Темнейшей ночью в году я вернулся, как водится, в свою рощу.

Снял человеческую маску, как иные нынче стягивают поднадоевший костюм после очень длинного, очень тяжёлого рабочего дня, растянулся туманом меж деревьями, тьмой по углам, искрами по снегу, довольный, что наконец-то можно оставить позади оковы материальности. Дом, милый дом!

..И нет, не поймите неверно, я не жалуюсь. Моя жизнь в позиции обретшего-форму-духа — если не сказка (потому что видал я, как эти ваши сказки начинались, был, местами даже участвовал, и просто — нет, никаких сказок, я сказал!!), то вполне себе замечательное существование. Даже в мире, полном острого и неподатливого железа, жизнь моя хороша и полна удивительных путешествий и впечатлений.

Всё же, нам здорово повезло, что нас, вроде как, не существует.

У людей принято рыдать, мол, “в меня никто не верит”? Ребята, расслабьте булки и радуйтесь! Слушайте ваше местное магическое существо из леса, на определённом этапе быть тем, в кого не верят — самый лучший расклад. На твои плечи не давит груз чьих-то там представлений и ожиданий, ты никому ничего не должен и, главное, совершенно свободен! Если в тебя не верят, то какой с тебя спрос?

Вера приходит с силой, да. Но она же несёт с собой вес ответственности, и опасность узнавания, и ловушку чужих представлений, искажающих нашу сущность, порой, до полного опупения. Не верите? Посмотрите на некоторых наших, в которых слишком активно верили, не туда и не так! Никто из них, никогда, не заканчивал слишком хорошо.

У меня на этот счёт свои собственные представления о том, что надо и не надо юному скромному genius loci, не совпадающие с мнением многих моих коллег… Но тут надо признать, что я, всё же, везунчик. Пока мои братья и сёстры отчаянно цепляются за материальность, у меня, спасибо старой сделке и чуть более новому обещанию, всё в этом смысле схвачено. Я был и пребуду, вечность блуждая по улицам маленького городка в долине, неузнанный и свободный, наблюдая, как пёстрая и яркая карусель человечества проносится ми…

— Ха-ха-ха! Я точно тебе говорю, это должно быть где-то здесь!

— Точно, здесь!

А?..

Я прислушался к голосам, подозрительно весёлым, надо сказать, и поморщился: и чего вас в лес несёт, спрашивается, да ещё в ночи? Вот сломаете себе чего или помрёте чего доброго, а мне потом терпи назойливого духа поблизости, ноющего о безвременной кончине…

Я фыркнул, пошевелив верхушки ближайших елей, и послал в сторону весельчаков порыв оказаться где-нибудь подальше, неважно где, но точно не здесь.

Обычно, когда я за такое дело берусь, развернуть и запутать человека мне — раз плюнуть. Люди вспоминают, что не выключили чайник, или утюг, или самовар, которого у них нет вовсе; они теряются в трёх соснах и врезаются в четвёртую, решают пойти куда угодно, но не ко мне…

Обычно.

Уже тогда я должен был понимать, что жизнь моя, спокойная и размеренная, очень скоро сделает крутой поворот в сторону полного хаоса.

Моими личными предвестниками Апокалипсиса стали двое поддерживающих друг друга дам, чьё настроение и наряд как бы намекали, что явились они ко мне чуть ли не прямиком с очередного сезонного корпоратива. Кой нелёгкий их понёс в лес на нашу пусть низенькую и коренастую, но всё ещё гору, я на тот момент ещё не знал (эх, блаженное неведение!), но то, что им здесь совершенно не место, было ясно как день. К сожалению, все мои ухищрения буквально разбивались о слабоумие и отвагу двух личностей, что с поистине бычьей уверенностью пёрли на своих модельных каблучищах сквозь снег и поросль.

— Это здесь! — заявила гордо рыженькая, решительно выглядящая дама. — У меня муж работает с городскими архивами, и я точно тебе говорю, это именно то место! Именно здесь живёт эльф!

Ай-ой. Что-то мне не по себе.

— Не вижу никакого эльфа, — буркнула вторая, — и отморозила себе уже всё, что отмораживать не стоит. Пойдём уже отсюда, а? Хватит. Будем честны, мне никакая магия не поможет. Это, ну знаешь, я.

Вторая девица была чуть моложе первой, быть может, лет двадцати пяти или около. Темноволосая, с глазами цвета орешника. Выше первой и… печальнее что ли? По крайней мере, дух её пах грустью, усталостью, а ещё — застарелой пылью, жасмином и землёй после дождя.

Странное сочетание, по правде. Приятное и перспективное, по меркам нашего брата. В другое время я бы заинтересовался, но прямо сейчас я всё ещё наивно пытался заставить непрошенных гостей уйти — впрочем, без особенного успеха.

— Это точно здесь, — сказала рыженькая. — Брось! Ты была хорошей девочкой, Николаус и прочие должны тебе много подарков на все зимние праздники нескольких лет! И это как раз правильное место! Оставляешь здесь свечу, подарки, загадываешь желание…

Пожалуйста, не надо!

— …И самый настоящий новогодний эльф всё для тебя исполнит!

У меня дёрнулся глаз. Осознание прикатившихся к моему порогу проблем медленно, но верно накрывало меня с головой.

… Оглядываясь назад?

Возможно, мне слишком долго везло. Рано или поздно это должно было случиться.

С обречённостью, граничащей с равнодушием, я наблюдал, как женщины подходят к старым, поросшим мхом камням, застывшие в отдалённом подобии круга.

Я не удивился, когда они нашли верный камень, преподнесли правильные дары и сказали верные слова. И, что даже хуже, нужное имя.

Я уже понял, что это случится, нравится мне или нет.

— Вот, — кивнула рыжая, — теперь он точно услышит тебя! Загадывай своё желание!

Я поднял взгляд к коронованным еловыми кронами звёздам, чувствуя шкурой все сомнительные прелести свободного падения.

У мира духов, как у любого другого, есть свои законы, которые нам не обойти, как бы мы того ни желали.

Мы не приходим без приглашения.

Мы не можем не прийти, если правильно приглашены.

Конечно, степень исполнимости этих правил в значительной степени зависит от того, насколько могущественен дух, и прочих обстоятельств. Понятно, что некоторые из нас, счастливо-безымянные (или, как вариант, многоликие и многоимённые), могут позволить себе куда большую степень свободы. Но обычные работяги вроде меня, живущие на изрядной доле наглости и удачи, обязаны подчиняться правилам, особенно такого рода. Так что, мне некуда бежать.

Я мрачно наблюдал, как девица останавливается перед центральным камнем, как по лицу её тенью скользит неуверенность.

— Поверни назад, — прошелестел я вкрадчиво, — какие желания можешь ты искать здесь? Оглядись по сторонам. Ночь, лес, снег, холод… Что искать тебе среди нас? Никто в этом мире не исполняет желаний просто так. Никто никому ничего не должен. Не слишком ли ты стара для веры в подарки, что ищут под ёлкой, в бесплатную сказку, которая придёт, стоит только позвать?

— Я слишком стара для этого, — пробормотала она.

Я кивнул, позволив насмешливой улыбке скользнуть по губам.

Старый договор строг, и мы не можем просто прогнать тех, кто приходит к нам с правильными словами и дарами. Однако, это вовсе не значит, что мы не способны никак повлиять на подобных гостей… Мы были внутренним голосом до того, как все текущие цивилизации воздвиглись из пепла.

Мы толкали к краю и уводили от края, приходили в сны, принимая облик самых далёких и самых близких, спасали и губили, ускоряли прогресс и останавливали его… Будучи человеческим внутренним голосом, власть твоя неоспорима, особенно если ты умеешь ею пользоваться.

Я всегда умел, даже если не любил.

— Что ты там бормочешь? — возмутилась рыженькая. — Что-то про старость? У тебя там что, галлюцинации что ли?

Эдак она разговорилась! Я понюхал её дух и поморщился, почуяв давно знакомый и почти что привычный аромат костра и специй.

Эти уж мне современные ведьмы; не менее проблемны, чем их древние предшественницы, но куда менее чувствительны к нюансам. И совсем, совсем не умеют уважать наших границ!

Я подошёл к темноволосой, куда более уязвимой (и куда более приятно пахнущей — добычей, как положено, а не охотником и договором), и зашептал упорнее:

— Тебе самой не смешно? Взгляни вокруг, дорогая, и скажи: что ты делаешь здесь? Ты давно уже не веришь в чудеса, ты прекрасно знаешь, что давно и поздно опаздываешь на встречу с собственным диваном. Что ты делаешь здесь? Тебе здесь не место.

— Мне здесь не место…

— Вот-вот, — мои руки, в этом обличье больше похожие на пихтовые лапы, окружили её, невидимые ни для кого из людей, но при этом ощутимые, если только точно знать, на что смотреть и что ощущать. — Ты живёшь в мире железа, рациональном мире, мире, где есть Дарвинизм, правила и пластик. Ты достаточно взрослая, чтобы видеть этот мир таким, какой он есть.

