Я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. Я — это Эжен Рене Арман де Ирсон. Бывший всесильный фаворит герцога Орлеанского, распутник, дуэлянт, а ныне — простой матрос на трёхмачтовом галеоне «Святая Тереза», который с грузом дорогих тканей направлялся в сторону Ямайки. Итак, я смотрел на море, а море смотрело на меня. За два года, что я провёл в тюрьме, только эта огромная дышащая масса воды была свидетелем и моих надежд, и отчаяния, и даже слёз. О, сколько бесконечных часов я провёл, вцепившись в ржавые решётки окна моей камеры и до рези в глазах разглядывая сверкающую водную гладь, уходящую за горизонт. Облака были моими оракулами, а чайки — друзьями. Я иногда развлекался тем, что бросал этим прожорливым птицам корки с моего стола. Чайки ожидаемо гадили вниз, туда, где прохаживалась охрана, и мои тюремщики урезали мне паёк до минимума, дабы спасти мою грешную душу строгим постом. Но своих пернатых друзей я не предавал, и корочки всё равно летели из моего окна, правда, в значительно скромном количестве.

Все эти два томительных года я ждал хоть какой-то весточки от Этель, от той, которую полюбил в Версале, от той, ради которой я был готов пойти на гнусное преступление, недостойное дворянина, а именно: отравить её старого мужа — маразматика, ибо убить на дуэли эту подагрическую сволочь я не мог в силу преклонного возраста графа. Да, письма я получал. От кого угодно, но только не от Этель. Я знал, что граф её увез в Англию, но дворянка, имеющая столь много знакомых в свете, всегда имеет возможность послать нужному адресату хоть короткое письмецо. Хоть записочку в несколько слов. Но нет… Когда мой цербер со скрипом отворял окошечко в двери моей камеры и мрачно бурчал: «Заключённый, вам письма», моё сердце почти останавливалось, я судорожно рвал конверты, но… там были послания от кого угодно, но только не от Этель. Я горько усмехался и брёл к окну читать свою почту. И к концу моего тюремного срока я стал убеждён, что написанное в той последней записке — чистая правда. А там было начертано: «Я вас никогда не любила…» Да, именно так. Этель меня никогда не любила. Так даже лучше! Привычнее. Ибо, конечно, многочисленным заверениям в любви версальских дам я никогда не верил. Это лишь моё искусство соблазнителя, помноженное на их скуку и тщеславие. И, чтобы не страдать, я начал методично искоренять из сердца своё чувство к графине де Сен-Дени. Смертельно раненая любовь корчилась в муках, цеплялась за меня жалкими худыми ручонками, умоляла, что-то бормотала про то, что я фатально ошибаюсь, но тщетно. Я больше не хотел никого любить. Никогда. А меня хоть кто-то любил по-настоящему? Да. Любил. Сестра. Моя бедная маленькая сестрёнка Арлетт, которая теперь заточена в монастыре до конца своих дней. И виноват в этом я. Точно ли я «не видел» и «не понимал», что Арлетт любит меня совсем не сестринской любовью? Или сам поощрял девушку, ибо мне нравилась эта опасная игра? Пора быть честным с собой. Я всё знал, понимал и видел. Мне ничего не стоило выгодно выдать замуж свою красавицу сестру, «сбыть с рук», как говорят. Но вместо этого я непозволительно тянул с её замужеством, купил поместье для нас с ней. Для нас с ней… Вот она правда. Которую я так долго не желал видеть, которую стыдился. Я не просто распутник, я почти кровосмеситель. И только внезапная любовь к Этель спасла мою сестру от позорного, отвратительного союза. Союза со мной…

Но был ещё и наш с Этель сын… Хотя, что значит «наш». Официально это ребёнок немощного старика графа де Сен-Дени и, наверное, это лучше и почётнее, чем быть сыном развратника, убийцы и бывшего заключённого. Сделаю ли я лучше мальчику, явившись пред невинные очи ребёнка во всей своей «красе»? Не сделаю. Я не хочу, чтобы он краснел из-за такого папаши. Пусть живёт в своём чистеньком, благопристойном мирке. К чему обрекать сына на презрение и насмешки света? Нет, мне лучше исчезнуть, пропасть. Конечно, некое борение с собой у меня было. Я даже, выйдя из заточения, решил было отправиться в Англию. И даже начал собираться. Но передумал. Хорош же я буду, стоящий за забором пышного лондонского особняка старика графа и дерущий глотку (на потеху кухаркам и горничным), чтобы мне показали моего сына! Да и Этель, скорее всего, забыла меня и увлеклась каким-нибудь чопорным англичашкой с птичьми глазами. Сердце женщины — субстанция ненадёжная. И я, движимый этим убеждением, перед отплытием из Марселя пошёл в первую попавшуюся церковь. Исповедался, причастился и принёс перед распятием священный обет. Я поклялся в том, что женюсь на первой же попавшейся женщине, которую увижу, сойдя с палубы «Святой Терезы». Даже если эта дама — рыбачка или шлюха. Какое это теперь имеет значение. Подберу какую-нибудь бабу, освою полезное мирное ремесло и забуду всю эту грязь, мерзость и чувство вины и перед сестрой, и перед своим далёким сыном. Итак, я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. «Святая Тереза», поскрипывая, несла меня куда-то за горизонт. Туда, где меня ждала первая попавшаяся женщина и мирное полезное ремесло…

Утомлённая поездкой в жаркий августовский день, я, графиня Этель де Сен-Дени, вышла из экипажа, который остановился около марсельской двухэтажной белёной гостиницы, как уверил возница, «весьма приличной». Мне вовсе не хотелось останавливаться в незнакомом месте, но в Марселе я никого не знаю, поэтому выбора у меня попросту не было.

Гостиничный служка, паренёк лет четырнадцати, занёс мой чемодан внутрь и встал в ожидании дальнейших распоряжений хозяина. Я тоже зашла в спасительную тень темноватого старого помещения, обмахиваясь маленьким дорожным веером. В гостинице пахло варёным луком и свежим хлебом.

Хозяин, юркий невысокий мужчина средних лет с глазами-буравчиками и чёрными сальными волосами, зачёсанными набок, окинул меня опытным взглядом, видимо, оценивая мою состоятельность. Он расплылся в улыбке и бойко затараторил:

— Добрый день, мадам! Я счастлив, что вы выбрали мою гостиницу. Уверяю вас, здесь, под этой сенью, вы найдёте покой и отдохновение. Жюль, — обратился он к служке, — отнеси вещи мадам на второй этаж, в апартаменты номер 3.

Высокопарный слог этого господина в другое время меня, вероятно, рассмешил бы, но мои обстоятельства не позволяли мне такой роскоши, как расслабиться. Я поднялась на второй этаж по деревянной, тёмной, лоснящейся от времени и видавшей виды лестнице. Сунула служке несколько су за услугу, закрыла за собой дверь и присела на старую скрипучую кровать, которая занимала собой чуть ли не большую часть этих «апартаментов».

Но всё это меня ничуть не волновало. Я была готова терпеть и худшие условия, лишь бы найти моего возлюбленного Эжена, отца моего пятилетнего сына, с которым мы расстались при печальных обстоятельствах. Я не видела его все эти годы и не знала, что с ним происходило, пока его слуга Поль не рассказал мне, что после заключения в замке Иф Эжен решил отправиться матросом на корабле «Святая Тереза» куда-то в Вест-Индию.

Особенно меня угнетало то обстоятельство, что Эжен ничего не знает о смерти старого графа, моего мужа, о том, что мы с Рене, нашим с Эженом сыном, вернулись во Францию. Все эти годы я не писала ему, опасаясь нарушить слово, данное Филиппу Орлеанскому, который заставил меня написать это проклятое письмо, в котором я должна была уверить Эжена, что якобы никогда не любила его. Месье угрожал мне, что если я нарушу уговор, то он немедленно даст ход уголовному делу по обвинению Эжена в попытке отравления моего мужа. А это верная смерть для виконта…

Теперь, когда я овдовела и вернулась из Лондона на родину, я должна найти своего любимого, где бы он ни находился.

Итак, что мне известно о нынешнем положении Эжена? Только название корабля, на котором он собирался покинуть Марсель, чтобы ехать на Ямайку за ромом и сахаром. Значит, надо начать с порта.

Я спустилась вниз, держась за поручни, опасаясь поскользнуться на отполированных сотнями ног ступеньках. Спросила хозяина, как пройти до порта.

— Мадам, здесь недалеко, но приезжему человеку найти будет весьма непросто, — засуетился хозяин. — Если позволите, Жюль вам покажет дорогу.

И Жюль повёл меня узкими, грязноватыми улочками с остатками помоев, рыбьих потрохов и чешуи, которые вкривь и вкось вели к порту. Мне не показалось, что порт был недалеко, как уверил хозяин гостиницы. Пока шли, я успела натереть ноги в туфлях, которые не готовы к подобным испытаниям. Но на то, что мы идём в правильном направлении, указывало то обстоятельство, что ветер, дувший со стороны моря, становился сильнее и свежее и приносил запахи смолы, хамсы и пеньки.

Наконец, пред моими глазами предстала величественная картина: синяя морская гладь на горизонте соприкасалась с голубым небом, сияющим сквозь белые перья облаков, и корабли, покачивающиеся со скрипом на волнах у самого берега. Кое-где виднелись матросы, укладывающие снасти и канаты.

Я отпустила Жюля, дав ему немного денег, и отправилась в главную портовую контору, за которую я посчитала небольшое белое здание с зелёной крышей. Я ожидала увидеть там бравого морского волка, смолящего трубку с ямайским табаком.

Но навстречу мне поднялся суховатый седовласый старичок, судя по всему, портовый чиновник. Впрочем, именно он-то мне и был нужен.

Но этот почтенный господин не дал мне никакой информации о судне «Святая Тереза».

— Да, такое судно стоит порой у наших берегов, но его нет в реестре нашего порта, это частная собственность, — что-то невразумительно мямлил, пряча глаза, чиновник. — Поэтому у нас нет точных сведений, куда оно отбыло, когда и тем более, кто находится на его борту. Прошу прощения, мадам.

У меня создалось впечатление, что он что-то недоговаривает, но вытянуть из него больше информации не получилось.

Совершенно обессиленная и разочарованная, испытывая боль в натёртых ступнях, я брела назад, с трудом вспоминая путь к гостинице и жалея, что отпустила Жюля. От палящего солнца по спине холодными горошинами бежали капельки пота, губы пересохли, и мне хотелось есть.

В полном изнеможении я присела на улице около какой-то таверны, с наслаждением вытянув ноги и сняв туфли. И ещё я раздумывала, стоит ли что-то заказать поесть в этой дыре или просто попросить воды.

— Совсем совесть потерял! — услышала рядом с собой сердитый женский голос.

Я повернула голову и увидела молодую женщину, почти девчонку, судя по всему, рыбачку или дочь рыбака. Она плюхнулась на соседний стул, упрямо тряхнув рыжими косицами и держа на коленях плетёную корзину, пропахшую рыбой и водорослями.

— Рыба ему нехороша, мала, видите ли! — заметив внимание с моей стороны, оживлённо заговорила девушка. — А берёт! Только цены не даёт! А мне ещё младших братьев кормить, родителей-то у нас нет: мать ещё в чуму умерла, а отец в море сгинул. Вот сама наловлю чего немного да продам. Барышня, может, вам к столу свежая рыбка нужна? Так я прямо вам на дом могу приносить! — девушка с надеждой посмотрела на меня.

— Я бы с радостью, только я приезжая, — чувствуя лёгкую вину за то, что не смогу помочь бедняжке, сказала я. — Живу пока в гостинице, сделаю свои дела и уеду.

— А что у вас за дела, барышня? — в глазах у рыбачки разочарование сменилось искрами любопытства. — По виду вы из благородных, а что-то забыли тут, в Старом порту. Меня, кстати, Иветта зовут.

— Этель, — улыбнулась я, стараясь избегать титула, чтобы не смущать собеседницу. — Я ищу одного человека. Знаю про него лишь то, что он собирался за ямайским ромом на «Святой Терезе». Была в портовой конторе, да там мне ничего толком не сказали.

— И не скажут! — Иветта махнула рукой. — Не с теми людьми вы говорили, барышня Этель. Девушка хитро прищурилась.

— Да я даже не знаю, к кому ещё и обратиться…. — с досадой и горечью произнесла я.

— А я знаю, барышня… — девушка протянула руку. — Деньжат дадите — я быстро всё разведаю, у кого нужно.

Получив желаемое, Иветта подхватила корзинку, и только её след простыл. Я долго сидела в ожидании, выпила несколько стаканов воды и даже съела тарелку лукового супа (голод-то — не тётка!), а моя случайная визави всё не появлялась.

«Ну вот, взяла деньги и пропала», — мне стало обидно до слёз. Было не денег жалко, а тающей надежды на получение нужной информации.

Когда я совсем было отчаялась, откуда-то из переулка, наконец, показалась тоненькая фигурка рыжеволосой рыбачки.

— Слушайте, барышня, — горячо зашептала мне в самое ухо девушка. — «Святая Тереза» не приписана к конторе-то и не имеет разрешения торговать. Посему промышляет контрабандой, вот никто ничего вам и не скажет. А у моей крёстной муж на «Святой Терезе» служит. Вот она мне и сказала, что они снялись и ушли две недели как на Ямайку.

Не помню, как я добралась до гостиницы. По дороге пришлось отбиваться от настойчивых ухаживаний пьяного матроса, пропахшего смолой и ромом. Помогло то, что он уже еле держался на ногах. В гостинице тоже нашлись желающие с первого этажа «зайти в гости», которых, матерясь, разогнал полотенцем хозяин гостиницы, виновато заглядывая мне в лицо.

Да, молодой женщине путешествовать одной не пристало. Нужен преданный сопровождающий, на которого можно положиться. У меня таких не осталось: уже нет отца, муж умер (да и он, будь жив, менее всего захотел бы участвовать в таком предприятии!), братья-подростки слишком малы…

И тут я вспомнила о нашем парижском управляющем Жаке Дюлери. Он всегда относился ко мне по-доброму и честно вёл дела. Поэтому я написала ему письмо с просьбой сопровождать меня в моём путешествии в Вест-Индию. На Ямайку.

День мой как обычного матроса был очень занят. Я с утра и до ночи что-то драил. Этому был ряд причин. Во-первых, если не поддерживать чистоту на судне, напичканном ордой мужиков, которые спят, едят, потеют и справляют естественные надобности, то через несколько месяцев в море на ногах останется меньше половины. Остальных скосит дизентерия и дожрут вши. Поэтому помыть два раза в день палубу с уксусом — дело святое и необходимое.

Вторая причина — это наш боцман. Здоровенный немец с белесыми жидкими волосёнками и водянистыми рыбьими глазами. Имя оного было Гюнтар Зейдан, но сия сволочь приказывала себя именовать почтительно «херр Зейдан». Вот уж, воистину, хер так хер… Вся матросня стоном стонала от ярого немца, который орал на нас так, что мы надеялись, что эту водянистую тварь хватит, наконец, удар на вершине вопля. За первую провинность полагалась оплеуха широкой волосатой лапищей. Вторая провинность в день — и рубаху на спине уже рвёт свистящая плётка боцмана. Меня херр Зейдан особенно невзлюбил. Видимо, он решил, что «чёртов аристократишко» побалуется морем, нажрётся по уши впечатлений и, униженно поскуливая, запросится обратно в Версаль к привычным камзолам, кудрям и каблукам.

Как я ни старался подражать простому люду, смачно сморкаясь, картинно плюя за борт и щедро используя солёные портовые словечки, всё было напрасно. Обмануть я никого не смог, и члены команды дружно и безоговорочно признали во мне «судыря» и в глаза так и называли. Правда, боцман, желая придать живости нашему общению, часто костерил меня «гальюнным червём», «подкильной зеленью» и «сыном портовой шлюхи». Особенно в те моменты, когда я, по его мнению, недостаточно чисто что-то вымыл.

Кстати, о гальюне, то бишь отхожем месте. Он располагался на носу судна, чтобы ветер, надувающий паруса, нёс вонищу не вам в лицо, а в океан. Поэтому, когда вы видите романтично заходящий в порт парусник, знайте, что первым к берегу «причаливает» корабельный сральник! Это так, небольшое наблюдение «сухопутной крысы».

Ну, а третья причина моих стараний на священной ниве уборки корабля была в том, что за два года тюрьмы мои мышцы потеряли былую крепость и силу. И я использовал любую возможность, чтоб вернуть себе прежнюю физическую форму, ибо понимал, что в случае конфликта здесь не обойдёшься колкими саркастическими фразочками, а придётся давать в рыло и, возможно, часто. Поэтому я работал, как проклятый, и плавал в океане до звона в ушах, когда «Святая Тереза» вставала в дрейф, чтобы команда могла освежиться и хоть немного развлечь себя купанием. Купались далеко не все члены команды, и я был очень удивлён, узнав, что некоторые из этих просмоленных морских волков попросту не умеют плавать.

Время тянулось медленно, и мне казалось, оно, словно песок сквозь пальцы, стремительно исчезает в бездне ничегонеделания. Я с детства была весьма деятельной: моему телу, а особенно мыслям и чувствам, нужно было постоянное движение. Только тогда я ощущала себя живой, пусть маленькой, но необходимой частицей в мозаике этого мира. Поэтому после того, как отправила письмо Жаку Дюлери, я не знала, чем себя занять. Пробовала погрузиться с головой в чтение, но это занятие требовало спокойной расслабленности, которой во мне не было. Лишь тревога и неясные предчувствия. Гостиница, насквозь пропахшая вчерашним ужином и чужими людьми, казалась мне клеткой, которую нужно тотчас покинуть, хотя бы на время.

Я не нашла ничего лучше, как пойти прогуляться, хотя после полуденного зноя город не успевал остыть даже к вечеру. Меня манило к себе море… Может быть, более прохладным ветерком, дувшим оттуда… А может, просто так я чувствовала себя ближе к Эжену… «Как он там справляется в плавании?» — размышляла я, с трудом представляя своего любимого в окружении простых матросов, с которыми его разделяет пропасть и происхождения, и воспитания, и привычек… Конечно, я знала от него о том, что ему в юности пришлось трудиться физически в своём имении, поэтому я понимала, что крепкий и сильный Эжен — не белоручка и не пропадёт. Но не оставляла мысль о том, найдёт ли он, представитель светского общества, блестящий любимчик Версаля, общий язык с матроснёй… Как же мне хотелось скорее отправиться в плавание вслед за ним! Найти, обнять и не отпускать…

«Мадам де Сен-Дени, мадам!» — вывел меня из раздумий звонкий взволнованный голос. Рядом со мной стоял запыхавшийся Жюль, гостиничный служка, и протягивал мне какую-то бумагу.

— Хозяин послал найти вас и передать вот это! — затараторил паренёк. — Говорит, что-то срочное.

— Спасибо, Жюль, — я с нехорошим предчувствием взяла в руки сложенный листок, нетерпеливо развернула и тут же начала читать.

Это было письмо от Жюстин, вдовы моего отца, которая сообщала, что мой сынок Рене тяжело заболел. Свет померк, строчки поплыли перед глазами. Не помня себя, я вернулась в гостиницу, лихорадочно собрала свои вещи и сказала хозяину, чтобы нашёл мне за любые деньги экипаж, на котором я могла бы добраться до своего имения под Тулузой. Для Дюлери я оставила у хозяина гостиницы записку с объяснением ситуации, где написала, чтобы он ждал от меня дальнейших распоряжений.

Пока я добиралась до имения, сидела в карете оцепеневшая, будто лишившись всех органов чувств, слыша только оглушительное биение собственного сердца, сжимавшегося от бессилия и тоски. «Рене, сыночек, всё будет хорошо, мама скоро приедет! Я никому тебя не отдам, счастье моё! — шептала я, глотая слёзы, в исступлении вперемешку с молитвами.

Жюстин встретила меня на пороге с влажными глазами. Видя моё посеревшее лицо, она сразу воскликнула:

— Этель, дорогая, жив он, жив! Пойдём к нему скорее! Я бросилась к ней в объятия с благодарностью, словно она сбросила с моих плеч часть непосильного груза.

Мой сынок спал в своей постели, скинув лёгкое одеяльце. Светлые локоны прилипли ко лбу, покрытому испариной. Я присела рядом на стул и взяла его худенькую горячую ручку. Около Рене на постели лежала грубо раскрашенная деревянная лошадка. Сердце моё сжалось от боли и жалости. Бедное моё дитя пылало, точно в огне, а его тело и личико были покрыты розоватой сыпью. Жюстин стояла рядом, горестно подперев лицо рукой. — Был ли доктор, Жюстин, что сказал? — я с тревогой ждала ответа.

— Был местный врач, да только такой невнятный… — Жюстин махнула рукой с досадой. — Не мог даже толком определить, что за болезнь одолела дитя, только и кудахтал об эпидемии, кровопускании да о клистире. Я его прогнала и пригласила доктора из Тулузы, который недавно приезжал в соседнее имение Бушенов и поднял на ноги их дочку. Конечно, денежки он возьмёт хорошие…

— Неважно, Жюстин! — перебила я её. — Лишь бы помог моему мальчику!

Доктор приехал на следующий день. Месье Дюваль оказался ещё не старым, высоким мужчиной, с живым взглядом чёрных, внимательных глаз. Я сразу почувствовала прилив надежды, когда он сказал, что уже встречался с подобными случаями и примерно представляет, что может помочь ребёнку.

— Мадам де Сен-Дени, у нас во Франции эту болезнь до сих пор называют «детской чумой», хотя в Англии её уже классифицировали в отдельное заболевание, — мягко объяснял господин Дюваль. — Я учился в Англии и знаком с работой Томаса Сиденхема о так называемой «кори».

— Доктор, вы вылечите моего сына?! — я смотрела на доктора с мольбой.

— Понимаете, мадам де-Сен-Дени, медицина пока что не может дать полную гарантию, потому что изучение этой болезни только начато, — месье Дюваль, очевидно, произносил такое уже не раз, но всё же в его голосе была слышна нотка некой вины. — Многое зависит от силы организма ребёнка, от качества ухода за ним. Я, конечно же, дам вам свои рекомендации, что нужно делать, чтобы облегчить вашему сыну течение болезни. Она, к сожалению, пока ещё мало изучена. Наука только подбирается к её тайнам. Например, известно, что в одиночку ею не болеют, наверняка в доме болеют и другие дети не старше пяти-шести лет? — он обернулся к Жюстин. — Это так? — Да, точно так! — воскликнула изумлённая Жюстин. — Моим-то сыновьям ничего не сталось, они подростки уже. А вот у нашей птичницы дочка недавно скончалась, ей и двух лет не было. Такая славная была малышка… Уж как Николь убивалась по ней, как убивалась!…

У меня похолодели руки и ноги от её рассказа. Нет, с моим мальчиком такое не может случиться!!! Я сделаю всё, что скажет доктор Дюваль, лишь бы это помогло выздороветь сыночку! Последующие дни я буквально не отходила от своего сына, чуть ли не засыпала, сидя на стуле около его кровати. Когда я уходила поспать, меня подменяла Жюстин. Деревянную игрушку, которую он держал около себя, я сожгла по требованию доктора: он сказал, что подозревает, будто бы дети заражаются, прикасаясь к вещам больных. Откуда Рене взял эту игрушку, мы с Жюстин не знали, но на всякий случай требование доктора исполнили.

Вскоре лобик у сыночка стал прохладным, он перестал метаться в лихорадке и открыл глазки.

— Мамочка, — прошептал Рене. — Ты вернулась… — и он слабо улыбнулся.

Я обильно поила его лимонной водой, молоком и морсами, кормила овощами, по рекомендации доктора Дюваля. И надеясь на крепкое здоровье Рене, молилась, молилась всем святым. Мой ребёнок оживал на глазах, начала спадать сыпь. Я следила, чтобы он не расчёсывал руки и тело. Его милое личико уже становилось прежним, так сильно похожим на его отца… Эжен… В эти дни я нечасто вспоминала о нём: все мои помыслы занял сын и его здоровье. Но Рене вдруг сам напомнил о нём.

— Мамочка, а где моя лошадка? — вдруг спросил выздоравливающий сын.

— Сынок, она пропала. Наверное, когда ты заболел, она потерялась, — мне не хотелось расстраивать малыша рассказом о конце, постигшем игрушку в пламени печи. — А откуда она у тебя взялась, счастье моё?

И сын поведал мне престранную историю. Однажды, когда он гулял недалеко от дороги, около него остановилась карета. Из неё вышла некая «тётя», как назвал её ребенок, одетая во всё чёрное и с чёрной вуалью на лице. Она спросила, как его зовут, и протянула ему что-то, завёрнутое в платок. Малыш развернул его и увидел смешную деревянную лошадку.

— Это тебе прислал подарок твой папа, — ласково сказала женщина в чёрном.

— Папа?! — удивлённо поднял глаза малыш. Но карета уже тронулась с места, оставляя за собой клубы просёлочной пыли.

Я не знала, что и думать об этом странном происшествии. Кто была эта женщина? Игрушка была, по-видимому, заразной? Кому понадобилось дарить её моему мальчику? И при чём здесь Эжен? Неужели он не в море и мог так поступить со своим ребёнком?! И ни на один вопрос у меня не было ответа…

Шло время, мальчик выздоравливал. Мне нужно было время, чтобы ребёнок окончательно окреп. И я понимала, что теперь мне совершенно точно нужно найти Эжена и ответы на свои вопросы.

Закадычными друзьями среди команды я, конечно, не обзавёлся (разница образования и воспитания накладывала свой неизбежный отпечаток), но постоянные собеседники у меня появились. Например, наш капитан Жак Фонтю. Это был незлобивый человек средних лет с хитроватым прищуром ярко-голубых глаз. Иногда он снисходил до меня поболтать, пока я драил палубу. Выглядело это комично. Усердный матрос, мрачно наяривающий шваброй, и курсирующий за ним крепкий бывалый капитан, непрерывно разглагольствующий. Бывало, что мой начальник ступал на «помытое», я недовольно фыркал, как конь, и капитан пятился назад, не теряя, впрочем, нить повествования.

— Я ведь отчего пошёл в эту проклятую контрабанду? — вещал месье Фонтю, делая плавный разворот крупным корпусом, чтобы по его сапогам не прошлась мокрая швабра. — А всё из-за плодовитости моей супружницы Жаклин!!

— Это как это? — удивился я.

— Поначалу она была бесплодна. По молодости. И очень горевала! — охотно отвечал капитан. — Год нет детей опосля свадебки, два нет, три… Как я только ни любил свою жену, каки только кульбиты ни выделывал, греша против рекомендованных святошами поз, а всё напрасно! Чуть спину не свернул, трахамшись, а жене — шею… Едва не запил с горя, что я такой никудышный жеребец-производитель на свет уродился.

Я не удержался и усмехнулся.

— А вот и ничего смешного тут нету, судырь! — пристыдил меня мой начальник. — Молод ты ишшо!!! Так вот, перебил ты меня… Надо мной уж и друзья смеяться стали, а некоторые паскуды и услуги свои предлагать, Жаклин-то по молодости красоткой была, глаз у мужиков на неё шибко горел! Ну, думаю, так дело и до рогов дойдёт! Шиш вам, други любезные!! Набил я нескольким амурникам морды и послал супругу, по совету падре, на богомолье по монастырям…

— Помогло? — спросил я, выливая из ведра грязную воду за борт и зачерпывая свежей.

— Господь милостив, помогло!!! — голубые глаза рассказчика даже наполнились слезами от умиления и благодарности ко Всевышнему. — Помоталась моя супружница всё лето по богомольям и через положенный бабам срок родила мне сыночку!!!

Я было открыл рот, чтоб предположить, что это, скорее, заслуга монахов, чем Господа, но вовремя одёрнул себя, покосившись на разнеженного воспоминаниями капитана.

— Ну и как прорвало бабу-то мою с тех пор!! Это как из бочонка с пивом, которое натрясли с дороги, выбить затычку, хлестанёт так, что не остановишь!!! Что ни год, то несёт моя Жаклин! То Полин, то Карин, то Андре, то Дидье!!! Пятерых настрогали!!!

Я присвистнул.

— Да, судырь ты мой!!! — кивнул головой гордый папаша. — Я уж, видя такое женино плодородие, стал семя-то спускать, по примеру грешника Онана, помимо.

— Помогло?! — снова уточнил я, смеясь.

— Слава те, Господи, да!! — перекрестился капитан. — Извержение спиногрызами закончилось! Да ведь я их люблю, судырь ты мой!! А детки-то кушать хотят, вот и подался я в контрабанду. Налоги не плачу, и ежели пымают меня, так буду болтаться на рее вместе с пиратами, хоть я за свою жисть ни одной живой души не загубил, вот те крест!!

— Тут ещё и пираты имеются?! — удивился я.

— Туточки-то нет, а вот куды мы идём, на Карибах, их — как вшей на бродячей собаке!! Ежели Господь сподобит, так проскочим мимо и сгрузим на Ямайке наши шелка, парчу и бархат. Деньжатами разживёмся, и я старшего сыночку в учение отдам в следующем годе!! Больно уж бойкий парнишка, самое место ему в учении!

— А что за народ в пираты идёт? Сброд, что ль, разный? — поинтересовался я, выпрямляясь и опираясь на древко швабры, ибо уже ныла спина.

— Почему это «сброд»?! — обиделся за флибустьеров месье Фонтю. — Разные люди имеются! Больше всех, конечно, беглых матросов, не стерпевших жестокости иных капитанов. Они сбиваются в команды, выбирают предводителя и разбойничают себе на здоровье. Есть и младшие баронские сыновья, которым не светит нихера после смерти папаши. Есть и сволочьё, у которых в жопе свербит от желания пограбить честной народ. Да даже бабы есть!!

— Бабы?!! — изумлённо воскликнул я.

— А то!! — обрадовался тому, что смог изумить слушателя капитан. — Они самые звери, бабы-то!! Шарлотта, например, которую все мужиком считали, до того ярая в схватках была! Корнелия Королева Залива, что парадиз устроила для головорезов на одном из островов. Или, страх Господень, Милосердная Мадлен, та, вообще, из благородных!

— А почему она «Милосердная»? Вы же говорили, что женщины жестоки!

— Ох и простодушный ты, судырь!! — хитро сощурился мой начальник. — Её же в шутку так назвали! Мадлен пленных не берёт, всех на корм рыбам пускает, оттого и «Милосердная»! Шуткуем мы так в море, судырь!!

— А чего сия дева так лютует? — спросил я, стараясь не обращать внимания на применённый ко мне эпитет «простодушный».

— Дык, народ говаривает, что выдали её замуж молоденькой за некоего вельможу. А супруг-то возьми и окажись любителем тиранить женщин. Даже служанки от него посбегали. Волосы, говорят, девкам драл, вожжами почём зря порол, чувствительные места кочергой прижигал.

Я содрогнулся и грязно выругался.

— Да, судырь ты мой, вот эдакий сволочуга был муж Мадлен. У ней шрам от ожога страшенный на шее, говорят, супружник, развлекаясь, раскалённым маслом плеснул. Ну и траванула она его, канешна, ядом, не стерпела. И правильна! Траванула и сбежала с деньгами да драгоценностями. Уплыла из Франции, купила корабль и капитанит теперь на нём, мстя всем, у кого хрен между ног болтается!

— Ну, это уж слишком, я полагаю! — фыркнул я. — Из-за одного жестокого урода наказывать всех!

— Дык, судырь ты мой, Мадлен исчо и сестру через мужика потеряла! А окромя сестры у неё и не было никого!

— Тоже выдали замуж за любителя пыток? — предположил я.

