я не держал в руках мягкую, упругую попку. Готов поспорить, эти бедра справились бы с шумоизоляцией более, чем достойно. Что еще лучше, эти бедра выглядят достаточно сильными, чтобы сломать мне шею. Я беззвучно стону при мысли умереть с улыбкой на моем остекленевшем лице.

Миссис Хёрли настаивает на том, чтобы прервать мою сладкую фантазию.

— Мистер Бреннан!

— Иду, иду. Успокойтесь, — огрызаюсь я.

Я прохожу мимо миссис Хёрли, спускаюсь по ступенькам и иду через свой газон, не сводя глаз с блондинки в сарафане. Это не жена Билла, Коринна. Я был бы мировым козлом, если бы у меня встал на лучшую жену друга. Но волосы у этой женщины похожи. Невестка из другого города? Кто она? Она здесь не живет, насколько я знаю, — а я бы хотел, чтобы жила.

— Мистер Бреннан?!

Миссис Хёрли все еще на моей территории и снова требует внимания.

— А? — хрюкаю я, оборачиваясь и видя, что она теперь указывает на мою голую грудь.

— Вы разве не собираетесь сначала одеться?

— Отведите взгляд, если хотите, миссис Хёрли. Но если будете продолжать тыкать пальцем в мою грудь, мне придется зарегистрировать жалобу в отделе по рассмотрению случаев сексуальных домогательств ТСЖ «Фокс Чейз».

Она начинает что-то бормотать и замолкает:

— Такого отдела нет… я не это имела в виду…

Я поворачиваюсь и продолжаю путь к дому Билла, не отрывая глаз от хорошенькой блондинки с милой и очень хорошенькой попкой, которая все расставляет, украшает и выглядит нервной. Может, я смогу помочь с этим. С продажей… чего бы то ни было. Печенек девочек-скаутов? Черт возьми, да, я скуплю все коробки до единой и положу конец всей этой возне. Все в выигрыше. Миссис Хёрли уберется в клуб с чуть менее кислым выражением лица, хорошенькая леди в сарафане получит быстрые деньги, а я, возможно, получу номер телефона.

Сначала доносится аромат, и я понимаю, что тут происходит. Это не распродажа, а продажа выпечки. Первый запах, который поражает меня, — вишневый пирог, и у меня сразу текут слюнки. Может, я получу от нее что-нибудь сладкое на завтрак, чтобы заглушить похмелье.

Следующее, что поражает мои чувства, — ее голос. Но он не заставляет меня пускать слюни; а бьет меня дозой реальности по лицу.

— Так, так, не торопитесь. Я еще не совсем готова. Продажа начнется в 8 утра. А сейчас только 7:55. У меня еще одна партия брауни в духовке.

Ее слова останавливают меня намертво и превращают мое горло в пустыню Сахара. Я знаю её. Это Кара Уильямс, вторая дочь Билла и Коринны.

Если я думал, что буду козлом, если у меня встанет на жену лучшего друга, то это уже совершенно новый, глубинный уровень козлиности. Дочь Билла. Самая милая, самая скромная из всех пяти девочек Уильямс, к тому же. Насколько я помню, ту, которую я встречал во время утренних пробежек в городе. Я видел, как она читала книги под деревом в парке возле моего кондо перед школой.

Мне стоит развернуться, уйти внутрь, принять холодный душ, выпить воды, съесть что-нибудь белковое, чтобы впитать остатки алкоголя. Раньше я ходил в чудесный маленький ресторанчик около моего дома, где готовили чилакилес от похмелья. Ничего подобного здесь нет, а я не умею готовить. Я могу заказать доставку «Тако Белл». Не то — даже близко, — но, может, аромат спугнет миссис Хёрли с моего крыльца.

Я могу так поступить. Но тогда бедная Кара останется под пристальным взглядом миссис Хёрли и прочих соседских сплетников, которые могут пожаловаться на Уильямсов в ТСЖ. Я тоже не хочу, чтобы это произошло.

Я должен поступить правильно. Всегда поступаю правильно с семьей, которая принимала меня на Днях Благодарения и Рождества.

Приближаясь, я не могу не заметить, что Кара выглядит совсем иначе, чем та болезненно застенчивая школьная девчушка, которой я выписал немаленький чек всего несколько лет назад. Ангельская девочка продает торты на лужайке перед домом своих родителей.

Так дело не пойдет. Не годится мне думать о ее заднице, ее бедрах, ее декольте в этом платье, даже если сигнал еще не дошел до моего уже проснувшегося этим утром члена. И не годится ей прикладывать усилия, чтобы собрать деньги на что бы то ни было. Мне это не по нраву. Не напротив моего дома. И не тогда, когда я, ее «дядя Майкл», могу легко выписать чек или что угодно, что ей может понадобиться.

Дядя Майкл. Боже. Я же больной, отчаявшийся человек.

И положу этому конец. Сейчас же. Я должен заставить ее уйти. С глаз долой — из сердца вон, верно? К тому же мне не нравится, как люди жаждут сунуть ей деньги. Должно быть, выстроилось человек пятьдесят, и еще подходят.

Я положу конец этому цирку раз и навсегда.

Почему? Потому что я — гребаный президент ТСЖ и должен обеспечивать соблюдение правил.

Сто фирменных шоколадных брауни, семнадцать пирожков с яблоками «Грэнни Смит» и корицей из Сайгона и девятнадцать тортов разных вкусов с яркими, ручной работы, сахарными цветами красиво разложены на всех банкетных столах, какие только нашлись в кладовке моих родителей. Остальные воспитатели из моей группы помогли мне сделать забавные вывески, праздничные композиции из воздушных шаров и привлекающие внимание плакаты. Моя сестра Чериз подкинула несколько партий кексов в перерывах между занятиями в кулинарной школе, как и некоторые из её однокурсников. Мои родители помогли, разрешив использовать свой двор — прямо посреди самого богатого района в этом пригороде. Но если честно, самой значимой помощью было то, что я вставила имя моего шурина.

Знаменитый британский шеф-повар Филлип Уайлдвуд женился на моей старшей сестре Хлое в прошлом году. Возможно, я намекнула в анонсе мероприятия в Фейсбуке, что сам Филлип пожертвовал торты на эту благотворительную распродажу. Хотя это может быть и не совсем правдой, торты, которые я приготовила, были сделаны строго по рецептам из многочисленных кулинарных книг Филлипа. Он разрешил мне использовать его изображение в рекламных материалах, что, согласитесь, довольно привлекательно для любого, кто работает с выпечкой.

Так что хорошо, что я умею печь. И хорошо, что я знаю, как использовать все первоклассные ингредиенты, которые Филлип так любезно пожертвовал; он не мог вынести мысли, что кто-то будет продавать торты по его рецептам, используя базовые продукты из супермаркета. Благослови его чопорное британское сердце.

Мама была в ярости, когда Хлоя объявила, что не вернётся домой после встречи с Филлипом в Англии. Папа был ошарашен, но в целом принял это, понимая, что у него нет никаких оснований возражать против этого брака, ведь это он внушил Хлое уверенность всей этой затеей. «Я не думал, что это сработает», была одна из запомнившихся фраз из тоста, который папа произнёс на свадебном приёме в Штатах. Теперь все, кто косо смотрел на разницу в возрасте, изменили своё мнение, потому что все видят, как сильно он любит и заботится о Хлое. Её беременность и готовность Филлипа перевозить членов семьи туда-сюда в Англию всякий раз, когда она в них нуждается, также смягчили всех по отношению к нему, даже если он иногда бывает колючим, и его трудно понять — всем, кроме Хлои и нашей матери. Возможно, это не самые традиционные отношения между тещей и зятем, поскольку моя мама на год моложе Филиппа, но он обожает ее почти так же сильно, как Хлою.

Диана, моя младшая сестра, которая на год моложе, здесь, чтобы помочь с распродажей в рамках предписанной судом общественной работы, но её помощь в основном заключается в том, что она поедает товар. Я выхватываю у неё из рук булочку.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Я голодная! — оправдывается она, с набитым ртом лимонного мака.

— Тогда иди внутрь и опустоши мамины запасы, как ты всегда делаешь.

— Обидно, — говорит она с игривой улыбкой на губах.

Я закатываю глаза.

— Каждый кусок, который ты стащила, — это доллар, отобранный у моих детей. Детей, которым ты должна помогать в рамках своей общественной работы, помнишь?

— Твоих детей, да? Не вижу тут нигде детей, которым я могла бы помочь.

Я скрещиваю руки на груди.

— Как только ты перестанешь портить имущество, может быть, повзрослеешь, станешь судьёй, тогда ты и решишь, какая общественная работа лучше всего подходит таким закоренелым преступникам, как ты.

— Закоренелых преступников не приговаривают к волонтёрству в чопорных школах в пригороде.

— Ты бы предпочла собирать мусор на обочине шоссе? Потому что это довольно благое дело. И потом, четырёхлетние дети с особыми потребностями тоже заслуживают времени на игровой площадке.

Диана щурится на меня, как на умственно отсталую.

— Конечно, заслуживают. Но почему мы делаем это здесь, у мамы с папой?

Я вздыхаю и снова объясняю ей.

— Потому что у мамы с папой большой двор. И в этом районе водятся деньги.

Диана насмешливо приподнимает бровь и говорит:

— Ага, — будто читает меня про себя.

— И потому что у мамы огромная кухня. Так удобнее.

— Верно, — говорит она задумчиво.

— И я тут живу. Потому что не могу позволить себе отдельное жильё на зарплату помощника учителя.

— Да.

— И это близко к кулинарной школе Чериз, а она и её однокурсники пожертвовали кексы.

— И?

— И что?!

— И это никак не связано с близостью к большому хот-догу напротив.

Я могла бы списать свой мгновенно покрасневший свекольным румянцем вид на утреннюю прохладу, но смысла нет. Диана всё видит. И она любит быть в курсе всего. Типичный средний ребёнок.

— Боже, какая же ты бестактная! Совсем не поэтому! — лепечу я смущённо.

Диана ахает от моего негодования.

— Ты так очевидна! И одержима им с тринадцати лет! — шепчет она с театральным придыханием.

Я ставлю на клетчатую скатерть последние пироги, только что вытащенные из духовки.

— Всей этой вульгарной темы можно было бы избежать, если бы ты не читала мой дневник в детстве.

Диана хихикает с полным ртом арахисовой помадки.

— Этого можно было бы избежать, если бы я не подожгла машину своего бывшего. Но, если честно, твоя влюблённость в нашего дядю Майка травмировала меня и привела к этой жизни преступницы.

— Ненавижу тебя, — пою я таким образом, который могут говорить только сёстры, не обижая друг друга.

— Люди всегда ненавидят правду, — говорит Диана.

Я закатываю глаза. Диана, наверное, самый типичный Овен из всех представителей этого знака.

— Если я дам тебе арахисовой помадки и подпишу твою бумажку для судьи, ты заберёшь её внутрь, закроешь свою хлеборезку и никогда больше не произнесёшь при мне слова «дядя Майк»?

Диана обдумывает это.

— Договорились. — Она хватает тарелку с помадкой, которую воровала последний час, и уходит внутрь. Я люблю свою сестру, но с ней немало хлопот. Она всегда была самой дикой, самой язвительной и в центре большинства драм в семье Уильямс. Можно подумать, что среднему ребёнку к этому времени уже хватило бы внимания, но этот колодец бездонен.