— Этот мир очень сер…

— Верно-верно, — мои лапы обволакивали её всё теснее, — твой мир сер и жалок. В нём нет чудес, кроме тех, которые можно купить со скидкой на новогодней распродаже и завернуть в красивую шуршащую обёртку, которая прячет темноту и пустоту. Мир, который только берёт и ничего не даёт взамен, мир, который откусывает от тебя кусок за куском, не оставляя в итоге ничего, кроме огрызка… Этот мир лишён чудес.

—..В этом мире не бывает чудес. Нам не место здесь. Давай уйдём!

Вот и хорошо, вот и здорово! Уходите быстренько! Чоп-чоп-чоп!..

И, просто потому что они испортили мне замечательный йольский вечер, я надавил ещё немного:

— И, даже если бы чудеса были, даже если бы одно из них шептало тебе на ухо… Оно всё равно будет для других. Не для тебя.

Её губы болезненно дрогнули.

Если бы эта парочка не угрожала моему бессмертному существованию, я, возможно, даже почувствовал бы некоторое сочувствие, а так… Игра стара как мир, местами даже старше, если мы говорим об этом конкретном мире. Роли распределены до нас, и я — далеко не единственный, кто будет шептать настолько вкусно пахнущей душе; если уж на то пошло, я наверняка останусь одним из наименее мерзких голосов.

Мне просто надо, чтобы она ушла.

Ничего личного, только жажда морального спокойствия.

— Я не хочу ничего загадывать, — нервно задёргалась темноволосая, — я хочу просто уйти. Нам не стоило приходить, это… По-детски. И не для меня.

— Ну что за ерунда? — скривилась рыжая, потому что даже спустя множество веков потомки проклятых жриц, что повелевали огнём и пеплом, всё ещё отравляют нам жизнь — за что спасибо уже нашим условным предкам, которых всё же правильнее было бы называть предшественниками. Заключить договор с этими дамами надо было просто исхитриться, и ведь нашёлся же идиот… — Что за упаднические настроения? Матушка, ты серьёзная и взрослая двадцать четыре на семь, без перерывов и выходных, чисто человек-круглосуточный супермаркет. И знаешь что? Чем дольше ты остаёшься серьёзной и взрослой дамой, принимающей разумные решения, тем больше разрастаются эти твои мешки под глазами. Они меня в последнее время пугают, если хочешь знать!

Лично я не хочу знать! Нельзя ли, пожалуйста, все эти проблемы решать вдали от моей рощи?! Я не нанимался в человекоспасатели!!

— …И к чему я веду? Матушка, новогодние праздники на носу! Если Николаус приносит подарки только детям, пускай. Но спрос не ударит в нос, особенно учитывая, что в детстве он тебя не особенно баловал. Он должен тебе компенсацию, нет? И вообще, кто сказал, что ты всё ещё не можешь загадать желание? Сделать что-то нелогичное и только для себя, не потому что надо или не надо, а потому что просто хочется?!

— Я не уверена, что мне хочется, — буркнула темноволосая.

— А чего хочется? — возмутилась рыжая.

Темноволосая моргнула, а после опустила голову и отвернулась.

— Я не знаю, — пробормотала она едва слышно.

Я начал бы рвать на себе волосы, будь они у меня в этом облике в принципе.

Связывающая сделка с человеком — это всегда приключение сомнительной степени приятности, не поймите неправильно. Но это всё в разы проще, когда есть чёткий запрос, каким бы бредовым этот самый запрос ни был; тогда договор всегда конечен и относительно легко выполним. Более того, тогда весь откат за его исполнение можно повесить на клиента.

К примеру, приходит к тебе некто и желает стать богатым (частый запрос, хотя и глупый). Ориентируясь на интерпретацию богатства, доступную этому конкретному клиенту, ты концентрируешь его собственную удачу, переплетаешь нити так, чтобы всё, что раньше шло в разные сферы его жизни, теперь стекалось только в один аспект… В итоге, вуаля — человек богат, договор расторгнут, дух свободен и стал счастливым обладателем приличного количества дополнительной жизненной энергии. Потому что — ну вы же не думали, что мы не берём процент за использование, правда?..

Конечно, не всё так радужно. Это то, чего не хотят понимать любители чудес всех мастей: ничто в этом мире никогда не бывает бесплатно. Как любит говорить на эту тему один из немногих поддерживающих со мной отношения братьев: “У всех явлений на этом свете всегда есть обратная сторона”. Ему, старейшему духу тиса и одному из самых опасных из нас, в таких вопросах можно очень даже верить.

У любой жизни, удачи, силы есть обратная сторона; иное в этом мире невозможно. Это одно из немногих правил, общих для вас и для нас.

Потому, в описанном мной выше сценарии с богатством человека рано или поздно неизбежно настигает откат — его собственная энергия, которая ушла на исполнение желания и мои собственные “проценты”, невосполнима, узор его судьбы уже порушен и переплетён. Назад ничего не повернуть, и вся пустота, которая придёт потом, останется целиком и полностью на совести человека…

Но это то, что касается исключительно материальных, конкретных, технически выполнимых желаний.

Бывает, когда запрос невыполним — то есть, он требует от человека куда больше энергии, чем ему на всю жизнь было положено, или противоречит каким-то базовым ограничениям его судьбы, которые просто так не обойти даже нам.

В таких случаях дух имеет право отказаться от договора. Брать или не брать наш “процент за пользование”, остаётся в таком случае только на нашей совести.

Также бывает, когда договор фактически предлагает нам партнёрство — это, в наши дни, чаще бывает с разного рода творцами, хотя и маги, способные предложить контракт по старинке, час от часу, но всё же порой попадаются. Однако, быть проявленным в человеческом искусстве для нашего брата — штука желанная и приятная, источник сил и потенциальное начало замечательного сотрудничества. Наши за такие сделки (и таких творцов), обычно держатся крепко. Не всегда это идёт во благо упомянутых творцов, если уж честно, но тут такое дело, ребятки: быть музой — престижная карьера для духа, никто в здравом уме от подобного не откажется. Потому, однажды поймав себе творца, наши его так просто не отпустят.

И плевать, нравится ему это или нет. Кто их вообще когда спрашивал?

Но в целом всё, перечисленное выше — удобные для духа варианты… ну, по сравнению с тем, что мы имеем здесь и сейчас.

Неопределённные запросы, в которых человек сам понятия не имеет, чего он на самом деле хочет, — это самое плохое основание для сделки, которое только можно придумать (особенно, как в моём случае, если от выполнения условия зависит твоё существование). Когда они просят об абстрактных вещах вроде счастья, тебе только и остаётся стоять в своих метафорических коротеньких штанишках посреди моря философских вопросов, спрашивая себя, что вообще подразумевается вот-прямо-сейчас. И ведь, пока человек не будет удовлетворён, договор не будет считаться исполненным!

Понятное дело, это дело тоже при большом желании можно обойти. Какой-нибудь джинн, съевший на таких вот просителях всех возможных собак, обеспечит такую форму счастья, что любой взвоет. Однако, для таких, как я, кто построил свою духовную карьеру на честных сделках… Для меня, ребята, абстрактные желания — это всегда плохие новости.

Я мрачно наблюдал, как ведьма, чтоб ей икнулось (и я таки позабочусь, чтобы икнулось, если я эту историю таки переживу) упорно толкает свою темноволосую спутницу к моему алтарному камню.

— Это всего лишь одно желание, — сказала она, — это всего лишь одна иррациональная вещь под конец одного рационального года. Давай! Ты имеешь на это право!

Её голос затрещал отзвуками горящих поленьев, и я дёрнулся, отшатываясь от прикосновения пламени, не столь обжигающего, как железо, но всё ещё опасного для нашего брата.

“Я имею на это право”, — повторила девчонка очень громко, настолько, что мысли её пронеслись во все стороны по поляне, обретая форму Воли, высказанной и услышанной. Такие слова имеют силу на нашей стороне, и нам от этого никуда не деться.

Я выдохнул, отчего метель взвилась во все стороны, и признал, что игра моя окончательно проиграна.

Я прошёлся по поляне по кругу, поднимая в воздух вихрь блестящих снежинок, встал у камня с другой стороны, прямо напротив неё, и выдохнул мороза ей в лицо.

— Ну давай, коль пришла, смертная, — оскалил клыки я, — загадывай своё желание.

Девица поёжилась.

— Тебе не кажется… — начала она.

— Поздно трепыхаться, — сказали мы с ведьмой хором.

Потому что ну правда, сколько можно тянуть кота за всё, что выпирает? Мы тут котиков любим, даже метафорических. И, если уж игра началась, коль уж ритуальный круг сияет, и мы стоим по две стороны от камня, глядя друг другу в лицо…

Если всё так, то назад уже не поворачивают.