— Нет! Там исчо веселее! — торжественно заявил капитан.

— Куда уж…

— В Версаль отправили сестру-то, чтоб замуж выдать! А девица-то с изъянцем была. Кривенькая, косенькая, горбатенькая, но с приданым. Кто-нить из обедневших дворянчиков и эдакую кривульку бы с руками оторвал. Но чёрт девицу попутал, и влюбилася она в какого-то тамошнего прощелыгу, влюбилася, как кошка!! Поотвергала всех женихов и, когда с прощелыгой-то не срослось, повесилась в версальском саду на груше, испортив настроение Короля — сука — Солнца на весь день! Вот что деется, судырь ты мой, на белом свете!!! — подвёл итог рассказчик. — Судырь, что с вами?! Вы чего в одну точку-то уставились?! Морская болезнь, что ль?!

— Всё хорошо, господин капитан, всё хорошо… Я, пожалуй, завершу свою работу, если позволите.

Мой начальник нехотя отошёл, бормоча что-то про «проклятую качку, что разжижает мозг матросам», и я внезапно похолодевшими неловкими руками продолжил драить палубу, размышляя о живучести старых грехов…

Рене уже вполне оправился после болезни и всюду хвостиком ходил за своими дядями, моими братьями Анри и Шарлем, которые, обречённо вздыхая, исправно присматривали за малым. Я, напоминавшая себе в последнее время сжатую пружину, наконец, немного расслабилась: ведь дела постепенно принимали естественный ход.

Но одно обстоятельство продолжало беспокоить меня чрезвычайно: я до сих пор не знала, кто была дама в чёрном, которая вручила моему сыну заразную игрушку. Все мои попытки узнать что-либо о ней у наших соседей ничем не закончились, разве что большим количеством выпитого чая с лимонно-яблочным джемом, вызвавшем у меня тёплые воспоминания о вечерних посиделках с покойной тётушкой Совой. Наша челядь в имении тоже слыхом не слыхивала ни о какой женщине в чёрном. Никто ничего не видел и не знал.

Единственный, кто видел таинственную незнакомку, — это мой маленький сын. Но он не смог добавить ничего нового к своему рассказу. Поэтому мысли об этой даме занозой засели у меня в душе и беспокоили: какие у неё цели и планы в отношении моего ребёнка?

Но вот однажды Жюстин ездила по делам в Тулузу и вернулась оттуда разрумянившаяся и взбудораженная.

— Этель, дорогая, — она развязала ленты своей шляпки и нетерпеливо бросила её в кресло. — У меня прекрасные новости! Можешь больше не переживать из-за той чёрной дамы! Говорят, что в рыночный день на площади схватили одну сумасшедшую женщину, одетую во всё чёрное. Она ходила по торговым рядам и бранилась, причём костерила только детей, которые сумели выжить после той заразы, которой Рене переболел, и от которой умерла дочка Николь.

— Зачем же она это делала? — я спросила с недоумением.

— Да, по слухам, у неё дети умерли от заразы этой, она и помешалась, — Жюстин жалостливо поджала губы. — Не приведи Господь такое пережить. Теперь ей прямая дорога в дом скорби.

Я перекрестилась и выдохнула от облегчения: моему сыну больше ничего не грозит. А раз так, то я могу приступить к своему плану по поиску Эжена! Я списалась с Дюлери, чтобы он начал подготовку к путешествию на Ямайку. Наконец, я получила от него письмо, в котором он сообщал дату нашего отплытия. Простившись с родными, я отправилась на встречу с ним.

Дюлери, невысокий, коренастый парижанин лет пятидесяти, с рыжеватыми волосами, явно чувствовал себя неуютно на жарком южном побережье и, надо полагать, не был в восторге от предстоящей поездки, тем более что явно находил её цель сумасбродной. Но мой управляющий был человеком крайне исполнительным, дотошным и педантичным. И если в прежние годы меня это немного раздражало, то сейчас я находила эти качества весьма полезными.

— Ваше сиятельство, всё готово к отплытию, — устало произнес Дюлери, вытирая платком испарину со лба. — Но были некоторые непредвиденные обстоятельства, с которыми мне не без труда удалось справиться, благодаря вашему позволению действовать невзирая ни на что.

— Какие же это обстоятельства? — я нахмурилась, ожидая неприятностей и досадных помех на пути к моей цели.

Дюлери немного замялся, но потом решительно продолжил:

— Поскольку ни одного торгового судна найти не удалось, мне пришлось от вашего имени взять на себя финансовые обязательства по обеспечению части провизии военного галеона «Альбатрос», на котором мы отправимся в путь.

— Военного? И никак иначе?

— Да, ваше сиятельство, но пусть вас это не смущает, — поспешил успокоить меня Дюлери. — Это даже к лучшему. Там нам выделят две отдельные каюты, пансион вместе с офицерским составом. А на торговом судёнышке ничего такого не случилось бы, даже если они согласились бы взять на борт женщину… — Дюлери смутился. — Простите, мадам де Сен-Дени.

— И это всё? — у меня отлегло от сердца.

— И ещё капитан корабля предупредил, что они пойдут с заходом на середине пути в Сенегал, в порт Сен-Луи, чтобы пополнить запасы еды и забрать местных дикарей, чтобы отвезти их на Эспаньолу.

— Это надолго удлинит наш путь, Жак?

— Всего на несколько дней, ваше сиятельство.

Я видела, что Дюлери ещё о чём-то хочет сообщить, но не решается.

— Что ещё, Жак? Говорите же!

— Капитан де Шеврез настоятельно рекомендовал мне назваться вашим дядей, — смущённо пролепетал Дюлери. — Ну чтобы…чтобы, — он замолчал, поджав губу.

— Ну что, что? — я начала терять терпение, дожидаясь его ответа.

— … чтобы молодая красивая женщина находилась бы на корабле под защитой родственника, — наконец выдавил из себя мой управляющий.

Вид у него при этом был виноватый, и он постоянно вытирал платком пот со лба.

— Это меньшее из всего, что я ожидала услышать… дядюшка Жак, — подчеркнула я насмешливо. — Смотри, не называй меня при посторонних «ваше сиятельство»!

— А как?! — Дюлери вскинул на меня растерянный взгляд, и даже веснушки на его носу потемнели от смущения.

— О боже, дядюшка Жак! — я закатила глаза от его непонятливости.

Делюри зарделся и кашлянул.

Если бы тогда мы знали, что всё это такие малозначительные мелочи по сравнению с тем, что нам предстоит!

Когда мы ступили на борт «Альбатроса», биение моего сердца, казалось, заглушало визгливых чаек, вьющихся вокруг корабля. Нас встретил высокий черноволосый мужчина под сорок лет, похожий на испанского идальго, который представился капитаном корабля.

— Гийом Антуан де Шеврез, — он галантно поцеловал мою руку, слегка уколов её уже пробивающейся щетиной на резко очерченном подбородке, отчего моя ладонь слегка дёрнулась. — Простите, сиятельная графиня, за отсутствие версальской утончённости, — капитан едва заметно усмехнулся. Он повёл нас по слегка покачивающейся на волнах палубе к каютам, которые должны были стать нашим домом почти на два месяца. Мы прошли мимо матроса, драившего палубу, и, по всей видимости, корабельного повара, который выливал помои из ведра за борт. Они проводили нас любопытными взглядами, жадно скользнув по моей фигуре. Да, дядюшка Жак мне определённо необходим, пусть даже как символический покровитель.

— Что застыли, ротозеи? — грозно прикрикнул на матросов де Шеврез. — Или у вас работы мало? Так я добавлю! — он обернул ко мне своё смуглое обветренное лицо. — Покорнейше прошу простить, ваше сиятельство, но я хочу сразу предупредить, что до ваших ушей часто будут долетать слова и выражения, весьма далёкие от куртуазных, к которым вы, должно быть, привыкли. Но с этим ничего сделать нельзя, увы. Придётся потерпеть. Но каждый раз я извиняться не буду.

В чёрных, как маслины, глазах де Шевреза я увидела, как мне показалось, вызов. А, может, это он и был. Но я не могла не признать, что его слова звучат разумно.

— Ничего страшного, капитан, я ведь выросла в Провансе и не к такому привыкла.

Капитан повернулся к Дюлери:

— Ваша племянница всегда столь отважно встречает обстоятельства?

«Дядюшка Жак» выпучил глаза от изумления и несмело поддакнул дрожащим голосом:

— Да, наша Этель всегда была смелой девочкой.

В душе я рассмеялась от нелепой театральности происходящего. Хотя, по сути, мой управляющий был не так уж и далёк от истины. Только сейчас, стоя у борта корабля, готового к отплытию за многие лье от берегов Франции, слушая крики вездесущих чаек, дерущихся за остатки помоев, и ощущая терпкую смесь корабельных запахов, я поняла, что пускаюсь в невероятную, безумную авантюру.

Но отказаться от неё я не могла. Во имя Эжена, во имя нашей любви…Только вперёд!

До Ямайки оставалось всего несколько дней ходу, когда «Святая Тереза» попала в штиль. Паруса печально обвисли и галеон встал. Ну, как «встал»… Просто перестал плыть в нужную нам сторону. Море — это отнюдь не твёрдая, надёжная земля, тут нет ничего неподвижного и незыблемого. Нас медленно несло морское течение, хотелось бы знать, куда…

Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:

— Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!

Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный «наверх» кок сипло доложил, что почти вся вода протухла из-за зноя, остался лишь один небольшой бочонок… Его хватит на пару дней, а дальше оставалось лишь лечь на палубу, почти не двигаться и молиться.

— Этель, девочка моя, да когда же закончится эта трясучка?! — голос Дюлери, давно вошедшего в роль «дядюшки Жака», отчаянно дрожал и отвлекал меня от мыслей об Эжене. Уже которую неделю бедняга мучился от морской болезни. Он ходил по палубе строго вдоль борта корабля, шатаясь от головокружения, чтобы не бегать далеко, когда его одолеет очередной приступ рвоты. «Дядюшка Жак» за время, проведённое в море, заметно похудел и казался бледным, даже несмотря на загар. Мне же повезло: молодой организм переносил качку легко, поэтому я стремилась пройтись по палубе всякий раз, когда не было сил сидеть в тесной и душной каюте. Чтобы нещадное солнце не опалило лицо, я раскрывала небольшой зонтик, который, вероятно, выглядел нелепо на военном корабле. Капитан де Шеврез, взявший за привычку сопровождать меня в этих моих «прогулках», пошутил, что если бы не зонтик, то из меня получился бы бравый морской волк.

— Скорее уж, волчица, капитан, — парировала я, слабо представляя себя в таком качестве. Поведение капитана меня смущало. Мне хотелось побыть в одиночестве, стоять у борта корабля и, глядя в синеву океана, размышлять, вспоминать, мечтать… Но делать это не представлялось возможным в обществе де Шевреза, да ещё и «дядюшки Жака», который, пошатываясь, унылой тенью плёлся за нами, блюдя мою честь.

На смуглом лице де Шевреза мелькнула неожиданно белозубая улыбка. Я впервые видела, чтобы капитан улыбался. Обычно он мрачно прикрикивал на матросов и что-то ворчал в разговорах с боцманом.

— Нет, Этель, вы не волчица, — он на мгновение задумался, повернув свой точёный иберийский профиль в сторону океана, разглядывая что-то вдали. — Скорее, вас можно сравнить с альбатросом.

— С этим кораблём? — искренне удивилась я столь странной ассоциации.

— Нет, Этель, я говорю о птице, в честь которой назван наш корабль, — де Шеврез повернулся ко мне, и в его чёрных глазах я заметила алый отблеск заката. — У неё огромные крылья, размах их так велик, что позволяет ей развивать большую скорость и преодолевать огромные расстояния. Кажется, что она не машет крыльями и летит вслед за кораблём, а парит над волнами. И это производит завораживающее впечатление, — он помолчал, словно решаясь на что-то. — Как и вы.

Я не знала, как реагировать на неожиданный комплимент, и просто опустила голову, чтобы в тени зонтика скрыть своё смущение.

— И вы такая же бесстрашная странница, как эта невероятная птица, которая преодолевает тысячи лье ради своей цели, — продолжал капитан, и в его голосе мне послышалась неподдельная нежность.

Капитан де Шеврез был достаточно молод и слишком красив, чтобы принимать его комплименты с безразличием. Его длинные чёрные локоны спутались на ветру, и он время от времени отбрасывал их назад лёгким движением руки с неожиданной грациозностью.

— Мы плывём, чтобы найти нашего … хм… племянника Эжена, — раздался слабый, неуверенный голос Дюлери, вцепившегося в борт ладонями и прислушивающегося к разговору. — Этель так сильно к нему привязана с самого раннего детства, что не могла усидеть на месте, ничего не зная о его судьбе. В голосе мнимого дядюшки мне почудилась лёгкая язвительность. Хотя в его состоянии он вряд ли был способен на сарказм, потому что тут же отбежал от нас, следуя за очередным позывом измученного морской болезнью организма. Я даже не успела окоротить его суровым взглядом. Впрочем, я же сама согласилась на роль племянницы.

— Эжен — это ваш кузен, если позволите спросить? — поинтересовался де Шеврез. Чёрные крылья его бровей сурово сошлись на переносице.

— Да, — бойко соврала я и, желая сменить тему, спросила капитана, есть ли у него родня.

Оказалось, что Гийом Антуан де Шеврез происходит из весьма знатного и богатого рода. У его отца заметная должность в военном министерстве, а мать его родом из Каталонии, что и вносило испанский флёр в его внешность. О военной службе Гийом мечтал с самого детства. Его не пугало ни отсутствие комфорта на корабле, ни разлука с землёй, потому что океан манил его сильнее Версаля.

— Что-то подсказывает мне, Этель, что вы тоже не любительница салонных вечеринок, — взгляд капитана уже не скрывал неподдельный интерес ко мне. — Если было бы иначе, я просто никогда вас не встретил бы, — и де Шеврез жадно прикоснулся сухими обветренными губами к моей руке. Я отметила, что на этот раз его щетина не кололась. Моё тело, давно не знавшее мужской ласки, затрепетало, от чего мне стало не по себе.

— Куда же исчез дядюшка Жак? — деланно засуетилась я, пытаясь скрыть волнение.

— Я здесь, Этель, деточка, — раздался тихий голос Дюлери, сидящего на канатах, свёрнутых около борта. Очевидно, бедолага совсем ослабел от морской лихоманки.

— Месье Жак, пойдёмте со мной, я угощу вас прекрасным вином, которое вам поможет, а мадам Этель — развеселит. А то я вижу, вам плохо от качки, а графиня немного погрустнела, — и де Шеврез обжёг меня полным животного огня взглядом.

— Вино? О, как я хочу божоле… — почти застонал Дюлери. — В Лондоне, помнится, ничего не было, кроме виски, а я к такому не привык. Это не для нашего утончённого французского вкуса. Грубый напиток, англичане ничего в этом не понимают, — ворчал «дядюшка Жак».

Капитан захохотал раскатисто и красиво. В его голосе было столько природной мужественности, что я невольно подумала: «Должно быть, де Шеврез всегда был любимцем дам. Наверное, у него было столько любовниц, что он не помнит всех их имён». И сейчас этот мужчина, не таясь, показывает своё расположение мне. Наверное, другой женщине это польстило бы, но меня немного испугало. Хотя, зачем скрывать от себя: и польстило тоже.

Но разве я за тем пустилась в такое рискованное путешествие, чтобы таять от комплиментов обаятельного офицера? Эжен — вот моя цель, вот о ком я должна думать…

В этот момент де Шеврез подошёл ко мне почти вплотную и подставил свой локоть, чтобы довести меня до офицерского трюма.

Итак, на нас обрушился ураган. Шквал был такой силы, что едва не опрокинул судно, ждущее в штиль ветра под всеми парусами. Палуба мгновенно встала дыбом, мы с боцманом покатились, как с горки, куда-то вниз, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то, ломая ногти и сдирая кожу. Некоторые матросы упали за борт, даже не успев проснуться. Если бы налетевший ураган не был таким стремительным, то команде хватило бы примерно пятнадцати минут, чтобы свернуть паруса и приготовиться к шторму. Но стихия не дала нам этих пятнадцати минут, и теперь шторм терзал «Святую Терезу» как ему вздумается. — РУБИ МАЧТЫ!!!! — раззявливал чёрную, страшную пасть боцман, пытаясь перекричать свист урагана. Он кое-как поднялся на ноги, хватаясь за натянутые гудящими струнами канаты вантов. — Сука тупая, ты же сам топоры от нас попрятал!!! — заорал я в бешенстве, кривясь от боли, ибо меня швырнуло качкой о борт, едва не переломав все рёбра. — Ключи давай, ублюдок рыбоглазый!!! Бесцветный немец оскалился на меня и пополз по палубе к рундуку, в котором хранились топоры, багры и абордажные крючья, невесть что забывшие на торговом судне. Немногие из матросов висли на реях, пытаясь срезать паруса, остальные с переломанными руками и ногами корчились на палубе, жадно вцепившись в различные предметы, чтоб не полететь за борт вслед за теми несчастными, которые сейчас тонули в обезумевшем океане. — Руль сломался!!! — проорал капитан, повиснув всем телом на борту корабля и что-то разглядывая там внизу. — Руби мачты, робяты, иначе нам конец!!! Я выхватил один из топоров у боцмана и принялся им осатанело молотить по грот-мачте, почти разрывая собственные мышцы и сухожилия от страшного напряжения. Делал я это на карачках. Встать на ноги было невозможно. Качка и ливень, что обрушился на «Святую Терезу», превратили палубу в скользкую горку. Спустя какое-то время, показавшееся мне бесконечно долгим, грот-мачта с сухим надрывным треском рухнула за борт, взмахнув парусами, как белыми флагами капитуляции. Вслед за ней полетела и фок-мачта, подрубленная боцманом. Команда радостно взвыла, почуяв призрачную надежду на спасение, но пару мгновений спустя ликование наше оборвал страшный удар и рвущий перепонки треск. Ибо «Святая Тереза» налетела на рифы, на которые нас и несло морское течение все семь дней проклятого штиля. Удар был хорош. Судно раскололось, как орех, и остатки выжившей команды швырнуло в бурлящие солёные воды… ****

Свет… Солнечные зайчики забирались под набрякшие веки и сверлили мозг. Я с трудом открыл опухшие от морской воды глаза и обнаружил себя распластанным поверх какого-то бревна с остатками белой рваной тряпки. Очевидно, это когда-то было одной из обрубленных мачт. Бури не было. Светило солнце. Ласковые волны мерно покачивали моё избитое штормом тело. Я пошевелился. Застонал. Болел каждый сустав и мускул. Огляделся. Вокруг меня плавали обломки «Святой Терезы», какие-то бочонки и тела матросов. Тел было немного, всего пять. Остальных, видимо, поглотил океан. Я нехотя, с трудом двигая избитыми руками, отплыл от своей мачты, переворачивал и тряс плавающих кверху спинами членов команды корабля. Но всё напрасно. Все они были мертвы. Все, кроме последнего. Капитан Жак Фонтю был ещё жив, слава Господу, хоть и прилично наглотался воды. Я схватил его за шиворот и доставил на свой обломок мачты, примотав капитанским поясом его грузное тело к рее, ибо сам Жак был настолько слаб, что не имел сил держаться за наш микроскопический плот. Прилично настучал меж лопаток своему бывшему начальнику, чтоб тот смог исторгнуть остатки морской воды из своих лёгких. — Спасибо, тебе, судырь… — прокашлявшись, промычал капитан. — Только пустое всё это… напрасные труды. — Это почему это? — с неожиданной злобой ответил я. — Ранен я, нога переломана. Вон, посмотри сам, — почти прошептал Жак. Я глянул сквозь толщу воды на ногу капитана и обнаружил торчащую из рваной раны кость, вода вокруг конечности медленно окрашивалась в розовый цвет. — Ну и что?! — фыркнул я. — Да, нога сломана, но она есть, а перелом доктора мигом вправят и рану зашьют! — Мальчик ты мой, мальчик… — просипел Жак. — Ничего-то ты про море не знаешь… Не жилец я, Ирсон. Хотя, скорее всего, тебя именовать стоит де Ирсон, верно? Аристократ? — Да. — Ну и дурак! — накинулся на меня капитан. — Сидел бы в своём Версале, целее бы был! — С моим характером это не факт! — усмехнулся я. — А ты, капитан, брось наводить чёрную тоску. Мы выживем! Кто-то нас обязательно подберёт. Если мы налетели на рифы, значит, от суши здесь не так и далеко. Кто-то в этих водах да плавает! Жак хотел засмеяться, но вместо смеха получился тяжёлый, сиплый кашель. — Кто подберёт?! — прокашлявшись, тяжело проговорил он. — Ладно, если торговый корабль, тогда спасены. Если военные, то на виселицу за контрабанду отправят, если подберут пираты — то тебя, как молодого и сильного, продадут на ихнем нечестивом рынке, а меня, как старого и увечного, добьют. Просьба у меня к тебе есть, де Ирсон. Ты хороший человек, это видно. А я-то в народе разбираюсь, понавидался за столько годков… — Какая ещё просьба? Трубочку набить? Извиняюсь, но у меня табачок отсырел! — отшучивался я, пытаясь на горизонте сверкающего моря разглядеть хоть какой-то корабль. Но, увы, горизонт был пуст. — Обещай мне, что, если выживешь, не бросишь мою семью! — жадно заглядывая мне в лицо, просипел капитан. — В Марселе спросишь дом Жака Фонтю, тебе всякий покажет. От порта недалече. Помрут они без меня… Я б не просил, судырь, так ведь вы дворянин, не бедный человек. Пожалуйста, судырь!! — Да ты с ума, что ль, сошёл, милостивый государь! Что ты раньше времени хоронить-то себя принялся? Уныние, вообще-то, грех!! — возмутился я, ошарашенный неожиданной просьбой. — Ох, молод ты ещё, молод… — причитал капитан.

И я уже подумал, что мужчина тронулся рассудком, ударившись головой во время шторма, как меня что-то коснулось в воде. Что-то шершавое. Я огляделся и увидел несколько треугольных плавников, которые, то появляясь, то исчезая, нарезали круги вокруг нас. Покосился на капитана. Тот бледный, как наши утонувшие паруса, неотрывно следил за плавниками. — Акулы… — прошептал обветренными, в коросте губами. — Сынок, ты бы плыл от меня подальше! — Это ещё почему?! — возмутился я. — У меня рана кровит, на кровь они и приплыли. Мне конец, а ты спастись ещё сможешь! Отплывай от меня, только тихонечко, чтоб эти твари за тобой не увязались! — Чушь не говори, капитан! Я отогнать их попробую! Это же просто рыбы, только большие! — нервно отвечал я, нащупывая на своём теле хоть что-то, чем бы можно было напугать этих хищников. Но ничего, кроме штанов, подвязанных верёвкой, и рубахи, на мне не было. Я оторвал кусок от остатков паруса, что болтался на нашей мачте, и намотал себе на руку. — Сынок, не глупи, спасайся!! — не унимался Жак. — Только деточек моих не забудь… Но я сцепил до скрежета зубы и приготовился «отпугивать акул». Конечно, это была не самая лучшая идея, но я, тогда ещё «крыса сухопутная», об этом не знал и, увидев, что одна из отвратительных хищниц плывёт прямо к капитану, нырнул. Махнул перед носом рыбины рукой, обмотанной белой тканью. Но на акулу это не произвело никакого впечатления, она лишь лениво увернулась и рванула колючей пастью капитана за подол рубахи. Я собрал все силы и треснул хищницу по морде. Рыба отпустила рубаху и вновь начала нарезать круги вокруг нас. Её товарки держались поодаль, но не уплывали. — Отобьёмся, капитан! — воскликнул я, выныривая, ободрённый ленивым поведением акул. Всё изменилось за пару секунд. Доселе медлительные рыбины, плавно кружившие вокруг нас, внезапно бросились всей стаей на несчастного капитана. Я орал, нырял, махал руками, молотил по шершавым мордам, но всё было напрасно… Мне лишь оставалось наблюдать, как эти монстры вырывают из тела Жака огромные кровоточащие куски. Море вокруг нас закипело и стало багровым. Я вынырнул, поняв тщетность своих усилий. — Спасайся, сынок… — хрипел терзаемый мужчина. — Деточек моих не оставь… дом Жака Фонтю в Марселе… Спасайся… Его тело задёргалось. Акулы не могли его сдёрнуть с мачты, ибо я сам Жака к ней и привязал. Изо рта несчастного человека хлынула пузырящаяся кровь, глаза закатились. Спасать уже было некого… Я бросил последний взгляд на своего капитана и поплыл в открытое море, предпочитая обессилеть и утонуть, чем быть сожранным заживо.

Шли дни, и ухаживания капитана де Шевреза приобретали всё более определённые очертания. То ли в шутку, то ли всерьёз он иногда заводил разговор с дядюшкой Жаком о том, будет ли тот счастлив повести племянницу к алтарю. Хотя, конечно, знал о том, что Дюлери вовсе не приходится мне роднёй. Видимо, так он прозрачно намекал о своих намерениях, чтобы увидеть мою реакцию.

Дюлери же настолько привык за эти недели к роли заботливого дядюшки, что приобрёл привычку опекать меня даже в тех вопросах, где ему стоило бы промолчать. А «морская болезнь» ещё способствовала утрате им проницательности и бдительности.

— К алтарю? Ещё раз? — удивился он. — Конечно, у нас во Франции никто не ограничивает вдов в стремлении вступить в повторный брак… Месье де Сен-Дени, покойный муж Этель был славным человеком, другого такого не найти! Уж он был не то, что этот версальский прохиндей… — тут Дюлери прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего, и виновато покосился в мою сторону.

По лицу де Шевреза пробежала лёгкая тень. Он деликатно взял меня под локоть и отвёл в сторону.

— Этель, дорогая, — я вздрогнула, услышав такое интимное обращение, к которому была не готова. — Я правильно понял слова Дюлери, что у вас есть некто на примете, чтобы стать вашим мужем, и именно его ваш слуга так нелестно охарактеризовал? Вы говорите, что едете искать некоего Эжена? Не он ли и есть тот «версальский прохиндей»?

Вся кровь бросилась мне в голову. Я всегда страдала от того, что легко краснею, а сейчас ощущала, как пылают мои щёки. Но я промолчала, только вздёрнула подбородок и с вызовом посмотрела прямо в глаза капитана, в которых горел чёрный огонь. А де Шеврез продолжал:

— Отец мой, в отличие от меня, версальский завсегдатай, — капитан криво ухмыльнулся в чёрные усы. — Так вот он рассказывал мне о тамошнем любимце дам, которых у него было больше, чем у перчаточника — галантного товара… Кажется, его тоже звали Эженом… Не его ли так рвётесь отыскать?

Де Шеврез сверлил меня взглядом судьи, который уже вынес свой приговор и ждал последнего слова подсудимого. Впрочем, я не собиралась ни молчать, ни откровенничать с влюблённым капитаном, от отношений с которым во многом зависела судьба нашего путешествия. И мне хотелось добраться до Ямайки без ненужных приключений.

— Ах, Гийом, мало ли Эженов на свете! — я деланно рассмеялась и поспешила сменить тему. — К тому же я долгое время провела с мужем в Лондоне, поэтому не знаю ничего о версальских нравах, — я врала отчаянно, а поэтому, как мне казалось, убедительно. — Гийом, у меня есть к вам небольшая просьба!

— Какая? — лицо капитана просветлело, хотя брови всё ещё хмуро сходились на переносице.

— Насколько мне известно, скоро ведь предстоит остановка в Сенегале. Возьмите меня и дядюшку Жака с собой: он совсем измучен «морской хворью», да и я с удовольствием прошлась бы по твёрдой земле!

— Ради вас я готов на всё, дорогая Этель, — капитан страстно приложился губами к моей руке. Я чувствовала себя паршиво: как ушлая торговка на рынке, я задорого сбываю ничтожный товар. Впрочем, я быстро одёрнула себя и свою не к месту проснувшуюся совесть. В конце концов, я не простая пассажирка, у меня договор с королевским флотом, за который пришлось выложить кругленькую сумму. И если бы не мои деньги, то и этого морского похода «Альбатроса» не случилось бы! Поэтому я вовсе не обязана быть щепетильной и тем более отвечать на чувства капитана де Шевреза.

*****

Через пару дней «Альбатрос» пришвартовался в паре лье от устья реки Сенегал. Как пояснил де Шеврез, и в обычные дни здесь не всегда можно спокойно бросить якорь у побережья. А сейчас течение усилилось, да и дует сильный ветер. Поэтому нам с капитаном, дядюшкой Жаком и гребцами пришлось отправиться к побережью Сен-Луи на шлюпках. На обратном пути мы должны были воспользоваться услугами местных рыбаков, которые перевезут провизию на своих лодчонках прямо до судна.

— А до чего же они ушлые, бестии! — то ли восхищался, то ли возмущался капитан, сидя рядом со мной на корме шлюпки. — Договорились с губернатором, чтобы работало такое правило: если на море спокойно, то рыбаки доставляют товары за деньги, а если лодка вдруг перевернётся, то все товары, которые они достанут из воды, останутся у них бесплатно!

— А лодка может перевернуться? — я боязливо покосилась на лазурные волны, бегущие из-под вёсел наших гребцов.

— Не беспокойтесь, Этель, такого не случится. Мы проведём в Сен-Луи дня два-три, всё к тому времени успокоится.

Дюлери вообще не прислушивался к нашему разговору и, как одержимый, смотрел перед собой в одну точку, лицезря долгожданный берег.

Сен-Луи-дю Форт поразил меня тем, что его ослепительно-белыми и розовыми домиками в два этажа, увитыми зеленью и мелкими розочками, с милыми моему сердцу балкончиками и крашеными в зелёный деревянными жалюзи на окнах оказался невероятно похож на типичный провансальский городок. Впрочем, удивляться было нечему: ведь его строили французские поселенцы. Единственное отличие состояло в том, что на улицах Сен-Луи встречалось много чернокожих. Дюлери не отвлекался даже на них, наслаждаясь возможностью твёрдо ступать по земле без «этой отвратительной качки».

Нас встретил подрядчик французского флота в Сен-Луи, месье де Ришмон, который и оказался губернатором Сенегальской компании. На вид типичный провансалец, подвижный, смуглый и черноволосый, к тому же очень радушный. Он пригласил нас в свой дом на обед. И снова я испытала дежавю, когда увидела во внутреннем дворе белоснежную галерею, почти такую же, как в монастыре, где я провела целых пять лет. Только во дворе вместо цветника росли три пальмы.

Дома у месье де Ришмона нас встретила прекрасная женщина в лёгком светлом платье, похожая на статуэтку, вырезанную из слоновой кости, только чёрной.

— Это моя жена Ариенн, — де Ришмон представил нам хозяйку дома, взглянув на неё с нежностью.

Такого я не ожидала, конечно. Причём, за обедом (надо признать, он был великолепен!) нам прислуживали чёрные рабы, которыми распоряжалась Ариенн.

После обеда мужчины занялись хозяйственными делами, а Ариенн предложила мне прогуляться по улочкам Сен-Луи к побережью. Мне давно хотелось размяться, и я охотно согласилась.

— Я заметила, вас удивило, что губернатор женат на чернокожей? — довольно миролюбиво спросила Ариенн на не совсем правильном французском, раскрывая белый зонтик с кружевами над головой. — Понимаю вас, Этель, во Франции такого не встретить. Но здесь, в Сенегале, многое по-другому. Все французские мужчины-поселенцы женаты на местных женщинах. Да-да, таково распоряжение короля. Никто не имеет права привезти с собой жену из Франции, поэтому здесь и распространены такие браки. Не удивляйтесь, если вас будут рассматривать чёрные: для них белые женщины — это диковинка.