Как только она уходит, я оглядываюсь и думаю, а может, Диана была права. Может, я и правда затеяла всё это, чтобы быть ближе к Майклу. Чтобы, может быть, хоть мельком его увидеть. Так же, как я делала в старшей школе. В выпускном классе я начала ходить в городской колледж два раза в неделю. Кампус в центре города находился как раз по дороге к его дому, и я, возможно, выслеживала, куда он бегает по утрам. Мне было так стыдно, когда он меня заметил.

И когда он вручил мне тот огромный чек на моём выпускном вечере, я струсила. Мне было восемнадцать, я тайно вздыхала по нему пять лет. Я взглянула на сумму и поняла, насколько этот мужчина могущественен, насколько он вне моей лиги. Конечно, мы живём в фешенебельном охраняемом посёлке, но мы далеко не богаты. Моим родителям нужен был большой дом для нас, пяти девочек, и они ухватились за дом в Фокс Чейз, выставленный банком во время ипотечного кризиса. Они получили дом за бесценок и усердно трудились, чтобы привести его в порядок. Мы и другие, вроде нас, купившие здесь дома дёшево, никогда особо не вписывались в этот район. Поэтому папа уговорил Майкла переехать сюда, чтобы было с кем играть в гольф, теперь, когда он приближался к пенсии после своего бизнеса по перепродаже домов.

Тьфу. Зачем я себя мучаю?

Диана годами меняет парней. Готова поспорить, она потеряла девственность в пятнадцать, судя по тому, как часто она сбегала из дома. Я не вижу в этом ничего плохого. Может, она правильно мыслит.

А может, это я жалкая, потому что храню верность человеку, который почти ровесник нашему отцу. Может, я больна.

Поэтому я так оделась?

Я смотрю на время на телефоне — 7:59 утра. Мои мотивы теперь не важны: пора продавать торты.

— Итак, народ. Я готова. Подходите, берите!

Позади меня низкий мужской голос опаляет кожу на затылке и заставляет внутреннюю поверхность бёдер вспотеть.

— Сколько за вишнёвый?

Широко раскрыв глаза, я разворачиваюсь, и перед моим лицом оказывается грудь Майкла Бреннана. Мое лицо напротив голой груди. О, нет. Боже мой. Этого не может быть.

Вот он, лучший друг моего отца, с обнажённой грудью и в синих клетчатых фланелевых пижамных штанах, взъерошенный, сонный и чертовски сексуальный.

— Привет, Кара.

Я не готова к нему, как и к тому, как он произносит моё имя. Будто Ведьмак только что проснулся с хриплым утренним голосом и зовёт меня присоединиться к нему в ванне. Ох, да, пожалуйста. Тебе только стоит попросить. Складка от простыни всё ещё отпечатана у него на плече и груди. В мою глупую возбуждённую голову лезут дикие образы с обнажённым Майклом, спящим и запутавшимся в простынях.

— Привет. Привет…

— Майкл.

— Я знаю, — смеюсь я, хлопая себя по лбу. — Конечно, я знаю, как тебя зовут.

Мои щёки пылают от того, как напряжённо он на меня смотрит, в то время, как его кадык движется.

— Я не видел тебя со времён твоего выпускного вечера.

Я тупо киваю. Не комментируй его полуобнаженность. Не делай этого.

— На тебе тогда было больше одежды, насколько я помню, — говорю я, фактически наклоняя голову, чтобы указать на один маленький стоячий мужской сосок. Он окружён мягкой проседью, к которой я бы с радостью прижалась. Или вцепилась бы покрепче, пока карабкаюсь по этому мужчине, как по дереву, и трусь об него.

У меня, конечно, нет никакого права критиковать его мужские соски. Мне самой, наверное, стоит пойти внутрь и принести кардиган, чтобы прикрыть то, что сейчас вытворяют мои собственные — и не только из-за утренней прохлады, которая никак не рассеется.

О, Боже, что он со мной делает? Если бы он только знал, какие мысли у меня возникают насчёт этой груди, этих губ, этой лёгкой щетины.

У этого мужчины нет ни малейшего понятия — совсем никакого — как часто он появлялся в моих фантазиях за эти годы. Настолько часто, что я никогда даже не допускала мысли о ком-то другом. Это нелепо — хранить верность мужчине вдвое старше себя. Но потом Хлоя вселила в меня надежду. Для девушек Уильямс нет слишком нелепых фантазий. Кто-то может сказать, что нам нравятся недоступные мужчины. Я бы сказала, что у нас большие мечты.

Одна из этих больших грёз угрожает вот-вот вырваться из-за пояса его пижамных штанов.

Не смотри туда. Не смотри. Не смей.

— Неплохая палатка, — говорит он.

— Что? — ужасаюсь я, и мои глаза делают то, чего делать не должны. Они опускаются вниз. Мой взгляд не может оторваться от утреннего стояка.

Его слегка налитые кровью глаза всё так же великолепны, с теми изящными «гусиными лапками», которые улыбаются мне. Майкл жестом указывает на кассовый столик рядом со мной. Он имел в виду тентовый навес. Не… что-то другое.

— А, — смеюсь я. — Да. Я немного перестаралась, но это всё для детей.

— Сколько за вишнёвый пирог?

— Пять долларов за штуку.

Он смотрит с недоверием.

— И всё?

Я с преувеличенным размахом раскидываю руки, как ведущая в «Ценах в ударе».

— Ну, они маленькие. Можно сразу отнести их к себе домой. Где, я полагаю, находится и одежда.

Он моргает, глядя на меня.

Я запинаюсь:

— И-и у нас также есть прекрасный выбор многослойных тортов.

— Полагаю, я довольно голоден. Попробую торт, — говорит он. И смотрит на меня так странно, будто хочет что-то сказать, но сдерживается.

Я бормочу:

— Я не могу отрезать кусок торта, если не купишь весь торт.

— Ладно. Я возьму все.

— Мистер Бреннан? — я смотрю на него, прикрывая глаза от солнца. Он делает шаг в сторону, вежливо загораживая для меня свет.

— Сколько тебе лет, Кара?

— Двадцать три.

— Думаю, теперь ты можешь называть меня Майклом, — говорит он.

Я качаю головой над своей глупостью.

— Конечно. Привычка. — Что я не говорю, так это то, что привычка тут ни при чём, а всё дело в том, что я выкрикиваю «мистер Бреннан!» каждый раз, когда кончаю со своим вибратором. И не просто выкрикиваю его имя. Я назвала свой вибратор мистером Бреннаном. Я знаю. Знаю!

— Итак, Майкл, что я могу предложить?

— Всё. Абсолютно. Сколько за весь товар?

Я растерянно бормочу:

— Что? Почему?

Весь такой бизнесмен, он вглядывается в меня.

— Ты торгуешься жёстко. Я заплачу вдвое больше запрошенной цены.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.

— Это… это не аукцион, мистер Бреннан… Майкл. Боюсь, ты не понимаешь…

Он вздыхает.

— Ладно. Втрое. За каждый торт, который у тебя есть.

Я не могу поверить, что он это делает.

— Это не бумажник в пижамных карманах, ведь правда?

Не смотри вниз, Кара. Ты уже видела эту выпуклость, когда семья каталась на лодке Майкла.

— Ладно. Но я застолбил. Сейчас вернусь.

Он уходит, и я ожидаю, что Майкл вернётся полностью одетым. Я с облегчением выдыхаю, что мне не придётся снова сталкиваться со всей этой голой кожей, или всей этой прелестной проседью, или очертаниями его члена. Серьёзно. Как он смеет?

Милая пожилая женщина подходит к кассе с горстью купюр.

— Я возьму морковный торт, дорогая.

Я запинаюсь:

— Э-э, ну… видите ли…

Она хмурит брови.

— В чём проблема, милая? Просто торт и всё.

Я бросаю взгляд на девятидюймовый круглый многослойный торт, украшенный по бокам рублеными грецкими орехами и глазурными морковками оранжевого цвета, расположенными по кругу, как корона, сверху.

Глядя на дом Майкла, я начинаю сомневаться, вернётся ли он. Наверное, он просто дразнит меня. Может, он всё это время знал о моей детской влюблённости и теперь издевается. Дразнит меня своими деньгами, напоминая, насколько он вне моей лиги.

— Конечно, — говорю я бабушке, принимая её деньги и кладя их в кассу. Я начинаю упаковывать её торт, а затем пишу Диане, чтобы она вышла и помогла отнести торт к машине женщины.

— Спасибо, дорогая. Этот торт выглядит восхитительно, — говорит она. — Ты проделала колоссальную работу.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

— Всё ради детей.

Диана выходит как раз в тот момент, когда я вижу, как открывается дверь Майкла. Я торопливо даю ей указания и говорю следовать за женщиной к её машине.

Диана, слава Богу, делает, как ей сказано, но бросает на меня грязный взгляд.

— Ладно, я пошла. Не выпрыгивай из штанов.

Я закатываю глаза.

— Какая пошлость.

Она мотает головой и идёт за женщиной по улице, как раз когда снова появляется Майкл. Всё так же без рубашки. Всё в тех же проклятых клетчатых фланелевых пижамных штанах.

Диана поворачивает голову от Майкла ко мне и беззвучно шевелит губами: «Боже мой!».

Я поджимаю губы и отчаянно машу руками, чтобы она шла дальше. И, надеюсь, исчезла навсегда. Может, тогда у меня будет хоть немного покоя.

У Майкла в руке не просто бумажник, а его открытая чековая книжка.

— Я вижу, ты не могла дождаться меня. — Он подмигивает, готовя ручку. — Могла бы получить втрое больше запрошенного. Итак, сколько за всё, что здесь есть?

Я с изумлением качаю головой. Он не шутит. Думаю, он не осознаёт, какое влияние его полуобнажённое тело оказывает на меня. Я сглатываю, горло всё ещё сухое, как кость.

— Если бы я продала всё это? Наверное, около восьмисот долларов. Включая все брауни и кексы тоже.

Он замирает с ручкой на весу и пристально смотрит на меня.

— Для чего, ты говорила, это всё?

— Я не говорила, — отвечаю я. — Но это для новой игровой площадки для детей. Для детей с особыми потребностями, если быть точной.

— Значит, тебе нужно намного больше восьмисот.

Я запинаюсь.

— Н-ну, да. В этом году у меня запланировано ещё три благотворительных мероприятия, и, надеюсь, мы…

Он качает головой.

— Не-а. Вот.

Он выводит сумму и отрывает чек. Когда он протягивает его мне, я таращусь на сумму. Это пятизначное число.

— Это слишком много.

— Напротив. Пусть твои сестры или кто там есть, доставят всё ко мне домой. Я буду в душе.

Я нахожу в себе смелость и спрашиваю:

— Почему ты это делаешь?

Уже отходя, он кричит через плечо:

— Потому что я не могу позволить людям давать тебе деньги на улице. Это правила Ассоциации домовладельцев, не мои. Я просто защищаю тебя от неприятностей. Можете все расходиться! — кричит он.

Люди начинают ворчать и задавать вопросы, настаивая, чтобы я позволила им заплатить за торты и брауни, которые они уже присматривали.

Я поворачиваюсь к толпе и говорю:

— Мне очень жаль, народ. Мистер Бреннан только что выкупил у меня всё. Спасибо, что пришли, и мне очень жаль.

Судя по звукам протеста, можно подумать, я только что объявила им всем пожизненный запрет на покупку тортов.

Майкл своими деньгами создал мне ещё больше проблем.