— Говори, — прошелестел я, обнимая её лапами и энергией, снегом и холодом, обволакивая всем своим существом. — Но хорошо подумай, прежде чем сказать, потому что там, где ты нынче стоишь, слова имеют вес. Говори — и ты будешь услышана, к добру или к худу.

Она сглотнула.

Она не могла меня слышать, не на самом деле. Но в то же время могла. Те примитивные инстинкты, что когда-то помогали людям выживать в далёких и враждебных землях, то неназываемое, что связывает вас и нас мостом — оно всё ещё остаётся частью человеческой натуры, как ты её ни отрицай. Оно там, и оно слышит нас, даже если не может слушать.

Она была напугана, но не понимала, чего боится. Стоя так близко, я мог отчётливо видеть борьбу рационального и инстинктивного в её глазах, противоречие, с которым она не знала, что делать.

Её разум говорил ей, что она одна в лесу, играет в игру и по сути занимается ерундой; её разум говорил, что никого, кроме подруги, на поляне нет и не было, что напротив, по другую сторону камня, никто не стоит, и в принципе всё это развлечение — просто способ хоть немного пошевелить застывшие воды того болота, которое она именует своей жизнью…

Но то разум.

Её глубинная, иррациональная сторона паниковала, повторяя ей раз за разум, что она в опасности. Что кто-то стоит прямо напротив, что чьи-то руки-лапы лежат на её плечах, что чьи-то глаза смотрят в её душу, удерживая её в своей власти… Она не могла это осознать, но всё ещё знала. И знание это, лежащее глубоко под поверхностью сознания, наполняло всю её сущность страхом.

Она боялась, что объяснимо.

Но уже поздно бояться.

— ГОВОРИ! — рявкнул я во всю мощь своей ментальной глотки, отчего даже в реальном мире порыв ветра ударил ей прямо в лицо, обжигая острыми гранями снежинок. — Говори.

Она сглотнула снова.

Несколько раз она открыла и закрыла рот, а потом прошептала тихо:

— Помоги мне.

И цепь, которую никому из нас не порвать, накрепко связала нас двоих.

“Могло быть намного хуже”, — напомнил я себе.

И да, действительно могло.

Я наклонился к ней через камень, потянулся по нашей связи и спросил всей своей сущностью:

— Какой помощи ты просишь?

Она прикрыла глаза с обречённостью.

— Я не знаю.

Это немного хуже, но ничего такого, чего я бы в данном случае не ожидал.

— Помощь предполагает наличие проблемы. Я помогу тебе, но с чем? Что ты хотела бы изменить? Что мучает тебя?

Вот в этом месте, будь я чуть менее собой, мог бы вывернуть её просьбу в какую-нибудь уродливую форму, убедив её, например, что проблема в ней самой.

Но так низко я всё же обычно не опускаюсь.

— Я… этот мир ужасно сер, — прошептала она едва слышно, я сам даже не понял, вслух и мысленно, — я не знаю, кто я в нём. Я делаю всё, что вроде бы должна, у меня есть всё, что принято желать, но я всё ещё чувствую себя в ловушке, как белка, бегающая раз за разом по одному и тому же маршруту колеса. Мне кажется, я забыла что-то без возможности вспомнить, и эти воспоминания болят там, в глубине. Я… ужасно несчастлива, хотя должна быть счастливой. Я не знаю, почему.

О… Я ощутил, как где-то в глубине моей сущности вздрагивает нечто, похожее на сочувствие.

— Болезнь железа, — сказал я ей тихо. — Вы ведь тоже подвержены ей, пусть и не так сильно, как мы.

—..Я не больна, — продолжила она, — по крайней мере, не клинически. Я проверяла, со мной всё в порядке. Я просто… Что-то не так со мной, но я не знаю, что именно. Что-то должно быть там, где его нет.

Я смотрел на неё задумчиво, позволяя своей сущности открыто переплетаться с её. На время действия нашего контракта, мы с ней неотделимы друг от друга, так уж вышло. У неё теперь не может быть секретов от меня.

Как и у меня от неё — или от её души, по крайней мере.

— Ваш мир прекрасен, — сказал я ей, — он стоит каждой секунды. Но он полон железа. Да, вас, облачённых в человеческие тела, как в защиту, этот мир не обжигает, не мучает. Вам каждый шаг там не причиняет боль… Или так думает большинство моих братьев и сестёр. Но знаешь что? Они ошибаются. Они даже сами не представляют, насколько ошибаются.

Я обхватил её лицо ладонями, заставляя её поднять голову к звёздам.

— Для вас и для нас, мир огня и железа полон боли, — сказал я ей вкрадчиво, — каждый шаг — боль, не слыхала? И по сути не важно, какова она, эта боль. Её никуда не деть, да и нужно ли?.. Но ты пришла ко мне, договор заключён, и назад не повернуть. Я помогу тебе вспомнить, почему этот мир стоит всей этой боли; я помогу тебе побороть болезнь железа. И потом… Ты ответишь, человек, что втянула меня в эту историю. Но, быть может, только слегка.

С этими словами я отпустил её, позволяя отшатнуться, возвращая её в поток привычного для неё времени.

В том, что люди называют реальностью, прошло несколько мгновений. Для нас с ней… там, где были мы, времени всё же нет.

— Ну что, загадала? — ведьмочка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Как, почувствовала что-нибудь?

— Я не знаю, — моя новая связанная заморгала, как разбуженная в неурочный час сова, растерянно оглядываясь вокруг. — Вроде бы ничего, и всё же…

— И всё же, это может тебе помочь! — сказала ведьма уверенно. — Даже с психологической точки зрения. Не слышала, как полезно иногда разговаривать с деревьями? Это даже учёные доказали!

Я скривился.

Как любой приличный, уважающий себя дух, я не хотел участвовать ни в чём, что доказали учёные, спасибо большое… Хотя, технически, я всё ещё дух дерева. И разговаривать со мной действительно иногда бывает полезно, хотя и не без оговорок. Любое лекарство есть яд, не так разве люди говорят?

Устроившись на ветке самой старой пихты в своей роще, я наблюдал задумчиво, как мой человек уходит в компании ведьмы прочь. О том, что потеряю её, я не волновался ни секунды: цепь, что связала нас, теперь не порвать никаким расстоянием. Даже если она уедет за моря, связь истончится, но не исчезнет никогда.

Я всегда буду знать, где её найти. И наши дороги, так или иначе, приведут нас друг к другу.

Так что я позволил себе просто существовать в тишине, среди снега, елей и звёзд, дремая и наслаждаясь густой, живой и дружелюбной тьмой Йоля.

“Помоги мне,” — шёпот проносился сквозь мою сущность раз за разом, придавая форму нашей сделке, наполняя смыслом моё существование среди людей.

Помочь… Но может ли человеку в таком деле помочь кто-то, кроме него самого? Всё, что могу я — подтолкнуть её в нужную сторону, помочь уравновесить тот яд, которым мир железа медленно, но верно наполняет всех своих обитателей… Я должен это сделать, потому что, если не смогу, из нас двоих я заплачу куда более высокую цену.

Снова, спустя столько лет и даже веков, мой договор с человеком сводится к старому доброму “помоги мне”. И обстоятельства могут быть совсем другими, но судьба моя в этом смысле неизменна.

Забавно, что я, сам того не желая, стал духом, которому суждено помогать людям. Иронично, сказал бы братец-тис. Но тут уже ничего не поделаешь: очень давно, будучи новорожденной сущностью, я раз за разом делал на развилке существования один и тот же выбор, цементируя таким образом ответ на вопрос “Кто я?”. На что мне теперь и жаловаться-то?

Я смотрел на звёзды, вспоминая, как это всё начиналось; как рождался городок внизу, в долине; как сложился круг из камней под моей пихтой.

Как появился я.

Дело было восемь, что ли, столетий назад (сложно помнить, когда твоя жизнь, технически, вечна). Тогда, мир железа был не так могущественен, как сейчас.

О, он существовал, не поймите неверно. И в угрожающих преображениях его уже тогда начинали угадываться угрожающие черты будущего ужасающего — завораживающего величия. Но тогда это были только тени и предтечи.

Тогда, земли эти всё ещё преимущественно принадлежали нам.

Я был почти что беспомощным духом пихты, зависимым от одного дерева и неспособным принимать постоянный облик. По меркам моих собратьев, казался я слабым, бесполезным и бесперспективным существом; они предполагали, что рано ли поздно ли я просто развеюсь, аки мутный сон, и дело с концом. Среди них, дам и господ, принцев и принцесс, безымянный и нелепый я выглядел в лучшем случае смешно. Пока они цеплялись за потенциал материальной формы клыками и когтями, я довольно убедительно изображал то самое дерьмо в проруби, которое обычно принято поминать в подобном контексте.

Хоть сколько-нибудь волновались обо мне только братец-тис, сестрица-боярышник и тот кленовый придурок с соседней горы. Но даже они пришли со временем к выводу, что учить меня нормальному для ши поведению — дело скорее безнадёжное.