— И как живётся в таком браке? Женщины по своей воле идут замуж за белого господина или их принуждают? — я почему-то вспомнила свой брак с графом и решила, что сама была в положении почти рабыни.

— Бывает по-разному, — ответила Ариенн уклончиво. — Но вообще, конечно, это большая удача для местной женщины. Всяко лучше быть хозяйкой в большом доме с пятидесятью рабами, чем жить в провонявшей рыбой хижине и горбатиться на хлопковой или маисовой плантации или, вообще, быть проданной в Вест-Индию на те же плантации. Мне повезло, я считаю.

Я ничего не ответила, потому что не мне указывать этой чёрной красавице с оленьими глазами, что для неё лучше. Тем более что мои ноздри уловили сильный запах жареной рыбы, доносящийся с разноцветного рынка на побережье. Оказалось, что это местный рынок. Поджарые рыбаки подтягивали свои утлые лодчонки к берегу, несли в огромных плетёных корзинах свой улов, а некоторые женщины в цветастых одеждах и ярких головных уборах тут же жарили рыбу.

Мы подошли ближе. И вдруг я услышала пронзительный мужской крик и детский плач. — Ах ты, ублюдок, вор несчастный, а ну, быстро отдай рыбу! — здоровый негр замахнулся плёткой на худенького, босоногого чёрного мальчишку лет пяти, сжимавшего в кулачке кусок какой-то снеди, а другой рукой прикрывавшегося от удара. По его испуганному личику текли слёзы, оставляя грязные разводы. Моим первым движением было подбежать и защитить малыша.

Но только я подбежала, как из-за моей спины вдруг появилась мужская фигура, чья-то сильная загорелая рука вырвала плётку и с грозным окриком «Не сметь!» оттолкнула обидчика ребёнка. Это был де Шеврез. Он присел на корточки и заговорил с ребёнком.

Я лежал на спине и смотрел в синее, глубокое, равнодушное небо. Этот цвет индиго был везде. Надо мной, подо мной… Прошло уже двое суток с того времени, как несчастного капитана «Святой Терезы» сожрали акулы, а я всё ещё болтался по волнам океана. Мне везло (если это слово применимо к такой ситуации), и море было спокойным. Я не считал себя выжившим, нет. Скорее, временно живым, ибо первое же хорошее волнение на море или стая голодных акул прикончат меня.

Или жажда. Я пробовал пить горькую, как желчь, морскую воду, но меня выворачивало. От обезвоживания начались галлюцинации.

Я видел себя ещё ребёнком, барахтающимся в пруду, вырытом посредине поместья. Мой пьяный отец сидит в лодке и бьёт меня по пальцам, если я рискую ухватиться за потрескавшийся шершавый борт. Запах тины и взбаламученной стоячей воды бьёт в нос. Я очень боюсь, что ко мне присосутся пиявки, и молочу руками и ногами по воде что есть силы. А отец, отхлёбывая из дешёвой пузатой бутылки, приговаривает: «А ну не хвататься за лодку, сучонок!!! Учись плавать-то, учись!! Жисть штука паскудная, папеньки рядом не будет!!»

Да, так меня учили плавать. Удивительно, но после такой экзекуции я не начал бояться воды, а, напротив, полюбил эту неверную, зыбкую стихию.

Но скоро эта стихия станет моей могилой. Я ослаб от обезвоживания, пал духом и решил просто лечь на воду, и ждать смерти. Желательно в виде крутой волны, которая набьёт мне в лёгкие солёной воды и утопит меня в пучине цвета индиго.

Мне было даже хорошо. Я закрыл глаза и почти перестал чувствовать своё измученное тело. Я уже не понимал, где кончаюсь я и начинается океан. Я становился им. Медленно, но верно.

Говорят, что перед смертью вспоминают тех, кого когда-то любил. Я вспоминал сестру и Этель. Сестру с горечью, Этель со злобой. Я пришёл к выводу, что невинность так же ядовита, как и порок. Ни одна крайность не лучше другой. Я встретил эту невинную девушку и сделал окончательную смертельную ставку на её чистоту и на её любовь. Я наделил своего ангела всевозможными добродетелями, большая часть из которых была плодом моего влюблённого воображения. И я пришёл к выводу, что Этель делала всегда так, как удобно ей. Да и любила ли она меня? После немощного, пахнущего старостью пожилого мужа кинешься на кого угодно. А я был красив и умел обольщать, как никто другой. Мне казалось, что в версальском тухлом болоте я нашёл драгоценный лотос, но нет. Я сделал последнюю смертельную ставку и проиграл. И теперь я банкрот.

А сестра любила меня… Таскала меня, мерзкого и пьяного, от кабаков до кареты. Укладывала в кровать, стаскивая провонявшую притонами одежду. Слушала мои хмельные бредни. Закрыла собой во время пожара. Она любила меня. А я — её. Возможно, я и таскался по бабам, ища Арлетт замену, ибо не решался преступить последнюю черту. А не трус ли я был? Почему Чезаре Борджиа можно было преступить ту черту с Лукрецией, а мне нельзя?! А теперь я вишу над бездной и жду смерти, а Арлетт хоронит себя заживо в монастыре… Бывает ли любовь аморальной? Вот в чём вопрос. Хотя, мне уже не суждено на него получить ответ. На горизонте собирается очередная гроза. Она меня и убьёт…

****

Садилось солнце, и я начал проваливаться в тяжёлое липкое забытьё. На горизонте ворчала и ворочалась беременная штормом туча, там что-то сверкало.

Вот и всё. Жить мне осталось пару десятков минут. «Отче Наш, сущий на небесах… Да святится имя Твоё… — шевелил я запёкшимися губами. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Я забывал слова, путался, начинал молитву заново, текли слёзы и мешали мне насладиться последними солнечными лучами в моей жизни. Кое-как завершив своё моление, я отдался на волю волн и приготовился умереть. «Лишь бы быстрее…»

Внезапно я услышал какой-то странный звук. Это был не плеск волн, и не шорох ветра, и даже не грохотание приближающейся бури. Это было пение.

«Наверное, мне мерещится… — лениво подумал я, не открывая глаз. — Или что-то типа сирен…»

Но это были не сирены, ибо сим морским девам положено петь красиво и обворожительно, а не нестройно выкрикивать слова скабрёзной портовой песенки сиплым прокуренным мужским голосом.

Я встрепенулся, повернул голову.

На меня шёл красивый стройный фрегат… «Целестина» — прочёл я название на борту.

Паруса хлопали, матросы висели на реях, готовя парусник к шторму, на носу стоял здоровенный рыжий детина и драл глотку, изрыгая в морской простор пошловатую песенку. Рядом с детиной скучал очень красивый длинноволосый парень, чей равнодушный взор лениво скользил по морским волнам.

— ЭЙ!!! НА СУДНЕ!!!! Я ЗДЕСЬ!!! — заорал я, почти выпрыгивая из воды и бешено молотя по волнам онемевшими от неподвижности руками. — ЭЙ!!!!

Парень на корабле хотел было уже отвернуться и уйти, как, о, счастье, заметил меня. Ткнул в бок рыжего и показал в моём направлении рукой.

Детина осёкся, прищурился.

— ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ!!! — раздался крик, показавшийся мне гласом ангела.

Я что-то продолжал орать, махать руками в страхе, что мои спасители передумают и бросят меня, но они уже спускали шлюпку с борта. Потом сильные руки меня куда-то тащили, я то проваливался в забытьё, то приходил в себя.

Очнулся я на палубе, видимо, меня окатили водой из ведра, чтобы привести в чувство. Я разлепил тяжёлые веки и в каком-то мареве увидел того рыжего бородача, который меня тряс за плечи.

— Очнулся?! Вот и ладушки! Ты с какого корабля, и как тебя зовут?! — пробасил рыжий.

— «Святая Тереза»… Я виконт Эжен Рене Арман де Ирсон… — еле ворочая языком, ответил я.

— КТО?!!! — вдруг раздался высокий, мелодичный голос, и надо мной склонился человек, которого я принял за того красивого парня. Но это был вовсе не парень, а молодая черноволосая женщина, одетая по-мужски. И на шее женщины красовался уродливый шрам от ожога…

«Милосердная Мадлен», — подсказала мне услужливая память. Та самая Мадлен, чья сестра повесилась после романа со мной… Но лгать было уже поздно.

— Виконт де Ирсон к вашим услугам, мадам! — проговорил я, уставившись в злые синие глаза.

— В трюм эту мразь!!! — взвизгнула Мадлен, пнув меня по рёбрам носком лакированного сапога. — БЫСТРО!!!

Я захрипел, хватая ртом воздух. Пытался встать. Но мне дали хорошую оплеуху, которую мой измочаленный организм не перенёс, и я провалился в чёрную клубящуюся бездну.

Я проснулась, уже будучи не в духе. Во сне я видела то, что олицетворяло все мои страхи. То мой маленький мальчик, мой Рене, спрыгнул с какой-то дровяной кладки и подвернул ногу. Сидит на земле и плачет, бледный, на лбу испарина, и вокруг почему-то нет никого, кто ему помог бы. То видела во сне Эжена, весело задирающего юбку какой-то чернявой, хохочущей девице. Я встала с постели расстроенная и злая, с ощущением тяжёлого мешка за плечами. Выходить на палубу не хотелось, но желание вдохнуть свежего ветра было нестерпимым.

Выйдя на палубу, я сразу же раскрыла зонт, спасаясь от солнца (не люблю загорать, сразу обгораю, после чего долго прихожу в норму).

Огляделась. К счастью, де Шевреза в зоне видимости не было. На палубе, на полюбившейся ему канатной скрутке, сидел дядюшка Жак и, к моему великому удивлению, улыбался. За эти долгие недели я впервые увидела его довольным и не корчащимся от приступов «морской хвори». Поражённая внезапным преображением своего управляющего, я подошла поближе. И увидела причину, по которой Дюлери забыл о своих проблемах.

Около дядюшки Жака, вцепившись в него худенькими ручонками, стоял негритёнок, которого капитан купил в Сен-Луи. Малыш, задрав голову, во все глаза смотрел на своего нового друга и звонко смеялся, сверкая белозубой улыбкой. Дюлери заметил меня и встал, чтобы пойти в мою сторону. Мальчонка вскочил на свои тощенькие ножки и, не отцепляясь от жакета мужчины, мелко потрусил за ним.

— Доброе утро, мадам Этель, — широко улыбнулся Дюлери, держа за руку подпрыгивающего мальчонку.

— Не знаю, насколько оно будет добрым, дядюшка Жак, но хочу напомнить вам — называйте меня Этель, — я понизила голос, заметив, что к нам прислушивается матрос, шустро надраивающий палубу. — Я рада видеть вас, наконец, в прекрасном расположении духа и добром здравии.

— Да это всё мальчонка, Этель, — чуть застенчиво кашлянул Дюлери. — Вышел я на рассвете на палубу, будучи не в силах спать от духоты, да и мутило меня знатно. Прилёг тут на канатах, чтобы забыться. И чувствую, кто-то руку положил мне на голову и по волосам так ласково проводит туда-сюда, и приговаривает по-французски (плохо, правда): «рыжик, рыжик». Глаза открываю, глядь, наш чёрненький мальчонка сидит рядом со мной и по голове меня гладит. Чувствую: а голова-то прошла, и не кружит её, и не болит. Чудодей, честное слово!

Я посмотрела на малыша. Он скромно потупился, огромные тени ресниц легли на его тёмные щёчки. И хотя он совершенно не был похож на моего сына, сердце больно кольнуло. Это дитя не знало материнской ласки, а мой ребёнок тоже сидит без матери, которая уплыла за тридевять земель. — И ведь какой упрямый, — продолжал Дюлери, — не откликается на Мишеля и всё тут. Бьёт себя в грудь и говорит: «Я — Монку». Ну, Монку так Монку, только во Франции над ним смеяться бы не стали….

Дальше я уже почти не слышала дядюшку Жака. Уши заложило ватой, всё вокруг оказалось размытым, словно утонувшим в аквамариновом тумане… Очертания предметов стали зыбкими, словно расплавились на палящем солнце, и я покачнулась, почти потеряв ориентацию. Встревоженный дядюшка Жак бережно поддержал меня, а малыш Монку вцепился в мою руку.

Так мы стояли минут пять, и я почувствовала, что ко мне стали постепенно возвращаться звуки и краски. Только аквамариновый туман никак не хотел рассеиваться. Я подумала, что это от переутомления глаз, которые столько времени не видели ничего другого, кроме синего неба и такого же моря.

— Благодарю вас, дядюшка Жак, — я нагнулась к малышу. — И тебе спасибо, Монку! Ты и впрямь какой-то особенный мальчик. Негритёнок застенчиво улыбнулся, прижавшись к Дюлери. Они ушли, занятые своими, только им понятными разговорами. А я осталась стоять на палубе, облокотившись на борт корабля. Я смотрела в аквамариновый туман. Слушала, как бьются волны о борт корабля. И думала, вспоминала об Эжене.

Счастье… Наполняющее игристым вином всё моё существо. Я ещё никогда не был так счастлив за свою жизнь, как теперь, очнувшись в затхлом трюме, полном запахов горькой морской сырости, ржавчины и крысиного помёта. Я узрел рядом с собой глиняный кувшин, полный пресной воды, подполз к нему и пил, весь дрожа, щедро сдобренную ромом воду. Пил мелкими глотками, как араб в пустыне, боясь уронить хоть каплю. Потом лёг рядом и обвил, как змей, своим телом вожделенный сосуд, ибо шторм уже начинал раскачивать фрегат, и я опасался, что вся спасительная жидкость разольётся. А потом я заснул, и мне ничего не снилось. И я снова был счастлив этой пустоте и отсутствию зрительных образов. Я чувствовал себя эмбрионом в чреве «Целестины», словно не было никакого прошлого, и я только-только должен родиться, выношенный моей скрипучей дощатой «матерью», которая теперь убегала от хищного шторма, взмывая на волну. И я чувствовал, как просмолённое сердце корабля на мгновение останавливалось, прежде чем фрегат проваливался в новую воющую пропасть.

Я не знаю, сколько я проспал, но очнулся я оттого, что качка прекратилась, и все дурно закреплённые ящики и бочонки, наконец, перестали болтаться по трюму и обрели покой. Я обнаружил, что кто-то поставил рядом со мной миску с кашей, и снова безбрежное, как океан, блаженство затопило меня. Вспомнил версальские пиры, где я мрачно ковырялся в изысканных блюдах, не зная, чем ещё удивить свой изнеженный вкус. Вспомнил и усмехнулся. Как же давно это было, словно века назад.

Насытившись и выспавшись, я, наконец, вернулся в реальность. И это возвращение меня не порадовало, ибо я вспомнил, что нахожусь во власти Милосердной Мадлен, которая красноречиво явила мне своё гостеприимство пинком под рёбра. Я поморщился. С трудом сел, тяжело облокотясь на какие-то мешки, остро пахнувшие чем-то кислым. Скорее всего, мстительная Мадлен меня убьёт за смерть сестры. Удивительно, что она этого не сделала сразу. Проще было выкинуть меня обратно в море, и я меньше чем за четверть часа пошёл бы ко дну. Что она со мной сделает? Станет пытать? Продаст на невольничьем рынке? В любом случае моё будущее меня не радовало.

Господи, какого чёрта я, идиот, попёрся в море?! Какая романтическая муха меня, наивного аристократа, укусила? Не проще ли было вернуться в родительский дом и попытаться привести в порядок заброшенное родовое поместье, если уж двор Людовика вызывал у меня такое отвращение!! Но теперь здраво размышлять было поздно. Я заперт в трюме корабля, и меня люто ненавидит его хозяйка. А есть ли за что? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся вернуться назад. В тот день, когда ко мне подошла Нинон де Ревер. Горбунья. ****

Был тёплый летний вечер в салоне Месье, то бишь герцога Орлеанского. Он, я и пара десятков версальских дам устраивали очередное «заседание» Литературного Клуба. Читали стихи, свои и чужие. Вирши были разного рода: от высокопарных, витиеватых славословий до едких эпиграмм. Всё зависело от тематики вечера. И сегодня как раз был Вечер Эпиграмм.

Разомлевшие от вина и приторного аромата лилий в вазах дамы раскраснелись и хихикали над колкостями в адрес друг друга и тех придворных, которым выпало несчастье стать темой эпиграмм. Сам Месье, улыбаясь, ощупывал тёмными глазами тонкие станы и пышные груди женщин. Я тоже рыскал взглядом в толпе, высматривая себе жертву на сегодняшний вечер, ибо некоторая тяжесть в чреслах уже давала о себе знать.

И тут я заметил её. Горбунью. Некрасивая, косенькая девушка стояла, почти спрятавшись за мраморную колонну, и, не отрываясь, смотрела на меня. Одно её плечо было задрано выше, и белокурая головка склонилась набок, как сломанный цветок. Я никогда её раньше не видел в салоне и слегка удивился.

Но настала моя очередь читать эпиграмму. В то лето весь Версаль изводил один парижский проповедник, выбравший своей мишенью фавориток короля, которые на мессах закатывали глазки и обиженно поджимали накрашенные губки. Даже сам Людовик мрачно вздыхал в тонкие усики, но сделать с разошедшимся святошей было ничего нельзя, приходилось молча терпеть потоки помоев, которые он выливал на головы всех греховодников. Поэтому, когда я продекламировал… «Весь язык стёр проповедник, Разнося прелюбодеев, Но тайком он, ах, затейник, Жадно дрочит на лакеев»… в салоне грохнул и раскатился стеклянными бусинами весёлый смех. Смеялись дамы, прикрываясь веерами. Хохотал Месье, запрокинув черноволосую голову. Не смеялась лишь горбунья. Я снова удивился, но отнёс сие к природной мрачности всех увечных и калек.

Ушёл из Клуба я в тот вечер рано, намереваясь залезть под юбку одной весёлой вдовушке, которая весь вечер мне строила глазки и весьма красноречиво поглаживала высокую ножку бокала. Но от салона далеко отойти мне не было суждено, ибо я услышал за своей спиной чей-то топоток, и кто-то робко коснулся моей руки. Я обернулся. Передо мной стояла та самая косенькая девушка. Слегка запыхавшаяся и с каким-то блокнотом в руке.

— Ради Бога, простите меня… — пролепетала девица. — Мы не представлены… я Нинон де Ревер… а вы… я знаю, кто вы. Виконт де Ирсон.

— Весьма польщён! — буркнул я, недовольный тем, что меня остановили. — Чем могу быть полезен?

— Ох, я стихи вам хотела свои показать… — забормотала девица.

Засуетилась — и несколько листков предательски выпали из плохо скреплённого блокнота. Девушка ойкнула, бросилась их поднимать, поскользнулась на паркете, я её подхватил, помог собрать беглецов, украшенных по краю наивным узором из каких-то цветочков.

— Ох, простите… — горбунья ещё больше запыхалась. — Вот. Умоляю вас, прочтите… скажите ваше мнение… пожалуйста…

Чтобы отвязаться от приставучей калеки, я пробежал глазами по исписанным листкам. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтоб понять, что стихи откровенно плохи. Ритм убежал, рифма кое-где отсутствует как явление. Смысл туманный. Я покосился на горбунью. Она смотрела на меня снизу вверх, не мигая, от волнения её левый глаз косил ещё больше.

— Я безнадёжна? — робко спросила девушка.

— Нет. Конечно, нет, — я решил быть великодушным. — Вам просто стоит немного поучиться и потренироваться! К вашим услугам!

Я поклонился, вернул ей листки и намеревался продолжать свой путь, но не тут-то было!!

— Я вам хотела сказать ещё кое-что… — вдруг заявила девушка, покраснев, как мак.

Я мысленно грязно выругался, но вслух вежливо поинтересовался, что ей ещё угодно от меня.

— Вы только не сердитесь, пожалуйста, это… это ВСЁ вас недостойно!!! — выпалила горбунья, нервно теребя свой несчастный блокнот.

— Что именно меня недостойно?! — изумился я.

— Эти все эпиграммы, эта грязь!! У вас же ТАКОЙ талант, зачем вы себя губите в этих салонах?!! — горячо залопотала беспокойная девица, наклонив голову, как бодливая козочка.

Вся кровь мне бросилась в голову. Неудовлетворённая похоть, дерзость этой косоглазой девицы, какие-то дурацкие стишки с цветочным кантом, которые мне суют под нос…

— Вас, очевидно, укусил преподобный Буало, — холодно процедил я. — Иначе я не могу объяснить этот акт отвратительного высокомерия. И, да, сожгите свой блокнот!

Я развернулся на каблуках и направился в свои апартаменты.

Задирать юбки весёлым вдовушкам почему-то расхотелось.

Проснулся я рано, ночь провёл неспокойно. Меня мучила совесть. Зачем я, здоровый, сильный мужчина, наговорил гадостей этой несчастной калеке? Да, её выпад в мою сторону был далёк от принятого этикетом обращения, но мне стоило отреагировать более сдержанно. Возможно, причина была в том, что мадемуазель де Ревер помешала мне удовлетворить свои звериные инстинкты, и теперь распухший член, полный утренней истомы, властно требовал моего внимания.

Я поднялся со своего широкого измятого ложа и вышел на балкон абсолютно обнажённый. Встал рядом с низкими перилами, расставив ноги, и начал медленно водить по горячему стволу рукой. Меня увидела какая-то горничная, что шла по парковой дорожке, стала пунцовой, но взгляд не отвела. Я, смотря прямо в её черные, как маслины, глаза, ласкал себя, наслаждаясь смущением девушки. Немного нагнулся вперёд, чтобы опаловые струи спермы попали не на балкон, а на листья олеандра. Вцепился в перила и громко застонал, когда первая судорога оргазма заставила сладко пульсировать член и содрогаться яйца. Девушка снизу охнула, прижала ладошку к низу живота и стала медленно оседать, скрестив ножки в стоптанных туфельках.

Я продышался, подмигнул растрёпанной горничной. Та хихикнула, подхватила корзину с какими-то фруктами (я только сейчас заметил, что она что-то несла) и заспешила по своим делам, одёргивая платье и оглядываясь.

Утренний ритуал утоления первого сексуального голода был завершён, и я, приведя себя в относительный порядок, отправился на поиски Нинон де Ревер.

Побродив по версальскому парку, я нашёл горбунью сидящей на садовой низенькой скамье рядом с площадкой для крокета. Девушка грустно наблюдала за игрой, на коленях лежал злополучный блокнот, правда, изрядно похудевший, видимо, много листков из него было выдрано.

Шла уже третья неделя, как мы с Нинон де Ревер, что называется, «дружили». Я сопровождал её на прогулках, мы делали успехи в крокете, я танцевал со своей «подружкой» на балах.

Как это восприняло общество? Поначалу с недоумением. Мужчины иронично пожимали плечами, а дамы поначалу окатывали мою наперсницу ледяным презрением. Но, так как я упорно продолжал сопровождать на балы мадемуазель Нинон, прекрасная половина Версаля уяснила, наконец, себе, что брезгливо поджатые губки мало помогают в борьбе с «уродиной», дамы сменили тактику. И моя горбунья больше не сидела грустно одна в уголке с книжкой или своим несчастным блокнотом. К ней в салонах ПЕРВЫМИ подсаживались дамы поболтать, звали перекинуться в картишки и погулять в парке.

Нинон расцвела. Откуда-то взялся и блеск в глазах, и цветущий румянец на нежных щёчках. Когда я проходил мимо, она окатывала меня взором, полным благодарности и нежности, и снова принималась весело щебетать со своими «подружками». Вокруг вчерашней «уродины» начали виться и кавалеры, о чём мне Нинон со смехом и недоумением рассказывала. Я в ответ советовал ей присмотреться к тому или другому «соискателю», но девушка сердилась на меня, фыркая и краснея.

— Послушай, Нинон! — наконец не выдержал я во время очередной прогулки по тенистым версальским аллеям. — Тебе нужно устраивать свою жизнь, выходи замуж, месье де Тревер весьма неплох, человек благородный. Почему ты сердишься на меня? Ты же должна понимать, что мы не поженимся, я не обещал тебе такого исхода. Между нами нежная дружба и не более. Но дружить мы можем очень долго и после твоей свадьбы тоже. Всегда выбирай дружбу, это гораздо надёжнее всяких амуров!

— Просто скажи, что ты меня не хочешь как женщину! — грустно ответила горбунья. — Это гораздо честнее, чем строить из себя заботливого друга.

Я молчал.

— Ну хорошо, скажу ещё прямее! — набрала воздуха в грудь и набычилась девушка. — Ты меня не хочешь. Понимаю… Но могла бы я тебе доставить удовольствие? Дамы мне говорили, что ты любишь, когда девушка встаёт на колени и открывает ротик…

Я задохнулся. Это было настолько неожиданно, что я не успел накинуть аркан на первобытного зверя внутри себя. Кровь закипела мгновенно и бросилась в низ живота. Я судорожно выдохнул, пытаясь обуздать возбуждение. Но не успел, и девушка это почувствовала.

— Ты хочешь, чтобы я тебя использовал для СВОЕГО удовольствия? — охрипшим голосом спросил я, неловко шевеля опухшими от похоти губами.

— Да, — честно ответила Нинон.

— Ну, смотри…

Я хищным взглядом ощупал парк, увидел невдалеке грот, увитый плющом, и потащил туда девушку, молясь, чтобы мы там не застали какую-нибудь парочку, тоже застигнутую беспощадным Амуром прямо в парке. Хотя, я был в таком состоянии, что готов был вытолкать кого угодно из грота, невзирая на ранг и пол.

Когда душная завеса плюща сомкнулась за нашими спинами, я…

Нет-нет, не поставил девушку сразу на колени и не заставил себя ублажать, как, наверное, думает читатель.

— Раздевайся! — прошептала Нинон, сложив руки как для молитвы.

Я хмыкнул, почти рывком стащил с себя камзол, швырнул куда-то в угол. Снял через голову рубашку и остался лишь в узких штанах, которые совершенно не скрывали моего возбуждения. Содрал ленту, которой собрал из-за жары свои длинные волосы в хвост. Тряхнул головой и позволил гриве рассыпаться по плечам.

Я стоял, слегка расставив ноги, перед девушкой и ничего не делал. Её влажный взгляд скользил по моему телу, вызывая сладкое томление в члене. На меня ещё никогда не смотрели с таким честным животным желанием.

Нинон тихо подошла и положила тёплую ладошку мне на грудь. Удивлённо смотрела на собственную ладонь, которая неспешно скользила вниз, сбивая моё дыхание. Я не двигался, чтобы не мешать девушке делать то, что она хотела. Тёплая ладошка гладила меня по животу, я застонал, не в силах справиться с вожделением. Внезапно Нинон закусила розовую губу, сжала рукой через ткань мою вздыбленную плоть и начала ласкать.

Я запрокинул голову, наслаждаясь.

— Поставь меня на колени… — тяжело дыша, проговорила моя горбунья.

Я легко надавил ей на неровные плечи, опуская девушку вниз. Она с готовностью открыла влажные губки.

Дальнейшее я помню плохо. Помню лишь, что старался не засаживать член в её маленький ротик на всю длину, чтобы не кончить ей в горло случайно. Она урчала, как кошка, лаская меня…

Так мы стали любовниками и были ими несколько месяцев. Эта девушка не была красива, но её чистое желание было прекрасным. Мы были просто самец и просто самка. Абсолютная честность тел. Без интриг, каких-то глупых попыток меня женить на себе, провокаций на ревность и прочих предсказуемых женских фокусов, от которых я в Версале уже устал. Мы были даже счастливы своим мимолётным романом. Тем более что девушка оказалась ещё и умна, и мы подолгу болтали после утех плоти, пока истома и сон не брали нас в свой сладостный плен.

Мы были счастливы.

Но всё испортила прекрасная Атенаис. Фаворитка короля. Мадам де Монтеспан. Роскошная, высокомерная и язвительная. Мы ненавидели друг друга.

Я понятия не имею, где я перешёл дорогу этой амбициозной красотке, но она невзлюбила меня с самого моего появления при дворе Людовика. Постоянно язвила мне, подначивала. Конечно, в один прекрасный день я потерял терпение и начал отвечать ей колкими эпиграммами, которые со скоростью пожара распространялись по дворцу. И неприязнь фаворитки превратилась в плохо скрываемую ненависть.

Стоял очередной душный летний день из тех, которые так дурно переносятся в Версале, построенном на осушенном болоте, когда меня в парке поймала прекрасная Атенаис, неожиданно появившись передо мной в узкой аллее. Мне пришлось остановиться.

— Добрый день, мадам, — сквозь зубы процедил я.

— Видимо так, виконт, — усмехнулась пышногрудая красотка, уставившись почему-то на мою шею и по-прежнему не давая мне пройти.

— Чем могу быть полезен? — нетерпеливо поинтересовался я.

— Уже ничем, наверное, — сделала странное заявление мадам де Монтеспан, обмахиваясь веером. Я уловил душный аромат лилий, исходящий от женщины.

— Боюсь, что я вас не понимаю! — начал раздражаться я.

— Я всё хочу вас спросить, виконт, верны ли сплетни, что гуляют по салонам? — усмехнулась Атенаис.

— Какие именно из всего многообразия?!

— Ну, например, что вы настолько пресыщены придворными красавицами, что перешли на уродов? Пытаетесь этим взбодрить угасающую мужественность?

Намёк на Нинон был более чем прозрачен, и тёмный холодный гнев зашевелился в моей душе.

— Если вы, Атенаис, подразумевали моральное уродство, то вам тревожиться нечего, вы в совершенной безопасности! — проговорил я, с неприязнью глядя на женщину.

Фаворитка короля побагровела, с треском захлопнула веер и пролетела пушечным ядром мимо меня, снова обдав приторной вонью ненавидимых мною лилий.

А вскоре по салонам и гостиным поползли и вовсе странные слухи

Сначала я заметил взгляды. Вернее, их эволюцию. Сперва насмешливые, потом заинтересованные, теперь они стали откровенно изумлёнными. Дамы встречали нас с Нинон шушуканьем, словно впервые видели меня в компании с горбуньей. Шелест каких-то сплетен преследовал меня всюду, даже в самых дальних уголках парка нельзя было укрыться от этих шепотков. За моей спиной явно что-то происходило, но я легкомысленно объяснил всё сам себе женским долгоязычием.

А вот мою горбунью шелест слухов словно не волновал вообще. Напротив, она торжественно вплывала в гостиные под руку со мной, по возможности гордо подняв свой милый кривенький подбородочек. Победно улыбалась дамам, обнимала меня так, словно я уже безраздельно принадлежал лишь ей. Я посмеивался про себя, мол, пусть забавляется моя малышка, но не возражал.

Иногда Нинон задавала мне странные вопросы. Например, примет ли её моя сестра Арлетт. И уживёмся ли мы все в одном поместье. Я шутил, что Арлетт ещё та ведьма и, конечно, не уживёмся. На что мадемуазель де Ревер радостно заявляла, что недалеко от Версаля продаётся уютное недавно отстроенное поместье с дивным садом и оранжереей. И весьма недорого. Я в ответ бурчал что-то вроде того, что это будет удобно для тех, кто часто бывает при дворе Людовика. Нинон радостно кивала и прижималась ласково к моему локтю.

Сейчас-то я понимаю, что налицо были признаки какой-то интриги, но тогда мне всё это казалось просто досужей болтовнёй.

Гром грянул в один поздний августовский вечер.

Душно было настолько, что казалось, ты дышишь болотной водой. Воздух был отравлен густыми ароматами вспотевшего королевского сада. Я возвращался от герцога в изрядном подпитии, ибо ужасная духота усугубила наркотическое действие вина. Меня так разморило, что я мечтал побыстрее добраться до своей спальни и рухнуть на кровать. Но не успел.