И он за это ответит.

Я откусываю больше, чем могу проглотить.

Вся эта толпа «тортовых зомби», что выстроилась вдоль улицы, теперь стоит у моей калитки.

Какого чёрта я наделал?

Кара видит, как я подглядываю через жалюзи, и стоит там, положив руку на выпяченное бедро, выглядя слегка дерзкой и удивлённой.

Я знаю эту девчонку с младенчества — с тех пор, как Билл, Коринна и я вместе поступили в колледж. Вторая по старшинству дочь Билла не живёт с ним и Коринной с тех пор, как уехала в университет. А теперь она вернулась домой, и я сейчас втяну нас обоих в неприятности.

Вселенная разыгрывает надо мной какую-то жестокую шутку в наказание за то, что я не хожу на свидания. Я был однажды помолвлен, и после той катастрофы у меня случались лишь новые катастрофы из-за… определённых потребностей.

И теперь мой добровольный целибат заставляет меня смотреть на человека, которого я знаю, в совершенно ином свете, и это несправедливо по отношению к ней.

Это моя вина, что я не присматривал за этими девочками как следует. Если бы я больше общался, уделял больше внимания друзьям, то не хотел бы эту женщину, которая вдвое моложе меня.

Вопреки всякому здравому смыслу я открываю дверь. По их взглядам, у них могли бы быть вилы и факелы.

— Чем могу помочь, добрые люди?

— Мы хотели купить эти торты.

Диана протискивается мимо них с тележкой, полной кондитерских коробок.

Мужчина в начале очереди говорит:

— Мы слышали, что эти торты пожертвовал сам Филлип Уайлдвуд.

Имя звучит знакомо, и я понимаю, что это тот самый знаменитый британский пекарь, который женился на старшей дочери Билла в прошлом году. Помню, как поручил своему ассистенту выбрать подарок из свадебного реестра и отправить его. Благодарственная открытка со свадебным фото висит у меня на холодильнике. Идеальный обмен любезностями для меня. Мне не пришлось ехать на свадьбу, а они получили комплект простыней высокой плотности.

— Насколько сильно Вы их хотите? — спрашиваю я мужчину, в то время, как Диана въезжает с тележкой тортов на мою кухню и начинает разгружаться. Кара следует за ней с другой тележкой, битком набитой коробками с тортами.

— Что?

— Сколько Вы заплатите за один из этих тортов? — переспрашиваю я мужчину во главе толпы.

— А что, Вы хотите взвинтить цены? — спрашивает он.

— Нет, но Вы пришли сюда покупать торты. Любую сумму, которую Вы захотите мне заплатить за торт, я пожертвую обратно в школу.

И вот так я провёл остаток субботнего утра: продавая торты из своего чёртова дома в пижамных штанах.

Это наказание от вселенной за вожделение к 23-летней дочери моего лучшего друга.

То, что он делает, сначала кажется даже забавным.

А потом он вручает мне второй чек за это утро.

Толпа расходится, Диана помогает мне развезти все торты и убегает обратно к дому. Похоже, он продал каждый торт обратно покупателям. Я стою в дверях Майкла, наполовину внутри, наполовину снаружи, и наблюдаю, как он двигается по кухне. Как человек может быть таким спокойным после того, как по своей прихоти потратил такую уйму денег?

— Это безумие. Ты уже заплатил за всё и даже больше, — говорю я, размахивая чеком перед ним.

Он наливает себе чашку кофе и предлагает мне. Я отказываюсь.

— Да, но всё пошло не совсем по плану. Единственный способ заставить этих людей уйти — позволить им купить чёртовы торты. Я же не мог наживаться на своей маленькой авантюре, правда?

Огонёк в его глазах разжигает пламя у меня ниже пояса. Я облизываю губы.

Смотрю на сумму на чеке.

— Погоди-ка; тут на тридцать долларов меньше, чем на первом чеке. Не то, чтобы я жалуюсь, но…

— Я оставил один себе.

Любопытствуя, я спрашиваю:

— Какой именно?

— Он напомнил мне о тебе.

Я смотрю, и на кухонном столе стоит лимонно-черничный торт.

— Тот, который весь в жёлтых сахарных ромашках.

Улыбаясь ему, я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова не идут.

— Думаю, на этом мы закончили. Передай Биллу и Коринне, чтобы заглянули за тортом позже, когда вернутся домой.

Я прикусываю губу.

— Мама и папа на Барбадосе по случаю своей 25-й годовщины. Поэтому они и не возражали, чтобы я использовала их двор для распродажи.

Он смотрит на меня.

— Барбадос, говоришь? — он выглядит немного странно, даже грустно. — Представь, быть 46-летним и праздновать 25 лет брака.

Я киваю.

— Они — мои родители, так что да, могу представить.

Между нами повисает неловкое молчание, и я не знаю, куда смотреть. У него урчит в животе, и у меня возникает желание покопаться на его кухне и приготовить ему омлет. Наконец он говорит:

— Уверен, у тебя есть дела. Школьные работы проверять и всё такое.

Я смеюсь.

— Мы не проверяем работы в подготовительном классе.

— О. Ну, уверен, у тебя есть дела. Например, убрать столы.

— Диана справится, — говорю я с усмешкой. — Общественные работы.

— Хочу ли я знать?

Я смеюсь и качаю головой.

— Возможно, ей понадобится твой присмотр.

— Мистер Б, Майкл, я — не её куратор. Она уже взрослая девушка. Как и я.

У Майкла дёргается скула.

— Что же… было приятно снова тебя видеть, Кара.

Кажется, он пытается выпроводить меня за эту дверь. Если он так беспокоится о том, чтобы не оставаться со мной наедине, ему стоило бы надеть рубашку.

— Позволь мне как следует поблагодарить тебя. — Я делаю шаг к нему. Его глаза расширяются, и он отступает от меня.

— Тебе пора идти. Не нужно меня благодарить.

— Почему бы тебе не позволить мне приготовить для тебя завтрак.

Он странно промокает угол глаза.

— Потому что это было бы неправильно.

— Неправильно?

— Неправильно, неприлично. Чтобы ты находилась у меня дома одна. — Он снова отступает, теперь вцепившись в край столешницы. Его костяшки белы, как мрамор.

— Ерунда, мы с тобой и раньше бывали наедине.

— Не с тех пор, как ты выросла в… — он моргает, беспорядочно водя глазами по комнате.

— Во что? — что бы это могло значить? Неужели он имеет в виду… Это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я мечтала об этом, надеялась на это. Конечно, я здесь, предлагаю приготовить завтрак, моё сердце умоляет о любом предлоге быть рядом с ним. Но я никогда не думала, что он ответит на мои чувства.

Наконец он отталкивается от столешницы и указывает на меня. Выражение его лица такое суровое, что я вздрагиваю.

— В двенадцать разных видов потрясающего секса в сарафане.

Я ахаю и выпаливаю, не успев себя поправить.

— Мистер Бреннан.

Он делает шаг ко мне, и я медленно начинаю отступать к двери. Разум говорит мне развернуться и бежать, но тело велит остаться.

— Прости, — тихо говорит он, поднимая ладони в знак извинения. — Я не хотел тебя пугать.

Я качаю головой и шепчу:

— Я не напугана. Думаю, нам нужно обсудить, что ты только что сказал.

Он приближается ещё на шаг, и теперь моя спина обращена к улице, дверь всё ещё открыта, благодаря Диане, которая увезла тележки, не потрудившись закрыть её.

— Мне не следовало этого говорить. — Он возвышается надо мной в открытом дверном проёме, его плечи на уровне моего носа. Я чувствую его мужской запах. Если сдвинусь на один дюйм, то уткнусь лицом в эту широкую шелковистую волосатую грудь. Я тяжело сглатываю. Пора сказать ему правду.

— Думаю, тебе нужно было это сказать, — говорю я. — Так же, как и мне нужно кое-что сказать.

Мой взгляд поднимается, чтобы встретиться с его большими зелёными глазами, с его яростным выражением, в котором читается и страх, и что-то вроде отчаяния.

— Майкл, дело не только в деньгах. Ты мне нравишься. И всегда мне нравился.

Из него вырывается ругательство.

— Это мило с твоей стороны. Правда. Но когда я смотрю на тебя, то думаю о полной херне.

Я знаю, он не хочет меня обидеть, но это ранит.

— Не называй это так. Пожалуйста. Это не херня. Я — взрослая женщина.

— Твой отец убьёт меня.

— Нет, не убьёт!

Майкл подносит один сжатый кулак ко рту и прижимает его к губам.

— Я — мужчина с ужасными, взрослыми потребностями. Физическими потребностями. А ты — идеальный маленький, не знаю, одуванчик с чувствами и глубокими мыслями, и я не хочу пачкать это…

— Что заставляет тебя думать, что с тобой что-то не так…

Какое-то странное осознание останавливает меня на полуслове. Краем глаза или при помощи шестого чувства я осознаю, что за нами наблюдают. Или кто-то жаждет внимания. Мой взгляд опускается вниз, и я вижу то, от чего волосы на затылке встают дыбом.

Присутствие — тёмно-розового цвета, с прожилками, и оно выпирает из пижамных штанов Майкла.

Я снова ахаю, на этот раз от шока, что этот мужской стержень торчит наружу, побеждая в борьбе со свободным кроем фланелевых штанов.

И, чёрт побери, у меня слюнки текут не менее интенсивно, чем увлажняется моя нетронутая промежность.

Я сглатываю.

— Это…?

Он смотрит вниз.

— О, чёрт! — Майкл отворачивается от двери.

— На тебе… почему на тебе нет нижнего белья?

— Я был голый, прежде чем появилась миссис Хёрли, — объясняет он, что ничего не объясняет. Я ловлю себя на мысли, что в следующий раз, когда миссис Хёрли появится на пороге Майкла, мне хочется ткнуть её в рёбра локтем.

— Ты мог бы надеть трусы, прежде чем выходить к людям на улицу, знаешь ли.

— Слушай. У меня похмелье, я не соображаю толком. И, честно говоря, до того, как орды любителей тортов начали ломиться в мою дверь, я собирался… неважно.

— Скажи мне.

— Забудь.

— Собирался что?

— Кара.

— Мистер Бреннан, Майкл, ты собирался…

— Прекрати.

Он прав. Я заставляю его чувствовать себя неловко, и я ненавижу это.

— У нас есть кое-что общее, Майкл. Ну, не только сейчас, а с тех пор, как я вернулась домой. Так мало уединения. Прошло… очень много времени.

Я знаю, что делаю. Знаю, что это особенно вульгарно для меня, для той, кто критикует манеру речи своей сестры. Но здесь всё иначе. Я знаю, он смотрит на меня по-другому, и ему нужно знать, что я теперь взрослая.

— Блин. — Он поворачивает плечо, заправляя себя обратно в штаны, затем прислоняется одной рукой к стене. Его голова наклоняется, как будто его что-то тревожит, и он сражается с невидимыми демонами.

— Пожалуйста, скажи мне правду. Все оберегают меня от всего шокирующего, потому что верят, что я хрупкая. Правда в том, что я смертельно любопытна. У меня так много вопросов. И я бы не хотела ответов ни от кого — ни от кого — кроме тебя, Майкл.

Он отвечает сквозь стиснутые зубы.

— Ты не знаешь, что говоришь.

— Я доверяю тебе. И знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Помнишь, когда ты жил в центре и видел, как я читаю в парке перед школой?