Не то чтобы они по определению ошибались, собственно. Они просто не учли одного важного фактора: я оказался удачлив.

Началось всё не особенно оптимистично: однажды, в нашу рощу пришли лесорубы.

Как должно быть понятно из контекста, это вполне могло стать для меня, зависимого от единственного дерева, началом конца. На что я смотрел без особенной радости, но с умеренной степенью равнодушия. Смерть моего дерева на тот момент значила также гибель для меня, и, в отличие от некоторых своих братьев и сестёр, я не был готов сделать всё, чтобы продолжить существовать. Многое, возможно… Но — не всё.

Я гордо отказался от предложения братца-тиса убить лесорубов, например. Он, пожалуй, смог бы: уже на тот момент, братец мой не зависел от конкретного дерева и контролировал приличную часть леса. Однако…

Мне сложно это объяснить; наверное, мне просто было жаль людей. Что, как мне не раз и не два намекали, качество, с успешным существованием духа вроде меня сложносовместимое — но всё ещё.

Умрут эти лесорубы, придут другие, так рассуждал я. И полагался на свою удачу — мол, может быть, моё дерево им не понравится даже! О чём волноваться раньше времени?..

А потом один из них уснул прямо под моим деревом.

Зимой.

В лютый мороз.

Позже, с высоты опыта, я узнал, что, когда человека кто-то стукнул по бошке поленом и оставил под деревом зимней ночью, да ещё и в человеческий праздник, когда все по домам сидят, — это как бы не про сон, и даже не про стандартную ситуацию. Но тогда людей я видел только издали, а знал о них и вовсе только из описаний братца-тиса, который… В общем, я его люблю, но его мнение о людях, как я знаю теперь, объективным назвать сложно.

Тогда мне было не с чем сравнивать.

Всё, что я знал — что человек “уснул” прямо у меня под деревом, и я не был уверен в том, как к этому относиться вообще. То есть, с одной стороны, у него всё ещё было с собой то самое пугающее железо, что обжигало мою сущность и в целом вызывало ряд негативных эмоций. С другой, это было поразительно интересно! Настоящий человек! Вблизи эти человеки оказались даже интересней, чем издалека!..

Но с тем, что остался со мной, было что-то слегка не так.

Он очень быстро холодел. И на примере бельчат, что зимовали в моём дупле, я знал, что это в среднем не очень хороший знак.

По аналогии, с человеком я поступил точно так же, как в своё время с бельчатами: наполнил его энергией, разгоняя тепло по жилам, позволяя этой странной маске из плоти, которую носят так называемые “живые”, восстановиться.

Будь рядом со мной братец-тис, он бы настучал мне по голове за бессмысленную растрату энергии и общий идиотизм.

К счастью, братец-тис на тот момент уже научился покидать лес и наверняка в честь праздника гулял где-то среди людей на тракте, мороча голову очередному барду — благо имел он к ним поразительную слабость.

В любом случае, я остался один и сделал то, что большинство моих собратьев посчитали бы чистой воды идиотизмомом: я вливал и вливал в него энергию, которая мне самому вообще-то была очень даже нужна.

Люди, как оказалось, в этом смысле куда прожорливее бельчат, но не так уж отличаются от тех же оленей. Дело пошло на лад, и в какой-то момент я мог уже расслабить ветки и просто прикрыть человека ветками своего дерева, вливая в него очень умеренное количество энергии.

Человек знай себе спал, местами даже похрапывал. Но это не так интересно, интересное началось, когда он проснулся; дело в том, что он, наполненный моей энергией под завязку, сумел меня увидеть.

Что произошло, я, дух неопытный, понял не сразу: знай себе осторожненько встряхнул снежное одеяло, чтоб человеку было удобнее, да укутал удобнее пихтовыми ветками. А что человек застыл и на меня таращится… Ну я вас прошу, это люди. Они — как новорожденные олени: куда голову повернули, туда и смотрят.

Ну, или так мне казалось.

Что жизнь моя осложнилась, понял я только тогда, когда человек принялся молиться. Кому именно, я не уловил, но на всякий случай слегка отошёл от него и улыбнулся успокаивающе — не нервничай, мол.

Человек выкопал себя из снега, нервно покосился на меня, потом — туда, где у него вчера были раны, ничего не нашёл, снова вытаращился на меня… Я к тому моменту был полон дурных предчувствий: не раз мне говорили, что люди, если нас случайно увидят, потом ходят и всячески изгоняют, что в лучшем случае слегка неприятно, а в целом может и вовсе плохо кончиться…

Я не видел особенных альтернатив, потому просто попытался выглядеть таким добрым и милым, как только возможно. Не то чтобы у меня полноценно вышло, но, по крайней мере, у меня хватило ума считать образ прямо из человеческого разума — самое первое не-угрожающее, за что удалось зацепиться.

Позже, именно в этом облике меня сваяли на статуе в центре городка. Именно этими изображениями торгуют на зимних ярмарках, и сила человеческого внимания поддерживает меня именно в этом обличье. Таким образом, выбирая себе временное лицо, я определил свою судьбу на много столетий вперёд, установил свой основной облик — но тогда я, конечно же, этого не знал.

Человек, разглядев моё новое обличье, слегка расслабился. Он всё ещё двигался бочком-бочком, не теряя меня из виду, но в итоге спокойно себе ушёл, оставив меня в раздумьях о моей печальной судьбе.

И о том, что делать, если (когда) изгонять придут.

Ничего толкового на эту тему не думалось, да и в целом ситуация вызывала у меня нечто сродни печальной меланхолии. Братец-тис, который в теории мог бы прийти и прочесть мне лекцию на тему правильного обращения с людьми, всё ещё где-то пропадал, а сам я всегда был существом слишком ленивым и рассеянным, чтобы всерьёз строить какие-то планы на этот счёт…

Люди пришли через несколько дней; их привёл тот, который у меня под деревом спал.

Я мужественно приготовился.

Даже, если честно, воодушевился.

Понимаю, что для какого-нибудь моего бывалого собрата эта ситуация стандартная, вон сестру-ежевику раз десять изгнать пытались, всегда без особенного успеха, её попробуй ещё искоренить, сами знаете, как с ней это бывает… Но я-то другой! У меня то был самый что ни на есть первый раз! И посмотреть, как нынче кого принято изгонять, было интересно!..

Вообще, будь у меня на тот момент мозгов побольше, я бы понял, что контингент, на поляне собравшийся, для изгнания не очень годится. Но прошу вас, откуда у духа взяться мозгам?

“Люди пришли с яркими картинками, — размышлял я, — свечи в коробочках принесли. Может, они попробуют меня сжечь? Было бы неприятно, не люблю огонь… Человеческие детёныши наверняка пришли учиться изгнанию, не иначе. А вон те компактные пушистые волки, которых люди как-то называют, но я не помню, как — они тут наверняка, чтобы почуять и загнать меня… правда, у них пока не очень хорошо получается. Если компактный волк издаёт непонятные баркающие звуки, что это значит?..”

Ну и так далее.

Ничего не понимающий, но очень любопытный и вдохновленный, я наблюдал, как пахнущий свечами и благовониями светящийся человек в длинной одежде ходит с умным видом из угла в угол, чтобы заявить, что земля эта, значит, подлинно благословлена, и на ней случилось настоящее чудо. Остальные этому основательно возрадовались, принялись вешать на мою пихту всякие красивые разноцветные тряпочки и прочие забавные штучки. Они зажгли свечи, споро притащили несколько камней и принялись пить и есть, не забывая славить какого-то местного хранителя, благодетеля и праздничного эльфа по совместительству.

Я, в общем, только к вечеру, когда сила меня буквально переполнять начала, понял, что они вообще меня имеют в виду. И, должен признаться, то был глубокий культурный шок.

Так я, сам не пытаясь, стал духом места.

Сначала силы у меня были не то чтобы впечатляющие, должен признать. Но люди приходили каждый год, украшали моё дерево, просили о разных вещах, с некоторыми из которых я даже честно помогал, водили хороводы и зажигали маленький, домашний и контролируемый огонь, какой бывает только в мире железа.

И постепенно, могущество моё всё возрастало.

В городке моём тогда жили преимущественно ремесленники, охотники и столяры. Они частенько уезжали строить замки и прочие интересные сооружения, но всё равно возвращались, и я был рад каждому из них, как родному.

Быть духом места, считал я, в целом не так уж плохо. Весело, интересно, человеческие детёныши милые и почти всегда тебя видят, еду оставляют вкусную, фестивали в мою честь, опять же, замечательная вещь, там очень легко, затерявшись среди людей, танцевать вместе с ними… Мне нравилась эта жизнь.

Но, конечно же, как только я посчитал, что она всегда останется таковой, перемены пришли, принося с собой запах крови и железа.

Люди, облачённые в железо, пришли с юга, принося с собой смерть.