Откуда-то из недр сада пулей вылетела Нинон и начала хлестать меня по груди и по лицу колючим букетом роз. Я схватился за ранящие стебли, швырнул букет на траву. Отвесил хороший подзатыльник обезумевшей девушке. Нинон была в ужасном состоянии. Вся зарёванная, растрёпанная, её новенькое палевое платье всё измято.

— Что ты себе позволяешь?!! — заорал я, ловя худые ручонки, продолжавшие молотить по моей груди. — Ты рассудка лишилась??!!

— Я тебя прождала четыре часа в гроте!!! Как ты мог со мной так поступить?!!! Да ты пьян!!! — визгливо закричала девушка, икая и захлёбываясь слезами.

— В каком ещё гроте?!! — изумился я. — Мы не договаривались сегодня встретиться!! Что с тобой, Нинон, ради Бога?!!!

— Где ты был?!!! — истерично завопила сумасшедшая.

— Да тебе какое дело?!! — мгновенно взбесился я от наглости вопроса. — Я тебе не муж, чтоб отчитываться!! Спать иди!!! Ты не в себе!!!

— СПАТЬ?!!! — завопила девушка, захлёбываясь слезами. — А как же предложение?!!!

— Какое ещё «предложение»?!!!

— Но ты сегодня должен был мне сделать предложение… — захлопала косенькими мокрыми глазками Нинон. — Предложение руки… в гроте у статуи Венеры. Ты разве не помнишь…

Я опешил. Напугался за рассудок несчастной калеки.

— Девочка моя, какое ещё предложение руки?! Кто тебе это сказал?! — я старался говорить по возможности ласково и спокойно, начиная понимать, что с Нинон что-то произошло. Что-то нехорошее.

— Так мадам де Монтеспан мне сказала… — залепетала горбунья. — Что ты мне готовишь амурный сюрприз и решил сделать предложение на закате… в гроте Венеры… я прождала четыре часа там тебя. Я букеты поставила в вазы… в гроте… Эжен. Для красоты…

— Мадам де Монтеспан?!!! — ахнул я. — СУКА!!! НУ И ТВАРЬ!!!

— Так ты не собирался делать предложение? — подняла на меня несчастное посеревшее личико девушка.

— Нет, детка. Мы же договаривались с тобой, что свадьбы не будет. Неужели ты не помнишь?! — почти простонал я, терзаемый палачом по имени Жалость.

— Помню, Эжен… — пролепетала Нинон. — Выходит, дамы меня обманули…

— Да. Обманули, — сипло ответил я. — Пошли, я тебя провожу в твои покои. Тебе нужно отдохнуть.

Девушка покорно кивнула и неловко заковыляла рядом со мной.

А букет из роз, старательно собранный её тоненькими ручками, так и остался умирать на траве газона.

Я проснулся от хорошего пинка. Удар носком лакированного щегольского сапожка пришёлся по моему бедру (я задремал, лёжа на спине). Я сцепил зубы и сел, чувствуя, как под моей кожей рождается очередной кровоподтёк.

Конечно, передо мной стояла она. Мадлен. А кто ещё наденет столь неуместную в море обувку.

— Виконт де Ирсон?!! — почти взвизгнула пиратка.

— Да. Эжен Рене Арман, — вновь подтвердил я свою личность, прекрасно понимая, что моё имя на этом корабле — это мой смертный приговор.

— Вы та самая скотина, что совратили и довели до самоубийства мою несчастную сестрицу!!! Сволочь!!! — всхлипнула Мадлен и, широко размахнувшись, хлестанула меня плёткой по плечу. Изношенная рубаха порвалась, начал вспухать кровавый рубец.

Я, решив, что больше никогда не стану терпеть ничьих побоев, вскочил на ноги. Злобная фурия фыркнула, и в мою грудь упёрлось дуло пистолета.

— Я вас застрелю прежде, чем вы сделаете ещё одно движение! — воскликнула Мадлен, уставившись на меня синими, как океанская бездна, глазами. Я на миг подумал, что Мадлен — это вовсе не человек, а мстительная воля океана, которая не смогла меня прикончить штормом и акулами, а теперь выкатила свою тяжёлую артиллерию. Женщину.

Вот уже которое утро я просыпаюсь, неохотно совершая путешествие из мира сна в марево неясной тревоги. Впрочем, вскоре контуры этой тревоги начали проясняться и проступать довольно чётко.

Капитан де Шеврез… Если в начале нашего путешествия я думала о том, как нам повезло находиться под сенью покровительства такого бравого офицера, то сейчас я старалась при любой возможности избежать общения с ним. А ведь ещё в Сенегале он показался мне таким благородным человеком, который пожалел маленького сироту и пожелал ему лучшей доли. Но сейчас я уже не уверена в его лучших побуждениях. Я всё чаще ловила себя на мысли, что капитан разыгрывает передо мной спектакль, чтобы показать себя с лучшей стороны.

Сомнения зародились, когда я случайно увидела, как он отвесил оплеуху матросу. Меня это крайне возмутило: ведь как бы ни провинился матрос, прежде всего, он служит в королевском флоте Его Величества, и офицер не имеет права так распускать себя. Этот случай заставил меня вести себя с де Шеврезом осторожнее и ещё более сдержанно.

После завтрака во время прогулки по палубе ко мне подошёл взволнованный дядюшка Жак. Монку, как всегда, цеплялся за его сюртук худенькими ручонками.

— Доброе утро, Этель! — Дюлери показался мне чем-то расстроенным.

— С добрым, надеюсь, утром, дядюшка Жак! Я вижу, вы не в духе?

Дюлери замялся, затем нервно пригладил ладонями свои рыжеватые волосы.

— Если честно, то я расстроен, мадам Этель, — зашептал мой управляющий, осторожно оглянувшись. — Капитан де Шеврез… — Дюлери замолчал, заметив идущего мимо нас матроса. Затем продолжил заговорщицки шептать. — Мне кажется, он вовсе не так добр, как показалось вначале.

— Почему ты так считаешь, Дюлери? — сердце у меня тревожно забилось в нехорошем предчувствии. Мой управляющий был неглупым человеком, поэтому его мнение было мне небезразлично.

— Вчера я видел, как он чуть не ударил Монку, потому что тот не хотел отзываться на имя «Мишель». Ещё и обозвал его «чёрной обезьяной». Да, малыш из нецивилизованного, дикарского племени. Но он — маленький ребёнок, к тому же сирота. Плакал так горько, я его еле успокоил. Если позволите, мадам Этель, я выскажу свою мысль…

— Конечно, Дюлери, говори!

— Хоть капитан и из благородного семейства, но мне он не кажется добрым человеком. Лучше не доверяться ему полностью…

— Спасибо, Дюлери, за откровенность. Я приму ваши соображения к сведению.

Дюлери и Монку оставили меня одну в глубокой задумчивости. Из которой меня вывел звучный голос капитана, заставив меня вздрогнуть.

— О чём думает этим утром прекрасная нимфа Этель?

Де Шеврез был свеж после умывания, на его лице сверкали капли воды. Чёрные глаза смотрели на меня так, как путник смотрит в пустыне на кувшин с водой.

— Нимфа? — мне захотелось сказать капитану какую-нибудь завуалированную колкость. — Скорее, я чувствую себя Психеей. Особенно принимая во внимание это путешествие.

— Да? — Чёрные крылья бровей капитана почти сошлись на переносице. Он тоже читал Апулея. — Остаётся только позавидовать тому Купидону, в мыслях о котором вы пребываете. Кстати, в последнее время я часто перечитываю отцовские письма, которые ещё на берегу он присылал мне из Версаля. На суше я не сильно в них вчитывался. Не люблю версальские сплетни. А здесь вечерами делать нечего, вот я и прихватил их с собой и прочитал всё, как говорится, от корки до корки. И, знаете, — де Шеврез усмехнулся, и от его усмешки у меня почему-то похолодели пальцы, — оказывается, великосветские сплетни- это презабавнейшая кладовая любопытной информации.

— И что же вас особенно позабавило, капитан? — я невольно отступила от де Шевреза на один шаг, словно ожидая от него подвоха, но старалась при этом сохранять невозмутимое выражение на лице. — Чёрные мессы госпожи де Монтеспан или очередные вызывающие выходки Месье, главного возмутителя спокойствия в Версале?

— Серьёзно? — брови де Шевреза иронично взлетели вверх. — Месье? А я думаю, что главный возмутитель спокойствия в Версале, а значит, во всей Франции, — это виконт де Ирсон.

При упоминании имени Эжена я едва заметно вздрогнула, с трудом держа себя в руках. В чужих устах его имя меня обезоруживало, лишало самообладания, словно к моей драгоценной реликвии кто-то потянулся липкими руками.

— Думаю, Гийом, в Париже найдётся ещё пара-тройка особ, которые смогли бы потягаться с ним в первенстве за этот титул, — я старалась, чтобы мой голос предательски не дрожал. Меньше всего мне хотелось говорить об Эжене с де Шеврезом.

— Не думаю, дорогая Этель, что и во всей Франции найдётся даже пара человек, которые плодили бы внебрачных детей для улучшения породы высокопоставленных особ, — капитан скривил вишнёвые губы в презрительной ухмылке. — Едва ли ещё кто-то во всей Франции имел столько любовниц, сколько умудрился завести де Ирсон. Говорят, одна горбатенькая дворяночка, которую он соблазнил, даже повесилась, когда он её бросил. Поговаривают, что и свою красавицу-сестру он неспроста не выдавал замуж, очевидно, сам имел на неё виды… Ну, если добавить к этому списку бесконечные дуэли, некоторые даже со смертельным исходом, за что он отсидел в замке Иф, да и слухи о том, что он причастен к смерти своего кузена Антуана де Бине, то…

— … то создаётся впечатление, что вы рисуете портрет не парижского дворянина, а какого-то монстра, — я уже не скрывала своего раздражения. В конце концов, какие бы грехи ни висели над головой Эжена, де Шеврез — не Господь Бог и их ему не отпустит! Его ли дело рассуждать о чужих грехах?!

— А он и есть монстр, этот ваш Купидон! — лицо де Шевреза исказила неприятная гримаса. — Неужели вам до сих пор не понятна вся его мерзостная сущность?! Ведь для такого существа главное — его собственные удовольствия, а всех прочих он просто использует, ломая через колено!

— Гийом, как вы смеете столь нелицеприятно отзываться о другом дворянине за его спиной?! — я уже начинала закипать от злости, слушая безапелляционные обвинения капитана в адрес моего любимого человека.

— Смею! — почти выкрикнул де Шеврез, и на его лице промелькнула тень фанатичной убеждённости в своей правоте. — Я вижу, Этель, что вы стоите у края бездны, намереваясь довериться этому безнравственному человеку! И я не допущу этого!

— Да по какому праву, капитан?! — я повысила голос от изумления.

— Я люблю вас, Этель, и намерен жениться на вас по прибытии на сушу в первой же католической часовне. И это даёт мне право оградить вас от неразумных поступков!

Я с ужасом смотрела на искажённое от сильных эмоций лицо де Шевреза и не понимала, как он мог казаться мне красивым и учтивым.

— Этель, я прошу вас стать моей женой! — де Шеврез взял мою руку и поцеловал её, больно уколов жёсткой щетиной. Я вырвала руку и убежала в свою, как мне казалось, спасительную каюту.

Если читатель думает, что я лишился рассудка или внезапно приобрёл мужество эпических размеров, то он заблуждается.

Разум мой был ясен как никогда, и этим самым разумом я отлично понимал, что Мадлен, привыкшую за годы в море к смерти и грубости окружающей действительности, можно поразить лишь каким-то ярким поступком, чем-то, что за гранью. Иначе мне до конца моей жизни, длинна она будет или коротка, оставаться «гальюнным червём» и «подкильной зеленью» и быть пинаемым, избиваемым и унижаемым. А я жаждал не унижения, а власти. А чего ещё может хотеть мужчина, разочаровавшийся в любви?

Пока я сидел праздно в трюме, в моей голове родился некий план. Безумный и амбициозный одновременно. Но в океане только таким планам и место. Конечно, моя затея могла не сработать, и я мог погибнуть. Но это лучше, чем провести остаток жизни под чужими плётками.

Мы поднялись с Мадлен на палубу. Я со стоном наслаждения вдохнул свежий морской воздух. Солнце резало привыкшие к трюмному полумраку глаза. Я постоял, полуприкрыв веки, привыкая к свету и ожидая, пока пройдёт лёгкое головокружение, которое сегодня могло стоить мне жизни.

Потом огляделся. Надраенная палуба фрегата была полна мужчин. И все они были пиратами. Даже у судового капеллана, которого я разглядел стоящим за грот-мачтой, была серьга в ухе и весьма лихой вид. Все они были чем-то заняты. Некоторые наяривали до масляного блеска бронзовые шары, венчающие ограждение палубы, другие резались в кости и тихо переговаривались в блаженной тени парусов, а третья компания что-то швыряла с кормы за борт и весело комментировала оный процесс смачными непристойными выражениями.

Я подошёл посмотреть, чем они заняты. Меня никто не останавливал. А куда я денусь с корабля? То, что я узрел, заставило все волоски на моём теле вздыбиться от ужаса. Матросы кормили акул, швыряя им объедки. Огромные прожорливые чудовища, в количестве трёх, следовали за кораблём, заглатывая целиком кидаемую подачку и рвя из пасти друг друга особо лакомые куски. Мелькали расщеренные пасти, полные загнутых, как серпы, зубов. Я вспомнил, как такие же беспощадные челюсти рвали плоть ещё живого капитана, и содрогнулся. Но принял решение. Наверное, одно из самых сложных решений в моей жизни.

— Господа, позвольте мне прервать ваше увлекательное занятие! — обратился я к матросам, забавляющимся с хищницами.

— Чё те надо, лишенец?!! — не вполне вежливо отвечали мне оные.

— Вы стоите на месте моей казни и мешаете и мне, и вашей капитанше! — кивнул я на Мадлен, которая округлившимися глазами, полными изумления, наблюдала за мной.

Матросня вопросительно посмотрела на свою госпожу.

— Уйдите! — властно произнесла та.

Акульи забавники отошли, но весьма недалече, чтобы не пропустить то, что здесь будет происходить. К ним же начали подтягиваться и другие пираты, учуявшие «зрелище». Образовался весьма плотный кружок, состоящий из разношёрстных головорезов.

Я встал на самый край кормы, спиной к океану. Развёл руки в стороны, чтобы удержать равновесие.

Команда ахнула и подалась вперёд. Видимо, в их суровых сердцах ещё было живо стремление спасти жизнь человека.

— Какого хрена он чудит, госпожа капитан?!!! — воскликнул, всплеснув руками, здоровяк Свен. — В воду же свалится, дуралей!!! А там акулы!

— Виконт, что вы задумали?! — воскликнула их предводительница. Я услышал едва уловимые нотки тревоги в её грудном голосе. Это обнадёживало.

— Вы, Мадлен, считаете меня достойным смерти! — начал я. — Так приведите же свой вердикт в исполнение собственноручно! Как верно заметил боцман, за кораблём следуют акулы. И вам достаточно лишь толкнуть меня! Я едва удерживаю равновесие.

И это было абсолютной правдой. От немедленного падения в воду меня спасало лишь то, что я был босой и мог худо-бедно балансировать на краю кормы.

— Подойдите ко мне, Мадлен!! — продолжал я распоряжаться собственной казнью.

— Слышь, мужик, хорош дурить!!! Слезай!!! — пытался призвать меня к порядку Свен, добродушный, как все великаны. — Мы же тут всю палубу заблюём, ежели эти твари начнут рвать тебя!! Скажите же ему, госпожа!!!

— Подойдите, Мадлен! — продолжал я, не обращая внимания на разволновавшегося боцмана.

Женщина подошла. Положила мне узкую тёплую ладошку на грудь.

— Смотрите мне в глаза!

Она подняла на меня свои сапфировые очи.

— И если вы ни на миг не сомневаетесь в своей правоте, толкните меня за борт! — произнёс я.

Сердце у меня колотилось как бешеное, голова слегка кружилась, и я боялся упасть и отправиться на корм акулам без всякой помощи Мадлен.

Женщина молчала, смотрела мне в глаза и ничего не делала. Её ладошка мелко подрагивала.

— Ну же, Мадлен!!! Я не смогу тут стоять вечность! — поторопил я её.

— Вы сумасшедший, да? — прошептала девушка, и в синих очах начали закипать слёзы.

— Нет! Я в здравом уме и лишь следую вашей же логике.

И тут корабль взмыл на невысокую волну, и этого было достаточно, чтобы меня ощутимо качнуло. Я потерял равновесие. Меня мотнуло ещё, и я точно оказался бы в воде, если бы не… Милосердная Мадлен. Она успела схватить меня за рубашку и рвануть на себя.

Не удержалась на ногах. Упала. Я свалился прямо на неё.

— Ненавижу вас!!! — зло прокричала, спихивая меня с себя.

Но я уже знал, что это не так.

Команда выдохнула, завозилась, нервно засмеялась и начала сыпать солёными мужицкими шуточками.

Мадлен стояла, отвернувшись ото всех. Её плечи ссутулились и подрагивали. Она плакала. И я понимал, что её роль капитана «Целестины» завершена. Ибо капитан не должен поддаваться эмоциям на глазах всей команды.

Но поразмышлять далее мне на эту интересную тему не дал зычный вопль одного из матросов:

— Корабль по левому борту!!!!

Действительно, на нас шёл большой, выкрашенный чёрной, жирно блестящей на солнце краской фрегат. Шёл быстро, легко и под всеми парусами. Как он подобрался так близко, чёрт его знает. Очевидно, команда, увлечённая моей «казнью», его проморгала, а мне тоже было не до того, чтобы праздно обозревать окрестности. Не свалиться бы с борта.

На «Целестине» начался бедлам. Ну, как мне тогда, сухопутной крысе, казалось. Одни матросы полезли на реи, стремясь развернуть как можно больше парусов, чтобы набрать скорость. Другие тащили, зачем-то, к полуюту какие-то мешки, бочки и прочую ерунду, устраивая там импровизированную баррикаду. Потом я понял, что это — последний рубеж защиты кают пиратского начальства. Видимо, команда не особо надеялась уйти от того чёрного фрегата и готовилась принять бой. Что и подтвердил брюнетистый кудрявый юноша, который застыл рядом со мной и напряжённо наблюдал за манёврами идущего на нас фрегата.

Я вынырнул между «Персефоной» и «Целестиной».

Огляделся. Девушки нигде не было.

Выматерился ещё раз и, набрав побольше воздуха в лёгкие, нырнул. Ниже ватерлинии корпуса пиратских фрегатов заросли ракушками и тонкими, похожими на зелёные волосы водорослями, которые медленно колыхались, как грива русалки. Вода заглушала звуки битвы, косые лучи полуденного солнца мирно и красиво ныряли в океанскую толщу, и казалось, что нет ни смерти, ни боли, ни разлук. Море лечило любые раны и стирало память. И мне это нравилось. Но философствовать времени не было, нужно было вытаскивать на поверхность нашу незадачливую капитаншу.

Я снова огляделся под водой. Наконец, заметил тонущую деву под килем «Персефоны».

Мадлен медленно погружалась на дно, уставившись на меня молящими огромными глазами. Изо рта шли пузыри — это океан безжалостно выталкивал остатки воздуха из лёгких.

Я нырнул, схватил девушку за холодную слабую руку, вытащил на поверхность, отплыв подальше от опасных корпусов кораблей. Стучал ладонью Мадлен меж лопаток. Из её искажённого мукой рта потекла какая-то пузырящаяся жижа. Девушка захрипела, замолотила руками по воде, норовя схватить меня намертво за волосы или за шею. Я дал ей лёгкую пощёчину, ибо не знал иного способа справиться с паникой утопающего человека.

Мадлен заморгала. Её взгляд стал осмысленнее.

— На меня смотри!!! В глаза мне!!! — приказал я. — Да не хватай ты меня за шею, утонем оба!!! Ты слышишь меня?! Понимаешь?!

Девушка закивала головой.

— Спасибо… спасибо… — зашептала, стуча зубами. — Я плавать не умею…

— Я заметил, — пробормотал я. — Держись за мои плечи! Не за волосы!! Ты как в воде оказалась?

— Убила одного… из нападавших… на крови поскользнулась… — задыхаясь, отвечала она.

— Море не место для женщин, особенно обутых в лакированные сапожки.

— Пожалуй, ты прав… Почему ты спас меня? Мог бы бросить… — прошептала она всё ещё белыми губами.

— Буду честен, ибо ситуация располагает, — ответил я, убирая с лица девушки налипшие чёрные пряди. — Я хочу, чтобы ты грела мою постель. Ты мне понравилась. Это плата за твоё спасение!

После этого моего громкого заявления я имел удовольствие наблюдать, как огромные глаза Мадлен чернеют от гнева, а лицо быстро становится розовым, а затем пунцовым.

— ВЫ!!!! ЧЁРТОВ РАСПУТНИК!!! — девушка в порыве негодования оттолкнула меня. Я не сопротивлялся, позволяя морю расцепить нас.

Оказавшись на свободе, Мадлен охнула, чуть не ушла под воду, начала неловко, поднимая кучу брызг, подгребать ко мне. Я вновь притянул её к себе. Она затихла, несмело обняв меня за шею.

— Либо ты соглашаешься на моё предложение, либо я тебя здесь оставляю и ты выбираешься сама. Это несложно. С «Целестины» свешиваются подрезанные ванты, по ним и заберёшься. Тебе придётся лишь самостоятельно доплыть до корабля. Ваше решение, мадам? — нагло ухмыльнулся я.

— Вы дьявол, да?!!! — возмутилась моя заложница, шмыгнув носом.

— Нет, фаворит герцога Орлеанского, — хмыкнул я, уставившись на её красивые гневные губы.

— Это синонимы, — пробурчала девушка, оценивая взглядом расстояние от нас до свисающих с корпуса «Целестины» верёвок. — Это всё низко, виконт! Вы пользуетесь беспомощным положением женщины ради своих отвратительных целей.

— Совершенно верно! — согласился я. — Я решил покончить с благородством и чувством жалости, ибо эти прекрасные порывы души каждый раз ставят меня на край могилы. А мне это приелось. Уж лучше быть откровенным негодяем. Так честнее. Кстати, мы непозволительно заболтались. Ваш корабль берут на абордаж, а мы болтаемся среди волн и выясняем наши сложные отношения. Хотя, чего там выяснять?! Я тебе нравлюсь.

Мадлен что-то зафыркала в ответ, как рассерженная кошка, но я не слушал. Я её хотел. Хотел так, что у меня звон стоял в ушах, и мутился рассудок. Аромат её мокрых волос бросал меня в животную дрожь. Эта женщина будила во мне тёмное древнее чудовище, какого-то первопредка, который, воя от злобы и вожделения, кидался на соперника в битве за понравившуюся самку.

И именно это я и собрался сделать сейчас. Кинуться на соперников. Мне было всё равно, что Мадлен не ответила согласием на мой дурацкий ультиматум, а именно: «постель за её спасение». Куда она денется с корабля? Она, бедняжка, даже плавать не умеет.

Сверху полыхал морской бой, и творилось чёрт знает что, но я был почти счастлив. У меня появилась хоть какая-то цель в жизни. А именно — заполучить определённую самку. На мгновение передо мной мелькнул образ Этель. Мелькнул и пропал. Я уже почти не помнил, как звучит её голос…

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение.

— Я поднимусь первый на борт «Целестины» и помогу тебе. В бой не кидайся, ты после купания не в той форме сейчас, — наставлял я Мадлен.

— У тебя оружия даже нет! — буркнула девушка.

— Там наверняка уже есть трупы. Подберу какой-нибудь клинок.

Дааа… трупов, действительно, было предостаточно. То тут, то там валялся либо мёртвый, либо умирающий, либо раненый. Палуба «Целестины» была скользкой от жирной кровищи, которая быстро чернела под тропическим солнцем. Вонь растерзанных тел била в нос и по нервам.

Но ещё ничего кончено не было, отчаянная схватка продолжалась. Джекки Шпынь совершенно напрасно напал на фрегат Милосердной Мадлен, ибо её команда сражалась отчаянно, и корабль всё ещё не был захвачен врагом.

Я вынул из руки умирающего чернобородого флибустьера красивую ловко выкованную абордажную саблю с чёрным гранёным навершием. В руку она легла идеально.

— Держись за моей спиной, в драку не лезь, тебя мотает! — бросил я девушке, выпрямляясь и высматривая себе противника.

Долго высматривать не пришлось, ибо на меня тут же кинулся тот самый паукообразный пират, схватку с которым прервала тонущая Мадлен.

Я оскалился и, сатанея от близости вожделенной самки, бросился в бой…

На лице долговязого, что молча кинулся на меня, не было никаких эмоций, а на теле — ни царапины, несмотря на то, что бой продолжался уже долго и хоть один какой-нибудь клинок должен был чиркнуть по этому сутулому жилистому телу. Но нет. На пропитанной потом грязноватой рубахе ни одного красного всполоха. Вступая в схватку с настолько опытным противником, я понимал, насколько невелики были мои шансы.

Но на меня смотрела женщина. Мадлен. Смотрела так, как в седой древности закутанная в шкуры человеческая самка взирала на схватку двух осатанелых самцов, обезумевших от желания и злобы. И я не мог подвести всех моих полудиких предков, которые рисковали жизнью ради призрачного шанса продолжить свой род.

Рыбьи глаза дылды равнодушно следили за каждым моим ударом. Я не смог обмануть столь опытного бойца ни ложными выпадами, ни сменой темпа боя. Его звонкий, гудящий катлэсс с лёгкостью отбивал любой мой удар, отточенный версальскими дуэлями на шпагах. Я начал выдыхаться, неприятный холодок страха прополз по спине. Я отлично осознавал, что либо я сейчас резко меняю тактику, либо мне конец, ибо острое лезвие катлэсса паукообразного пирата уже дважды коснулось моего тела. На правом плече и левом боку распускали свои нехорошие лепестки кровавые розы. Я поскальзывался на своей же крови. И уже слышал судорожный вздох Мадлен. Очевидно, она меня мысленно похоронила.

Да вот хрена с два!!! Я ещё порыпаюсь!! Мой мозг в поисках решения работал так напряжённо, что заломило виски. Глаза ослеплял свет — это долговязая сволочь ловко развернула меня против солнца, которое теперь мне било в зрачки и мешало увидеть клинок противника.

Начался обратный отсчёт до моей смерти…

И вдруг я, вымотанный и почти ослеплённый, понял, что мой долговязый противник стоит на самом краю палубы спиной к океану. На миг в моей памяти всплыл мой полупьяный папенька, приговаривающий: «Учись плавать, щенок, в жизни пригодится!»

Я улыбнулся, отшвырнул свой катлэсс и, собрав остатки своих сил, поднырнул под клинок сутулого, врезался плечом в его долговязое тело, опрокидывая в бездну.

Дылда как-то странно пискнул, неловко взмахнул руками и упал в океан, увлекая меня за собой. Его оружие, сверкая селёдочным блеском, выпало из руки при падении и начало стремительно погружаться в пучину.

Я поднырнул под соперника, схватил его за обе ноги и потащил на глубину. Он брыкался как лось, норовя мне разбить лицо и вырваться. Я понял, что долго его мне не удержать. Отпустил длинные тощие ноги, всплыл чуть выше, нащупал на поясе брыкучего дылды кинжал и, собрав остатки сил, вонзил клинок в грудь паукообразного пирата. Тот раззявил рот в беззвучном крике. Под водой. Забился, схватился за торчащее из груди оружие…

И скоро всё было кончено. Тело всплыло кверху спиной, вода вокруг него стремительно розовела.

— ВИКОООНТ!!!! АКУЛЫ!!!! — услышал я истошный крик Мадлен. — Плывите к борту!!! Да помогите ему подняться на корабль, вашу же мать!!!

Мадлен бушевала, бегала заполошно вдоль борта фрегата. Мне бросили какие-то верёвки, я карабкался по ним, срываясь и в ужасе ожидая, что огромные кровавые челюсти вцепятся мне в ноги.

Наконец, поднялся на борт. Меня хлопали по плечам, что-то говорили, но я видел лишь улыбающуюся растрёпанную Мадлен.

— Да принесите ему рома!!! — орал Свен. — Дайте парню очухаться, блаженные!!!

Мне сунули какую-то бутылку. Я пил, обжигая горло и кашляя.

— Ты убил Джекки Шпыня!!! — радостно сообщил мне Свен, который, как оказалось, умел улыбаться.

— Вот не знал… — пробормотал я, отпыхиваясь.

— Да… конец старине Шпыню… — вдруг подал голос один из немногих пленных пиратов вражеского фрегата, одноглазый крепкий старик. — Уделал ты его, парень… И тепереча ты — капитан «Персефоны»!!!

— Ты с ума сошёл, старик?! — большие синие очи Мадлен стали просто огромными.

— В своём разуме покамесь, милочка!! — окатив неприязненным взглядом девушку, продолжал пленный. — Есть завещание Джекки Шпыня! В сундуке евойном, в капитанской каюте полёживает! Там и сказано, что кто самолично отправит к морскому дьяволу Шпыня, тому и будет принадлежать «Персефона» вместе с командой. Правда, от команды-то остался шиш!! Всего четыре человека. Я да трое матросов. Я — корабельный кок, кстати. А я смотрю, вашего кока-то мы пришибли, стало быть, я новой команде пригожусь.

Мадлен, фыркнув, послала юнгу за сундуком Шпыня. Открыть его не смогли, ключа не нашли, просто сбили замок. И внутри, действительно, было завещание, по которому убивший капитана «Персефоны» заступал на его место. Ну и подписи — крестики пиратов, которые клялись подчиниться новому начальству.

— Принимай корабль, парень! — зыркнул на меня единственным глазом кок.

— А как же я?! — по-детски растерянно произнесла Мадлен.

— А тебе, милочка, замуж пора! — фыркнул старик. — Хватит, побаловалась с сабельками, пора и честь знать!

И вдруг меня пронзило. За всеми этими титаническими усилиями выжить я совсем забыл, что поклялся жениться на первой же женщине, которую увижу. Так вот она, та самая «первая женщина». Мадлен. Чем не жена? Дворянского рода, красавица. Да, жизнь к ней была сурова, но ласка и забота своё дело сделают. Оттает. А что шрам на шее, да и бог с ним, я уже и замечать его перестал. Какой, к чёрту, шрам, когда перед глазами такие грудь, бёдра и задница?!!

— Про «замуж» согласен со стариком! — нехорошо улыбнулся я. — Кстати, Мадлен, я поклялся в одной марсельской церквушке, что женюсь на первой женщине, что увижу! Прости, но это ты! И тебе придётся выйти за меня замуж!!!

И началась невообразимая возня.

Кидали трупы за борт на радость акулам, которые, пожирая тела, превратили море в кипящий красный бульон. Я старался туда не смотреть, ибо все волосы на теле вставали дыбом от ужаса. На миг вспомнил своего несчастного капитана Жака Фонтю и клятву, которую я ему дал. Клятву молчаливую, я просто кивнул на его умоляющий, полный страдания взгляд. Я поклялся позаботиться о его сиротах. Смогу ли я исполнить своё обещание? Я должен, ибо иначе призрак растерзанного чудовищами капитана будет являться мне в полнолунные ночи.

Перевязывали раненых, мыть палубу не стали, ибо «Целестине» было суждено отправиться на океанское дно.