Его голос хриплый; он поднимает голову, чтобы взглянуть на меня через плечо.

— Да.

Сейчас я изо всех сил борюсь, чтобы сдержать слёзы. Если бы он знал глубину моих чувств. Если бы он знал, что я могу заявить прямо сейчас.

— Я ходила туда нарочно, надеясь увидеть тебя. Я это планировала. Просто хотела быть рядом с тобой. Я знаю, это безумно и жалко и…

— Кара. Не говори о себе так.

Майкл поворачивается ко мне лицом.

— Это правда. У меня была ужасная влюблённость в тебя всю мою жизнь. С тринадцати лет я знала, что хочу, чтобы мой первый поцелуй был с тобой.

Майкл усмехается.

— За десять лет может многое случиться. Слава Богу, правда?

Я протягиваю руку. С растерянным выражением лица он нерешительно кладёт свою руку на мою ладонь. Я беру её, и моё тело дрожит от прикосновения к его теплу, к его шершавым, взрослым мужским рукам. Я переворачиваю её и провожу пальцем по его ладони.

— Это было последнее, что я видела от тебя перед отъездом в колледж. Ты дал мне чек, но мне было не до этого. Ты пожал мою руку и ненадолго задержал её в обеих своих. Я посмотрела вниз и… — я переворачиваю его руку и провожу по линиям вен на её тыльной стороне. — Я запомнила каждый волосок, каждую линию, каждую мозоль. Я уехала в колледж, и мой первый в жизни эротический сон был об этих руках.

— Ого, Кара.

Я снова переворачиваю его руку ладонью вверх и опускаю губы, целуя кончик его указательного пальца.

Поднимая глаза, чтобы встретиться с его взглядом, я вижу, как быстро вздымается его грудь.

— Детка. Ты же не… ты же не… ждала меня. Скажи, что нет. Все четыре года колледжа и…

Я качаю головой и перехожу к кончику его среднего пальца, на этот раз нежно целую и засасываю его до первого сустава.

— Слава Богу, — выдыхает он.

— Я не ждала, — говорю я, отпуская его палец. — Ты был в моих снах каждую ночь. Так что это никогда не ощущалось как ожидание. Эти пальцы, эти руки, что строили небоскрёбы, — говорю я, целуя его безымянный палец до второго сустава, — овладевали моим телом каждую ночь в эротических снах.

Майкл ругается, вырывает руки из моей хватки и проводит пальцами по коже головы. Его волосы в процессе становятся ещё более взъерошенными, делая его в десять раз сексуальнее.

И следующее, что я понимаю, — этими руками, этими губами он переворачивает весь мой мир.

Я больше не могу этого выносить. Мне нужно почувствовать эти мягкие губы на своих и это нежное тело, прижатое ко мне.

Чёрт побери, почему она должна быть такой мягкой, красивой и такой молодой?

Я мягко прижимаюсь губами к её губам, потому что если я возьму больше, то не смогу остановиться и разрушу всю жизнь этой драгоценной девочки.

Просто поцелуй — это всё, чего она хочет от своей детской влюблённости. Простой поцелуй — с ним я справлюсь.

Губы Кары на моих мягче и слаще, чем я мог себе представить.

Я отрываюсь, чтобы проверить, как она.

— Всё хорошо?

Она смеётся и отвечает:

— Я так счастлива, что ты поцеловал меня, что, кажется, вот-вот взлечу.

— Не взлетай, милая. Ты нужна мне здесь, со мной.

Наши рты встречаются. Конечно, любой, выгуливающий собаку, может увидеть, как мы целуемся, если приглядится к моему входу. Но в данный момент, кажется, мне всё равно. Она вздыхает мне в губы, и это так сладко, что я, возможно, не смогу долго сдерживать всю силу своей потребности. Она должна быть моей. Я крепко прижимаю её к себе, мягкий воздушный сарафан вызывает странное возбуждение на моей голой коже.

Она отвечает на поцелуй, ее губы на вкус как вишня, они искушают меня открыть их и попробовать больше, взять всё. Взять то, что мне не принадлежит.

Все причины не целовать и не трогать её заставляют меня хотеть её ещё сильнее.

То, как она тихо стонет мне в рот, когда я ещё даже не коснулся её языком, так чисто и сексуально, что я не выдерживаю.

Солнце светит позади неё, отбрасывая сквозь сарафан силуэт, от которого мой член твердеет, как сталь. Я в полной агонии, глядя на пространство между её бёдер, задаваясь вопросами, представляя.

— Милая, — говорю я, целуя её щёки и лоб, предупреждая её, даже чувствуя, как её соски твердеют от нашего контакта. — Не думаю, что ты хотя бы отдалённо представляешь, что может сделать с тобой мужчина вроде меня.

— Ты и понятия не имеешь, насколько я к этому готова.

Я облизываю губы. Мне так не терпится снова поцеловать её. Но она должна понимать, во что ввязывается.

— О, так ли это? — рычу я, грубо приподнимая перед сарафана и прижимая ладонь к её животу.

Её короткий вздох от внезапного прикосновения и расширившиеся глаза добавляют ещё дюйм к моему и так уже ноющему члену. Не говоря уже о лёгкой выпуклости её мягкого животика — том месте, которое, как я могу представить, будет заполнено моим ребёнком. Я бы никогда не перестал ласкать животик Кары, если бы… ах, чёрт, я с каждой секундой нарываюсь на новые неприятности.

Её слова произнесены полушепотом.

— Да, готова. И я на таблетках.

Твою мать.

Я мог бы затащить её внутрь, взять её без защиты и отгородиться от мира. Спрятаться от любопытных глаз Фокс Чейз. Но как только эта дверь закроется за нами, она уже не выйдет. Пока я оставляю её открытой. Чтобы дать ей выбор и, если честно, чтобы слегка пошалить на публике.

— Кто-нибудь когда-нибудь касался тебя так, милая? — говорю я, проводя пальцами ниже, к резинке её трусиков.

Раскрасневшиеся губы Кары приоткрываются; её ноздри раздуваются.

— Только ты. Ты в моих снах, мистер… Майкл.

Я опускаю руку еще ниже и выясняю, что спереди она чисто выбрита.

— Следующий вопрос. Почему у тебя тут нет волос?

Её глаза закрываются, когда моя рука массирует её чувствительную кожу.

— Это смущает, но… я сильно потею, и так мне просто комфортнее.

Другой рукой я упираюсь в дверной косяк, хотя мне не терпится обхватить её покачивающуюся попку и затащить внутрь. Я просто хочу ещё немного побыть плохим.

— Хороший ответ. Никогда не удаляй волосы только потому, что мужчине нравится, когда ты голая. Настоящие мужчины знают, что самое сексуальное в мире — это когда женщина чувствует себя комфортно.

Всё ещё закрыв глаза, она мычит едва слышное:

— М-м-м.

Прикосновение среднего пальца к вершине её щёлочки почти добивает меня. Жар, влага, румянец, расползающийся по её груди.

— Какой-нибудь мужчина касался тебя здесь?

Кара качает головой «нет», сдерживая стон и подстрекая меня идти дальше, глубже, я жадно исследую её складочки.

Её шёлковая влага прекрасна, требует от меня большего. Требует продолжения. Слезливый всхлип и невольный толчок её тела заставляют меня замереть. Если я продолжу в том же духе, она кончит прямо здесь, на моём крыльце.

Аккуратно избегая её клитора, я рискую и погружаю кончик одного пальца в источник её жара.

— А вот так? — спрашиваю я, проникая глубже и растягивая её. Она задерживает дыхание, и я чувствую, как её киска сжимается вокруг моего пальца.

— Нет, нет, никогда. Я говорила тебе, что берегла это для тебя, и я имела в виду всё.

Мне приходится прикусывать язык, чтобы не сказать того, чего не следует. Нежных слов. Первобытных слов. Слов о любви. Не в этом дело; это просто два человека, ведущие себя грязно.

Это мучает меня больше, чем её, когда я вынимаю палец и отстраняюсь. Она широко открывает глаза.

Я ни за что не отступлю после этого. Уже предчувствую, что всё, что произойдёт сегодня, только заставит меня полюбить его сильнее.

Нагло протягиваю руку и обхватываю его член. Майкл рычит, звук раздается откуда-то из глубины груди, едва слышно. Это скорее вибрация. Его глаза становятся дикими, когда член дёргается у меня в руке.

Именно в этот момент на соседнем участке у Хёрли включаются поливалки. Я вздрагиваю от звука, а потом смеюсь, понимая, в чём дело.

Увидев мой смех в сочетании с рукой на его внушительном члене, Майкл громко ругается — так громко, что эхо отражается от соседних домов, — затем хватает меня за плечи и втягивает внутрь.

— Наконец-то, — плачет моё сердце. Наконец-то.

Он прижимает меня к закрытой двери своим крупным телом, его дыхание обжигает шею.

— Всё, назад пути нет, девочка. Я заберу всё.

Он набрасывается на меня, целуя меня своим горячими губами, и кажется, будто миллион звёзд взрывается в моём небе. Он целует меня жёстко, яростно, как человек, изголодавшийся по любви и ласке.

Он берет моё тело под контроль: одной рукой прижимает оба запястья к двери над моей головой, другой грубо скользит вверх по внешней стороне бедра, задирая сарафан. Майкл владеет каждым дюймом, к которому прикасается.

Он углубляет поцелуй, дразня мой рот своим языком. Мне не хватило того первого, нежного поцелуя, но моё тело так настроено на него, что отзывается на проникновение его длинного, жадного языка.

Он дарит мне влажные, тёплые поцелуи и перемещает руку по передней поверхности бедра и внутрь, побуждая меня раздвинуть ноги. Когда я подчиняюсь, его ладонь скользит по моей киске, шершавая рука грубо цепляется за эластичную ткань кружевных трусиков.

Он стонет мне в рот и прерывает поцелуй, мы оба задыхаемся. Его взгляд так напряжён, пока он двигает рукой туда-сюда, ниже моего пупка, зажигая каждую искру удовольствия в моём теле. Я не знаю, куда смотреть, поэтому перевожу взгляд через его плечо, сосредотачиваясь на торте на кухонном столе.

— Смотри на меня, красотка, — хрипит он.

Он требует, чтобы мы поддерживали зрительный контакт всё то время, пока он оценивает моё возбуждение, исследует его, пробует. Это неловко и при этом чертовски горячо.

Он отодвигает ткань в сторону и вводит два пальца в мою киску.

— Это для меня? Эта девственная киска мокрая для меня? Ты за этим сюда пришла, да? Если ты не можешь смотреть на меня, пока я тебя трахаю, значит, ты не готова, малышка.

Я поднимаю подбородок и подаюсь бедрами вперёд, чтобы усилить давление его прикосновений.

— Я готова быть твоей взрослой, оттраханной женщиной.

Он насмешливо приподнимает бровь и проводит вторым, затем третьим пальцем по моей влаге.

— Взрослая, оттраханная женщина, которая знает, что нужно её мужчине. Взрослая женщина, которая слушается? Которая будет делать точно то, что я скажу?

Мои губы ноют от желания снова поцеловать его; киска пульсирует, желая ощутить прикосновения его исследующих рук.

— Ты же знаешь, я сделаю что угодно.

Он отпускает мои запястья.

— Снимай сарафан.

— Легко, — вздыхаю я с усмешкой, и сарафан, цепляясь стену, опускается на деревянный пол.