Я знал о том, кто они и каковы, задолго до того, как они физически явились на нашу землю: корни доносили до нас отзвуки их шагов, деревья и травы переговаривались о том, как много железа и жадности у этих людей с собой, сколь необычны они для этой затерянной в глуши земли — и какой дурной ветер несут с собой…

Я много слышал о них ещё до того, как увидел.

Позже, уже много лет спустя, живя в мире железа, я узнал, что этих людей называют рыцарями. И много веков после тех событий, в красивых романах, они описаны, как люди благородные, смелые и могущественные.

Я, как существо, лично наблюдавшее историю, склонен думать, что люди очень любят заменять подлинное иллюзиями.

Вполне вероятно, благородные и дальше по тексту тоже среди рыцарей попадались. Как знать! Но те, кого запомнил я, были, к сожалению, ребятами не очень приятными. Нет, у них была какая — то честь, кодекс, ещё какая ерунда — но всё это относилось к таким же рыцарям, ну или хотя бы людям благородным. Остальные? Тут всё очень зависит от того, как повезёт. Но в среднем, в зависимости от того, какой синьор нынче с каким ссорился, и где какие границы проходили, грань между рыцарями и разбойниками порой варьировалась от чисто формальной до просто несуществующей.

На доспехи каждый себе должен заработать сам, в конце концов.

Позже я узнал, что тот синьор, который формально защищал нас, не так давно преставился в честном (ну, по меркам представлений конкретной эпохи) бою, и это сделало наши земли уязвимой добычей для банды мимо пробегающих рыцарей, желающих прикупить себе новые стальные перчатки к турниру. Ну и, может, прекрасным дамам чего домой под шумок притащить, чего уж.

О том, что рыцари пришли в мой город, я узнал не от корней даже, а от… Неё.

Она была внучкой того самого человека, который спал под моим деревом, того, который основал этот городок и спланировал его (выходец из гильдии архитекторов оказался, не что-то там). Юная и прекрасная (по крайней мере, по человеческим меркам и если верить людям — я их вообще только по запаху духа и различаю), она приходила ко мне каждую зиму, плясала для меня каждый фестиваль, яркая, как цветок с далёких земель. Её дух пах морозом, карамелью и яблоком…

Обычно.

Сейчас, упав на колени у моих камней, она пахла болью и отчаянием, а ещё — кровью и тоской.

Напуганный, но всё ещё не способный принимать человеческое обличье, я упал на колени по другую сторону камня, обволакивая её своей энергией, отчаянно пытаясь успокоить и согреть. Да, согреть, потому что одета она была слишком легко, и мне всё равно, но кажется, в этой эпохе такой наряд вовсе принято считать неприличным, нижним платьем, и оно к тому же порвано, и вся эта кровь…

Будто почувствовав моё прикосновение, она упала в снег в традиционном жесте полного подчинения и взмолилась:

— Хранитель, я молюсь тебе в самый тёмный час. Вся моя семья мертва, они убиты, потому что отказали этим свиньям. Я… я жива, но…

Она сдавленно всхлипнула и сжала руки в кулаки, подчёркивая некрасивые кольца синяков на запястье.

— Хранитель, ты столько лет покровительствовал нашей семье, — голос её стал твёрже, решительней и злей. — Что хочешь проси… Помоги мне. Мне самой не остановить их; мне самой не отомстить за отца и мать, за братьев и сестру. Хранитель… Помоги мне.

И я подумал о том, что те дети, которые десяток лет назад приходили ко мне, чтобы украшать моё дерево, и пели песни, теперь мертвы. Я подумал о крови и железе, о цене и вине, о том, что выбрано, и том, что будет уплачено…

Я наклонился к ней и сомкнул свои ладони вокруг её запястий, исцеляя.

— Я заключу с тобой договор, — сказал я, — я помогу и отомщу. Но ты должна в точности выполнить то, что я тебе скажу. Слушай. Слушай. Слушай…

В норме, для духа говорить с человеком — это задачка не из лёгких. Как вы сказали бы в таких случаях, многое теряется за счёт тонкостей перевода… Но тогда, не мытьём так катаньем, мы с ней поняли друг друга.

Она дала мне имя, и я принял.

Она поставила предо мной кушанья, и я отведал.

Мы встали по разные стороны от камня, лицом к лицу, испили из одной чаши, и цепь договора связала нас накрепко.

Я взял её руку в свою и увёл её под своё старое дерево — пусть теперь я владел целой рощей, и дети моей пихты росли там и тут, всё равно она была ещё жива, и ветви её всё так же послушно опустились, обнимая человека.

Некоторые истории, наверное, поистине обречены повторяться.

— Оставайся здесь до завтрашних петухов, — сказал я ей. — Не бойся ни холода, ни зверей…

— Я не боюсь холода, потому что в твоей роще мне тепло, — сказала она хрипло. — Я не боюсь зверей, потому что они не убивают просто так… Лишь людей я боюсь.

Не то чтобы я не понимал её в этом вопросе.

— У людей есть огонь и железо, — сказал я ей сочувствующе, — они пугают. После этой ночи, я не уверен, что смогу явиться снова. Но знай: под этим деревом, тебя ни найдёт ни человек, ни зверь… Ни тот, кто сочетает в себе обоих.

Она сглотнула:

— Спасибо, хранитель.

— Договор есть договор, — вздохнул я.

В конце концов, какой смысл в духе местности, если на этой местности больше никто не живёт? Значит, с какой стороны ни глянь, именно моя работа теперь — позаботиться об этих рыцарях.

Раз и навсегда.

Я нашёл их в таверне, пьяных, грязных и самодовольных. Их мечи обжигали даже издали, воняя кровью и смертью, их смех звучал отвратительной какофонией, и дух их пах гнилой соломой и железом.

“Никакие они не свиньи, — подумал я. — Свинки милые. Особенно поросятки. У меня одно кабанье семейство отдыхает постоянно, чешет бока о кору… Сравнить — неуважение по отношению к свиньям. Чем они заслужили такие сравнения? Умные животные. В отличие от…”

Я послушал очередной взрыв хохота, приготовился — и возник на пороге таверны, впервые в своей жизни принимая материальный облик. Я стал красивым юношей с острой улыбкой, неуловимо похожим на того самого “зимнего эльфа”, каким обычно рисовали меня местные художники.

Я шагнул к двери, но меня кто-то ухватил за руку. Я повернулся — и увидел знакомого мужчину, кузнеца. Он тоже часто приходил ко мне в рощу, и частенько оставлял мне дары из меди. Я очень любил их, вообще-то.

— Не ходи туда, парень, — сказал кузнец хмуро, — поверь мне, ты выбрал плохой день, чтобы к нам приехать. В любой другой день, мы рады гостям. Сегодня… Беги отсюда, парень.

Я хлопнул на него глазами и улыбнулся ещё острее.

— Но разве это не преддверие фестиваля в честь местного хранителя? — подмигнул я. — Мне говорили, у вас тут каждую зиму красотища.

Кузнец посмотрел на меня, как на слабоумного.

— Парень, ты не видишь, кто у нас нынче отдыхает?.. Они сказали моей жене, что сожгут тут всё, если им не понравится вино. Я отправил детей прятаться в храм, потому что надеюсь, что эти не сожгут хоть его. Но жалею, что слишком холодно, чтобы прятаться у Хранителя, потому что там лес, может, хоть запутает этим уродам дорогу, а храм… Я совсем не уверен, что для них есть хоть что-то святое.

С этим я спорить не стал; они могут рисовать священные символы на доспехах, но это совсем не всегда говорит об уважении к традиции, что этот символ породила.

Иногда, это просто маска. И оправдание.

— Получается, фестиваля не будет? — сказал я. — Вот ведь жаль. Мне было интересно, что ты мне в этом году подаришь.

Он моргнул на меня изумлённо, но потом взгляд его застыл, не отрываясь, на моей руке.

Я тоже посмотрел, задумался…

— …А, — сказал я задумчиво, — всегда забываю, что у людей их пять. Вы, знаешь ли, не так-то просто устроены!

Я насмешливо улыбнулся и наклонил голову, позволяя связке медных медальонов, оставленных однажды этим кузнецом на моём алтарном камне, выскользнуть из-за ворота…

Это был риск: с большой долей вероятности, человек мог заорать, начать размахивать руками и приняться совершать прочие, не слишком осмысленные и местами ненужные действия. Для себя я решил, что, если он таким образом привлечёт внимание рыцарей ко мне, то всё хорошо…

Но кузнец был бледен, напряжён, но очень, очень тих.

— Мой лорд, — сказал он неуверенно.

Я едва заметно поморщился, но возражать не стал: все мои братцы и сёстры предпочитают пафосные именования.

— Мой лорд, вы пришли за ними?

— Да, — я оскалился, показав волчьи зубы, позволив рогам стать видимыми за небрежным отводом глаз. — Я пришёл за ними.