Что я чувствовал по этому поводу? Какую-то тяжёлую тоску, ведь моя дощатая «мать», выносив меня в своём тёмном трюме, погибла при «родах», произведя своего сына на свет. И, хороня в бездне океана этот небольшой, не очень быстроходный фрегат, я хоронил и прежнего себя. Где-то там, в этой синей пучине, утонет и память об Этель. Что она теперь поделывает? Сидит, наверное, на белой английской скамье в цветущем розовом саду и читает хорошие добрые сказки нашему сыну. Сказки про то, что добро всегда побеждает зло, а добродетель вознаграждается. В этих сказках люди не гибнут в пасти акул, не льют, забавы ради, раскалённое масло на жён и не делают своим флагом нижнюю юбку грязной шлюхи из борделя, полного пьяных пиратов. Вот эти сказки-то меня и беспокоили. Какое воспитание дадут мальчику чрезмерно любящая мать и вялый никчёмный старик?

Не вырастет ли мой сын изнеженным «розовым кустиком», который сомнёт и сломает первый же ураган? И не забрать ли мне мальчика себе? Да, и такие странные мысли приходили мне в голову. Что это было? Внезапно пробудившаяся «отцовская любовь» или поиск повода для встречи с Этель?

Этель… снова Этель. Когда же это имя рассыплется в прах? Когда я перестану его выводить пальцем на дощатом полу трюма или пером в углу измаранного стихами листка? Когда, наконец…

Да, именно это я и делал сейчас. Выводил имя Этель в найденном мною судовом журнале в капитанской каюте «Персефоны». Я сидел за громоздким столом красного дерева и изучал бумаги убиенного мною Шпыня. Джекки был человек аккуратный, и я узнал много что для себя полезного и про перемещения чёрного фрегата, и про осиленную добычу, и про доходы и команды, и самого капитана. И у меня зародилась некая мысль… Оформиться этой мысли в чёткую конструкцию не давала Мадлен. Она ползала по полу капитанской каюты (теперь моей) с тряпкой и ведром воды и натирала до блеска скрипучие дубовые доски. Конечно, не по собственной инициативе, а по моему приказу, ибо в обязанности юнги входит содержание в порядке покоев своего капитана.

С каждым днём де Шеврез становился всё более бесцеремонным, и скоро его ухаживание, поначалу вполне светское, превратилось в назойливое. Если не сказать больше: оно начинало напоминать преследование. Самым неприятным в этой истории я находила два обстоятельства. Первое — это то, что он постоянно пытался чернить в моих глазах Эжена, человека, с которым он даже не был знаком. Меня безумно раздражала его самонадеянность в суждениях и менторский тон, очевидно, почерпнутый из папенькиных писем с версальскими сплетнями. Второе обстоятельство заключалось в том, что в открытом океане от него было некуда деться! Постоянно сидеть в своей каюте невозможно: хотелось движения, свежего океанского воздуха. А на палубе избежать встречи с капитаном не было никакой возможности.

Да и каюта едва ли могла служить для меня в качестве островка полной независимости, потому что де Шеврез уже не раз, провожая меня до каюты, выглядел так, словно если хотя бы одно неосторожное движение или взгляд с моей стороны были восприняты как намёк, то этот последний бастион моей свободы оказался бы низвергнут. Признаться честно, я боялась его. И была безмерно благодарна Дюлери, что он неизменно оказывался рядом, когда смесь из моего раздражения, гнева и страха бурно закипала у меня внутри. Он упорно играл свою роль заботливого дядюшки, который бдит за неприкосновенностью своей племянницы, и каким-то шестым чувством знал, когда он нужен более всего.

Сегодня капитан де Шеврез сообщил, что ему необходимо со мной серьёзно поговорить, и что разговор этот состоится после ужина. Что-то меня насторожило в его интонации, вероятно, безапелляционность. В странном маслянистом блеске его чёрных гасконских глаз, как мне показалось, промелькнуло самодовольство, и я уже приготовилась выслушать очередную порцию россказней о «версальском нечестивце». Но какое-то внутреннее чутье подсказало мне, что на всякий случай следует предупредить Дюлери.

Я нашла дядюшку Жака у борта корабля, он показывал Монку рукой куда-то вдаль. Малыш зачарованно смотрел в тут сторону и пытался что-то разобрать в не совсем понятном ему потоке речи своего старшего друга.

— Вон там, Монку, находится красивая страна, которая называется Франция, — Дюлери говорил с мальчиком с интонацией сказителя волшебных сказок. — Я там живу, в большом городе, который называется Париж, со своей семьёй. Там много красивых каменных домов. Они больше, чем те дома, которые ты видел в Сен-Луи…

— Доброе утро, Дюлери! Вы собираетесь забрать Монку с собой? — я перевела удивлённый взгляд на негритёнка, который держал дядюшку Жака за руку и смотрел на него во все глаза.

— С добрым утром, мадам Этель! — смутился Дюлери. — Забрал бы! Услышал случайно, что капитан хочет продать его в услужение где-нибудь на Карибах. Ну и попросил его отдать мальчонку мне. Ну, куда маленького на военном корабле держать? Да и в рабстве он едва ли долго протянет. Я бы его во Францию отвёз, к жене. Наша дочка-то взрослая, замужем. Но капитан упёрся и ни в какую, — Дюлери огорчённо покрутил рыжей головой.

— Кстати, о капитане, — я заговорщицки понизила голос. — Сегодня после ужина де Шеврез соблаговолил назначить мне встречу для некоего, по его словам, «серьёзного разговора». Что-то мне тревожно, Дюлери… Я постоянно жду от капитана какого-то подвоха, и это ожидание выматывает. Не могли бы вы после ужина прогуливаться где-то так, чтобы иметь возможность избавить меня от разговора, если он станет мне особенно неприятен?

— Не беспокойтесь, мадам Этель, — выгоревшие брови Дюлери сурово сошлись на переносице. — Я и сам вижу, что капитан донимает вас ухаживаниями, которые стали вам непереносимы. Поэтому, простите великодушно, стараюсь оказываться поблизости, чтобы помешать ему допекать вас своей пылкостью, — Дюлери смутился и виновато посмотрел на меня.

— И я вам невероятно признательна за это, мой заботливый «дядюшка Жак», — я улыбнулась и пожала Дюлери руку.

Всё случилось гораздо хуже, чем я могла предположить.

После ужина мы прогуливались с де Шеврезом по палубе. Он предложил мне свою руку, и я нехотя держалась за неё. И воспользовалась первой же возможностью избавиться от этого нежеланного соприкосновения.

— Смотрите, капитан! — воскликнула я, прильнув к борту корабля, когда моё внимание привлекло необычайное голубое свечение волн, похожее на сияние звёзд, рассыпанных щедрыми небесами в тёмные воды вечернего океана. Зрелище было поистине волшебным, очаровывающим настолько, что я на какое-то время даже забыла о присутствии де Шевреза.

— Это частое для здешних мест явление, — ответил капитан нехотя, поглаживая смуглой рукой свою чёрную бородку. — Местные называют его «морем звёзд» или «плавающими звёздами».

— А от чего оно случается? — мне совершенно искренне хотелось узнать причину возникновения подобного чуда. Подумалось, что мы сами, как «плавающие звёзды», рассыпаны среди бесконечного океана со своими бедами и радостями. А может быть, и сам Создатель видит нас вот такими маленькими сияющими точками в чёрном космическом океане, в которых бьются и трепещут беспокойные сердца…

— На это влияет много причин, но самая главная — светящийся морской планктон, которого здесь особенно много. Но, Этель, я хотел бы поговорить с вами о другом…

Неожиданно капитан протянул мне на ладони золотой перстень с огромным сапфиром удивительной красоты, который сиял, словно он был одной из морских «плавающих звёзд».

— Этель, я люблю вас, и хочу, чтобы вы стали моей женой. Это наш фамильный перстень, я с ним никогда не расстаюсь. А теперь он станет вашим, — де Шеврез взял мою руку, явно намереваясь надеть перстень мне на палец.

Я непроизвольно отдёрнула руку.

— Гийом, простите меня великодушно, — я с трудом подбирала слова, чтобы как-то смягчить ситуацию. — Ваше предложение лестно, но я не могу его принять…

На лице капитана появилась злобная усмешка.

— Вы всё ещё надеетесь на встречу с версальским повесой, с этим прожигателем жизни Эженом де Ирсоном? И ради него вы отвергаете предложение руки и сердца достойного шевалье? Неразумно, Этель, неразумно…

Я молча смотрела на капитана, застыв в одной позе. У меня появилось ощущение, будто мои ноги застряли в липкой осенней грязи, из которой я не могу выбраться.

— Так знайте, Этель, я не позволю вам совершить эту даже не ошибку, а безрассудную глупость и перечеркнуть этим самым наше с вами будущее!

Я увидела, как в сгустившихся сумерках недобро сверкнули белки его глаз.

— Я не повезу вас в Порт-Ройал, — холодно произнёс он. — Выгрузимся на Эспаньоле, обвенчаемся в местной церкви и отправимся назад, во Францию. Вы потом меня ещё и благодарить будете!

— Но вы дали слово!

— И беру его обратно, Этель.

— Гийом, вы не посмеете! — крикнула я с возмущением.

— Посмею, — в его голосе было столько холода, что мне стало зябко. — И если надо, запру вас в каюте.

Послышались чьи-то шаги. Дюлери принёс тонкую пелеринку.

— Этель, детка, к ночи с океана дует прохлада, накинь, — он бросил обеспокоенный взгляд на де Шевреза. — О, капитан, добрый вечер! Прошу прощения, не заметил вас сразу в темноте.

— Честь имею, — буркнул де Шеврез, оставляя нас вдвоём.

— Дюлери, он… он… — я залилась злыми слезами, сжав кулаки.

Я молилась всю ночь, сама не знаю, на что рассчитывая… Может быть, подсознательно веря, что Создателю есть хотя бы какое-то маленькое дело до несправедливости, которая может свершиться… Невольно вспомнилось, как в детстве, ещё в монастырской школе, я, молясь, складывала ладошки перед статуей Девы Марии. И теперь я просила её устроить всё так, чтобы зловещие планы капитана де Шевреза не сбылись. Прочитав бесконечное количество молитв, я уставшим, заплетающимся языком обратилась к Божьей Матери по-простому, от самого сердца.

— Пресвятая и пречистая Дева, как мать, я прошу Тебя о милости, в коей Ты никогда не отказываешь нам, неразумным. Не дай свершиться злодеянию, отврати от меня гнусные намерения капитана де Шевреза! Прошу Тебя об этом не только ради своей любви к Эжену, а, в первую очередь, ради нашего сына! Никто, кроме Эжена, не станет ему настоящим отцом, а капитан, коли случилось бы, что он принудил меня к браку, стал бы мстить моему мальчику и превратил бы его жизнь в сущий ад! Прошу Твоей защиты ради моего Рене! — шептала я, плача и целуя свой крестик.

Днём я старалась не выходить из своей каюты, ссылаясь на недомогание. И опять молилась, пока не забылась зыбким сном.

Проснулась я от сильной качки и громких криков на палубе: «Ложимся в дрейф под рангоутом!» Из всего, что кричали матросы и капитан, я не поняла ничего. Небо затянуло грозовыми облаками, ветер рвал паруса, которые спешно снимали матросы, палубу при крене заливало водой, которая затем откатывалась назад. Корабль скрипел и стонал, как крепкий ещё и ворчливый старик, который неожиданно заболел и не готов смириться с этим. Было страшно, я не смела высунуть нос наружу.

Пока я ждала возвращения Дюлери, стемнело окончательно. Сидела, сжавшись в комок, как зверь, готовый к прыжку. А время, как мне казалось, непозволительно растянулось. Неизвестность сдавила грудь холодными когтями: куда подевался малыш Монку, почему так задерживается дядюшка Жак… А может быть, он всё-таки нашёл нашего маленького негритёнка?!

Наконец, дверь приоткрылась, и дядюшка Жак поспешно вошёл с каким-то узелком в руке, другой слегка подталкивая вперёд Монку. Тот, счастливо улыбаясь, подбежал ко мне и зарыл свою кучерявую головку у меня в коленях. Клещи тревоги сразу отпустили свою безжалостную хватку.

— Как я и предположил, мальчонка забился в трюме, спрятавшись в ворохе тряпья, — радостно сообщил Дюлери.

Надо сказать, я была рада не меньше него, что малыш нашёлся!

— Кстати, мадам Этель, вот всё, что удалось отыскать для вас более-менее на ваш рост.

Дюлери смущённо протянул мне узелок, в котором я обнаружила поношенные холщовые штаны, серую, видавшую виды, грязноватую робу и вполне ещё крепкий коричневый жилет с поясом.

— Мадам Этель, прошу великодушно простить меня, но вам придётся во всё это переодеться, потому что спуститься в шлюпку по верёвочной лестнице в платье у вас явно не получится. В мужской одежде сделать это будет гораздо сподручнее.

— Ничего, Дюлери, я переоденусь. С собой соберу в узелок всего одно платье, а документы и деньги надо будет приторочить к поясу. Надеюсь, де Шеврез, когда придёт в себя после шторма и найдя в моей каюте весь мой багаж, подумает, что меня смыло в море волной вместе со шлюпкой, — слабо улыбнулась я, сама не веря тому, что говорю. Капитан далеко не глуп, чтобы поверить в эту чушь. Тем более что вместе со мной не найдут Дюлери и Монку.

— Это вряд ли, он же не дурачок, — возразил Дюлери, словно прочитав мои мысли. — Но обнадёживает одна вещь.

— Какая, дядюшка Жак?

— Ямайка — английская вотчина, и французскому военному кораблю нечего делать в его водах. Ведь и раньше, когда он был ещё благосклонен к нам, он собирался встать где-то на рейде и довезти нас до Порт-Ройяла на той же шлюпке, не приближаясь к владениям англичан на корабле. Тем более что одной шлюпки у них уже не будет.

Вскоре Дюлери, взяв за руку Монку, деликатно вышел, чтобы я смогла переодеться в старые, довольно вонючие мужские тряпки. Потом он оставил ребёнка в моей каюте и ушёл готовить шлюпку к побегу.

Малыш помогал мне собирать вещи, которых было совсем немного. В жилете оказались большие карманы, в которые я спрятала наши документы и деньги и застегнула их на пуговицы. Взяла из своего багажа наугад первое попавшееся платье. Монку протянул мне расчёску.

— Спасибо, малыш! — на самом деле мне нужно было как можно более тщательно уложить мои длинные локоны, чтобы они не мешали. Я расчесала волосы, скрутила их жгутом и уложила в тяжёлый узел. Мальчик с любопытством наблюдал за этой сценой. Я вспомнила, с какой любовью всегда смотрел на меня мой любимый сыночек Рене, — и слёзы подступили к глазам. Монку стёр чёрной ладошкой слезинку, скатившуюся по моей щеке.

Когда Дюлери пришёл за нами, мы с Монку были уже полностью готовы. Подойдя к борту корабля, я посмотрела вниз: тёмная вода там плескалась так тихо, словно старалась не разбудить людей, спящих на палубе. Дядюшка Жак крепко примотал к себе Монку и начал медленно спускаться по верёвочной лестнице вниз, в шлюпку, которая плавно качалась на волнах. Я переживала, как у них это получится, и не думала о том, как сама справлюсь со спуском. Дюлери спускался медленно, а Монку не издавал ни звука, только, зажмурившись, крепче обнимал своего старшего друга. Я наблюдала за ними в тревожном оцепенении.

Наконец дядюшка Жак с Монку опустились в лодку. Дюлери открепил от себя малыша и показал ему знаком сесть на лавку. Мальчик без звука послушался.

— Мадам Этель, спускайтесь теперь вы! — до меня донёсся громкий шёпот моего управляющего.

Как ни странно, с меня вмиг слетели все посторонние ощущения. Оцепенение, тревога, страх уступили место какой-то бесшабашной решимости поскорее покончить со всем, что связывало нас с «Альбатросом». Лестница напряглась подо мной, как анаконда, готовая сбросить меня с себя в пучину. Каждую ступеньку приходилось преодолевать, призывая все свои силы. На языке почему-то вертелись слова, сказанные Монку во время шторма: «Акатука гаса хуври». Я и повторяла их бесконечно, пока, наконец, не спустилась в шлюпку. Бросила свой узелок под скамейку и села рядом с Монку. Ноги дрожали от напряжения. Малыш взял меня за руку, и я начала успокаиваться.

Дюлери достал вёсла, закрепил их на шлюпке и сделал несколько взмахов ими, отгребая от «Альбатроса». Несколько минут мы сидели тихо и смотрели на корабль, покачивающийся на тёмно-синей воде. От прекрасного голубого сияния «плавающих звёзд» не осталось почти ничего, шторм разметал светящийся планктон по всей акватории. Над нами светила полная луна, прокладывая нам свою лунную дорожку к берегу, пока слабо различимому в тумане.

— Ну, да поможет нам Матерь Божья, — перекрестился Дюлери, берясь за вёсла. Я тоже осенила себя крестным знамением. Монку внимательно посмотрел на меня и, улыбнувшись, повторил мои движения. Мы все были в каком-то радостном предвкушении свободы и верного движения к своей цели.

Чем дольше грёб Дюлери, тем дальше удалялась от нас наша плавучая тюрьма, постепенно превращаясь в тёмное пятно, почти исчезающее в ночном тумане. И тем ближе был желанный берег, к которому мы так стремились все эти последние месяцы! Скоро, совсем уже скоро я встречусь со своим Эженом! После стольких лет разлуки! Надеюсь, что любовь в его сердце горит тем же пламенем, которое пылает в моей груди…

Так я размышляла, пока наша шлюпка не ткнулась носом во влажный песок побережья ночного города…

Переночевали мы в шлюпке, здраво рассудив, что ночью в незнакомом городе едва ли можно сыскать гостиницу без посторонней помощи. Лишнее внимание нам было ни к чему: французам в Новой Англии, мягко говоря, не сильно рады. А из нашей странной троицы одна я владела английским языком.

Мы дождались утра, когда солнце ещё не палило нещадно. Проснулись под звучный шелест волн и громкие разговоры матросов на палубах многочисленных кораблей, плавно качающихся на спокойной голубой водной поверхности гавани. Кто-то работал шваброй, кто-то чертыхался, соскребая с днища судна налипшие ракушки, кок выливал помои из ведра за борт. Словно и не было вчерашнего шторма.

— Доброе утро, мадам Этель, — сонно пробормотал дядюшка Жак, поднимаясь с лавки и разминая затёкшее тело. Монку тоже проснулся и сидел на носу, скромно поджав босые ножки.

— Доброе утро, дядюшка Жак, уж позвольте мне называть вас так, — улыбнулась я Дюлери. — Знаете, за это время я уже привыкла обращаться к вам именно так.

— Мне очень приятно это, … Этель, — чуть сбивчиво ответил Дюлери. — Как поступим дальше? Наверное, следует поискать гостиницу? Или таверну?

Найти пристанище в этом необычном городе не так уж и сложно, как могло показаться поначалу. Город очень сильно напоминал маленький Лондон: такие же узкие грязные улицы, заполненные людьми, та же суета. Только Порт-Ройял выглядел гораздо богаче: всюду высились трёх-, а то и четырёхэтажные дома из камня и даже настоящего кирпича. И всюду на нижних этажах располагались бесконечные купеческие лавки, таверны, гостиницы и ещё бог весть что.

Духота стояла невыносимая, мы жались к тени, которую отбрасывали дома. Навстречу нам попадался самый разнообразный люд: от типичных английских мещан и лавочников до мулатов и негров. Иногда в людской толпе можно было заметить разноцветные перья, воткнутые в блестящие шевелюры смуглых индейцев с орлиными носами.

Затылок ломило так сильно, что я не могла поднять веки: даже малейшее движение приносило мучительную боль. Сквозь ресницы я видела только, что нахожусь не на улице, а в каком-то помещении, в котором есть люди. По голосам поняла, что около меня находятся три человека.

— Господь милосердный, да за что же их так?! Даже ребёночка не пожалели, — причитал жалостливо девичий голос, принадлежавший, по-видимому, Мэри Энн. Во всяком случае, я его запомнила именно таким. — Такие милые, спокойные люди, совсем безобидные…

— За что, за что… — грубовато отозвался голос женщины значительно старше. — А то ты не знаешь этих пиратов! Им живую душу загубить — как эля хлебнуть, особых причин не надо. Увидели денежки у путешественников — и готово, поставили на ножи. У барышни вон, смотри, серёжки вырвали из ушей, кровят. А барышня-то, вижу, не из простых, платье у неё по последней парижской моде, из дорогого материала. Да и из себя видная, не часто такую можно встретить…

— Только вот ни документов, ни денег у неё при себе не оказалось. Да и у её спутника, которого зарезали, тоже, — к разговору присоединился мужской голос. — Обокрали негодяи как есть, всё подчистую из карманов выгребли. В последнее время много бесчинств творится в городе — что ни день, то или драка, или грабёж, или труп.

— Они втроём как раз обедали в нашей таверне, — взволнованно затараторила Мэри Энн. — Так с этой барышни рыжий Джим глаз не спускал, уж я-то знаю, он ни одну красотку не пропустит. Поди он с дружком на них и наскочил. Куда вот она, бедная, теперь денется? — девушка всхлипнула. — Одна надежда на мою тётю Лу. Я же сразу за ней послала.

— По-хорошему, надо бы дамочку допросить у нас в участке… — мужчина деликатно кашлянул.

— Господин милицейский маршал, — женский голос окрасился кокетливыми нотками. — Я сама о ней позабочусь. Уверена, вы не будете против этого богоугодного дела. А я вам буду ОЧЕНЬ благодарна.

Мужчина крякнул смущённо: «Ну, если дело богоугодное, мадам Лулу, то я возражений не имею. Да и всё равно ей больше некуда пойти без документов и денег».

— А что с теми покойниками, пожилым и чёрным мальчонкой, стало? — любопытничала Мэри Энн.

— Похоронили при часовне, — откровенничал мужчина. — У чужестранца на шее висел католический крест, поэтому мы предали их обоих заботам отца Патрика.

Мне хотелось рыдать в голос: дядюшка Жак, Монку, их больше нет! И Эжена тоже! Но сил не было совсем, только солёные слёзы медленно текли из-под опухших тяжёлых век. И я снова впала в забытьё.

Когда я очнулась и смогла открыть глаза, то увидела, что нахожусь в совершенно незнакомом месте, в красиво обставленной комнате. Надо мной склонилась худенькая черноволосая девушка с оленьими глазами. На вид ей было не больше семнадцати. Её лицо оживилось, когда она увидела, что я смотрю на неё, и она улыбнулась.

— Очнулась? Вот и славно! А то два дня без сознания лежала, мы уж думали, не оправишься. Хотя доктор и обещал, что придёшь в себя. — Девушка щебетала без умолку. — Я — Шарлотта, приехала сюда из Бордо. А местные меня кличут Чарли, но мне не нравится, я ж не собака.

Девушка выглядела доброжелательной и, похоже, говорила искренне. Впрочем, в любом случае я должна была расспросить её и понять, что происходит вокруг. Я приподнялась, опираясь на локти. Девушка придвинулась поближе, очевидно, на случай, если я слишком слаба и не удержу равновесие.

— Где я нахожусь? И как тут оказалась?

— Бедная, ничего не помнишь, да? — с сочувствием спросила Шарлотта. — Тебя сюда привезла наша хозяйка, мадам Лулу. Её племянница Мэри Энн позвала, когда всё случилось около гостиницы на Лайм-стрит.

— А почему мадам так сделала? Здесь что, приют для обездоленных при богатой самаритянке? — спросила я слабым голосом.

— Ну, можно и так сказать… — Шарлотта-Чарли быстро перекрестилась и, наклонившись ко мне, заговорила тише. — Меня и ещё одну девчонку она привезла сюда из самой Франции. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мать с отцом вытолкнули меня на улицу. «Дом полон голодных ртов, а ты уже взрослая. Найдёшь, как добыть себе на пропитание», — сказала мне матушка. А вечно пьяный папаша, наверное, даже не заметил, что я куда-то делась. И прибилась бы я к какой-нибудь шайке, и сгинула бы на помойке, если бы не мадам Лулу. Меня и Жаклин она приметила, когда мы просили подаяние. Сказала, что для таких красивых девушек есть занятие получше и оплачивается оно щедро. Только надо ехать далеко-далеко, на Карибы. Да нам было плевать, хоть куда, лишь бы подальше от грязных улиц Бордо. И вот мы здесь. Вернее, я одна, Жаклин больше нет на этом свете.

Шарлотта помрачнела, около рта появились скорбные складочки.

— Жаклин пару месяцев назад умерла. Не разродилась. Доктор сказал, от того, что таз узкий, а ребёнок крупный. Слишком молоденькой была, меня моложе года на два.

— Господи, как же так?! — поразилась я. — Как же мадам Лулу допустила, чтобы такое случилось? Она же была сама ещё почти ребёнок…

— В нашем деле такое случается. Нечасто, но бывает, — Шарлотта нахмурилась и затеребила оборки своего весёленького платья.

— Что это за место такое, и чем вы занимаетесь?

Шарлота подняла на меня свои кроткие оленьи глаза и произнесла буднично и просто:

— Это бордель мадам Лулу. И мы спим с мужчинами за деньги.

— Вы что делаете?!

В памяти пронеслись картины ранней юности, когда Жюстин рассказывала мне о горькой судьбе провинциалок, сгинувших в публичных домах. Помнится, особенно меня поразила история Люсиль Вернье, умершей в родах, как Жаклин, и некой Шарлотты, утопившейся в Сене… Я тогда ещё подумала, что она поступила правильно: лучше так, чем мучиться в борделе! И вот передо мной уже другая Шарлотта как напоминание о той моей полудетской душевной травме.

— Так мадам Лулу и тебя привезла сюда для этого же, — Шарлотта продолжала теребить складки платья, — будешь обслуживать богатых господ, спать с ними за деньги.

— Что?! — меня словно кипятком ошпарило. — Я, графиня Этель де Сен-Дени, не стану проституткой!

— Станешь, куда денешься, — услышала я голос женщины, которая разговаривала с Мэри Энн, когда я была в полузабытьи.

Я повернула голову в сторону двери. Несомненно, это была мадам Лулу собственной персоной, судя по её властному тону и смиренному книксену Чарли.

Это была ещё довольно привлекательная белолицая женщина примерно сорока пяти лет в зелёном атласном платье и кружевном белом чепчике на светлых волосах. Она поразительно напоминала свою племянницу румяным лицом и голубыми глазами, эдакая «английская роза», вышедшая в тираж. Её вполне можно было бы принять за добропорядочную домохозяйку, а вовсе не содержательницу борделя.

— И называть мы тебя станем «графинькой», раз уж ты у нас из благородных, — усмехнулась мадам Лулу. Её улыбка не была зловещей, как ни странно, скорее, это была улыбка человека, пожившего достаточно, чтобы понимать реалии того мира, что её окружал.

— Да я скорее умру, чем… — закричала я в отчаянии.

— Да полно тебе, графинька! — мадам Лулу чуть хрипловато рассмеялась. — У тебя же есть сын, если я правильно поняла. Не бросишь же ты его на произвол судьбы?

Я похолодела и смогла только выдавить из себя: «Откуда вы…»

— Ты бредила и повторяла что-то о сыночке Рене… Ещё вспоминала какого-то Эжена. Хахаль твой? — мадам Лулу подмигнула со смехом. — Ну, не тушуйся, не тушуйся… Я не собираюсь держать тебя взаперти до самой старости. Но сама подумай, я на тебя потратилась: купила новое платье, хорошее бельё, заплатила милицейскому маршалу, чтобы не забрал тебя в участок, а также доктору, который тебя врачевал… Отработаешь да накопишь денег на место в каюте какого-нибудь торгового корабля, отправляющегося в Европу, и поступай потом как знаешь. Ну уйдёшь ты сейчас от меня… Куда?! Документов и денег у тебя нет, ты никого не знаешь, ничего делать не умеешь…

— Я умею вязать, — буркнула я, вспомнив вечерние посиделки за вязанием со своими лондонскими соседками, миссис Гловер и миссис Мортимер.

— Забавная ты, графинька, своей красотой ты заработаешь куда больше, чем вязанием, — голос мадам Лулу стал твёрже, а между её бровями пролегли две вертикальные складки. — Всё, обсуждать больше нечего! Дня два отдохнёшь, а потом примешься за работу.

Я прижалась спиной к стене от испуга, сжимая в руке осколок вазы, готовая к отпору. Но странный незнакомец не проявлял ни малейших признаков агрессии. Он стоял на коленях и влажными глазами смотрел на меня как на восьмое чудо света.

Это был невысокий плотный мужчина в годах, чем-то напомнивший мне лондонского соседа мистера Гловера. Явно англичанин, несомненно, из высшего общества, судя по его выговору и костюму. В его серых глазах я увидела затаённую тоску и радость обретения. Отчего-то я почувствовала облегчение, почувствовав, что он не причинит мне вреда.

Снова бескрайний океан, снова синева, насколько хватает взгляда. Дежавю, которое до сих пор преследует меня. Только галеон «Коронация» идёт в обратном направлении, в Европу, прочь от карибских берегов. Вместо навязчивых ухаживаний де Шевреза — утомительные стариковские разглагольствования и поэтические декламации сэра Персиваля. А в душе — крах от разбившихся иллюзий и надежд, огнём палящий безутешное сердце. Утром я просыпаюсь на мокрой от слёз подушке, потому что ночью мне снится один и тот же кошмар. Кровавое пятно, расплывшееся на животе дядюшки Жака. Красный башмачок, слетевший с ножки мёртвого малыша Монку. Эжен, лежащий на дне синей морской бездны, его белокурые локоны, которые кажутся живыми от игры волн. Слёзы текут из глаз, совсем немного смягчая ту боль, что съедает меня изнутри. Моё утро начинается с чувства невыносимой вины перед погибшими друзьями и ненависти к океану, забравшему у меня любимого. И только мысли о том, что я терплю все невзгоды ради воссоединения с сыном, поддерживают меня.

Чуть-чуть скрашивала мою тоску своим присутствием Мэри Энн, моя горничная. Та самая «английская роза» из таверны на Лайм-стрит. Девушка заливалась слезами, утверждая, что ей нельзя больше там оставаться.

— Миледи, умоляю вас, возьмите меня с собой в услужение, я вам по гроб верной буду! Джим-шотландец не даст мне покоя, грозился силой взять, если не отдамся ему по своей воле, скоту вонючему! Только и есть, что пока не хочет с тёткой ссориться, да долго ли до греха?! Не он, так другой ссильничает!

Девушку было жаль, да и горничная мне нужна. А сэр Персиваль был только рад, что дело разрешилось таким образом.

В самом начале нашего путешествия сэр Персиваль сделал мне официальное предложение руки и сердца. И мне не оставалось ничего другого, как ответить ему «да». Конечно, это вынужденное решение, не имевшее ничего общего с чувствами, и лишь добавляющее еще тяжести к моей и так тяжкой ноше гнетущей вины.

Он надел мне на палец удивительной красоты перстень с голубым бриллиантом.

— Этель, дорогая, этот перстень с редким бриллиантом, добытым в копях индийской Голконды, — наша фамильная ценность. Его носила и моя незабвенная Элизабет, — сэр Персиваль промокнул глаза платочком. — Теперь вы являетесь моей невестой, и когда мы обвенчаемся, и вы станете миледи, перстень будет по праву принадлежать вам.

Перстень был безумно красив и смотрелся на моей руке просто великолепно, особенно в отражении лучей знойного солнца тропиков. Но меня не покидало ощущение, что я присваиваю себе чужое. «Рене, мой сыночек, это всё только ради тебя!» — мысленно пыталась я оправдать своё решение.