Я снова беру её запястья в захват и поднимаю их над её хрупким телом. А затем целую эту дерзкую усмешку, прижимаясь всем телом к этой почти обнажённой плоти.

Её руки напрягаются в моей хватке; а тело извивается.

— Не двигайся, Кара.

Она ноет:

— Я хочу тебя касаться.

Я шепчу ей на ухо, оставляя свой средний палец всё ещё внутри неё, дразня и растягивая её круговыми движениями.

— Не сейчас.

После чего прокладываю путь небрежными поцелуями от ее уха вниз по шее, затем опускаю тонкий материал её бюстгальтера, неспешно дразня каждую грудь на своём пути вниз.

— Если я отпущу твои запястья, а ты будешь держать руки при себе, я угощу тебя очень особенным десертом, дорогая.

Она мурлычет своё согласие.

— Мм-хм. Я постараюсь.

Я опускаюсь на колени перед этой крошечной богиней, беру зубами хлипкую красную ткань её трусиков и разрываю их в клочья. После чего запихиваю кружевной сувенир в карман своих пижамных штанов, затем осыпаю небрежными поцелуями одну ногу, потом другую.

В моём словаре остаётся лишь одно слово.

— Раздвинь.

Сцепив свои руки за спиной, Кара расставляет для меня ноги шире. Она такая послушная девочка. Я целую её спереди, и она поддаётся навстречу.

Я поднимаю взгляд и замечаю, что её глаза закрыты; я отказываюсь делать следующий шаг, пока она не посмотрит на меня. Стону, когда вижу, что она смачивает губы своим влажным розовым язычком. Её киска прижимается к моему лицу, умоляя о пощаде.

— Смотри на меня, детка.

Её глаза широко раскрываются, и моя милая, невинная Кара преображается. В этот момент она — похотливая шлюшка, и я не могу любить это больше. Не отрывая от неё взгляда, я ласкаю её клитор языком. Глаза моей маленькой Кары затуманиваются, а губы открываются. Я щиплю её напряжённый клитор ещё два, три раза, и её тело содрогается. Её киска сжимается вокруг моих пальцев, и я ласкаю её через первый в её жизни оргазм со мной.

И не прекращаю касаться и ласкать её. Я не хочу останавливаться никогда.

Когда я снова поднимаюсь, то ввожу два своих мокрых пальца ей в рот, наблюдая, как Кара обхватывает их, сосёт и лижет, а в её глазах — вопрос. Ей нужно, чтобы я сказал, что она всё делает правильно.

— Хорошая девочка. А теперь поделись со мной.

Она стонет, когда мой язык погружается в её. Её напряжённое тело всё ещё содрогается от отголосков.

Я снова опускаюсь на колени, раздвигаю её бёдра ещё шире, перекидываю одну её ногу себе на плечо, затем другую.

— Теперь. Теперь держись за меня, сладость.

Кара издаёт лёгкий писк удивления, когда мой язык пронзает её складки, забирая то, что принадлежит мне, затем вздыхает.

— О, Боже, Майкл. Боже… Боже… Боже.

Она снова бьётся о моё лицо, и я злорадно смеюсь, зная, что этому непослушному маленькому клитору понравилось то, что я с ним сделал в первый раз, и он хочет ещё. Её руки запутываются в моих волосах; чем глубже я погружаюсь и исследую её ртом, тем сильнее она дёргает. Я вспоминаю момент сегодняшнего утра, до того, как понял, кто она. Я хотел умереть между этими бёдрами, и я сохраняю эту позицию. Она могла бы сломать мне шею, и я бы умер счастливым.

Бёдра моей хорошей девочки начинают дрожать, и я знаю, что она готова. Я осторожно помогаю ей опустить ноги, поднимаясь сам.

— Теперь ты готова, — шепчу я ей в шею, подбадривая ухватиться за мои плечи. Я поднимаю её мягкие бёдра повыше вокруг своей талии и провожу головкой члена по её складкам, покрывая её соком Кары.

— Я хорошенько трахну тебя, милая.

Она выгибается навстречу, и я ввожу головку, давая ей привыкнуть ко мне. Как только она адаптируется, и я готов погрузиться глубже, ещё один незваный гость снаружи громко стучит в мою дверь.

Я уже собираюсь сказать миссис Хёрли, чтобы она прыгнула в озеро, но голос, сопровождающий стук, принадлежит не ей.

— Кара? Ты будешь помогать мне убираться?

Глаза Кары широко раскрываются от испуга, и она беззвучно шепчет:

— Диана!

Я улыбаюсь и целую её глубоко, затем бормочу на ухо:

— Я говорил, раз уж ты вошла, то не уйдёшь.

— Возможно, ей нужна моя помощь, — шепчет она.

— К чёрту, — говорю я. — Пусть сама убирает.

В глазах Кары вспыхивает огонёк, и она исподтишка прикусывает губу. Затем она кричит через дверь сестре:

— Контейнеры в гара — о, Боже! В гараже!

Будучи грязным старикашкой, каким я и являюсь, я вхожу в неё на дюйм глубже, пока она объясняет через дверь, куда складывать украшения.

Диана раздражена. Если бы она только знала, чем мы занимаемся по эту сторону двери.

— Извини? Ты выйдешь помочь мне или нет?

Я вхожу в неё, и Кара кусает губу и всхлипывает, почти неслышно. Её глаза плотно сжимаются, и я вижу, как в уголке её глаза наворачивается слеза. Я целую её.

— Н-нет! — выкрикивает она.

— Отлично, — тихо рычу я, выходя и снова входя, до самого основания. Её бёдра сжимают мою талию, её ступни сцеплены в щиколотках у меня на пояснице, приказывая войти глубже.

Я слышу, как Диана фыркает и говорит:

— Ладно. Тогда пошла ты. — Её шаги затихают, и я делаю резкий выпад, глубоко входя в свою девочку.

— С удовольствием, — говорю я. — Думаю, так и сделаю.

Я не помню, когда в последний раз занимался сексом кожа к коже, и это, блядь, восхитительно.

— Так туго, что я едва выдерживаю. Так туго, так, блядь, туго.

Со своей стороны, тело Кары бьётся о меня, ища трение.

Я опускаю руку между нами и позволяю её клитору получить своё, пока трахаю её о дверь снова и снова. С каждым толчком она отпускает себя чуть больше. Открывается для меня чуть больше. Сжимает меня чуть сильнее.

Всё, что я чувствую, — это слишком. Я знаю, что это неправильно, и эта неправильность заставляет меня хотеть Кару ещё сильнее.

Её попа такая же мягкая, как я и представлял, и даже мягче. Она такая мягкая, такая податливая и сладкая, как лимонное безе; я боюсь, что могу оттрахать её прямо здесь. Её тело и её взгляд говорят об этом.

Движения её бёдер соответствуют ярости моих толчков. Она поразительно быстро схватывает суть. Я хватаю её за попу одной рукой, а другой упираюсь в дверь, чтобы зафиксировать нас обоих, и вхожу снова и снова, выстраивая чувственный ритм.

Между страстными толчками я покрываю поцелуями её грудь, одну за другой.

Разрядка едва не сбивает меня с ног, но она принимает всё, её киска сжимается, принимая каждый дюйм моего члена и каждую каплю спермы.

Сломанная часть моего мозга желает, чтобы она не принимала противозачаточные. Тёмный монстр внутри меня хочет, чтобы она была в моей пещере, моей невинной невестой, и мы находились бы здесь вместе, ничем не занятые, кроме как зачатием детей.

Мои плечи содрогаются с последним всплеском в её принимающее тепло.

Я — монстр, потому что дождался, когда заберу её невинность, чтобы рассказать ей правду о себе. Но я должен сказать это. Она смотрит на меня с новым румянцем, пылающим на лице, с блеском в глазах и беспорядочно растрёпанными волосами.

Что же, будь что будет.

— И все?

Я поднимаю на него глаза. Он сидит на краю кровати, а я, свернувшись калачиком, устраиваюсь у него на коленях. Он был так нежен со мной после всего, помог снова надеть сарафан, пригладил волосы и даже не засмеялся, когда я не знала, что сказать после секса.

— Спасибо, — сказала я тогда. Он лишь улыбнулся и поцеловал меня в шею. Это уже третий или четвёртый раз, как он это делает с тех пор, как затащил меня в дом. Но это не совсем было похоже на поцелуй. Он целует, вдыхает и издает странные, первобытные звуки, будто хочет пробраться внутрь меня через ключицу. Как будто во мне есть что-то в этом месте, что может затмить весь мир.

А теперь я сижу у него на коленях и слушаю, что ему нужно от меня теперь, когда я позволила ему втянуть меня в свой мир.

— И всё? Это всё, что ты хочешь, чтобы я делала?

— Эм. Да, всё, — говорит он, пожимая одним плечом.

Я не могу поверить в то, что слышу. С облегчением выдыхаю.

— Я думала, это будет что-то жёсткое. Мне всё равно, что кому нравится, но как новичок в сексе, я испытываю облегчение.

Майкл смотрит на меня, моргая, будто я только что вручила ему королевские драгоценности.

— Ты удивишься, сколько женщин больше никогда не разговаривали со мной после того, как узнали о моей особенности.

Я провожу рукой по его лицу, шее, вниз по груди.

— Не думаю, что просить ролевые игры в «муж и жена» — это так уж странно.

— Для многих это слишком странно.

Внутри я прыгаю от восторга. Играть в семью с этим мужчиной? Я делала это в своей голове с двенадцати лет. Для меня это вообще не проблема.

— Такое чувство, будто это то, чего ты всегда хотел, и теперь это стало реальностью.

— Ты мудра не по годам, — говорит он.

Я соскальзываю с его колен и говорю:

— Нет. Я изучала психологию, как второй профиль. Давай лучше съедим торт.

— Тебе не нужно было всё это делать, — говорит Майкл, когда я протягиваю ему тарелку, содержимое которой состряпала из скудного содержимого его холодильника. Омлет из яичных белков с нежирным сыром, фрукты и, конечно, кусок торта.

Я смеюсь.

— Ты сказал, что хочешь ролевую игру. Давай сыграем.

Он покорно соглашается и с аппетитом набрасывается на еду, издавая восхитительные звуки «ням-ням» от моей стряпни. Не буду врать: с его стороны эта игра весьма убедительна.

— Кроме того, тебе нужно съесть что-то полезное, прежде чем ты впадёшь в диабетическую кому. Нельзя есть торт на завтрак в твоём возрасте, мистер Бреннан.

Он горько усмехается от этого напоминания.

— Прости, — говорю я. — Я не хотела…

— Всё в порядке. Ты права. Я попросил ролевую игру «жена», и это довольно убедительно, — говорит он с улыбкой и подмигивает.

Я отпиваю из стакана с соком.

— Жена должна заботиться о своём мужчине.

— Согласен.

— С тобой это легко. Мне всегда нравились твои глаза. Я думала, что они добрые. И ты забавный, особенно когда подкалываешь моего папу.

— Может, не будем говорить о твоём отце? — говорит он.

— Конечно. Прости.

Должно быть, я выгляжу более раскаивающейся, чем планирую, потому что Майкл тянется через стол, притягивает меня к себе на колени и целует.

— Мне не следовало просить тебя не говорить о твоей семье. Рано или поздно эта тема всё равно всплывёт.

Моё сердце на мгновение замирает: неужели он говорит это всерьёз, в том смысле, что нам придётся решать, как рассказать моим родителям о наших отношениях?