К моему удивлению, кузнец коротко улыбнулся и деловито кивнул.

— Хорошо. Что мы можем сделать для тебя? Как помочь?

Я склонил голову набок, обдумывая, а потом улыбнулся ещё шире.

— Ну, если ты спрашиваешь…

Я вошёл в таверну только тогда, когда жена кузнеца, трактирщица, трижды убедилась, что у меня нужное количество пальцев и ничего странного, вроде рогов или меха, не торчит из под моей парадно — яркой туники. Они даже сняли подкову, висящую над входом, хотя я и объяснил, что в моём собственном городке та не слишком обжигает — но, чего таить, уважение было приятным, да и отсутствие боли лучше минимального её количества.

Нам всегда легче, когда нас приглашают. Этой правды ничто никогда не изменит.

Так или иначе, подкову убрали, рога замаскировали залихватской шапкой, и я уселся за единственный свободный столик в уголке, заказав у трактирщицы питья. Цитра, которая как будто по мановению волшебства (потому что да, вообще-то по мановению волшебства, откуда, думаете, взялись эти метафоры?) объявилась у меня в руке, зазвенела струнами.

— А что, хозяйка, — протянул я вкрадчиво, — хочешь ли ты послушать песни о героях? Смотрю, иные из них у тебя нынче гостят!

Рыцари оживились; их внимание, остро воняющее ядовитым железом, тут же сконцентрировалось на мне.

Я позволил своей энергии закружить вокруг меня, оплетая весь зал невидимым плющом чар.

“Песня, — зашелестел мой плющ, — позволь мне спеть для вас… Спеть о ваших славных подвигах…”

— О, бард! — завопили она на разные голоса. — Спой о наших славных подвигах, бард!

Я улыбнулся им залихватски и шагнул вперёд послушно. Инструмент зазвенел в моих руках, и звон его отразился от множества заледеневших деревьев в лесу, от поверхности старого озера, от всех подков, висящих над входами в дома…

— Простившись с домом, потискав красотку, герой отправляется в путь… Ему не страшны лихие дороги, где трусы боятся вдохнуть…

Я пел и пел, какие-то слова звучали, по крайней мере, их разум считывал какие-то слова — я не вникал. Я знал, что слышит застывшая за стойкой трактирщица: звериный рык, снега хруст под оленьим копытом, шелест реки и вороний крик. Такова, на самом деле моя песня…

Но это, конечно, не важно.

— Еды! — крикнул я. — Еды дорогим гостям!

— Да, трактирщица, еды!

Я посмотрел на трактирщицу. Та сглотнула, но послушно разложила по тарелкам то, что я заранее заготовил для дорогих гостей — личинок да гнили, песка да камней.

Надо отдать женщине должное: еду она расставила по столам с уверенностью, несмотря на то, что ей явно было страшно… Да и, честно говоря, проклятые рыцари совершенно не умели держать руки при себе.

Я уж опасался, что мне придётся придумывать, как её вытащить, но чары сделали своё дело: рыцари уже перевели взгляд на еду.

Они, разумеется, видели любимые свои блюда.

— Ну глянь, умеешь же готовить!

— Какое аппетитное!

— Больше, больше!

Я улыбнулся.

Трактирщица, в лицо которой постепенно возвращался цвет, быстро скользнула мимо меня.

— Мой лорд, у людей другие зубы и нет меха на ладонях, — шепнула она быстро.

…А да, точно. Постоянно забываю!

Благодарно улыбнувшись ей (на этот раз человеческими зубами, не волчьими), я принялся снова наигрывать зачаровывающую мелодию, пригашая весь возможный дискомфорт от “отличного кушанья”, позволяя их разуму обмануть и обмануться.

Он, видит лес, любит делать и то, и другое.

И, так или иначе, пришло время…

— Питья! — крикнул я. — Хозяйка, неси питья!

— Верно! — заголосили рыцари. — Питья!

Ну, ребята, вы сами попросили.

Я пронаблюдал, как мутная вода из ближайшего болота наполняет кружки, представая перед ними самым изысканным вином; я улыбнулся, глядя, как они пьют и пьянеют, как чары, напоминающие одновременно крюк и яд, плотно укореняются у них внутри.

Они были уже одной ногой в могиле, но пока ещё не знали об этом.

Руки мои плясали по струнам, принося в мир мелодию, которую смертным не услышать. Она растекалась по залу таверны, отражаясь от углов, обволакивая окружающий мир, как патока…

Однажды, люди придумали музыку, чтобы дотянуться до духов. Они многое смогли с тех пор на этом поприще, но в этом им всё же не превзойти нас.

Нашу музыку просто так не услышать, но это не значит, что она не слышна. Она может не касаться ушей, но до разума и сердца человеческого она всегда, всегда способна дотянуться… Если ты позволяешь одному из народца ши играть и петь, считай, ты тем самым даёшь нам власть над собой. Это знают все, кто даёт себе труд изучать нас…

Но рыцари, эти ходячие мертвецы в жестянках, ни о чём не подозревали. Они ели и пили, наполняясь под завязку нужной мне силой, всё больше проваливаясь на другую сторону…

Ради этого всё, собственно, и затевалось.

Тут вот какое дело: духу не так-то просто навредить человеку.

То есть понятное дело, что на своей территории могущественный дух может очень много. Но даже при таком раскладе, всё не так просто. Мы можем использовать сплетение вероятностей, манипуляции с сознанием, случай и якобы-случайность. В сумме это всё может стать очень даже смертельным оружием… Но не настолько прямым и эффективным, как столь любимое людьми железо.

Для того, чтобы справиться с толпой вооружённых чужаков, обвешанных железом, с мозгами прямыми, как единственная улочка полумёртвого городка, мне нужно подготовить их для начала. Я не могу навредить им напрямую; мне необходимо притянуть их к миру духов так близко, как только возможно. Наполнить чарами и тьмой, проклятиями и страхом, чтобы, когда мои когти потянутся к ним со всех сторон, они рухнули, как сквозь лёд, на другую сторону.

До нужной кондиции они дошли быстрее, чем я даже ожидал. Несколько чарок “вина”, съеденное подчистую “кушанье”, ещё немного музыки — и я увидел, как заползает на их лица мертвенная бледность, как замедляются движения и сереют губы. Я ещё несколькими прикосновениями к струнам удостоверился, что, даже если их тело почувствует боль, разум не сможет её воспринять.

Нет, ничто из того, что они съели, не было ядом. По крайней мере, не смертельным точно. Даже если это была бы заманчивая перспектива. Трактирщица предлагала вообще-то, и насколько это было бы проще! Но, чтоб их, правила.

Нам нельзя убивать людей.

Да, сам понимаю, что, учитывая всё, звучит как полный бред. Но тут всё точно так же, как с “да не войди же без приглашения” правилом: очень многое тут завязано на формальностях и деталях.

У нас всё, что может быть засчитано приглашением, будет им засчитано. Без исключений. Вне зависимости от того, подразумевал ли его сам человек… Однако, в качестве формальности, правило всё ещё существовало и очень даже работало.

То же самое с правилом, запрещающим нам убивать людей.

Формально, много человеческих смертей произошло с подачи разозлённых (или просто заскучавших, или кем-то подчинённых, или оголодавших) духов. Но тут, как и в предыдущем случае, очень важную роль играют именно формальности. И линия, по которой проходит их граница, тонка, но тяжела, как стальной клинок. Иллюзии, игры разума, тени и шёпот — всё позволено, всё честно в игре, где правил не так уж много. Но при этом каждый шаг, сделанный человеком, должен быть его собственным выбором. Мы наводим чары, они или поддаются, или нет. Такова картина.

Убедить человека попробовать ядовитые ягоды — да, если сможешь заморочить голову достаточно, победа за тобой, а выбор за ним. Но осознанно добавить человеческий яд в кушанье… Слишком близко к той границе допустимого, которая может уничтожить меня откатом. Даже если у меня в любом случае все шансы развоплотиться от истощения, я всё ещё не хотел рисковать откатом. И, как назло, мне не на кого было его перекинуть: мой договор с людьми не из тех, что предполагает полную индульгенцию для духа.

Что, может, к лучшему.

Так или иначе, мне нужно было, чтобы разбойникорыцари сами, добровольно и с открытыми глазами, пошли навстречу своей собственной погибели. Что, в нормальном их состоянии, почти что невозможно: слишком много людей, их внимание тяжело, их железо обжигает, они могут вытолкнуть друг друга из навеянной мороком иллюзии, да и сил на неё уйдёт немеряно… Но, если они сами, добровольно наполнят себя тем, что является частью моей территории, если они ослабят свои тела тем, что не смертельно, но всё ещё совсем не полезно людей, если они ослабят своё внимание и реакцию алкоголем, на который трактирщица тоже не скупилась, выбирая и подмешивая самый забористый…

Если все эти условия выполнены, значит, я уже выиграл.