— Сначала наш корабль придёт в порт Бристоль, примерно к Рождеству, — рассуждал мой новоиспечённый жених. — Я разберусь там со своими торговыми делами по продаже золота.

— Золота? — удивилась я. — А я думала, что «Коронация» везёт из Вест-Индии табак. Даже на мешках имеется такое тавро.

— Мешки из-под табака, дорогая Этель, это вы верно подметили… — мой жених помолчал, как бы прикидывая, стоит ли говорить дальше. И зашептал заговорщицки, — Никто не знает, что в этих мешках мы везём золото! Да, дорогая, я очень богат! Скоро вы превратитесь в одну из богатейших миледи в Англии. А потом мы с вами уедем в моё имение Годсуон-парк неподалеку от Лондона. Вам там непременно понравится, дорогая Этель, он во многом напоминает Версаль.

При упоминании слова «Версаль» меня едва не затошнило, хотя я весьма устойчива к морской болезни. От него повеяло гнусными интригами и грязными сплетнями. Само это слово оставляло на языке привкус яда. Неужели мой пожилой жених всерьёз думает, что я по всему этому соскучилась?

И, честно говоря, меня поразило, что несмотря на свои пафосные романтические вирши, сэр Персиваль, оказывается, обладает твёрдой коммерческой хваткой.

«Нет, сэр Персиваль, не стану я с вами венчаться в Англии. Что-нибудь придумаю, лишь бы избежать этого венчания и добраться до Франции, к моему сыночку. Кстати, сэр Персиваль принадлежит к англиканской церкви, а я — католичка. Так что, к счастью, с венчанием ему придётся не спешить».

Так размышляла я, стоя у борта корабля и наблюдая, как белые кудряшки волн, разбегаются от судна, и всей грудью вдыхала свежий ветер. И стала невольной свидетельницей разговора между матросами и вертлявым камердинером сэра Персиваля — Джеймсом, который своими манерами разрушил все мои предыдущие впечатления об англичанах, которых я знала как сдержанных и степенных людей. Впрочем, я почти ничего не ведала о том, каковы англичане-простолюдины, ведь круг моего общения всегда ограничивался только представителями аристократии.

Я лежал навзничь на своей капитанской кровати и разглядывал потолок. За последний месяц я успел основательно его изучить до мельчайших подробностей. Я знал, в каком месте какая доска дала трещину, а из какой выпал сучок.

Рядом лежала Мадлен, так же, как и я, распластавшись по низкому, широкому ложу. Стоял знойный тропический полдень, и мы спасались от одуряющей жары в каюте, устраивая себе импровизированную сиесту. Сексуальный голод был утолен, и я старался ни ногой, ни рукой не касаться горячего женского тела. Я подумал о прохладных волнах, что сейчас лижут борт корабля, и решил, что подремлю ещё немного — и мы с женой искупаемся.

Да, именно так, «с женой», ибо месяц назад нас обвенчал какой-то полупьяный капеллан на Тортуге. На мне тогда сияла белизной моя лучшая шёлковая рубашка, а в ушах болтались кольца серёг, щедро усыпанных бриллиантами (накануне свадьбы мне наш великан-боцман проколол уши, и я всю недолгую церемонию чувствовал, как у меня ныли эти небольшие ранки. Боль усиливалась от каждого покачивания серёг. Но сейчас всё уже зажило, конечно) На смущённой невесте в день нашей свадьбы было голубое роскошное, наскоро купленное платье. Наряд был основательно измят. У бывшей капитанши пиратов не было горничной, и погладить подвенечный наряд было некому. «Бедная девочка… Живет среди мужиков и ходит в мятом платье…» — вяло шевельнулась в голове жалостливая мысль.

Любил ли я свою жену? Нет, конечно. Она была мне приятна. Этого вполне достаточно для брака. Какая-то тупая, ноющая боль шевельнулась в груди, и жаркая капитанская каюта начала заволакиваться пыльной, серой тоской.

«Мы сказочно богаты. Наши трюмы полны золота», — уговаривал я сам себя.

И это было правдой. Я мог бы весь день швырять, развлечения ради, монеты в синюю морскую бездну, но беднее бы не стал. Как я этого добился? Да очень просто.

Поначалу мне очень помогали те сведения, что я запомнил из писем, пока скучал в тюремной камере. Первые два раза нам повезло, и мы взяли хорошую добычу (а команде я приказал брать лишь золото и драгоценности, чтоб не возиться с перепродажей других товаров и не привлекать к себе лишнее внимание).

Что я сделал с этими ценностями? Раздал команде и набил драгоценными безделушками свой сундук? Нет. Мы не взяли себе ни монеты, я всё отдал тем незаметным сереньким людишкам, что сидели в Порт — Ройале в торговых конторах. Разного рода писцам, мелким приказчикам и прочим конторским крысам в заляпанной чернилами одежде. Я дал им денег и обещал делиться с ними щедро, если эти незаметные, скрюченные над бумагами люди станут мне сообщать, когда и куда идут корабли, гружённые золотом.

Конечно, моя команда возроптала, когда я два раза подряд оставил их без добычи. Возроптала настолько, что в толпе слышались даже призывы меня убить. Особенно старался матрос Умберто, за что вскрыл ему глотку и бросил ещё тёплое тело на корм акулам. Остальные спорить не стали. А когда, благодаря сведениям подкупленных «конторских крыс», золото и камни потекли к нам рекой, я вовсе сделался для команды нечто вроде «отца родного». И на моей свадьбе они даже прослезились от умиления. Притворного, конечно. Но мне было уже всё равно. Своего я добился. И, как это часто случается с «добившимися своего», передо мной встал вопрос: «Что дальше?».

Я женат на родовитой красотке (ожог на шее Мадлен я давно перестал замечать), я богат. Что дальше? Болтаться по этому тропическому морю пока виселица, зубы акулы или клинок врага не прервет мою бурную, но в целом бессмысленную жизнь? Корабль — это не дом. В нем невозможно растить детей. Скорее, корабль — это временное пристанище для тех, кто потерялся и ищет верную дорогу. Что же делать? Куда податься?

Мои тягостные размышления прервала Мадлен. Она робко положила мне свою черноволосую головку на плечо и несмело коснулась горячей ладошкой груди. Вздохнула.

Я уже несколько дней замечал, что жена задумчива и невесела, да всё забывал спросить о причине. И сейчас, как раз, есть время поговорить, а купанье можно и отложить ненадолго.

— Мадлен, что с тобой в последнее время? Ты невесёлая, — сразу перешел я к сути, обнимая женщину и крепче прижимая к себе. Да, жарко. Липко. Неприятно. Потерплю.

Мадлен замерла и даже перестала дышать.

— Ты что-то скрываешь от меня? — насторожился я, косясь на супругу.

Женщина осторожно высвободилась из плена моих объятий и села на постели. Начала теребить край тонкого пеньюара. Плохой признак.

— Говори, — глухо произнёс я, начиная сердиться. — Эжен… ты бросишь меня… — прошептала женщина. Потом всхлипнула и спрятала густо покрасневшее лицо в узкие ладошки.

Галеон огибал остров. Я уже видел полное, тугое тело корабля, крашенное тёмно-синей, местами облупившейся краской. Резные деревянные украшения были позолочены и сияли на солнце жирно и вкусно. Гальюнная фигура, прикреплённая на носу и изображавшая толстую, раскормленную сирену, тоже аппетитно сверкала щедро позолоченными тугими титьками. Я был голоден (за приготовлениями к абордажу забыл про завтрак), и теперь торговое судно перед моим взором дразнило меня, напоминая стопку золотистых блинчиков, смачно политых маслом на Жирный Вторник.

Сине — золотой галеон беспечно направился в открытое море, а мы крались за ним, ещё скрытые отрогами одного из Багамских островов.

****

А за пару дней до этого утра у меня состоялась беседа с моей командой, вернее, с двумя ее парламентёрами — боцманом Свеном и новым корабельным коком Вильямом, который ловко смог втереться в доверие и подружиться со своими новыми товарищами.

— То бишь, судырь, «Коронация» станет нашей вкрай последней добычей?! — недовольно пожевал губами одноглазый кок.

— Да! И я не понимаю, чем ты недоволен?! — фыркнул я, убирая с разложенных на столе карт подсвечник, чтоб не закапать их воском.

— Вы нас покинуть хотите?! — по-детски разочарованно протянул великан Свен.

— Свен, я не собираюсь болтаться на виселице и вам не советую. В трюмах полно золота. Возьмем «Коронацию», и его станет ещё больше. По моим сведениям, галеон везёт вовсе не табак, — в который уже раз повторил я. — Разделим золото между командой, и вы сможете зажить уважаемыми людьми, жениться на хорошеньких девушках. Разве плохо?!

— Оно-та, канешна, да, но без вас всё не то… — почесал лохматый затылок боцман.

— Да я вам, что, нянька, чтоль?!! — я начал терять терпение. — Я ж говорю, «женитесь на хорошеньких девушках»!!! Я-то вам зачем нужен буду?! Втроем, чтоль, жить, соберёмся?! Али, вчетвером?!

— А я бы от молодого помощничка не отказался бы в энтом деле!! — весело крякнул в седые усы кок. — А то уж не те года — на молодку-то каждый день лазить!! Не ровен час, разохотится и часто будет просить! Бабёнки-то разные бывают!!

— Упаси нас, Господи, от эдакого свального греха!!! — набожно перекрестился рыжий боцман и ревниво покосился на меня, словно я УЖЕ обхаживаю какую-нибудь боцманову пышногрудую зазнобу.

— Какие ещё «бабёнки» и «молодки»?!!! — я начал выходить из себя — Вы меня слышите, ЧТО я вам предлагаю?!! Поделить добычу и зажить новой жизнью. У меня жена теперь. Если «Персефону» захватят королевские офицеры, то и Мадлен не жить. Её вздёрнут вместе с нами. Да и дельце у меня кое-какое есть…

— Это какое-такое дельце?! — снова оживился одноглазый Вильям.

— Сына своего хочу выкрасть у его матери… — неохотно ответил я. — Добром, думаю, она мне ребёнка не отдаст. Дело рисковое, его приёмный папаша — человек влиятельный, поэтому путать команду в это не хочу.

Вильям удивленно присвистнул:

— А ты, капитан, говоришь, «расстаться с тобой да обзавестись бабой»!!! Нет уж, уволь, месье, с тобой гораздо веселее!!!

Свен согласно закивал рыжей, кудлатой башкой.

Я тяжело вздохнул. Переговоры накрылись пи…. Накрылись, короче.

С меня было достаточно. Я выставил парламентёров из своей каюты и решил, что поговорю с командой ещё раз уже после взятия галеона «Коронация».

****

И вот мы крались за лакомой добычей. Конечно, к атаке мы подготовились. В море все средства хороши, и было использовано даже некое лицедейство, а именно: на мачте поднят английский флаг, и по палубе прогуливалась Мадлен, облачённая в красивое платье, в руках зонтик. Цель этого проста — усыпить бдительность жертвы до поры до времени. Команде я приказал иметь вид лихой, но приличный, а самых звероподобных её членов мы спрятали в кают-компании, чтоб эдакими рожами не заставляли добычу нервничать.

Моя обязанность была изображать галантного кавалера, развлекающего приятной беседой свою даму, с чем я с успехом справлялся, и со стороны мы выглядели не опаснее венецианской гондолы, полной весёлых, беспечных «отдыхальщиков». Мы эту уловку использовали уже не раз, меняя лишь флаги на мачте. Вешали флаг той страны, на корабль которой намеревались напасть.

Я улыбался Мадлен, рассказывая какую-то ерунду, женщина смеялась, показывая белоснежные хищные зубки. Близость добычи и предвкушение боя бередили моё мужское естество, и мне хотелось задрать юбку жене как можно скорее. Хотелось настолько, что я поймал её ручку в кружевной перчатке и прижал на секунду к своей наливающейся желанием плоти, которая упиралась в ткань штанов.

— Закончим с этим дельцем — и я тебя оседлаю! — жарко прошептала Мадлен, полыхнув по моим губам синим тёмным взглядом.

Боцман, что стоял рядом, крякнул, отвернулся и отошел к рулевому.

Да, с Мадлен стоило уже что-то решать. Весело и шумно трахающаяся чета рано или поздно выведет из себя команду, которой уже начало приедаться делать вид, что они слепые и глухие. Я буду болтаться на рее, жена пойдёт по рукам, и никакое золото мне уже не поможет. Поэтому мы с Мадлен договорились, что галеон «Коронация» — это наша последняя добыча. А потом мы заберём свою долю, высадимся в ближайшем порту, сменим имена и начнем новую жизнь. Предварительно украв моего сына и усыновив выводок покойного капитана, конечно. План мне казался проще некуда.

— Сближаемся, капитан! Пушки готовы к бою, — процедил мне подошедший кок Вильям, жадно уставившись единственным глазом на торговый корабль.

— Не палите в борт, бейте по мачтам, — тихо ответил я.

— Не глупее вашего вашества! — парировал старик — Знаем! Плавали!

Тем временем, команда «Коронации» вела себя совершенно спокойно. Некоторые даже помахали нам рукой. На палубе я заметил двух каких-то дам или, возможно, мне показалось…

Сердце ухало. Мы подошли уже достаточно близко для выстрела. Я улыбнулся и свистнул.

— ПЛИ!!! — мгновение спустя страшно заорал наш боцман.

Грохнули пушки. На несколько секунд всё заволокло дымом, который ветер послушно унёс в море.

Я содрал с головы мешающую мне шляпу кавалера с огромным дурацким пером. Мадлен сложила зонтик и зашвырнула его за какой-то сундук, ловкими быстрыми движениями подоткнула длинную юбку. Мы достали наши припрятанные абордажные сабли — катлэссы и напружинились, как пара волков, готовая рвать глотку добыче. ****

Команда торгового фрегата, поначалу ошарашенная столь резкой переменой в поведении корабля «земляков», быстро пришла в себя и достойно приняла бой. А куда деваться? Уйти в море уже не суждено, мы повредили все три мачты «Коронации», и англичане сражались, как упрямые звери. Молча. Страшно. Сжав до побеления губы. Но без поддержки военного корабля им не выстоять против опытной пиратской команды. А патрулирующего воды корабля не было, горизонт, на наше счастье, был пуст.

— Заканчивай на палубе!! — крикнул я Свену, который с ватагой наших ребят прореживал защитников «Коронации». — А я на полуют пробиваться стану!!!

Рыжий боцман кивнул мне, глухо рыкнул и швырнул за борт очередного английского бедолагу, а я бросился к полуюту, где Вильям сотоварищи увязли в отчаянно сопротивляющихся матросах торгового галеона. Но скоро и с ними было покончено. И я принялся вышибать двери кают в поисках недобитых.

Дверь кают компании поддалась сразу, но там был лишь судовой капеллан, который, скрючившись в углу, истово молился.

Я не стал мешать.

А вот вход в соседнюю каюту оказался забаррикадированным. Что-то подпирало дверь изнутри.

Я приложился плечом сильнее. Затрещали доски, завизжала ножками по полу какая-то мебель, и дверь распахнулась…

Взвизгнувшей мебелью оказался пузатый лакированный комод на щегольских, фигурных ножках. Им, очевидно, подпёрли изнутри дверь. От моей атаки на последний бастион выживших одна позолоченная ножка у комода отломилась, и он ожидаемо упал набок, теряя из своих деревянных недр дамское кружевное исподнее.

Зрелище за выломанной дверью мне предстало эпическое, подобное тем огромным версальским полотнам, на которых изображают батальные сцены, где лежат в художественном беспорядке поверженные, а античные (и не очень) герои смело ведут в бой свою дрогнувшую на секунду армию.

В данном случае роль поверженного храбреца исполняла напуганная до смерти служанка, забившаяся под небольшой консольный столик, а роль отважного героя (героини) — какая-то невысокая изящная дама с тяжелым канделябром в руке, которым она, очевидно, вознамерилась огреть по буйной головушке ломавшего дверь негодяя. Женщина стояла спиной к окну, а я — лицом и разглядеть толком я её не мог.

Увидев меня, служанка запищала и, поджав ноги, умудрилась забиться целиком под консольный столик, а воинственная валькирия с канделябром вдруг выронила оный предмет, который с грохотом упал на пол, и замерла.

Утро в тот роковой день, когда пираты напали на «Коронацию», выдалось тихим и спокойным, я бы сказала, даже идиллическим. Солнце, конечно, палило уже нещадно, но, захватив спасительные зонтики, мы с Мэри Энн прогуливались по палубе недалеко от нашей каюты.

— Смотрите, мадам де Сен-Дени, смотрите — корабль, — радостно прощебетала девушка, вглядываясь в море. — Английский! Видите — наш флаг! — и она радостно замахала рукой невесть откуда взявшемуся судну.

Послышались весёлые возгласы наших матросов, которые свистели соплеменникам.

Я не слишком разделяла их восторги от появления ещё одного английского галеона, потому что все мои мысли были о Франции, где меня ждёт мой сынишка. Но развлечений в океане почти никаких нет, поэтому я взглянула на приближающееся к нам судно. В глаза бросилась нарядная пара, совершающая утренний моцион по палубе. Это была молодая черноволосая дама в голубом платье и её стройный спутник в тёмно-синем одеянии, судя по осанке, тоже довольно молодой. В его позе, в том, как он наклонял белокурую голову, было что-то знакомое…

«Похож чем-то на Эжена… — раненной птицей забилось в висках. — Нет, Этель, довольно. Его больше нет. Так и будешь терзать своё сердце всю жизнь?»

— Перейдём, Мэри Энн, на другую сторону, — сказала я горничной, желая уйти от вызывающей беспокойство картины. — Здесь слишком жарко.

Мы с горничной прогуливались на другой стороне корабля. Девушка развлекала меня рассказами о своей лондонской жизни и бесчисленных родственниках. Я была рада отвлечься от тягостных мыслей, пусть болтает, о чём хочет. Только о Порт-Ройале я приказала крепко-накрепко молчать и ничего никому не рассказывать. А еще лучше — забыть, как страшный сон.

— Мадам де Сен-Дени, да я только рада забыть, — розовые щеки девушки покраснели еще больше. — Я даже дома не стану никому говорить, чем там тётка моя занимается. Родня-то думает, она там швейную мастерскую открыла и меня приспособит к прибыльному делу. Приспособит она, как же! Сунула в эту убогую таверну, хорошо ещё, что не в своё мерзопакостное заведение! Я, мадам Этель, хочу в Лондоне замуж выйти за какого-нибудь хорошего человека, так что мне тоже лучше забыть про эти Карибы навсегда!

Монолог девушки прервали какие-то громкие крики, топот ног. Мимо нас промчались матросы, сотрясая палубу. Откуда-то к нам подскочил сэр Персиваль с перекошенным лицом.

— Этель, дорогая, пиратское нападение! — заверещал он тонким голосом. — Быстро в укрытие, в каюту!

Мужчина схватил меня за руку и буквально силой потащил в сторону полуюта. Мы с Мэри Энн побежали, роняя зонтики, по палубе, едва поспевая за сэром Персивалем, который хоть и казался немощным, но проявил прыть, не свойственную его возрасту.

Мы забежали в мою каюту и, подчиняясь команде сэра Персиваля, начали втроём двигать старинный комод к двери, чтобы забаррикадировать её. Комод из лакированного дуба был невероятно тяжёлым, мы все раскраснелись и тяжело дышали. От возни из моей прически все шпильки посыпались на пол, и длинные волосы свободно накрыли меня волной. У Мэри Энн на щеках появились пунцовые пятна вместо румянца, да и сэра Персиваля покинула его привычная бледность. Мы сидели тихо, пытаясь отдышаться и прислушивались к шуму за дверью. Было очевидно, что там началось сражение. Если не резня. Слышался лязг металла, грязная ругань, вскрики раненых, предсмертные охи умирающих. Я дрожала, но старалась держать себя в руках. Горничная тихо выла тоненьким голосом, скрючившись на полу.

— Леди, я спасу вас! Пусть только попробуют вас тронуть, — сэр Персиваль показал шпагу, которую он успел вытащить из ножен. — Никому не отдам мою Эвридику!

И только он закончил свою пафосную речь, как в дверь кто-то начал ломиться, грязно матерясь. Комод с подломанной ножкой жалобно заскрипел, отъезжая в сторону. Дверь распахнулась. Я схватила со стола канделябр, рассчитывая оглушить пирата, рвущегося в нашу каюту.

Дверь каюты с размахом отворилась, и на пороге возник… Эжен. Живой и невредимый. Восставший из ада. Сам Аид. Он сильно изменился с тех пор, когда я видела его в последний раз. В нём не было ничего от лощёного версальского повесы. Загорелый, повзрослевший, с тёмной щетиной над губой и на подбородке. Золотые серьги, цепляющиеся за длинные спутанные локоны. Поверх темно-синего камзола надеты какие-то немыслимые дикарские бусы, которые я не рассмотрела, когда увидела его прогуливающимся на палубе с женщиной (да, теперь мне стало ясно, что я не ошиблась, когда узнала его!) Красивый, но уже как-то иначе. Дьявольски-красивый.

Хаос, который возник с его появлением, я помню смутно. Упавший на пол канделябр, наша перебранка, рана, которую нанёс Эжену сэр Персиваль, моя попытка предотвратить убийство старика, жгучая обида на любимого мужчину, — всё смешалось в один горячечный ком.

И тут появилась она… Красивая, стройная брюнетка с холодным взглядом синих, как этот чертов океан, глаз.

— Виконтесса де Ирсон… моя жена, — сказал Эжен. А виконтесса-пиратка, гордо вздёрнув подбородок, посмотрела на меня с презрением, с каким римлянин мог смотреть на поверженного галла.

«Моя жена»… Эти слова обожгли меня так, что едва ли было бы больнее, если меня обложили хворостом и сожгли на торговой площади! Слова, о которых я мечтала, которые были бы для меня дороже любых титулов и званий, теперь принадлежали какой-то пиратской девке, которую он знал без году неделя. Которая теперь стояла напротив меня, пытаясь скрыть победную улыбку, которая рвалась из уголков ее пухлых губ. Ещё и прижалась к нему, как к своей собственности!

— Жена, значит, — холодно процедила я ледяным тоном, стараясь, чтобы пламень ревности не заставил меня потерять лицо. — Меня уже только что представили. Но позвольте мне назвать себя самой: графиня Этель Элизабет де Сен-Дени, — Эжен вкинул на меня свирепый взгляд, в котором читалось и удивление, ведь он впервые слышал моё второе имя. — Не могу сказать, что именно так представляла себе будущую жену виконта де Ирсона. Но ваш вкус делает вам честь, виконт: мадам, вы прекрасны.

У женщины дрогнули ресницы: очевидно, она ждала от меня какой-то резкой выходки или гневных слов. Эжен смотрел на меня исподлобья.

Сэр Персиваль притих, по-прежнему зажимая кровоточащий нос своим любимым платком. Мэри Энн продолжала сидеть на полу, по-видимому, ничего не соображая от страха, и таращилась на вошедших круглыми глазами. Я чувствовала себя одинокой и брошенной всеми. Мне казалось, что я стою под пронизывающим взглядом Эжена, словно обнаженная рабыня на восточном рынке. Его жена смотрела на меня так, что, думаю, она не отказалась бы от хлыста, которым с удовольствием меня угостила бы.

Молчание становилось невыносимым. Мне стало уже безразлично, что скажет или сделает Эжен… нет, Аид. Но в любом случае, наша участь не могла не волновать меня.

— Так, значит, вы взяли «Коронацию» в плен? — я в упор посмотрела на Эжена.

— Нет, мы просто всех убили на этом галеоне, — Эжен смотрел на меня то ли с гневом, то ли с ненавистью. — Пленных и ещё живых всего трое. И все они находятся здесь.

— Подзвольде, — загнусил, очнувшись и отвлекшись от своего носа, сэр Персиваль, желая о чём-то спросить.

— Если вы хотите узнать о судьбе своего золота, сэр, — перебил его Эжен, произнося слово «сэр» особенно ехидно, — то оно в надёжных руках. В моих. Не о золоте вам всем надо беспокоиться, а о том, останетесь ли вы живы. А зависит это от одного человека.

Эжен положил руку на бедро, опустив другую руку с оружием. Он поднял на меня глаза. В них я увидела мимолётный отблеск прежнего Эжена, с которым была так счастлива в его усадьбе в Сен-Жермене. Но в них снова появилась сталь, желваки на его скулах затвердели.

Ночь после встречи с Этель я спал дурно. Вернее, не спал вовсе. Просто лежал, снова уставившись в низкий, скрипучий потолок. Судно покачивалось на волнах, и эта качка впервые мне показалась раздражающей, бередящей нервы. Все зыбко в море, ненадёжно. Нет честной, настоящей тверди под ногами, внизу лишь холодная равнодушная бездна. Я подумал о том, сколько людей утонуло в этой пучине. И что, возможно, корабль сейчас проплывает над обглоданными рыбами человеческими скелетами, полуразложившимися трупами и совсем свежими мертвецами. Подумал и содрогнулся.

Рядом лежала жена. Она не возилась, как обычно, накручивая на себя тонкие, липкие от жары простыни, а лежала тихо, не меняя положения. Из этого я сделал вывод, что Мадлен не спит, а прислушивается ко мне.

Да я и сам к себе прислушивался. Вглядывался со страхом в тёмную пропасть своей души, где после внезапного появления Этель происходила великая битва между ангелами и демонами. И рычащие кровожадные отродья побеждали. Почему? Да потому что я много месяцев вскармливал внутри себя лишь их. Я хотел быть Зверем — и я им стал. Теперь я знал, что выкручусь из любой передряги и выползу из любой преисподней. Акулы, охотники на пиратов или жадные конкуренты — меня бы не сломило уже ничто, и ничто бы не произвело смуту и хаос в моей душе. Ничто, кроме Этель.

Я сотню раз уже прокручивал в голове эту встречу, вспоминая подробности. Смакуя их, трогая, ужасаясь от того, какую власть имеет надо мной эта маленькая, испуганная женщина. Я внутренне смеялся, вспоминая её с канделябром в руке, как будто эта вещица остановит вооруженного мужика, выломавшего дверь. Я злился и негодовал, когда вспоминал, что она повисла на моей руке и не дала прирезать этого смешного коротышку, что до поры до времени скрывался за комодом. Почему он сразу на меня не кинулся? Ответ прост: выжидал, когда я развернусь чуть спиной к нему, чтобы уж ткнуть шпагой меня наверняка. Надо было добить этого носителя «поэдического» дара и не слушать женщину, которую обуял приступ глупого милосердия. Повод-то был отличный. Можно бы его убить и сейчас, да уж больно на расправу над беззащитным смахивать будет, нехорошо для дворянина. А я всё ещё помнил, что я дворянин.

Вспоминал я и как Этель, узнав меня, шагнула ко мне. Вспомнил какое счастье озарило её осунувшееся личико, как она раскинула руки, стремясь обнять меня… «Она ещё любит меня… ещё любит…» — улыбался я тёмному потолку. — «А я её акулам угрожал кинуть… я совсем тут озверел. Нужно поговорить с ней завтра, хоть извиниться. Нехорошо всё это. Не так я себе представлял нашу встречу, не так… Наорали друг на друга, как старые склочные супруги…»

И, приняв решение, я стал ждать утра, с нетерпением вглядываясь в тёмное окно. Когда уже восток начнет розоветь? Какая бесконечная ночь…

Под утро я впал в тревожное забытьё, которое трудно назвать сном, и очнулся мгновенно, лишь заслышав шарканье и ворчание кока на палубе. Он на зорьке за что-то отчитывал своего помощника.

Я тут же вскочил со своего измятого ложа и направился купаться. Хотелось свежести и действия.

Через полчаса я поймал нашего нового юнгу Джеймса, рыжего вихрастого парнишку, который принимался спозаранку драить палубу, и приказал ему привести графиню де Сен-Дени.

— Кого изволите, капитан?! Каку-таку «графиню»?! — заморгал голубыми прозрачными глазами парень.

— Приведи мне темноволосую женщину из кают-компании. Там разместили двух пленниц, не помнишь, чтоль? Приведи мне её!

— Ага! Чичас! Бегу! — всполошился юнга. — А ежели, это… не пойдёт она со мной? Ранищща ведь, не собрана, поди! Мадамка-то благородна!

— Не пойдт если, скажешь, что тогда я сам приду к «благородной мадамке»! — фыркнул я и уселся на моток канатов в тени парусов. Прижался спиной к мачте и приготовился к продолжительному ожиданию.

Но она пришла быстро. Платье было зашнуровано наспех, волосы не забраны в прическу и развевались от утреннего бриза. Села, не дожидаясь приглашения, напротив меня на канаты. Поправила платье. Кончики пальцев подрагивали.

Бледное личико с синевой под глазами было полно решимости. «Пришла сражаться за сына», — понял я.

— Зачем звали, капитан? — произнесли напряженные бледные губы. — Пришла пора швырнуть меня акулам?

— Нет, пришла пора спросить, почему ты мне не писала, пока я сидел в тюрьме? — выдохнул я вопрос, который мучил меня ночами.

— Герцог пригрозил мне, что даст ход делу о внезапно утонувшем де Бине, твоём кузене, если я не порву с тобой все связи. Я просто хотела, чтоб ты жил, Эжен… — губы женщины жалко дрогнули, и она отвернулась.

— Ясно… — глухо ответил я, стараясь унять бьющееся в горле сердце. — У меня ещё вопрос. Зачем ты собралась замуж за этого английского дурачка? Ты вроде достаточно обеспеченная женщина. В любовь к этому нелепому персонажу я не верю, уж прости меня.

— Хорошо, скажу правду, — Этель посмотрела мне прямо в глаза. — Думай про меня, что хочешь после этого. Узнав, что ты нанялся матросом на корабль, который идёт на Ямайку, я решила отправиться вслед за тобой, ибо не была уверена, что ты вернёшься во Францию, и мы хоть когда-то увидимся…

— Ты поплыла через океан… за мной?! — ахнул я, не поверив услышанному.

— Да. За тобой, — кивнула тёмной, растрёпанной головкой женщина. — На Ямайке мне сказали, что «Святая Тереза» затонула, не выжил никто… Я считала тебя мёртвым, Эжен… Сэр Персиваль меня вызволил из ужасной беды, попросив взамен моей руки. Мне ничего не оставалось как согласиться, чтобы вернуться к нашему сыну. Зачем мальчик тебе? Чтобы сделать мне больно?

«Господи, пока я болтался бесцельно по океану, эта маленькая, хрупкая женщина пустилась в это безумное путешествие… А я ничего не знал…»

— Этот ребёнок — единственное, что меня связывает с тобой, Этель. — решил сказать я правду. — Отдай его мне. У тебя будут другие дети, ты ещё молода и прекрасна.

Женщина долго смотрела мне в глаза. Заговорила:

— А ты не думал о том, что этот мальчик — это всё, что у меня осталось от тебя? Я люблю тебя, Эжен. Не лишай меня сына, умоляю! Ты женат. Мачеха не сможет заменить Рене родную мать.

«Я люблю тебя, Эжен… ты женат», — вот и сошлись рай и ад в одной её фразе.

— Расскажешь, как ты выжил и женился? — вывел меня из состояния шока вопрос Этель.

— Да… конечно… — пробормотал я. И я рассказал ей и про свое обещание Богу «жениться на первой встречной женщине», и про шторм, и про клятву убитому акулами капитану, и про моё спасение пиратами, и про убийство Шпыня, и про женитьбу на Мадлен.

Этель слушала, печально склонив головку набок и вытирая кончиками дрожащих пальцев слёзы.