— Я имею в виду, что разговоры о нашей разнице в возрасте и о том, что я — лучший друг твоего отца, могут только сделать игру горячее, правда?

Я сглатываю, мои надежды рушатся, и я храбро киваю.

— Абсолютно.

— Эй, — говорит он, касаясь моего подбородка. — Просто скажи мне, если для тебя это слишком.

Мне следует сказать ему, что, конечно, это слишком. Потому что правда в том, что я люблю его. Я люблю этого мужчину всем сердцем. Он может притворяться монстром, но я только что видела, что он сделал для дошкольников и для меня. Моё сердце переполнено любовью к нему, и если это временное явление, то разбитое сердце раздавит меня.

— Я хочу быть той, кто тебе нужен, — говорю я. — Итак, мой милый муж, скажи мне. Чем бы ты занимался этим прекрасным субботним утром, если бы миссис Хёрли не постучала в твою дверь?

Он слегка пожимает плечами и говорит:

— Честно? Не знаю. Дни недели уже не так важны, когда не ходишь в офис с понедельника по пятницу. Если подумать, субботы не значили многого и тогда, когда я работал по шестьдесят часов в неделю. С самого детства суббота была чем-то большим, чем просто концепция.

Я знаю, что этот богатый, влиятельный и сексуальный мужчина не хочет моей жалости. Но я не могу не чувствовать грусть от того, как он провёл всю жизнь, так усердно работая, без тёплой домашней жизни, которой можно было бы ждать на выходных.

— Всё равно прости, что разрушила твою субботу своей безвкусной благотворительной распродажей. Я не знала, что это запрещено.

Майкл фыркает.

— Знаешь, что меня раздражает ещё больше? Снобы. Если бы я не думал, что миссис Хёрли устроит проблемы твоей семье, я бы закрыл на это глаза. Дорогая, отныне, если тебе что-то нужно, — обращайся ко мне. Я хочу, чтобы твои выходные были свободны.

Это настоящий Майкл говорит или Майкл-игровой-муж? Я пытаюсь скрыть дрожь в дыхании.

— Уверена, у тебя есть какие-то захватывающие мужские дела на выходные, раз уж ты на пенсии.

— Кара, я не хожу в походы, не охочусь, не рыбачу и не делаю всего того, что чуваки делают в свои выходные. Конечно, это не помешало мне захотеть построить домик в лесу.

Я откидываюсь назад от удивления.

— Домик? Я не знала, что ты хотел домик.

— Конечно, знала. Ты же моя жена, поэтому знаешь всё.

Я хихикаю от того, как он мил.

— И если бы я сейчас там находился, то ещё спал бы.

— Или занимался любовью со своей женой. Или это охотничий домик, и тогда мне туда нельзя.

Он качает головой.

— Нет, просто домик, чтобы уехать подальше от людей.

Я смеюсь.

— Это больше похоже на того Майкла, которого я знаю. Майкла снаружи. Майкл внутри — милый, чувствительный человек. Иначе Коррина и Билл никогда бы не дружили с тобой.

— Они лучшие, — говорит он. — Я никогда бы не продал свою квартиру в городе и не переехал в пригород, если бы не они. Сначала я не был в этом уверен, но каким-то образом убедил себя, что членство в клубе и пространство того стоят. Построй большой дом, и жена появится, а вскоре после этого и дети.

Я сглатываю.

— Вот же я! — щебечу я, лишь наполовину шутя. О, Боже, что я с собой делаю?

— Так расскажи мне. Как моя жена проводит время, когда не позволяет этому старику запятнать её добродетель?

Я тяжело вздыхаю и смотрю на лепной медальон на потолке.

— С моими дошкольниками, а также пытаюсь выжать максимум из скудных ресурсов. Раз Родительский комитет сосредоточен исключительно на нуждах обычных классов с первого по восьмой, директору, миссис Уокер, пока нужны волонтёры, которые будут заниматься организацией всего сбора средств для дошкольного отделения. А раз я — самый младший сотрудник в возрасте 23 лет, как я могла отказать? Кроме того, я обожаю всех детей в этой школе и готова на всё, чтобы им помочь.

Он слушает, а затем прочищает горло.

— Учителям этих детей больше никогда не придётся беспокоиться о деньгах.

Я склоняю голову набок.

— Это очень мило с твоей стороны, муженёк, но ты не можешь в одиночку финансировать целое крыло школы.

— Посмотрим.

Я не знаю, как на это реагировать.

— Это совсем другой Майкл, не тот, которого видят все.

— А ты совсем не та девочка, которая пищала и убегала, как кролик, всякий раз, когда я с ней заговаривал. Если мы собираемся это делать, я не могу позволить тебе стесняться, Кара. Справишься ли ты с тем, чтобы приходить ко мне в любое время, в любом месте, когда ты мне нужна? Без лишних вопросов?

Я усмехаюсь:

— Ну, у меня же есть работа.

— Она тебе не нужна.

Я отстраняюсь. Это реальность или часть игры?

— Сэр. Я училась четыре года в колледже, чтобы преподавать. Я люблю этих детей.

— Ладно, — вздыхает он. — Но когда ты возвращаешься домой ко мне, я хочу, чтобы ты была в юбках и платьях, чтобы я мог трахнуть тебя, когда ты мне понадобишься, как только ты переступишь порог.

Моё тело содрогается в ответ на воспоминание о том, что мы только что сделали. Он так жёстко взял меня, что я до сих пор почти чувствую его внутри себя.

— Да, мистер Бреннан.

— И я хочу видеть тебя в своей постели ночью, потому что именно там и есть место жены. Где я смогу потянуться к тебе и медленно трахнуть посреди ночи.

Его грязные слова вышибают из меня дух. Я беру его лицо в ладони и целую, вкладывая все свои чувства. Надеюсь, он поймёт, что я чувствую, надеюсь, эта связь вернёт мне дар речи, дыхание и чувства.

Я отрываюсь от его губ и начинаю осыпать поцелуями его шею и грудь. Соскальзываю с его колен и опускаюсь на пол перед ним.

Но прежде, чем мои колени косаются пола, Майкл ловит меня.

— Нет. Встань, Кара.

— Но я хочу доставить удовольствие своему мужу после того, как он был так добр ко мне этим утром.

Майкл подхватывает меня на руки, и прежде, чем я понимаю, что происходит, мы идём в спальню, он несёт меня на руках, как во время медового месяца. Если бы.

Его голос снова хриплый.

— Ты этого хочешь? Можешь не сомневаться, что не будешь стоять на коленях, когда получишь это.

Его грубость, напористость застают меня врасплох, но в то же время заставляют снова ёрзать от желания.

— Но я думала, что так…

Он бросает меня на кровать, нависает надо мной и впивается губами в мои.

Я тихо взвизгиваю от неожиданности.

— Я тебя не поранил? — спрашивает он.

Я притягиваю его обратно к себе и отвечаю, не прерывая поцелуя:

— Не-а.

— Вот, — говорит он. — Вот где моя жена делает мне утренний минет после завтрака.

Он встаёт, чтобы наконец избавиться от пижамных штанов — наконец-то. Не могу дождаться, чтобы постирать их вместе со всем бельём, какое найду. Ради игры, конечно.

Вся эта ситуация сводит меня с ума по-разному, и я не понимаю, почему хочу стирать грязное бельё этого мужчины. Мои сестры были бы в шоке. Диана и Сесили, самые феминистски настроенные в нашей семье, оторвали бы мне голову.

— Будь со мной терпелив, — говорю я, наблюдая, как этот высокий, статный мужчина лежит, раскинувшись на кровати совершенно голый, его толстый, розовый член медленно и лениво пульсирует, вставая по стойке «смирно». Он похлопывает по кровати рядом с собой. — Ложись, как тебе удобно, а я буду направлять тебя словами.

Пока я делаю ему минет, Майкл так добр и нежен со мной, что одной рукой ласкает мою оголённую попку под сарафаном.

Я всегда чувствовала, что заплачу, если когда-нибудь буду кому-то делать минет. Просто никогда не представляла, что это будут слёзы из-за всех, переполняющих меня эмоций, какие только можно назвать.

Я позволяю этому зайти слишком далеко.

Не поймите меня неправильно, играть в «дом» с Карой — это лучшее, что я могу себе представить, в том, что касается исполнения моих фантазий.

А самое главное, никто из нас ни перед кем не отчитывается, и следующие полтора дня мы живем в полном притворном блаженстве семейной жизни.

Я ни о чем не прошу Кару, но она готовит мне еду, стирает и складывает белье, убирается в доме и массирует мне ноги, пока мы смотрим Netflix и отдыхаем. Стороннему наблюдателю может показаться, что эта женщина у меня под каблуком. На самом деле, она проявляет всю инициативу. Чем больше я протестую, тем больше она настаивает.

Она говорит, что любит ролевые игры так же сильно, как и я. Об этом свидетельствует ее неугасаемый пыл в спальне, поэтому я ей верю.

Мы трахаемся в каждой комнате дома, как молодожены. Или, как я себе представляю, что молодожены должны это делать.

Мы угощаем друг друга лимонно-черничным тортом на кухне во время каждого приема пищи, но только после того, как я съедаю все овощи.

Мне приходится отмечать в календаре, сколько воды я пью, потому что она хочет убедиться, что у меня все в порядке с водным балансом. Я так много пью, что в субботу и воскресенье вечером у меня даже не остается времени на виски. И вообще, я этого не хочу. Зато хочу, чтобы каждая секунда, проведенная с этой женщиной, отпечатлелась в моей памяти так же ясно, как голубизна ее глаз.

Воскресный вечер наступает слишком рано.

Когда мы принимаем душ перед сном, ее лицо выглядит грустным, и в этот момент я думаю, что зашел слишком далеко.

— Поговори со мной, милая. У тебя такой вид, будто ты о чем-то задумалась.

Кара слабо улыбается мне, намыливая губку и проводя ею по моей груди.

— Я не хочу завтра идти на работу, — говорит она.

— Так не ходи. Все просто, — отвечаю я.

— Я имею в виду, что хочу. Поскольку люблю свою работу. Я просто не хочу, чтобы эта фантазия заканчивалась. Мы еще многое не обсудили — как муж и жена — но должны обсудить.

Что-то в ее глазах подсказывает мне, что это не просто игра в притворство. Я позволил этому зайти слишком далеко, и ей будет больно. Буду предельно честен — я не собираюсь причинять ей боль. Все это, чем я занимаюсь исключительно ради секса, превращается во что-то другое. Я не хочу, чтобы она уходила. Вообще.

— Ты можешь говорить мне все, что угодно, милая.

— Я знаю, для тебя это игра, но у меня есть новости. Я сегодня не приняла противозачаточную таблетку.

В этот момент я делаю неправильный выбор. Думаю, что поступаю правильно, слушая ее, но вместо этого она воспринимает это как потрясенное молчание. Внутри я испытываю сдержанное удовлетворение. Не хочу ничего другого, кроме как иметь эту беременную женщину в своей постели — каждую ночь.

Я беру у нее губку и намыливаю ее, протирая ей спину, массируя плечи, пока мы молчим.

Я должен был предвидеть это и уже решить, что сказать.

— Я... я не против этого, дорогая.

Ее лицо меняется, и я сразу понимаю, что она снова надевает маску. Затем откидывает голову назад и смеется, после чего указывает на меня.

— Попался!

Это то, что ей сейчас нужно, чтобы сохранить лицо. Она почти позволила эмоциям взять над собой верх, и ей нужно пошутить.