Когда время пришло, я встретился глазами с трактирщицей и быстро кивнул ей на заднюю дверь: для всего дальнейшего, мне не нужны были зрители. Вес её внимания и так лежал на моих плечах, придавливая к земле…

Она поняла.

Она быстро поклонилась и выскользнула прочь, не оглядываясь.

Мудрая женщина.

— Мудрые рыцари, — проворковал я, вплетая музыку в слова, помогая их вниманию сконцентрироваться на мне, — хотите ли вы услышать замечательную историю этого края, о неизведанных богатствах, спрятанных в святилище нечистого духа на горе. Я расскажу вам о монстрах и сокровище. Желаете слушать?

Разумеется, они желали! Рыцарей, особенно таких, хлебом не корми, дай только совершить героический поступок (то бишь, разграбить какое-нибудь святилище, спешно по такому случаю объявленное нечистым вне зависимости от фактического положения вещей). Грабить без риска для себя того, кто никак не сможет им противостоять… Таковы они были, эти рыцари.

Они ошиблись лишь в том, кого именно считать беспомощным. Но такое с большинством им подобных случается, рано или поздно. На каждого хищника всегда найдётся другой, посильнее и покрупней. Такова природа, и никто от её законов ещё не убегал.

Эти, что характерно, тоже не убежали.

Не выпуская своего инструмента из рук, я разливался соловьём, рассказывая о том, как некий проклятый нечистый дух невиданного могущества (сам себя не похвалишь, никто не похвалит) захватил эти земли, как ведьмы и колдуны построили ему святилище и, прежде чем быть казнёнными за колдовство, спрятали там невиданное богатство, и тарам-пам-пам.

Откуда оно, это самое богатство, могло взяться у “ведьм и колдунов”, и почему они его там спрятали, и ещё множество подобных вопросов оставались за строчками. Однако, пальцы мои не оставляли струн, а пока моя музыка звучит, разум человеческий поверит во что угодно — особенно в то, во что и так хочет верить. Совершенно неудивительно, что почти сразу же один из них предложил отправиться на поиски сокровищ.

Внутренне я едва не сплясал от восторга, но внешне изобразил закономерные для такого случая сомнения.

— Благородные рыцари, помилуйте, уже темно, — заныл я, — лесные дороги опасны, и духи неугомонны в эти дни. Мудро ли…

Меня прервала прижавшаяся к горлу чистая сталь.

— Ты хочешь жить? — ощерил пожелтевшие зубы рыцарь. — Если да, то тогда ты проведёшь нас.

— Вот-вот, — подхватил другой. — И на твоём месте я бы молился всем богам, чтобы мы нашли, что ищем. Иначе…

Я постарался максимально убедительно изобразить испуг. Не уверен, насколько у меня это получилось на самом деле: железо так близко с моему физическому телу жгло немилосердно, и удерживать подобие полноценной физической формы было сложно, как никогда. Будь на месте этих красавцев опытный экзорцист или подобный человек, умеющий отличать нашего брата и знающий, куда смотреть, всё это кончилось бы для меня плохо.

К счастью для меня и несчастью для них, они особой внимательностью не отличались даже в лучшие свои дни. И тот день точно не относился к таковым.

— О нет, благородные рыцари, не режьте меня! Я отведу вас, конечно же, я отведу! Я ничего другого не имел в виду!..

И мы пошли.

Добираясь сюда по другой стороне, я не особенно смотрел на изменения в мире людей. Но теперь, идя в компании рыцарей, я отчётливо видел повсюду следы их “подвигов”: несколько сожжённых домов, разграбленный храм, несколько тел там и тут, разрушенная ярмарка, та самая, приготовленная для фестиваля, фигурка зимнего эльфа, которую каждый год делают дети, небрежно брошена в окровавленный снег…

Я подумал, что, сколько бы сил для меня ни утекло, чем бы мне ни пришлось заплатить за то, что собираюсь сделать, и даже если я никогда не обрету сознание вновь — оно того стоило.

— За мной, благородные господа, — ворковал я. — Следуйте за мной, и я отведу вас к самым невиданным сокровищам на свете.

Они не начали сомневаться до того, как мышеловка практически захлопнулась.

— Какой всё-таки тёмный этот лес, — пробормотал один из них. — Разве может быть так темно, когда снега навалило по колено!

… На ваших тропах — не может.

На наших, тьма бывает разной.

— О, тут всегда примерно так, — сказал я небрежно, — это потому, что проклятая тварь неподалёку…

Она прямо здесь, с вами, спасибо и пожалуйста. Больше не обращайтесь — хотя, я сам планирую позаботиться, чтобы вы никогда ни к кому не обращались.

— …Но благородные герои смелы и могучи. Чего им бояться здесь?

Ответ: уже нечего.

Но в данном случае, это совсем не хорошая новость.

Они тоже чувствовали это. Даже сквозь марево чар и общей тупости, они всё ещё оставались людьми, существами, очень тонко и глубоко чувствительными к опасностям и сущностям иной стороны. Если бы дело обстояло иначе, не развивались бы наши миры параллельно, подпитывая и отражая друг друга.

Для людей, полноценно попасть в наш мир невозможно. Однако, когда определённые условия выполнены, они оказываются на границе между тем и этим. Это возможно только в момент, когда никто не наблюдает это со стороны, и зачастую для одного человека. Несколько людей уже требуют огромного вложения сил, но даже так, мне нужно будет разделить их.

— Мы уже где-то рядом, благородные рыцари, — сказал я быстро, — это где-то здесь. Ищите круг камней! Разделимся!

— А больше тебе ничего не поискать? — рыкнул предводитель. — Все деревья одинаковые, темнотища такая, что хоть глаза выколи, я даже не вижу дороги, по которой мы пришли! Это не похоже на место, где прячут сокровища! Ты нас обмануть вздумал?!

И мне нужно было продержаться ещё немного, заставить их разделиться, тогда точно всё бы прошло отлично, но проблема вот в чём: не так уж много у меня оставалось сил.

Когда предводитель, в самой знакомой ему манере убеждения, махнул на меня мечом, моя форма, и так державшаяся на силе воли и упрямства, всё же поехала, демонстрируя…

Да одним корням ведомо вообще, чего она там демонстрировала, если честно. Контроль над материальным обличьем для нас — это то ещё великое искусство, которое даже самым могущественным не даётся легко. Особенно если приходится иметь дело со слишком пристальным вниманием, сомнениями или рациональными оценками. Наши сущности переменчивы, как поток воды или облако, потому удерживать их в одной форме приходится ценой огромных волевых усилий. В момент, когда концентрация хоть немного ослабевает, облик тут же плывёт, и смотрящий тут же начнёт видеть весёлые и замечательные сюрпризы, взятые прямиком из его же головы. Причём даже сам дух будет не в курсе, чего он там такого интересного показывает.

Судя по тому, как они побледнели, заорали и задёргались, показывал я им чего-то интересного. В принципе, немудрено: с их послужным списком, их сознание должно быть полно жутковатых картин, спасибо нечистой совести. Да и моё намерение по отношению к ним дружелюбным не назовёшь, что тоже не может не сказаться на восприятии: разум смертных очень хорошо считывает намерение, проводя таким образом градацию между “добрыми” и “злыми” духами…

В любом случае, заорали они громко. И некоторые даже кинулись бежать, как я того с самого начала хотел. К сожалению, некоторые из них, закалённые сражениями и в целом рыцарским стилем жизни, пугались не так легко. Несколько из них не только не убежали, но и быстро ткнули в меня несколькими острыми железками, от которых я не успел увернуться.

Проклятый металл, прошедший сквозь полуматериальное тело, не только развоплотил меня, но и лишил тех крох силы, которые ещё оставались после всех моих художеств. Это было не смертельно, но больно и очень, очень не вовремя: если я не позабочусь об этих красавцах, если некоторые из них вырвутся с другой стороны, то людям в городке придётся иметь с ними дело.

Не ради этого всё затевалось.

Я покружил над ними, невидимый и неосязаемый, не зная, что делать с этим. Если бы только бра…

— Этот плющ движется! Он пытается меня сожрать!

А.

Значит, братец-тис всё же здесь.

“Не знал, что ты любишь веселье,” — мысленный голос его, как обычно, мягок и сладок, как патока. — “Но ты мог бы предупредить меня. Неужели думал, что справишься сам?”

Я тихонько завибрировал в виновато-раздражённом спектре.

Ну да, думал. Что с того-то?

“Ну-ну, — хмыкнул тисовый братец, — с твоими великими навыками планирования, тебе и так после такого количества железа теперь восстанавливаться и восстанавливаться. Оставь их мне.”

“Оставь их нам, оставь их нам!” — зазвучали со всех сторон голоса, среди которых я точно различил кленового братца, ежевичную сестрицу, хозяйку грибного круга и дух соседней реки… Никто из них не оставил меня одного. И, даже если за это по большому счёту надо благодарить братца-тиса, всё равно — приятное.