Мог ли я сказать ей сейчас, что люблю её так, что останавливается сердце, будучи женатым на другой женщине? Нет, не мог. Ибо никто меня не тянул за язык в Марселе давать такие клятвы. Но раз уж клятва перед Господом произнесена, то она должна быть соблюдена. Кто я буду, нарушив обет? Мерзкий клятвопреступник…

— Пойдем, я провожу тебя до каюты… — сказал я, вставая.

И мы медленно дошли до полуюта. На палубе никого не было.

Дорогой читатель! Так как ни Эжен, ни Этель не могут знать, что происходит за их спинами, то я, Эрика Грин, напишу сегодня эту главу не от имени Этель, а просто от имени автора.

****

Сэр Персиваль не находил себе места с тех пор, как покорённая «Коронация» была захвачена пиратами и затоплена, а его золото перекочевало в трюмы «Персефоны». Его, лорда Персиваля Бродерика Годсуона, взяли в плен какие-то жалкие французишки и даже не удосужились поселить в подобающей ему каюте. Он, потомок славного рода, вынужден жить и спать в одном помещении с грязной, вонючей матроснёй! Он забыл, когда последний раз высыпался, потому что тёмными тропическими ночами страдал не столько от жары, хотя и покрывался испариной, сколько от забористого храпа соседей по ночлегу и невыносимой смеси запахов немытых тел, острого мужского пота и дешёвого табака. Да и спина затекала и ныла с непривычки после лежания в гамаке.

Он старался как можно меньше времени находиться в кубрике, благо ему разрешили прогуливаться по палубе и дышать свежим воздухом. Он с видом оскорблённой добродетели расхаживал взад-вперёд мимо окна кают-компании, где поселили пленниц — Этель и Мэри Энн — и отчаянно завидовал им. Общаться с ними ему не позволяли.

Чтобы чем-то занять голову, лорд принялся подсчитывать убытки, которые он понёс от пиратского нападения. Благочестивый лорд был наделён не только «поэтическим даром», как он считал, но и немалой торговой предприимчивостью, которую, казалось бы, трудно ожидать от кичливого английского аристократа, к тому же не лишённого чудачеств. Восторженный графоман удачно совмещал своё меланхолическое путешествие с работорговлей. На ней-то он и разбогател, причем, сказочно. Он кипел от негодования, понимая, что все усилия последних месяцев по перепродаже чёрных невольников, превращённые в мешки серебра и золота, пошли прахом. «И всё из-за этого проклятого Аида! Откуда он только свалился на мою голову!!!» — негодовал он про себя, стоя у борта напротив одной из кают. — «У меня были твёрдые договорённости с портовой администрацией, что никто и нигде даже словом не обмолвится о маршруте, которым пойдёт «Коронация». За их молчание я заплатил немалую сумму золотом — и что же?! Какой-то нечестивец с лёгкостью забирает судно и деньги, словно сидел в засаде, зная и место, и время появления нашего корабля! Этот Аид — просто сущий дьявол!!!»

Неожиданно из приоткрытой двери каюты послышались голоса. Сэр Персиваль узнал их: это была синеглазая пиратка и Аид. Супруги спорили.

Будучи чрезвычайно любопытным от природы, решил затаиться и подсмотреть, что происходит в пиратском семействе ненавистного ему Морского дьявола.

— Эжен, ты что, действительно собираешься везти этих женщин со старым придурком до самой Франции? — голос женщины звенел от гнева.

Лорд Годсуон хотел было возмутиться, что он вовсе не стар и не придурок, но вовремя прикусил язык, вспомнив о своём жалком положении пленника.

— А почему бы тебе, дорогой, не отвезти их в какой-нибудь порт, коих тут на Карибах, немало, не дать денег и не отпустить с миром? — продолжала возмущаться женщина, закалывая шпильками свои густые волосы. — Они прекрасно добрались бы домой сами. Какая нужда тебе самому везти их во Францию?!

Аид смотрел на жену исподлобья. Было заметно, что этот разговор не доставляет ему удовольствия.

— Мадлен, несмотря ни на что, я всё еще помню, что я дворянин, и моё достоинство не позволит мне поступить настолько неблагородно.

— Бог ты мой! — нервно рассмеялась женщина. — Человек, который спокойно перерезал глотку Умберто, и отправил на тот свет ещё кучу народа, вдруг заговорил о благородстве! А, может, всё дело в том, что эта женщина, Этель, имеет слишком сильное влияние на тебя? Может быть, ты уже и ребёнка передумал у неё забрать? Быстро же она заставила тебя отступиться от своего решения! Да она из тебя просто верёвки вьёт! Как и из того богатенького дурачка, которого окрутила ради своей выгоды! Стерва!

Аид вспыхнул, с потемневшим лицом подошёл к жене и сжал её предплечья.

— Следи за языком, женщина… — в его негромком голосе послышалось нечто, от чего подслушивающий старик поёжился.

Аид продолжил говорить, глядя прямо в глаза притихшей, как нашкодившая кошка, Мадлен. Она даже не пыталась освободиться от его стального захвата. Понимала: будет хуже.

— Пока я капитан корабля, только я буду решать, кто и куда поплывёт! Ясно?!

И он, с грохотом хлопнув дверью, вышел из каюты.

Лорд едва успел отбежать на безопасное расстояние. То, что он услышал, только подлило масла в огонь его ненависти к Аиду. Тот стал для него особенно невыносим, когда сэр Персиваль, пробираясь ранним утром на нос галеона по нужде, случайно увидел, как Этель целовала этого опасного пирата.

Картина идеальной семейной жизни с ней, которую он успел сложить в своей голове, разлетелась на мелкие кусочки. Он, человек придирчивый, мелочный и болезненно самолюбивый, в своё время доводивший этими качествами свою «незабвенную Элизабет» до белого каления, был чрезвычайно уязвлён тем, что этот поцелуй развеял его сладкие иллюзии.

Лорд Годсуон затаил обиду и злобу на свою «новую Эвридику». Сначала он хотел каким-то образом рассказать об этом поцелуе Мадлен, чтобы она наказала Этель. Но испугался: не хотелось ощутить себя в роли гонца, принёсшего дурные вести. «Кто знает, что выкинула бы эта дикая пиратка, может, велела бы швырнуть меня акулам!» — с содроганием подумал лорд.

Он решил затаиться и ждать удобного случая для мести. И этот случай вскоре представился.

«Персефона» встала на якорь для починки и отдыха в удобной бухте маленького необитаемого острова, который когда-то присмотрел Аид. Ещё издали островок привлёк его внимание обилием растущей там травы и папоротника, которые любят влагу, в отличие от пальм: те могут расти где угодно. И, действительно, островная почва была богата грунтовыми водами. Они подпитывались от родника, который бил где-то в невысокой горе, скрывавшей бухту со стороны моря. С тех пор Аид с командой пользовался этой бухтой как якорной стоянкой.

Пиратам предстояло набрать большое количество пресной воды, которая постепенно скапливалась на дне специально для этого вырытых ям. Затем воду переливали в большие просмолённые бочки. Процесс трудоёмкий и достаточно долгий. Но люди были рады твёрдой почве и не спешили обратно в море.

На «малахольного лорда» никто не обращал особого внимания. Но и покидать стоянку ему не позволялось. За ним приглядывал молодой юнга Джеймс, который про себя посмеивался над чудаковатым стариком.

В эту ночь Джеймсу выдалось дневалить у костра, а вместе с ним пришлось не смыкать глаз и сэру Персивалю. Впрочем, Джеймсу с трудом удавалось не заснуть, поскольку он устал, наработавшись днём на починке парусов «Персефоны». Поэтому он просил лорда развлекать его всякими разговорами, чтобы взбодриться. Они сидели на наспех сложенных камнях около небольшого костра, и юнга, помешивая палкой угли и представляя из себя благодарную публику, слушал непонятные вирши, которые с пафосом декламировал старый графоман.

Вдруг молодые глаза Джеймса увидели что-то далеко в море.

— Смотри, старик, видишь свет носового фонаря у корабля? — взволнованно воскликнул парень. Сэр Персиваль пригляделся, но увидел только какую-то неясную светящуюся точку в море.

— Да это же военный сторожевой корабль, чтоб его Морской дьявол уволок на дно! — Джеймс грязно выругался и начал закидывать костёр песком. — Надо разбудить Аида: нам такая встреча ни к чему!

Сэр Персиваль нащупал холодной рукой камень, лежащий около его ноги, и с невесть откуда взявшимся убийственным хладнокровием ударил им парня. Джеймс упал. Из пробитого виска закапала кровь, тут же впитываясь в песок.

«Вот оно! — лихорадочно билось в голове задыхающегося от бега старика. Вот он случай и представился! Они за всё заплатят, и Аид, и Этель!» Он с трудом карабкался на гору. Из-под его ног с шорохом вниз катились камни. Он забрался туда, откуда его можно было бы хорошо увидеть с корабля.

Я проснулся по той причине, что меня кто-то сильно и суматошно тряс за плечо. Накануне, после того как команда возилась с бочками, наполненными питьевой водой, чистила трюм от разных затхлостей, мыла корабль водой с уксусом, все устали так, что повалились кто где и разом уснули. Охранять лагерь оставили самого молодого — юнгу Джеймса, который благодаря юности и влюблённости в какую-то смазливую девчонку с Тортуги по имени Марта (которой он нам прожужжал все уши) спал по ночам дурно, то и дело отлучаясь «погулять», а, на самом деле, охладить свой юношеский пыл рукоблудием. С моря нас не было видно, «Персефона» была надёжно укрыта в глубокой бухте, и мы завалились спать, не боясь нападения.

Придурковатый английский аристократ у нас тоже не вызывал особых опасений, ибо бродил по острову, что-то гнусаво бормоча себе под нос, очевидно, сочинял свою очередную поэму. Иногда он останавливался, вперившись мутным взглядом в округлые бока нашего фрегата, внутри которого теперь покоилось золото поэтического лорда.

Золото… Мы долго спорили, что же делать с таким количеством драгоценного металла и порешили на том, что те члены команды, которые решат остаться, получат свою долю сразу, а те, кто пожелает поплыть со мной к берегам Франции, заберут и корабль, и золото, едва я, Мадлен, Этель и её новый роскошный жених ступят на берег. Желающих присоединиться к нашему вояжу оказалось большинство.

— Будет о чём рассказать красоткам в борделе! — смачно крякнув, выразил общее мнение кок Вильям.

Конечно, на пиратском судне подойти к берегам Франции было невозможно, был велик шанс, что нас засекут либо военные суда, либо торговые, капитаны которых уже наслышаны и о «Персефоне», и о «подвигах» её капитана. Поэтому корабль предстояло перекрасить, замаскировать деки, где стояло слишком много пушек для мирного судна (а именно впечатление мирного торгового судна мы и должны будем производить) и, конечно, переименовать. А вот на этом этапе возникли такие разногласия, что команда едва не передралась, ибо каждый предлагал своё имя, одно витиеватее другого. В ход пошли имена любимых бабушек, бордельных девок, Джеймс, конечно, ввернул свою Марту, а Свен, прослезившись, вспомнил евойного одноногого батю, которого звали Бьорн Олафсон, внук Торгрима из Тронхейма… Наконец, мне надоело:

— Будет «Святая Элизабет» и покончим с этим!! Вполне пристойное имя для торгового корабля.

Услышав имя «Элизабет», моя супруга недобро покосилась на Этель (второе имя которой было Элизабет) и брезгливо скривила полные красивые губы. Но промолчала. И я был ей за это благодарен.

Мне и самому было не по себе, ибо предстояло целых два месяца провести с этими двумя женщинами на одном корабле. Как-то спать с женой, мечтая о другой. Ловить взгляды, случайные прикосновения Этель, чтобы потом, когда мы расстанемся уже навсегда, огонь этих воспоминаний согревал меня до конца жизни.

А что было делать? Даже если придурошный сэр Персиваль передумает жениться или вовсе помрёт в дороге, то это ничего не изменит. Я женат.

Иногда мне в голову лезли мрачные мысли о самоубийстве.

«Высажу Этель с ее «зенихом» на берег и утоплюсь нахер…» — тяжело думал я, накрытый, как саваном, пеплом меланхолии. — «Стану частью моря — и пусть надо мной тоже проплывают красивые, грозные парусники…»

С этими мыслями я и уснул.

А проснулся я, как уже было говорено, по той причине, что меня кто-то сильно и суматошно тряс за плечо. Едва разлепил глаза. Надо мной на коленях стояла Мадлен.

— Эжен, просыпайся, умоляю!!! На нас напали!!! — воскликнула жена, увидев, что я выплыл из своего забытья. Голос её срывался и дрожал.

Я огляделся.

Нежно-розовый свет восхода освещал картину битвы, что происходила на берегу укромной бухты. Вернее, битва более походила на резню, причем, резали именно нас. Кто были нападавшие, я не сразу понял, рождающееся из океана солнце слепило глаза, но они значительно превосходили числом и были одеты в сине-красные мундиры.

— Это военные моряки!!! — вскричал я, вскакивая со своего импровизированного ложа и хватая катлэсс. — Французы!! Охотники на пиратов!!! Где Этель?!!

— Откуда я знаю?!! — заорала на меня Мадлен. — Я не сторож твоей версальской шлюхе!!!

Я сцепил зубы и бросился на поиски графини де Сен-Дени.

На пляже бухты смешалось всё. Красно-синие, которые осатанело кидались на команду «Персефоны», ими руководил какой-то черноволосый горластый офицер. Пираты, окруженные солдатнёй, отчаянно сопротивлялись, усеивая песок всё новыми и новыми убитыми и ранеными нападавшими.

Этель нигде не было.

Наконец, я заметил её. Ей выкручивал руки красно — синий француз, женщина отчаянно рвалась, платье было изодрано. А рядом стоял, победно ухмыляясь её, блядь, наречённый и не думал спасать свою невесту.

Времени на раздумья, что бы это всё значило, у меня не было, и я начал пробиваться к графине де Сен-Дени, работая дымящимся от крови катлэссом так, что едва не рвались сухожилия.

Ещё немного… Ещё один убитый солдат… и ещё… Я почти добрался до рвущейся ко мне женщине, как услышал чей-то окрик.

— Эй, Аид!!! Брось-ка дурить!!! — весело орал мне тот самый горластый брюнет. — Смотри-ка, кто у меня есть!!!

Вот уже несколько дней, как мы находимся в плену на ненавистном «Альбатросе», который везёт нас к неминуемой смерти. И если для меня и Мэри Энн такой исход нашего морского «путешествия» ещё не до конца ясен, то для Эжена и остатков его команды очертания их участи вырисовываются вполне определенно. Самое мучительное для меня знать, что я ничего не могу с этим поделать. Я даже не вижу любимого! Только знаю, что капитана «Персефоны» сотоварищи держат в трюме, не выпуская наружу.

Наше с горничной положение можно было бы назвать более-менее сносным: по крайней мере, нас выпускали подышать воздухом на палубу и на второй же день вернули наши вещи, которые вместе с запасами золота и других ценностей в тяжёлых сундуках доставили на «Альбатрос». Мы смогли хотя переодеться, потому что наша прежняя одежда сильно пострадала при задержании: были оторваны рукава и куски ткани, потому что мы обе сильно сопротивлялись, когда нас схватили по приказу этого подонка де Шевреза. Несколько дней на запястьях у той, и другой красовались лиловые синяки от грубого захвата цепких мужских рук.

Всё это можно было бы легко пережить, но де Шеврез придумал для меня пытку посильнее физической. Он поселил нас с Мэри Энн по соседству со своей каютой, предварительно выселив в кают-компанию судового лекаря месье Ляруша. Мне было неловко, тем более что до моего побега с корабля мы иногда общались с доктором, приятным сухоньким мужчиной с карими глазами навыкате. Он был возраста моего отца и чрезвычайно обходителен. Месье Ляруш, казалось, не был расстроен выселением. Забирая свои вещи из каюты, он с сожалением сказал, глядя на меня поверх пенсне, которых немного смущался:

— Мадам де Сен-Дени, прискорбно, но соседство с каютой капитана вряд ли доставит вам хотя бы малейшее удобство.

— Что вы имеете в виду, месье Ляруш?

Доктор немного помялся, но потом доверительно зашептал:

— Капитан уже не тот, каким вы его знали ранее. После того, как вы со своим дядюшкой и негритёнком сбежали, он словно отравленной океанской воды хлебнул. Попросту говоря, начал пить ром, не просыхая. А как напьётся, становится буквально невменяем. Это я вам как врач говорю…

Месье Ляруш коротко вздохнул и, попрощавшись, вышел из каюты.

Я вспомнила совершенно безумное выражение лица де Шевреза, когда он перерезал горло бедной Мадлен, и поежилась от страшных воспоминаний. Словно почувствовав, о чём я думаю, Мэри Энн, вполголоса заговорила, нервно теребя золотистую толстую косу,

— Мадам Этель, капитан-то и впрямь того, головой нездоровый! Как он ту несчастную-то прирезал насмерть, точно, как курёнка. Я страху натерпелась, думаю: «Ну всё, вот и наш черед пришёл! А я и не пожила ещё на свете-то…»

Я вспоминала, как эта красивая пиратка с приставленным к горлу ножом крикнула Эжену, чтобы он спасал себя… И слёзы навернулись на глаза. Она, конечно же, любила его… Его невозможно не любить. И хотя Мадлен была невольной преградой моему счастью, я скорбела о гибели этой молодой женщины.

Нас выжило немного. Всего семь человек. Я, Свен, непотопляемый Вильям, горбоносый, сутулый Жан, молодой дерзкий Роберто (младший сын какого-то итальянского герцога, новая жена которого выставила Роберто за дверь) и еще двое матросов. Остальные пираты погибли в схватке. В том числе и моя жена Мадлен…

Горевал ли я по ней? Наверное, это не те слова, чтобы описать мое состояние. Мою душу рвали звери вины, ярости, ненависти и чувства беспомощности. Особенно лютовал волк по имени Вина. Умом-то я понимал, что при таком образе жизни гибель Мадлен — это вопрос времени, но то, что я стал невольным соучастником её гибели и сестры пиратки — горбуньи Нинон, бросало меня на седьмой круг ада раскаяния. В душе я был всё тем же мальчиком, который рос в обедневшей (почти нищей) дворянской семье, ходил в церковь по воскресеньям, возился с лошадьми на отцовской конюшне. Во мне не было природного зла и то, что жизненный шторм заставил меня демонстрировать себе и людям не лучшие стороны своего характера, отнюдь не вызывало у меня чувство гордости за себя. Да, я не любил Мадлен, и вновь обретя Этель, в глубине души желал быть свободным от брачных уз, но, Бог — свидетель, не таким способом…

Косвенно, конечно, я виноват в смерти этой красивой, полной сил женщины. Мне стоило раньше бросить разбойничать, но блеск золота и тот ужас, что я наводил на Карибы, вскружили мне голову.

За всё нужно платить… И вон она, расплата. На моих глазах убили ту, что любила меня и ласкала жаркими тропическими ночами. Вот и нет сестер де Ревер… Угас древний род, ибо ни одна из них не произвела на свет потомства.

Прежде чем затолкать в тёмный затхлый трюм, нас, выживших пиратов, примотали к мачтам «Альбатроса» на палубе. И мы имели «удовольствие» видеть, как изрядно прореженная командой «Персефоны» солдатня хоронит своих в неглубоких ямах, вырытых прямо на пляже. А тела павших пиратов бросили прямо так, на съедение птицам и крабам. Видимо, в назидание остальным флибустьерам, которые приплывут сюда за пресной водой.

Пленниц, графиню де Сен-Дени и её горничную заперли в какой-то каюте на полуюте, а торжествующий Персиваль, который, вновь обретя свою долю золота, вернул себе и жизнерадостность, прохаживался важно по палубе «Альбатроса», похожий на жирного индюка, которого рассеянная служанка позабыла заколоть к Рождеству.

Описывая круги, англичанин всё ближе и ближе приближался к нам, вернее, ко мне, кося в мою сторону глазом, как пугливый старый мерин. Наконец, решив, видимо, что я надёжно примотан к мачте, достопочтимый сэр решился подойти.

— Наказывает грешников Господь! — фальцетом воскликнул Персиваль, тыча коротким пальцем в сторону пляжа, где было брошено на съедение птицам тело моей супруги.

— Ты, чтоль, старый хрыч, сдал нас?! — мрачно разглядывая англичанина, спросил я. — Кто-то развёл костер вдали от лагеря… вон дым ещё курится.

— Кто-то должен был остановить разбойников и позаботиться об их грешных душах! — веско заявил лорд, и его сосисочный палец теперь упёрся в небо. — Это была моя миссия ради Христа!!!

— Ради золота, ты, наверное, хотел сказать. — тяжело произнес я. — Я не прощу тебе смерть Мадлен. Ты сдохнешь, клянусь преисподней!

— Не в вашем положении, милорд, угрожать мне! — отодвинулся от меня, на всякий случай, Персиваль. — Вас повесят! И очень скоро!

— Запомни мои слова, «зених»! Ты умрёшь раньше!!! — сквозь зубы процедил я.

— Отойдите от них, сударь! — воскликнул подошедший де Шеврез. — Это опасные преступники, с ними не о чем разговаривать!!! В трюм пленных!!! Быстро!!!

Засвистела плетка и обожгла мне плечо.

Круг замкнулся. ***

Как я собирался претворить в жизнь свою угрозу? Я понятия не имел.

Поместили нас в тесном вонючем отсеке трюма. Приковали за ногу к массивному бревну, которое было, видимо, надёжно закреплено, ибо сдвинуть бревно не представлялось возможности. Передвигаться мы могли лишь на длину своей цепи. Да и «гулять»-то было некуда, всё помещение в длину десяток шагов. Судя по тому, что и кандалы, и цепи покрылись основательно ржавчиной, «Альбатрос» уже давно использовался как плавучая тюрьма.

Шли дни, но никто нас вешать на реях и не собирался. Судя по движению судна и звукам, что раздавались сверху, корабль отправился в какое-то длительное плавание.

— Королю — Солнцу в подарок нас везут, не иначе! — весело заявил неунывающий Вильям. — Гарнируют ракушками, водорослями, вставят в жопы по золотому и подадут на сиятельный стол в качестве «десерту»!!!

Пленные пираты заржали. Я тоже слабо улыбнулся. Меня не отпускала тревога за Этель, но я себя утешал тем, что она аристократка, и де Шеврез не посмеет с ней обращаться так же, как он обошёлся с несчастной пираткой Мадлен.

Но события показали, что я льстил капитану «Альбатроса» по поводу дворянской чести.

Прошло дней шесть нашего заточения, как в нашем трюме явился и он сам. Уже издали, от тяжело спускающегося по приставной лестнице капитана я уловил стойкое амбре спиртного. Слегка пошатываясь, он подошёл к нам в сопровождении двух вооружённых солдат, которые опасливо косились на нашего рыжего великана Свена. В руке капитана была лампа, которой он освещал наши лица. Мы отворачивались, свет резал наши привыкшие ко мраку глаза.

— Аааааа!!!! Вот он!!! Приветствую вас, виконт, на моем уютном корабле!!! — отвесил мне издевательский поклон де Шеврез.

Я молчал.

— А ну-ка, не отворачивать морду!!! Хочу посмотреть на того, ради кого стоило благородной даме переться через весь океан.

Он схватил меня цепкими, неприятно пахнувшими солёной рыбой пальцами за челюсть и дёрнул вверх. Приблизил своё лицо, обдав сивушным духом.

Мда…. этот человек пил и прилично. Видимо, совсем недавно это был красивый мужчина в цвете лет. Но тяжёлые, опухшие веки, тёмные круги под глазами и одутловатое лицо не оставляли сомнений в том, как капитан проводил своё свободное время.

— И это называется «красивый мужчина»?!! — натужно хохотнул он — Да ты больше похож на смазливую девицу!!!

Де Шеврез резко рванул меня за волосы. Я зашипел.

— Какие кудри…Ооооо!!!! Сам завиваешь или тот одноглазый тебе помогает?!! — кивнул нетрезвый человек на Вильяма.

— Судя по клюву, а не испанец ли ты?! — охотно откликнулся наш кок. — А вправду говорят, что у испашек хрены маленькие, поэтому они и злые?! Мужеское-то не по кудрям меряют, а по х…ям, милейший!!!

Грохнул раскатистый хохот, который оглушительно бился в маленьком низком помещении.

— Ха-ха-ха!!! — передразнил нас де Шеврез. — Смейтесь, господа пираты, смейтесь!!! А вы догадываетесь, почему вас сразу не вздёрнули на реях? Нет?! А я вам скажу! Вас везут во Францию, на королевский суд. Думаю, будут пытки и много всего весёлого! Кстати, виконт, я заставлю эту бордельную шлюшку графиню де Сен-Дени смотреть, как тебя вешают!!!

— Что же вы так нелюбезно о даме отзываетесь? — холодно спросил я капитана, хотя внутри всё клокотало от ненависти. — Пользуетесь тем, что дуэль между нами невозможна сейчас?

— А разве она тебе, де Ирсон, не сказала, что её сэр Персиваль нашёл в борделе приготовленную и напомаженную для первого клиента?! Каково это тебе, а?!

— Рассказывала, конечно! — соврал я, стараясь не выдать своего удивления. — А я люблю опытных женщин, де Шеврез!

— Видимо, вы друг друга стоите!! — оскалился пьяный капитан. — Кстати, я намерен поиметь эту дрянь на днях, надо же чем-то себя развлекать в дороге!!

— Поиметь?! — усмехнулся я. — Да брось, де Шеврез!! Моя покойная матушка всегда говаривала: «С вином кто дружит, тому хрен не нужен!»

Конечно, я получил плёткой по лицу. Наотмашь. Потекла кровища, глаз вспух и перестал видеть. Плетка вырвала узкую длинную полосу кожи на лице.

Как оказалось, подмоченная репутация не входила в корыстолюбивые планы капитана «Альбатроса». Поэтому я получила хоть и зыбкую, но всё же надежду на передышку, избавляющую меня от его общества.

Вот уже несколько дней, как де Шеврез не появлялся в нашей каюте. И я приложила к этому руку в равной степени, как и его неудержимая страсть к выпивке. Последняя наша встреча прошла драматично и едва не обернулась трагедией, о которой я, впрочем, совершенно не жалела бы.

Этот подонок явился ко мне сильно пьяным и с бутылкой, что уже стало привычной обыденностью, неловко плюхнулся на стул, а второй оттолкнул от себя сапогом и махнул рукой, приглашая меня сесть напротив. Я осталась стоять, сложив руки крест-накрест и смотрела на него исподлобья.

— Что, не хочешь посидеть со мной и послушать про своего виконта? — пьяно ухмыльнулся де Шеврез.

— Что с ним?! — у меня сердце подскочило к горлу от волнения и ненависти. — Что случилось?! Говори!!!

— Ай-яй-яй, — зацокал заплетающимся языком мерзавец. — Как мы встревожились-то, как у нас щёчки-то раскраснелись… Из-за какого-то жалкого пирата!!!

— Говори, Гийом, ведь ты за этим сюда пришёл! — мне нестерпимо хотелось ударить чем-нибудь по наглой, красной с перепоя роже.

— Да, я пришёл рассказать тебе, что твоего красавчика больше нет…

— ЧТО??? — из моей груди вырвался почти вой.

— Нет, конечно, он как бы формально есть, но теперь он уже далеко не красавчик, — де Шеврез пригубил рома прямо из горла, растягивая время и играя на моих нервах. — Я попоротил ему шкурку своей плёткой, и теперь на его пиратской роже вооот такой шрам через всю щеку, — негодяй захихикал и шутовски провел грязными пальцами по своей щеке, изображая шрам.

Эжен жив! Это главное! Де Шеврез заметил на моем лице след воодушевления,

— Что, и некрасивого будешь его любить, Этель? — издевательски спросил он.

— Да, буду любить его и живого, и мёртвого, и красивого, и безобразного. Ты это хотел услышать? — с раздражением выкрикнула я, надеясь, что капитан от меня отвяжется.

Де Шеврез помрачнел, поставил бутылку на стол и сделал два нетвёрдых шага ко мне.

— Дура! А он-то тебя любить не будет! Я ему рассказал о тебе всё, что узнал от Персиваля, как ты заделалась звездой борделя, — он сузив свои чёрные глаза, и они стали похожи на бойницы, ощетинившиеся оружием на врага. — И знаешь, что он мне ответил? Твой разлюбезный виконт сказал, что шлюха ему не нужна, мол, оставь её себе.

И де Шеврез начал истерически хохотать. Мое нестерпимое желание ударить его достигло предела. Со всей моей ненавистью я обрушила на его голову бутылку рома, оставленную им на столе. Капитан прекратил смеяться и упал с пробитой головой, как подкошенный, на дощатый пол.

Мне было всё равно, убила я его или нет. Я без сил опустилась на стул и безучастно смотрела, как вбежала испуганная Мэри Энн, как она привела Арно и лекаря Ляруша, и как они втроём, кряхтя и тихо переругиваясь, потащили неподвижное тело капитана с пробитой головой в его каюту.

К счастью, де Шеврез не вспомнил, что произошло, когда на следующий день он пришёл в себя. Месье Ляруш сообщил ему, что он упал в сумерках с лестницы, посоветовал избегать горячительного и прописал постельный режим на несколько дней.

Все эти дни, оставаясь в относительном покое без общества капитана, я думала о двух вещах: как освободить любимого и как отомстить сволочи Персивалю.

Я уже было с отвращением подумала о том, что можно согласиться на предложение мерзавца, чтобы он в обмен на моё тело высадил Эжена на каком-нибудь острове. Но помня о том, как он вольно обращается со своими обещаниями, обманув Эжена и зарезав несчастную Мадлен, отказалась от этой мысли. Нет, пират Аид нужен ему, чтобы выслужиться в глазах короля. Поэтому он может пообещать мне всё что угодно и обмануть. Даже наверняка сделал бы так же.

Я знала, что трюм, в котором держали пленников, заперт на ключ, где он этот ключ и как его достать, пока не имела ни малейшего представления.

Но само Провидение вскоре прислало мне ответ. А гонцом выступил наш милый юнга Арно, с которым мы успели подружиться. Особенно Мэри Энн. Когда она спросила у меня, потупя глазки и теребя свою роскошную косу, что такое по-французски Je t'aime («Я тебя люблю»), я поняла, что Арно по уши влюблён в девушку и, скорее всего, пойдёт на многое, чтобы помочь нам.

Проходили дни, а де Шеврез и не думал появляться в нашей импровизированной камере. Вместе с его отсутствием таяла надежда на наше спасение, ибо, чтобы предпринять попытку спасти свои шкуры, нам нужно было выбраться из трюма. Хотя бы одному из нас. Я бесконечно прокручивал в голове разные сценарии нашего вызволения, но все они сводились к одному — нужно было убить капитана «Альбатроса». Договориться с командой, лишённой злобного руководителя, коего солдаты откровенно боялись, гораздо проще, ибо в трюме галеона покоилось пиратское золото. Есть что предложить запуганным людям с небольшим жалованием. Но паскуда де Шеврез нас аудиенциями не жаловал, сводя наши шансы к бесконечно малым величинам.

И когда, наконец, наверху кто-то загремел ключами, и люк трюма со скрипом распахнулся, я весь внутренне подобрался, готовясь к так мне необходимой встрече с капитаном. Но, увы, к нам спустился не долгожданный де Шеврез, а тяжело упал какой-то чернявый паренек, которого, видимо, грубо столкнули сверху.

Свалившийся лежал на полу трюма, тяжело стонал и даже не пытался встать. Всполошённые этим событием, пираты окружили нового сидельца, насколько нам позволяли наши цепи.

— Парень, ты чего? — тронул новенького за плечо кок Вильям.