Я бы хотел, чтобы она просто сказала мне.

Той ночью я забрался к ней в постель и крепко обнял ее.

Она вздыхает. Я теряюсь в ее волосах.

— Что мой муж, вышедший на пенсию, собирается делать завтра?

— О, наверное, пройти 18 лунок с Биллом. Или, возможно, он выбьет мне зубы своей железной клюшкой.

— Может, не стоит говорить ему, что ты женился на его дочери, а вместо этого хорошо провести время, любимый.

Из-за того, как она произносит «любимый», моя грудь сжимается и словно выжимает все соки из моего сердца.

Мне хочется слышать это снова. Каждый день. До конца моей жизни.

Когда я прихожу в школу на следующий день, то передаю чеки директору по пути в свой класс.

— Вы отлично продали торты! — говорит миссис Уокер, разглядывая чеки.

— Я продала некоторые из них дважды, — говорю я и, поймав её любопытный взгляд, добавляю, — неважно.

— Почему оба чека от Майкла Бреннана?

Я объясняю ей, как всё вышло, и она выглядит озадаченной, но машет рукой.

— Главное, что дело сделано. Спасибо.

Я прихожу в свой сенсорный игровой класс пораньше, включаю ноутбук, устроившись за детским столиком, окружённым креслами-мешками, успокаивающим светом и игровыми тоннелями. Меня не смущает отсутствие стола или кабинета; этот класс — моё счастливое место. Ну, теперь, наверное, второе по счету место, — думаю я, отбрасывая мысль о том, что я, возможно, единственная в наших с Майклом отношениях, кто позволил игре «в мужа и жену» залезть себе в голову. И тут меня посещает ужасающая мысль: а что, если я не одна такая? Мужчина опытный, с сильным сексуальным влечением и кучей свободного времени. Что, если я просто позволила себе стать одной из нескольких женщин, которые у него на побегушках? Что, если…

Насколько я помню, он сказал: «Ты удивишься, сколько женщин ненавидят это». Но это не обязательно значит…

Хватит. Хватит, и займись делом. Потом ты соберёшься с духом и прямо спросишь. А потом разберёшься с последствиями. Если он разобьёт тебе сердце, считай, что тебе повезло: у тебя есть четыре сестры, к которым можно обратиться со своими проблемами.

Сделав несколько глубоких вдохов, я принимаюсь за работу. Основная преподавательская команда и другие ассистенты скоро придут, и я хочу разобраться со своими письмами за выходные заранее. Закончив с этим, я захожу в общую таблицу со всеми предстоящими благотворительными мероприятиями подготовительного класса на учебный год.

— Странно, — бормочу я вслух.

Все даты пусты. Продажа теста для печенья, продажа обёрточной бумаги, аукцион, даже книжная ярмарка. Думая, что, наверное, открыла не тот файл, я проверяю ещё раз. Но нет, это он.

Отправляю письмо ведущему учителю, извиняясь, что файл, должно быть, повреждён, но я сегодня всё восстановлю.

Как только я нажимаю «отправить», в открытую дверь класса раздаётся стук. Я поднимаю глаза и вижу огромную доставку жёлтых ромашек — настолько огромную, что не могу даже разглядеть лицо курьера.

— Кара Уильямс?

— Да?

Она заходит и ставит стеклянную вазу с цветами на крошечный столик передо мной, давая мне расписаться за доставку.

— Извините, у меня нет с собой денег на чаевые.

Курьер машет рукой.

— Не беспокойтесь, милая. Ваш мужчина уже дал мне столько чаевых, что хватило, чтобы погасить мой кредит. Не знаю, по какому поводу цветы, но советую держаться за него. — Она почти выпрыгивает из комнаты, и я хватаю открытку, спрятанную в букете.

«Они напомнили мне о тебе», — и всё.

Я краснею и улыбаюсь, вспоминая, сколькими способами Майкл «осквернил» мой жёлтый сарафан с ромашками.

Затем меня зацепило то, что сказала курьер. Он погасил её кредит? Судя по его действиям в субботу, я верю. Но значит ли это…

Я снова смотрю на пустую таблицу с мероприятиями, и в этот момент мне звонит ведущий учитель, которая как раз едет сюда.

— Получила твоё письмо. Все благотворительные мероприятия отменены с сегодняшнего утра. Анонимный благотворитель учредил целевой фонд для всего отдела подготовки детей с особыми потребностями. Я опаздываю, потому что Уокер только что срочно получила одобрение от начальства на три новые преподавательские позиции для нас, и она хотела узнать моё мнение.

Мне приходится подбирать челюсть с пола после этого разговора, и я сразу же звоню Майклу.

— Доброе утро, малышка. — По голосу кажется, что он ещё в постели, и мои ноющие мышцы так и хотят прямо сейчас заползти обратно под одеяло к нему.

— Ты занят, — говорю я.

Он смеётся.

— Нет. Мои бухгалтеры были заняты. А теперь ты чрезвычайно свободна, и тебе больше никогда не придётся возглавлять благотворительные мероприятия. Никому в твоём отделе. И кроме преподавания, ты вся моя.

На заднем плане я слышу, как стучат в его дверь.

Возможно, это ещё одна его «игрушка».

Я прикусываю губу.

— Тебе надо идти?

— Да, наверное, опять какая-то ерунда от ассоциации домовладельцев. Но, Кара?

— Да?

— Я… я скучаю по тебе.

Кажется, он действительно это имеет в виду. Это не похоже на человека с целым гаремом женщин. В его голосе слышна настоящая эмоция. Словно он хочет сказать больше.

— Я тоже по тебе скучаю.

— Приходи ко мне, как только освободишься.

Каждая мышца ниже пояса напрягается от обещания, скрытого в этой команде. Я кусаю губу, чтобы сдержать стон желания. Моё сердце знает, что нам нужно серьёзно поговорить. А остальная часть хочет ещё одну ночь сногсшибательных оргазмов, прежде чем подступиться к этой теме.

— Я хочу, чтобы ты перестала принимать таблетки.

Я смотрю на Майкла в изумлении. Я сделала всё, как он сказал: появилась у его двери через несколько минут после окончания работы, заскочив по пути за продуктами — потому, что они ему нужны, а еще потому, что я вживаюсь в роль жены. И потому, что ты любишь его, глупышка.

— Забавная игра. Добавляем русскую рулетку в игру, да?

Я улыбаюсь, прохожу мимо него и направляюсь на кухню, чтобы заполнить его кладовую.

— Кара. Я больше не хочу играть в ролевые игры.

Я резко разворачиваюсь, уязвлённая и сбитая с толку.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, потому что усомнилась в твоём предложении про контрацепцию?

Теперь Майкл выглядит сбитым с толку.

— Что? Нет. Я говорил серьёзно.

В горле у меня появляется небольшой комок, который начинает подкатывать.

— Хорошо, дорогой. Я «перестану принимать противозачаточные» для тебя, мой муж.

Теперь мы оба окончательно запутались.

— Мы больше не играем, — говорит он.

Не плачь при этом мужчине, Кара.

Храбро киваю и говорю:

— Уверена, одна из твоих подруг справляется с притворством лучше и не влюбляется в идею настоящих отношений.

Майкл проводит пальцами по волосам, затем хватает меня под руку и ведёт через весь дом на задний двор. На улице, у бассейна, он встаёт на одно колено и достаёт крошечную красную коробочку.

— Это какая-то сложная ролевая игра.

— Кара, я всё сделал неправильно. Больше не хочу притворяться, потому что хочу тебя по-настоящему. В моей жизни больше никого нет. Никто никогда по-настоящему не проникал в моё сердце. Ты — та самая. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. И я хочу детей с тобой. Как можно скорее.

Комок в горле растёт с каждой секундой.

— Я хочу, чтобы ты отступил на минутку, потому что мне нужно перевести дух.

— Выходи за меня. Я люблю тебя, Кара, и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Это не твой игрушечный муж просит. Это я, Майкл, лучший друг твоего отца, прошу тебя выйти за меня замуж.

Он открывает маленькую красную коробочку, но мне внезапно становится дурно, потому что я начинаю задыхаться.

— Это реальность или игра? Не могу решить, — выдыхаю я.

Почувствовав моё состояние, Майкл встаёт и быстро подхватывает меня, закутывая в свои сильные руки и ограждая от всего мира.

— Чёрт возьми, женщина. Мне никогда не следовало предлагать ролевые игры. А нужно было просто попросить тебя выйти за меня замуж в ту же секунду, как я увидел тебя в том жёлтом сарафане, потому что я знал — никогда не буду думать ни о ком так, как о тебе. Ты в моей голове и в моём сердце, малышка.

Я позволяю ему поцеловать себя и целую в ответ.

— Ты знаешь, что нам нужно сделать теперь, — говорю я.

Он торжественно кивает.

— Верно. Оставайся здесь. Я поговорю с твоими родителями. Они вернулись с отпуска сегодня утром.

Я качаю головой.

— Нет, сэр. Это часть того, чтобы быть взрослой самостоятельной женщиной. Выслушать всё со своим настоящим мужем.

— Ну, мама и папа, — говорит Диана, скрестив руки, с уморительным выражением лица, — по крайней мере, они не испортили вам отпуск.

Кара бросает на сестру сердитый взгляд, но это Хлоя — участвующая в семейном совете Уильямсов по FaceTime из Уорикшира — обрывает среднего ребёнка.

— Диана. Давай просто выслушаем, что они скажут. В конце концов, Кара не первый человек, который влюбился в мужчину постарше.

— Не напоминайте, — говорит Сесили, содрогаясь в своём кресле на трёхсезонной веранде Уильямсов. Похоже, эта умиротворяющая терраса с красивой плетёной мебелью, окружённая успокаивающей зеленью и кормушками для птиц, — то самое место, куда все Уильямсы предпочитают идти, когда нужно обсудить сложные темы. Или крайне неловкие: такие, как предложение руки и сердца лучшими друзьями дочерям вдвое моложе.

Сесили, будучи младшей и самой откровенной, не удивляет своей реакцией. Диана знает о влюблённости Кары годами. Чериз странно молчит и сидит, зажав руки под собой, не встречаясь ни с чьим взглядом, вместо этого наблюдая за колибри, жужжащими вокруг.

Что касается мнений, которые важнее всего — мнений Коринны и Билла — мне остаётся только ждать.

После того, как Кара попросила созвать семейный совет, я решил, что лучше всего быть как можно более прямолинейным.

— Я люблю вашу дочь, и мы собираемся пожениться. Как можно скорее, — сказал я в самом начале.

Билл и Коринна сидят вместе на плетёном диванчике с цветочными подушками в ошеломлённом молчании уже добрых пять минут, пока их пять дочерей спорят друг с другом.

— Сесили, — предупреждает Хлоя, делая паузу, чтобы Кара могла направить камеру в сторону Сесили. — Я думала, ты уже смирилась с мыслью, что возраст — это просто цифра.

Младшая в семье таращит глаза на свою старшую, замужнюю и беременную сестру.

— Нет, вы все решили, что мы с этим согласны, а мне сказали, что я привыкну к обстоятельствам. Что же, я не привыкла.

— Сесили, ты станешь тётей меньше, чем через месяц.

Сесили вскидывает руки и кричит:

— Мне двадцать один! Я слишком молода, чтобы быть тётей!

Кара вмешивается.

— Почему? Мама и папа родили Хлою, когда им было 19 и 20.

Сесили передёргивает.

— Мне эта идея тоже не очень нравится.

— Возможно, — говорит Кара, — но ты же признаёшь, что они намного моложе родителей большинства наших друзей. Разница в двадцать лет не так уж значительна.

Диана фыркает:

— Может, Сесили просто в ужасе от того, что, похоже, в семье заводится мода на браки по расчёту.

— Эй! — кричит Хлоя через телефон.

— Прекрати, это не помогает, — говорит Коринна поверх криков Хлои. И в следующее мгновение весь совет превращается в крики, перебранки и споры.

Билл всё ещё выглядит ошеломлённым и молчаливым. Наконец я ловлю его взгляд, но выражение лица нечитаемое.

В конце концов, это Кара — милая, мягко говорящая, невинная Кара — берёт командование на себя.

— Заткнитесь все!

Удивлённые, все замолкают и дают Каре слово.

— Я знаю, это неловко, учитывая дружбу Майкла с папой. И папа, я знаю, это шок, и ты, возможно, даже чувствуешь себя преданным. Но я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не станешь срываться на Майкле. Я… ну, Диана уже знает, но я всегда была влюблена в Майкла. Он ни разу — никогда — не смотрел, не говорил и не делал со мной ничего неподобающего. Никогда. Мы не виделись четыре года, а потом случайно встретились в субботу. И, честно говоря, это я всё начала.

— Что значит, начала? — спрашивает Коринна.

Кара вызывающе выставляет одно бедро и говорит:

— Мама, я его соблазнила. Так что если ты на кого-то и злишься, то злись на меня.

Коринна тяжело выдыхает и плюхается обратно в подушки, обдумывая.

— Билл, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты что-то сказал. Что угодно.

Билл встаёт и говорит:

— Мне для этого нужно выпить, — и выходит из комнаты.

Я следую за ним, оставляя женщин Уильямс разбираться между собой.

Когда я прихожу на кухню, Билл уже допивает банку пива, и я не в обиде, что он не предложил мне.

Достав вторую банку для себя, он хлопает дверцей холодильника и смотрит на меня исподлобья.

— Хочешь ударить меня? Я предпочёл бы, чтобы ты сделал это, а не молчал.

Билл сглатывает глоток пива и говорит:

— Я слышал, ты финансируешь весь отдел специального образования.

Я уточняю:

— Подготовительный, но да. Вроде того.

— Зачем? Чтобы произвести впечатление на мою дочь? Чтобы дать ей разрешение бегать за лучшим другом её отца?

Я качаю головой.

— Нет. Потому что всё, что она любит, люблю и я. Потому что всё, чем увлечена Кара, увлекает и меня.

— Без обид, но ты никогда ничем не увлекался, кроме строительства небоскрёбов и зарабатывания денег.

— Это то, что ты обо мне думаешь?

— Нет. Это говорит гнев, — говорит Билл, делая ещё глоток пива. — Но нам всем нужно время. Можешь дать нам его?

— Всё, что тебе нужно, я готов. Кара ценит твоё мнение больше, чем чьё-либо ещё, и я хочу убедиться, что даже если мы больше не друзья, ты сможешь сохранить отношения со своей дочерью.

Билл постукивает бутылкой по нижней губе, затем говорит:

— Ты же понимаешь, насколько это отличается от истории Хлои и Филлипа? Хотя он даже старше тебя?

— Понимаю, — говорю я, оставляя надежду сохранить самых важных людей в моём мире: Кару и её родителей.

Наконец Билл подходит ко мне и протягивает руку для рукопожатия. Я с облегчением вздыхаю.

— Это не моё благословение. Просто даю тебе знать, что со временем я смирюсь. Предварительное благословение.

Чёрт возьми, почему моё лицо мокрое? Всё, что я могу сделать, — это вытереть свои глупые глаза рукавом своей идиотской рубашки и поблагодарить его.

— Что еще он сказал?

Мы с моей Карой прогуливаемся по Хантер Драйв в сумерках, обсуждая события вечера. Вдалеке садится солнце за поле для гольфа, подростки выгуливают собак. Даже я должен признать: иногда в этом районе может быть приятно.

— Вот и всё. Ему просто нужно время, — говорю я.

Кара допытывается, желая узнать точные формулировки, выражение лица, язык тела и тон. И я рассказываю ей всё, что помню.

— Ты меня убиваешь, мистер Бреннан, — смеётся она.

— Напомни мне научиться лучше наблюдать за людьми, если так будут проходить разговоры всю нашу оставшуюся жизнь вместе.

Она останавливается перед домом Хёрли и прижимается ко мне, переплетая пальцы с моими.

— Надеюсь, тебя это не огорчает.

Я сжимаю её пальцы.

— О чём ты?

— Остаток нашей жизни. Если у меня родится ребёнок, тебе будет за шестьдесят, когда он закончит школу.

Я притягиваю её к себе крепче, осознавая, что это первый раз, когда мы проявляем привязанность на публике, не считая, конечно, ощупывания друг друга в моём дверном проёме. Наверное, нам придётся привыкнуть к тому, что на нас будут пялиться.

— Разве не ты говорила мне перестать считать и просто быть счастливым? — напоминаю я ей.

— Я счастлива, — говорит она. — Если только это не какая-то сложная ролевая игра, в которую ты вовлёк мою семью, так что если это так…

Её лицо слишком близко и слишком тревожно, чтобы я не заставил её замолчать своим поцелуем. Прижимая её к себе, не заботясь ни о чём на свете, я сливаюсь в поцелуе со своей невестой. Со своей невестой, которую собираюсь сегодня же сделать беременной, если от меня что-то зависит.

Биллу, может, и нужно время, но, что касается меня, я не могу начать жить своей настоящей жизнью достаточно скоро.

Пока целуемся, мы оба внезапно вздрагиваем, когда из поливалки на лужайке Хёрли начинает бить холодная вода, обливая нас с ног до головы.

Визжа и смеясь, Кара пытается рвануть к моему дому — или к нашему дому, как я его вижу. Но я притягиваю её обратно к себе, отрываю её ноги от тротуара и погружаюсь в ещё один глубокий поцелуй. Она вздыхает в мои губы, и когда мы отрываемся, то уже оба промокли насквозь.

В глазах моей Кары появляется озорной огонёк, и она тянет меня к траве.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, наблюдая, как она отпускает меня и бегает кругами вокруг поливалок, подпрыгивая и танцуя в воде.

— Эм, это не тот вид поливалки, — говорю я, отмечая, что мне придётся заплатить Хёрли за то, чтобы перестелили этот свежий газон, который она сейчас топчет.

— Давай, не будь таким брюзгой, — зовёт она. Её белое платье полностью промокло насквозь, и открывающееся зрелище слишком откровенно для публики. Как раз в этот момент миссис Хёрли выходит на улицу, чтобы осмотреть возникший переполох.

— А, чёрт с ним, — говорю я и присоединяюсь к жене. Я держу её в объятиях, пока мы кружимся в воде, смеясь, фыркая и промокая до нитки.

— Я люблю тебя, миссис Бреннан, — говорю я.

— Я знаю! — кричит Кара, затем оборачивается к миссис Хёрли. — Вы слышали? Мистер Бреннан любит меня, а я люблю его! Разве это не чудесно?

Миссис Хёрли что-то бормочет, затем достаёт телефон, чтобы позвонить… кому, интересно? Охране?

Её дверь захлопывается, когда она возвращается в дом, и Кара поворачивается ко мне.

— Знаешь, нам, возможно, придётся переехать, — говорит она.

— Сто процентов, — соглашаюсь я. — Куда угодно, главное, чтобы ты была со мной.

Я нервно расхаживаю по полу в Сочельник. Молюсь, чтобы с малышом номер три всё было в порядке, но, честно говоря, я волнуюсь.

Поскольку прошлое Рождество мы все провели в замке моего шурина, клан Уильямсов решил собраться на праздничные выходные в этом году в лесной хижине Майкла. Так как в этом году я на пятом месяце беременности, все согласились не заставлять меня совершать международный перелет.

— Немножко в духе Унабомбера, не находите? — спрашивает Диана, которая язвит, как всегда, но мне не хватало её регулярных подколов. В последнее время она довольно занята своим новым мужем. Что касается Чериз и Сесили, мы все гадаем, когда их ухажёры сделают предложение. Чериз очень скрытна, и её бойфренда ещё никто не видел. Сесили в некотором роде пошла по стопам Хлои, заполучив шеф-повара-знаменитость по своему звонку; единственная разница в том, что эта звезда первой величины сама за ней бегала и даже немного преследовала. Да, она сейчас давится своими словами, которые когда-то говорила, обвиняя сестёр в меркантильности.

— Тебе ли говорить, — поддразнивает Хлоя. — Вы с Лео засели в своей пиццерийной усадьбе с охраной, как на военной базе.

— Семейная традиция, — говорит Лео, протягивая Диане кусок кекса Филлипа. Вдруг её глаза расширяются.

— Ого, какой резкий запах, нет, спасибо.

Лео прижимает её к себе.

— Тогда не надо. Не хочу, чтобы тебя тошнило на Рождество.

Мне интересно, почему Диана вдруг такая ласковая, но я быстро забываю об этом, положив руку на живот.

Я потягиваю травяной чай и наблюдаю, как за окном мягко падает снег на деревья.

Внезапно я чувствую за спиной тёплую, крепкую, как кирпичная стена, опору — моего мужа. Он обнимает меня и кладёт руки на живот.

— О чём задумалась?

Майкл. Он всегда знает, когда я погружена в мысли.

— Я просто волнуюсь за малыша. С Грейс и Майки-младшим я чувствовала их пинки почти как по часам на пятом месяце.

— Уверен, всё в порядке, но хочешь, позвоню врачу?

Я качаю головой.

— Нет, не сегодня вечером.

— Когда ты в последний раз ела?

Мне нужно минуту подумать.

— Эм…

— Вот и ответ. На. — Он протягивает мне кусок кекса, целует в шею и говорит, что сейчас вернётся с нормальной едой.

Я сажусь в удобное кресло у окна, отхлёбываю чай, затем отодвигаю подозрительно выглядящий кекс в сторону. Почти уверена, что это тот самый кекс с прошлого года, который никто не тронул.

Один только аромат бренди заставляет мои глаза слезиться. И вдруг я чувствую это — малыш пинается. Я вылетаю из комнаты, чтобы найти Майкла.

— Любимый!

Он выскакивает из кухни с подносом посуды.

— Что? Дорогая, ты в порядке?

Я энергично киваю и машу ему.

— Он пинается! Малыш Уилл передаёт привет!

Мне стало легче, и я вижу, что Майклу тоже.

— О, слава Богу, — вздыхает он.

Глядя на мужа, я говорю:

— Я думала, ты не волновался?

Майкл целует меня в лоб, положив одну руку на живот, и смеётся, чувствуя, как маленькие коленки, ступни и локотки откликаются на его голос.

— Кара, жена моя, я волнуюсь весь день, каждый день, беременна ты или нет. Это моя единственная работа с того дня, как мы полюбили друг друга.

Диана стонет, но в конце концов все сбегаются, чтобы почувствовать, как пинается малыш. Даже папа.

Я смотрю вниз на все руки на своём животе и так счастлива, что этот маленький человечек скоро присоединится к нашей безумной семье.

Я поднимаю взгляд и вижу папу и Майкла — всё ещё друзей, привыкших к новой норме.

Правда в том, что в нашей семье нет ничего «нормального», и меня это полностью устраивает.