Парнишка тяжело сел на вонючих, скользких досках, и мы увидели, что всё лицо его разбито, а правая кисть грубо отсечена. Раненый прижал к груди искалеченную руку и тихонечко завыл.

— О, Господи… — пробормотал я, стащил с себя рубаху и начал рвать её на ленты, помогая себе зубами.

— Я умру… я умру, пресвятая Дева… — стонал паренек, пока я перевязывал его страшную рану. Дал выпить ему воды, он мелко стучал зубами о край кувшина.

— Во-первых, я не пресвятая Дева! — проворчал я, удобнее усаживая раненого. — Во-вторых, не ной, люди и от ран потяжелее очухиваются!!!

— А у меня вообще глаза нет!!! — радостно сообщил парнишке наш кок Вильям.

— А меня смотри, как шваркнули по пузу несколько лет назад, чуть кишки не выпустили!!! — задрал грязную рубаху Свен, демонстрируя всем желающим глубокий уродливый шрам на своем внушительном чреве.

— Ну, а я… — радостно подхватил весельчак Роберто.

— Да хватит вам, в самом деле!!! — пресек я дальнейшую похвальбу своими шрамами, отрезанными пальцами и прочим телесным уроном, на который щедра неспокойная пиратская жизнь. — Кто так тебя отделал, парень? И кто ты, вообще? Наверное, с этого и надо начать…

— Арно я… Арно, сударь… — жарко и сбивчиво заговорил парень. — Юнга я… Руку мне искалечил правую, подонок!!! Как я теперь жить буду такой?!!! Хотя меня всё равно, повесят…

— Арно, я мало что понял! — прервал я раненного юношу. — Давай всё по порядку, я тебя прошу! И нас можешь не опасаться, мы не выдадим! Теперь мы на одной стороне.

— И умирать нам вместе… — вздохнул пессимист Жан.

— Не каркай, гасконец!!! — фыркнул на загрустившего Вильям. — Я еще молод помирать, клянусь любимым лондонским борделем «Исподнее Королевы»!!!

— Да заткнётесь вы уже или нет!!! — начал я выходить из равновесия. — Арно, продолжай, не слушай их трепотню!!

— Мы, сударь, убили английского господина, который всё вирши свои мудрёные сочинял!!

— Персиваля?!!! — изумился я. — И кто это «мы»?!

— Я, госпожа графиня и её горничная Мэри Энн! — с готовностью ответил парень. — Скинули этого борова за борт прямком к Морскому Дьяволу!

Пираты переглянулись.

— Я бы на твоем месте, капитан, поопасился на эдакой графиньке жениться-то!! Не ровен час осердишь ты её, она тебя и утопит как котёнка!! — со знанием дела заявил неугомонный кок.

Остальные озабоченно закивали кудлатыми бошками.

— А почему вы его убили? — спросил я юнгу, пропустив мимо ушей ценные рекомендации Вильяма.

— Так зловредный этот англичашка собирался свидетельствовать супротив Мэри Энн и госпожи ейной в королевском суде. А так как он болтлив, как сам черт, то наплёл бы и отсебятины с три короба — лишь бы погубить всех!! — горячо закивал головой парень.

— А ты пророком оказался, Аид, прости Господи!! — пробасил Свен. — Помнишь, говорил, что Персиваль сдохнет скоро?!

— Помню, боцман, — кивнул я.

— С эдаким капитаном не пропадём!! — вновь встрял болтливый кок. — Ежели выживем, можно по ярмаркам кочевать, Аид гадать девкам на судьбу будет! Озолотимся!!!

— Если ты прямо щас не заткнёшься, я без всякого гадания скажу, что ты получишь в зубы!!! — вскипел я.

— Молчу-молчу!! — примирительно поднял заскорузлые ладони кок. — Сказать ничего нельзя…

— Кто кисть тебе отсёк? — вернулся я к разговору с юнгой.

— Де Шеврез!! Чтоб его разорвало, сволочугу!!! Один из матросов видел, что я и дамы были рядом с тем английским рифмоплетом, прежде чем тот пропал в морской пучине. И донёс капитану на нас всех. Тот отск мне самолично кисть, пьяница проклятый!! И сказал, что и меня, и дам привлекут тепереча за соучастие с пиратами к суду и к виселице. Он же прежде женихался к госпоже-то, мы её на Карибы и везли! Дельце-то слажено было, капитан даже бахвалился всем, что оженится и купит поместье. Но хрена с два! Сбегла от него графиня, и он запил горькую от унижениев эдаких! Гордый ибо непомерно. Он и раньше выпить мастак был, а опосля побега дневать и ночевать с бутылкой стал!

— Ясно… Еще один «зених»… Богат на них океан, ничего не скажешь… Значит, и графиню де Сен-Дени и её горничную теперь тоже везут на смерть… — пробормотал я.

— Точно так! — закивал головой раненный юноша.

— Скажи, Арно, а у кого ключи от нашего люка?

— У капитана на поясе болтаются, сударь.

— Каковы настроения в команде? Есть ли недовольные капитаном? — продолжал я расспросы.

— Двоих забил до смерти, нашему коку ребра переломал за пересолённое блюдо, мне руку отсек… А уж разбитых рож и исполосованных плёткой спин я и не считаю. Неласков де Шеврез с командой! — с горечью ответил парень.

— Вот от эдакого капитана я и убёг при случае… — тяжко произнес горбоносый Жан. — И к пиратам прибился. Нас эдаких в пиратстве ох как много!

— Да уж… — поддакнул великан Свен. — Как эдаких жестоких иродов земля носит!! Была б моя воля…

Но мы так и не узнали ничего про волеизъявление рыжего боцмана, ибо наверху послышался какой-то шум и визгливый нетрезвый голос де Шевреза.

— Тихо!!! — шикнул я на нашу тёплую компанию. — Всё, робяты, пора!!!

— Чаво «пора»?! — захлопал глазами Свен.

— Врежь мне!! — жарко зашептал я ему.

— Зачем?! — ещё больше изумился боцман.

— Не спрашивай ничего, блядь, а просто ДЕЛАЙ, КАК Я СКАЗАЛ!!! А ты, Вильям, помнишь фразу, которую ты должен будешь сказать де Шеврезу?!

— Эй, что у вас там происходит, ублюдки?!! — закричал на нас с боцманом капитан, свесивший свою красную рожу в люк. — А ну прекратить драку, сволочи, мне Аид живым нужен!!!

Услышав эти слова, я с ещё большим жаром принялся молотить по широкой каменной груди рыжего великана, а тот мне в ответ отвешивал чудесные полновесные оплеухи.

Красная рожа в люке грязно выругалась и пропала. Совсем скоро сверху в нашу затхлую камеру спустили шаткую приставную лесенку, по которой, оскальзываясь и матерясь, спустился злой, как сатана, де Шеврез, и двое крепко вооружённых солдат. — Прекратить!!! — заорал чернявый пьяница, брызгая нечистыми слюнями.

В нас уткнулись острия солдатских клинков, и мы, тяжело дыша и недобро зыркая друг на друга с боцманом, завершили наше увеселительное мероприятие.

— Когда же ты уймёшься, виконт?!! — ненавидяще зашипел на меня капитан «Альбатроса», дыша в лицо какой-то кислятиной. — Что ты, что твоя баба — висельники и преступники!! Сдаётся мне, что именно она меня шваркнула по голове, а не с лестницы я свалился, как убеждал меня этот пронырливый докторишка! Поди-ка, сам на неё глаз положил, сморчок гнилой!!

Только сейчас я заметил, что на голове де Шевреза красуется приличная рана, вокруг которой обильно запеклась кровь. Внутренне ухмыльнулся, но, по придуманному мною сценарию, изобразил испуг и замешательство.

— Вы говорите про мадам де Сен-Дени? — пробормотал я.

— Именно так! — внес ясность мой собеседник, основательно пошатываясь.

— Надеюсь, вы не собираетесь грубо наказывать женщину благородного сословия?! — воскликнул я, внутренне молясь, чтобы капитана «Альбатроса» не одолело сейчас совсем не нужное мне милосердие.

— Ты не угадал, де Ирсон, как раз собираюсь!! — ухмыльнулся де Шеврез. — Знаешь, я уважаю дворян. Сам дворянин! Но, как оказалось, твоя баба замешана в убийстве того английского рифмоплета и теперь обречена на смерть вместе с её толстожопой горничной и выблядком юнгой…

При этих словах несчастный Арно тоненько завыл в своем углу.

— … и беречь мне графиньку уже смысла нет! — продолжил наш мучитель. — И я решил оприходовать её напоследок, то бишь, трахнуть!!! Давно на её сдобные титьки зарюсь!!

Повисло короткое молчание.

— Я бы на это взглянул… — робко и негромко сказал наш одноглазый кок.

— Что ты сказал, старик?! — изумился де Шеврез.

— Я бы на это взглянул, капитан!!! — уже с вызовом нахально повторил умница Вильям.

Капитан «Альбатроса» стиснул зубы и побагровел.

— Вильям, циклоп ты наш похотливый, вообще-то это моя женщина!!! — насупился я, сжимая кулаки.

— Твоя, говоришь?! — переключился, слава богам, на меня пьяница. — А я придумал как тебя наказать, виконт!!! Я буду трахать твою бабу, а ты будешь на это смотреть!! Прости, одноглазый, сегодня не твой день!! — усмехнулся Вильяму капитан.

«Вот ты и заглотил наживку…», — думал я пока один из солдат накручивал мне на запястья цепь и замыкал ржавый замок. Длина цепи между запястьями была примерно в две ладони и это обстоятельство меня тоже невероятно порадовало. Нет, я не сошёл с ума и не был поклонником извращённых форм любострастия. Я просто сделал ставку на пороки де Шевреза, ибо после того, как к нам скинули искалеченного юнгу, я окончательно понял, что ставить на добродетели спивающегося человека нет уже никакого смысла.

Пока меня вели недолгим путем от люка до полуюта, где разместили пленниц, мои органы чувств работали на пределе. Скорбно смотря себе под ноги, я успевал бросать косые цепкие взгляды по сторонам, подсчитывая количество вооружённых людей на палубе, выражение их лиц, кто где находится и кто чем занят.

— Ну что, бывший красавчик и дамский угодник, пришла пора унижения! — радостно сообщил мне де Шеврез, распахивая передо мной скрипучую дверь одной из кают. Внутри я увидел Этель, которая заметив нас, вскочила со стула; и белобрысую пухлую девушку, которая что-то шила, примостившись у окна.

— ПОШЛА ВОООН!!!! — заорал капитан «Альбатроса» горничной, и она, уронив шитьё, опрометью бросилась из помещения.

— Эжен, ты жив, о, какое счастье!!! — воскликнула Этель, молитвенно сложив ладошки и не обращая никакого внимания на нашего тюремщика.

— Это ненадолго! — заверил нас де Шеврез, запирая дверь на засов. — Ну, а пока он еще жив, развлечёмся, мои дорогие!!! Твой хахаль, графиня, согласился смотреть на то, как я тебя буду иметь! Каков храбрец, да?!

Обескураженная женщина вопросительно заглянула мне в глаза, но я, прилежно играя свою роль, покорно опустил голову.

— Эжен, он говорит правду?!!! — выдохнула Этель.

— Да… А что я могу сделать… — прошелестел я, пряча глаза от любимой.

— Господи, что они с тобой сделали?!!! Тебя пытали?!!! — вскричала графиня, бросаясь ко мне.

Но путь ей перегородил де Шеврез. Схватил хрупкую женщину за тонкие запястья и начал их выкручивать, пытаясь повалить жертву на неширокую кровать, занимавшую почти всю каюту. Этель отчаянно закричала и забилась в руках этой сволочи.

Воспользовавшись происходящим, я тихо зашёл за спину капитана «Альбатроса», резко накинул свою цепь на его шею и начал душить, вложив в это действие всю ненависть.

Язык пьяницы вывалился, он захрипел и начал хватать руками воздух. Быстро пришедшая в себя и сообразившая, в чём дело, Этель, что есть мочи вопила: «Оставь меня, мразь!!» и «Виконт, вы подонок!!». И её вопли отлично заглушали хрипы удушаемого.

Наконец, всё было кончено. К нашим ногам упало бездыханное тело.

— Не дай бог тебе дорогу перейти! — нервно усмехнулась Этель. — Господи, как я напугалась…

— Всё позади, милая, вс позади… — я погладил женщину по дрожащему плечу, гремя своей цепью.

— Куда мы его денем? — забормотала она, оглядывая каюту.

— В окно! Покричи ещё немного, чтоб не было слышно всплеска!

— ОТПУСТИ МЕНЯ, ААААА!!!!! — охотно завопила женщина, и её отчаянный вопль перешел в сверлящий уши визг, когда тело убитого плюхнулось в море.

— Ты опасная женщина! Я едва не оглох!! — улыбнулся я.

— Что мы теперь будем делать? — прошептала она. — За дверью солдаты, нас, всё равно, убьют…

— Ну, убьют или нет — это спорный вопрос! — ответил я. — Но у нас есть пара часов времени. Проведем его с пользой! Иди ко мне…

Я жадно привлек Этель к себе.

Моя голова покоилась на обнажённом плече Эжена, и это ощущение нашей близости было даже сильнее и крепче, чем до разлуки. Мы лежали рядом, утомленные ненасытной любовной игрой. Нас с ним связывали не только страсть и неодолимое влечение, но и замысловатые нити судьбы, скрепившие наши сердца и тела общим ребёнком и смертельной опасностью. Мы с ним сейчас были не просто любовники, возобновившие отношения, но и двое единомышленников, стоящих на краю гибели или рождения нового мира.

— Этель, — Эжен убрал с моего лица прядь волос и приподнялся на локте. — Ты ведь понимаешь, что на кону стоят наши с тобой жизни, и жизни остальных пленников?

— Да, понимаю, любимый, — так радостно и легко было мне произносить это слово «любимый», несмотря на обстоятельства.

— И ты будешь со мной, что бы ни приключилось?

— В богатстве и нужде, в болезни и здравии, в жизни и смерти, да, я буду с тобой! — почему-то я произнесла строку венчальной клятвы.

— Ого, я так понимаю, ты решила выйти за меня замуж? — в улыбающихся глазах Эжена мелькнуло столько нежности, что сомневаться в его чувствах не приходилось. — Я только — за, любимая. Но прежде нам надо попытаться просто выжить. Вот что я придумал…

И он поведал мне свой план, который можно было назвать и безумным, и отчаянно смелым, и смертельно опасным. Но нам выбирать не приходилось.

Я вышла из каюты, и тут же услышала звук закрываемой за мной двери.

Недалеко от каюты стояли два матроса, видимо, охрана, которая даже не подозревала о том, что де Шевреза больше нет. Я смело прошла мимо них, растрёпанная, наспех одетая, как это случается с женщинами после бурной ночи. Пусть думают, что это дело рук их капитана.

— Гийом не велел его беспокоить после … ну вы понимаете, — обольстительно улыбнулась я охране. Те смущенно отвели глаза. — Потребовал, чтобы я сама принесла ему шесть бутылок вина из его каюты.

Я беспрепятственно проникла в капитанскую каюту, схватила эти шесть бутылок рома, стоявших под кроватью. Затем дошла до своей каюты и постучала. Виконт тотчас же меня впустил и быстро задвинул засов.

— Что дальше? — поинтересовалась я у возлюбленного.

— А вот что… — он начал выливать вино из бутылок и ставить пустые на стол. Я тоже помогла ему вылить ром из двух последних бутылок.

— Теперь, Этель, садимся и пишем с тобой шесть одинаковых писем, в которых сообщим тем, кто поймает эти бутылки с записками в море, — Эжен выглядел очень серьёзным и деловитым, — что капитан «Альбатроса» и пассажиры были убиты взбунтовавшимися членами экипажа, которые также присвоили себе золото, предназначавшееся Его Величеству. Это будет нашей страховкой в добавок к моему красноречию (не зря же я годами вел в Версале всевозможные празднества, должен же этот навык пригодиться по-настоящему!!!)

Сход, на котором моряки и пираты приняли участие на равных правах, решил, что ни у кого нет никакого желания сдаваться французским властям и окончить свою жизнь на виселице. Поэтому решение общего собрания было таково, каким его и предложил Эжен: золото поделить поровну между всеми, а дальше каждый пусть выбирает сам- остаться ли ему на судне и стать флибустьером или сойти на берег в Сен-Луи, чтобы затем добраться до Марселя и осесть где-нибудь в дальних провинциях Франции.

Те, кто решили продолжить вольную жизнь на море, а это почти все пираты, кроме Аида, и часть моряков с «Альбатроса», выбрали нового капитана. Им стал старина Свен, огромный рыжий великан, имеющий вид суровый, но справедливый нрав. Его помощником стал одноглазый кок Вильям. Эжен одобрил обе кандидатуры, и его голос был очень весомым дополнением к общему решению.

Матросы между собой поговаривали, что, конечно, неплохо было бы начать новую жизнь на «Альбатросе» под началом такого смелого и мудрого капитана, как Аид. Но решение Эжена вернуться на родину было настолько твёрдым, что его и не пытались отговаривать. Я даже не сомневалась, что он не откажется от своего желания вернуться к сыну.

Но он не стал стоять в сторонке и всячески помогал своим новым и старым друзьям превращать военный корабль в обычное судно, которое можно было бы принять за торговое. Прежде всего матросы замаскировали лишние люки для боевых орудий, потому что их было многовато для обычного галеона. Причем, сделали они это изобретательно, при необходимости, например, во время нападения на них другого судна, створки люков открывались и отверстия ощетинивались жерлами пушек.

Вечером любимый приходил в мою каюту, грязный и усталый. Я поливала ему воду из ковшика, его загорелые руки и спина вскоре блестели от капель воды на чистой коже, пахнущей морем и солёными ветрами. Наскоро перекусив, он брал меня в охапку и подминал под себя, обдавая меня дурманящим ароматом мужского мускуса и покрывая моё лицо и тело поцелуями. И каждый раз мне казалось, что наше с ним соитие — это продолжение того первого раза, который случился на версальской лужайке, настолько свежи и ярки были впечатления. Мой нежный зверь никак не мог насытиться мною, словно хотел отлюбить меня за все годы вынужденной разлуки. Я накручивала на пальцы его отросшие золотистые локоны, и стонала от сладострастия, до боли закусив нижнюю губу. Когда он, устав от любовной игры, засыпал, положив крепкую руку на мою истомленную грудь, я еще долго смотрела в потолок и благодарила Господа за то, что вернул мне Эжена и понимала, насколько же я счастливая женщина.

За время нашего путешествия мы с любимым рассказали другу про всю свою жизни вдали друг от друга.

— Знаешь, — задумчиво гладя меня по бедру, сказал Эжен, — а ведь я, глупый, считал, что ты живёшь до сих пор со своим стариком и думать обо мне забыла…А ты… У меня нет слов, чтобы сказать, какая ты… Смелая, преданная, помчалась за мной на край света….! Даже не знаю, достоин ли я такой женщины…

— Э, — я приподнялась с кровати и сказала со смешливым укором, — ты что, милый, хочешь таким образом увильнуть от венца?

— Нет, конечно! — мой мужчина раскатисто расхохотался. — Я сам боюсь, что ты возьмешь и передумаешь!

— Ну, уж нет! Не для того я плавала по этим чёртовым Карибам в поисках тебя, чтобы передумать выйти замуж за отца своего ребёнка!

— Я часто представляю, как меня примет Рене, что он обо мне подумает? — в словах любимого я услышала озабоченность и некоторое опасение.

— Наш сын знает о тебе, что ты его отец, что я уехала искать тебя, — ласкала я волосы Эжена, разметавшиеся по подушке. — И наш мальчик ждёт, что его мама приедет домой с его героическим отцом.

— Да, нагеройствовал я немало на Карибах, — с грустной иронией заметил мой любимый.

— У тебя ещё будет время стать героем в глазах своего сына, милый.

В Сен-Луи мы сошли на берег и через несколько дней помахали рукой бывшему «Альбатросу», ставшему «Святой Анной», в последний раз. Вместе с нами начать новую жизнь во Франции собрались и Мэри Энн с Арно. Парочка очень сблизилась за время путешествия и даже решила пожениться. Девушку не отпугнула покалеченная рука жениха, она не сводила с него восхищенных глаз. Она призналась, что ради него даже готова перейти в католичество, тем более, это отец крестил дочь в англиканство вопреки желанию её матери-католички. Так что препятствий для замужества никаких не предвидится.

Честно говоря, я была рада за ребят, потому что они были со мной рядом в опасное и трудное для меня время. Меня не смущало то, что мы из разных сословий: ведь они на деле показали свою преданность и благородные свойства своей души. В то время как равные по происхождению де Шеврез и сэр Персиваль обнажили самые тёмные уголки человеческой натуры.

Через неделю мы вчетвером покинули солнечный берег Сен-Луи на торговом галеоне «Женевьева», заплатив золотом за две уютные пассажирские каюты для двух супружеских пар, решив никого не посвящать в перипетии наших отношений и цели предстоящего путешествия.

Марсель нас встретил проливным дождем. Не успел наш квартет (я, Этель, Арно и Мэри Энн) сойти на берег, как на нас обрушилась стихия. Внезапно поднявшийся ветер швырял нам в лицо и за шиворот струи ледяной воды, за считанные секунды мы промокли до нитки. Надо было как можно быстрее найти приют, ибо стучавшие зубами женщины могли запросто простыть.

— Эй, судырь, карету надыть?! — услышал я сиплый окрик за своей спиной и, о, слава всем богам, из пелены дождя, как призрак, появилась лошадиная голова, а за ней и вся мокрая сивая лошадка, которая волокла какую-то уродливую шаткую повозку, недостойную называться «каретой» даже в свои лучшие времена. Но выбирать не приходилось.

Мы забрались в пахучее нутро «кареты», крыша которой основательно протекала, и я потребовал как можно быстрее доставить нас в приличную гостиницу с хорошей кухней.

— Тады вам надыть в апартаменты господина де Дье… — раздумчиво протянул возница, не трогаясь, сука, с места.

Я покосился на посиневшую от холода Этель и заорал:

— Гони, черт бы тебя отодрал!!! Доберёмся быстро, дам золотой!!!

Обещание золотого оказало невероятное бодрящее действие на вялого возницу, он щёлкнул поводьями, и флегматичная сивая лошадка затрусила по мокрым улочкам Марселя. ****

А через день мы с Этель уже стояли перед алтарём в той самой церкви, в которой я поклялся жениться на «первой попавшейся». Какому святому или святой тот храм был посвящён, я уже не помню, столько времени прошло… Помню лишь, что церковь была украшена к Рождеству и вся сияла от света свечей. Помню маленького сухонького падре, который всё бормотал, мол «пост сейчас, приходите ПОСЛЕ Рождества, и я вас обвенчаю с превеликим своим удовольствием». Но ждать мы не желали, и очередной кошель, тяжелый от золота, пожертвованный «на храм» значительно ускорил процесс, и нас маленький кашляющий священник обвенчал в тот же день с «превеликим своим удовольствием». А был ли у него выбор?

Свидетелями у нас были, конечно же, Мэри Энн и Арно и пойманный мною за шиворот на улице какой-то бродяга, который весьма трогательно и гнусаво пел положенные псалмы во время церемонии, вдохновлённый моим обещанием щедрого вознаграждения за старание.

И мы стали мужем и женой.

Из церкви я уже вывел не графиню де Сен-Дени, а виконтессу де Ирсон. Этель прижималась ко мне на улице тёплым локотком и отворачивала раскрасневшееся личико от продавцов рыбы. На рыбу её мутило. Я улыбался и тайком косился на ещё тонкую талию жены.

— Хорошо бы девочка! — поймав мой взгляд сказала Этель. — Если честно, то я так намаялась с Рене, нрав у него твой!!

И она смешно и укоризненно поджала губы.

— И тут ты прогадаешь, жёнушка!! — хохотнул я.

— Это почему, господин виконт?! — она задиристо задрала подбородок.

— Девочки, обычно, в отцов!! — гордо заявил я, стараясь идти по улице медленнее, ибо невысокая жена за мной не успевала.

Куда мы шли? Искали дом моего сожранного акулами капитана. Жака Фонтю. Посоветовавщись, мы решили отдать большую часть пиратского золота вдове и сиротам, ибо таким образом нажитое богатство счастья не приносит. Лучше пустить монеты на благое дело.

Наконец, пробегающий мимо портовый мальчуган указал нам на низенький аккуратный домик, на белых стенах которого уже начал расцветать узор из плесени, благоденствующей из-за обильных зимних дождей.

Постучали в кособокую, тяжёлую дверь.

Нам открыл черноволосый худенький подросток с огромными синими грустными глазами.

— Мадам Фонтю здесь живёт? — спросил я паренька. — Я друг её мужа.

— Проходите, господин, — посторонился тот, и мы, едва не расшибив головы о низкую притолоку, попали внутрь. Огляделись.

В доме было ужасно холодно и темно. Я пригляделся.

На большом дощатом столе стояла единственная горящая масляная лампа, которая безобразно чадила и почти не давала света. За столом сидело четверо детей, замотанных, как мне показалось, в какое-то тряпьё. Приглядевшиь, я понял, что на ребятишках была взрослая одежда. Видимо вся, что имелась в холодном доме. Очаг не горел. Из его чёрной страшной пасти тянуло сыростью. Взрослых в доме не было.

— Вашей матушки нет дома? — спросил я открывшего мне дверь мальчишку.

— Померла она, господин… — тихо ответил тот. — Как отец ушел в море, там и померла через неделю. На рынке поскользнулась и попала под повозку, гружённую булыжником…

— Как же вы живёте?! — воскликнула жена, жалостливо прижав ладошку к щеке.

— Перебиваемся, мадам, — отозвался парень. — Родных нет. Я, Андрэ и Дидье — подёнщики в порту. Жаклин нянчит детей соседей, а Карин маленькая ещё… — он показал на крошечную девчушку, закутанную с головой в драную шаль. — Она хозяйство ведёт.

— А папа скоро приедет? — робко спросила малышка, слезая с высокой лавки и ковыляя к нам. — Скоро?

Она подняла свое большеглазое осунувшееся личико и с надеждой посмотрела мне в глаза.

— Я же говорил тебе много раз, Карин, что отец утонул вместе со всей командой!! — зло и отрывисто заговорил подросток. — В конторе сказали! Я же говорил вам всем!!

В горле застрял ком. Я стиснул зубы.

— Их нельзя здесь оставлять!! — глухо сказала Этель, шмыгая носом. — Здесь холоднее, чем на улице!!

— Тебя как зовут? — спросил я открывшего нам дверь парнишку.

— Бертран, — глухо ответит он, вытирая глаза рукавом своей жалкой рубахи.

— Вот что, Бертран!! Я тебе сказал неправду! — начал я, набрав побольше воздуха в легкие. — Я не друг отца!

— Нет? — разочарованно протянул подросток.

— Нет, не друг. Я его младший брат и ваш родной дядя!!

— Правда?! — восторженно пискнула Карин.

— Абсолютная правда!! — подтвердила моя жена.

— И я вас забираю отсюда!!! Будем жить вместе!! Но предстоит много работы, я решил выкупить и привести в порядок наше родовое поместье. Парни, вы не боитесь работы?!

— НЕЕЕТ!!!! — ребятня повскакивала со своих мест и, гомоня, окружила нас с Этель.

— Переночуем в отеле, завтра вас приоденем и поедем знакомиться с вашим кузеном Рене!! Парню, наконец, будет с кем поиграть по-настоящему… — притворно заворчал я, пытаясь скрыть чувства. — Ничего с собой не берите!! Едем налегке!

— А Пушка можно?! — робко спросила малышка Карин.

— А это ещё кто? Шестой ребенок? — фыркнул я.

— Нет! — отозвался невысокий вихрастый мальчишка, которого звали Дидье. — Это наш котёнок!!

Он сбегал в какой-то закуток и притащил оттуда худенького полосатого котенка, который пищал и норовил залезть Дидье за пазуху.

— Пушка можно! — кивнул я головой.

Орава издала радостный вопль, и вышел я из этого низенького домика уже многодетным отцом и гордым хозяином худенького лопоухого котёнка.

Этель косилась на меня и улыбалась. Наконец, не выдержала:

— А вы хороший человек, виконт!!

— А что делать… — вздохнул я, беря на руки крошечную Карин. ****

— МАМААА!!!! — радостно кричал светловолосый кудрявый мальчишка, бросаясь к Этель, едва мы вышли из кареты у небольшого изящного особнячка мачехи моей жены.

— Дорогой мой, драгоценный, как же я скучала!!! — воскликнула жена, опускаясь на колени, обнимая нашего сына и зарываясь лицом в его светлые кудри.

— А ты долго! — укоризненно заметил Рене, уворачиваясь от бесконечной материнской ласки.

— Океан оказался огромнее, чем твоя мама думала! — сказал я, стараясь скрыть свое волнение.

Мальчик покосился на меня исподлобья волчьим взглядом серых глаз, точно таким же взглядом, который я видел в зеркалах. Моим.

У меня застучало сердце.

— Этот месье флибустьер?! — спросил парнишка, разглядывая мой шрам.

— Нет, — улыбнулась жена. — Это твой отец, Рене.

Мы смотрели друг на друга. Взрослый опытный волк и юный волчонок. Смотрели долго.

Наконец, взгляд сына потеплел, он улыбнулся. Еще раз смерил меня придирчивым взглядом и вынес вердикт:

— Другие мальчики будут мне завидовать!!

— А тебя, дружок, основательно избаловали няньки и тетушки!! — усмехнулся я и потрепал сына по шелковистым задорным кудрям. — Добро пожаловать в мужской мир!!

Рене рассмеялся и несмело коснулся моей руки. Я взял его за тёплую ладошку, и мы пошли к дому. Уже как семья.

**** Прошло много лет, и вот я сижу у окна своего кабинета и завершаю свои мемуары. Поместье родителей, выкупленное нами, оказалось в ещё более кошмарном состоянии, чем когда я его продал. Крыша отцовского дома протекала, камины развалились. Да и старый дом уже был мал для нашей большой семьи. Через семь месяцев, что мы вернулись во Францию, у нас родилась дочка. И я назвал ее Арлетт Нинон Мадлен. И вместе с приёмными детьми, у нас стало семеро.

Пришлось строить большой просторный дом, чтобы вся эта весёлая, шумная орава, во главе с проказливым котом Пушком, поместилась.

Дети выросли. И каждое Рождество старое родительское поместье трещит по швам от шалостей наших внуков. Да-да, именно так! «Наших внуков», ибо сирот капитана Фонтю мы усыновили.

И вот я сижу у окна, смотрю на косые струи зимнего дождя, что барабанят по стеклу и дописываю свои мемуары. Скоро за мной придут младшие внуки — розовощекая, красивая как кукла, малышка Марго — дочка Карин и сероглазый озорник Арман- четвертый сын Рене. Придут и позовут за рождественский стол. И за этим праздничным столом с нами будут сидеть и добрая поседевшая Мэри Энн и, конечно, её супруг, наш садовник Арно, который и одной рукой научился управляться ловчее, чем некоторые орудуют двумя.

Мы прожили с Этель долго и были до конца своих дней благодарны океану, в котором утонул всесильный фаворит герцога Орлеанского и графиня де Сен-Дени. Океан поглотил их. Они пропали в синей бездне. И возродились уже иными. Виконтом и виконтессой де Ирсон. Мужем и женой.

А теперь я спущусь в празднично украшенную залу и подниму свой кубок за тех, кто сгинул навсегда в синей пучине. За команду «Святой Терезы» и её капитана, за Милосердную Мадлен и её пиратов. И за всех тех, неизвестных мне, кто взглянул в глаза ультрамариновой Бездне…