Почему-то я не ждал от них.

“Никто из них не должен выбраться обратно в человеческий мир”, — предупредил я.

“Ты за кого нас принимаешь?” — судя по тону, тисовый братец почти обиделся.

И правда, чего это я…

Собственно, дальнейшее было просто.

Захваченные в водоворот иллюзий и мороков, ведомые в разные стороны духами, рыцари метались, тонули, оступались, ломали шеи. Это очень просто в лесу, когда они разбежались в панике, когда вокруг темно, и некому потом рассказывать сказки…

Я лично приманил предводителя рыцарей к крутому склону над рекой, проследил, чтобы тот точно-точно оступился, и с чувством выполненного долга (и закрытого договора) позволил себе раствориться в пространстве, снова устремившись к своей старой доброй пихте. Энергии у меня почти не осталось, и я, прошептав девице на прощание “Всё исполнено”, тихонечко уснул, не зная, обрету ли разум снова и, если да, то через сколько десятков лет. Тяжело, ох тяжело быть духом…

Будущее показало, что я здорово недооценил силу человеческой благодарности.

Не поймите неверно, она — штука переменчивая и непредсказуемая. Многие из нас оказывались в ситуациях, когда помогали людям и получали в ответ на свои старания старый добрый экзорцизм или, того хуже, какую-нибудь рабскую печать на сущность, чтобы жизнь мёдом не казалась.

Но, как я уже упоминал выше, главная моя способность заключается в том, что я, совершенно неожиданно для всех включая меня самого, очень везуч. И в моём случае, каким-то образом, человеческая благодарность действительно обернулась для меня благословением.

Пока я спал (десяток лет всего, ну!), девица, с которой я заключил ту памятную сделку, вышла замуж, сделала супруга формальным городским старостой, тогда как сама стала фактическим. Город с помощью моей пережил налёт рыцарей, опустошивших регион. Потому он стал прибежищем для приличного количества тех, кому меньше повезло, расширился и развился. Когда я проснулся от своего сна, обнаружил внезапно, что крошечный городок, в общем-то состоящий из стандартных Мясной, Пивной и Рыночной улиц, каким-то образом обзавёлся ещё тремя.

Одна из них, что характерно, была названа в честь старого доброго меня: Танненальф.

Это было, разумеется (слава корням!), не то имя, что я дал ей для заключения договора. Тем не менее, это имя теперь принадлежало мне по праву, и на этой земле вся энергия, вся сила, посвящённая этому имени, стекалась ко мне.

И было её немало.

Они посвящали мне изображения и песенки, собрали целую мозаику с моим предположительным обликом, зашли так далеко, что сделали пихту гербом, тем самым навсегда связывая меня с этим городком. Так что я каким-то образом проснулся, если переводить с нашего на человеческий, неожиданно и почти что неприлично богатым.

Да, мой городок так и остался одним из сотни таких же, разбросанных, как зёрна из прохудившегося мешка, на склонах гор. Да, там было не так много людей, чтобы насобирать с них силы на “поистине великие дела”, которыми грезили некоторые наши. Но для старого доброго, не особенно амбициозного меня такое положение вещей было исполнением всех желаний, даже тех, на которые у меня наглости не хватало.

С таким притоком силы, я мог спокойно и свободно гулять среди людей, выдавая себя за одного из них. Никакого тебе случайно вылезших рогов или неприличного количества пальцев! Я получил то, о чём большинство духов могло только мечтать — и вечную жизнь в придачу.

Это был сказочный расклад, да. Но в этой бочке мёда оставалась одна неизменная ложка дёгтя: я не знал наверняка, записано ли где-то моё то самое, самоназванное имя, позволяющее вмешаться в контракт… Первые годы, я постоянно оглядывался через плечо, ожидая, что ритуал используют снова, связывая меня тем самым по рукам и ногам. Но время шло, и ничего не происходило. Я всё ещё мелькал на фестивалях там и здесь, откликался на мелкие просьбы, направленные в сторону моего “официального” имени, но ничего более серьёзного на горизонте не маячило.

Спустя сто лет, я немного успокоился.

После третьей сотни я сделал вывод, что имя моё просто нигде не было записано…

Но теперь, много веков спустя, контракт использован вновь. Причём с абстрактным приказом! И, поскольку имя, использованное при ритуале, было некогда названо мной же, бежать некуда: если я не смогу исполнить условия договора, имя будет для меня потеряно — вместе со всем могуществом, которое оно мне некогда принесло.

Вот такие вот пирожки мировой несправедливости.

Но жаловаться смысла нет, всё так, как есть, и ни один из миров, ваш и наш, не свободен от глупых и усложняющих жизнь правил. Всё, что остаётся мне теперь — пойти и познакомиться со своим подопечным человеком в человеческой же шкуре…

И понадеяться, что моя знаменитая удача не оставит меня вновь.

Её звали Сильви, мою новую договорную подопечную.

Пользуясь привилегиями бестелесного нематериального создания, я проследовал за ней целый день невидимой тенью, бесстрастно рассматривая эмоции, мысли и чувства, механику её тела и запах души…

В итоге, я смог для себя составить некоторую картину.

Сильви была очень истощена ментально.

Я не мог её винить — такая усталость стала бичём этого нового мира, в конечном итоге, постоянной константой, с которой попробуй ещё поборись. Люди пытались, конечно, они вообще молодцы. Но большинство их методов были порождены наукой, которая хороша, когда доходит до дела, но с духом — сложнее, даже если он ходит по улице в мясной оболочке…

Не то чтобы я считал, что это плохо. Ментальная усталость и энергетическое голодание — не худшее, что могло бы случиться, если вы спросите меня. Я ещё помню времена, когда из десяти детей выживало в лучшем случае пять, и даже они считались счастливчиками, если дожили до сорока пяти. Я помню времена, когда люди в большинстве своём не успевали думать об усталости и счастье. Смерть стояла за дверью, постоянная и подлинная главная героиня любой сказки, константа их бытия. Они взрослели быстрее и старели быстрее (те, кто в принципе успевал постареть), они праздновали громко и отчаянно, радуясь тому, что сегодня могут урвать у жестокого, полного опасностей мира ещё один день… Та, прошедшая эпоха была полна многого, но не той серой усталости, что мучает мою подопечную.

Та усталость приходит, когда не можешь найти себя. Невозможно искать себя, когда каждую секунду отчаянно пытаешься выжить; с другой стороны, проще искать себя, когда мир твой полон магии и неразгаданных тайн. Потому, парадоксально, в той, прошлой эпохе с этим было проще, не сложней.

Но теперь, в мире, который покорил железо и покорился ему, в мире победившей науки и Здравого Смысла не осталось магии и тайн. Не для таких, как Сильви — разумных и здравомыслящих людей, уважаемых столпов современного общества, и… Как там, в общем, можно назвать успешных в своей сфере жителей современных офисов, причём тех, что занимают верхние этажи модных нынче зеркальных зданий? Я не знаю.

Меня передёрнуло от мысли обо всём этом железе. Оно встроено в эти здания, как скелет, пронизывает их и жжёт, жжёт, жжёт… Я всё ещё считал, что эту грусть, которая распространилась вокруг, стоило называть железной болезнью, хотя и понимаю, что многие люди со мной не согласились бы.

Люди видят это всё иначе, вполне вероятно, намного правильнее для них; но для нас — о, для нас, неспособных на тоску и усталось, точно знающих своё место в мире, не умеющих предаваться грусти, способных быстро и качественно забывать, — для нас, железо остаётся единственным, что может подобные эмоции с собой принести… У нас, это называется железной тоской. Она приходит, когда кто-то оказывается достаточно долго заточён людьми в ловушку без возможности сбежать. Дух, охваченный ею, болен…

Я задумался, глядя на огромный массив того самого здания, полного отражения и железа: интересно, чувствует ли Сильви себя здесь пленницей? И, если да, то что именно стало клеткой? На этом свете так много вещей, которые можно превратить в ловушку, если очень захотеть..

Я отправил лёгкий импульс в отражения, убеждаясь, что цель моя всё ещё там, в башне отражений, и спустится довольно скоро. Я перепроверил своё человеческое обличье — старая привычка, которая приросла так плотно, что даже теперь, когда я освоил искусство масок в совершенстве, его не обойти и не отнять. Но у меня всё ещё было нужное количество пальцев, и рога или вольчьи зубы не вылезли там, где им было совсем не место.

Я был готов к нашей встрече.

Довольно улыбнувшись, я устроился в кафе, названном в честь меня же (жизнь локального фольклорного персонажа полна ироничных моментов, и, если мне нравится заказывать пихтовый кофе, на котором сливками изображено моё дерево, об этом совершенно никто не должен знать).

Кафе мне нравилось. Я помогал обставлять его… Было это когда, девяносто лет назад? Или уже сто? Незадолго до тех двух ужасных войн, когда стук железа и запах крови уже звучали в мире духов, проблемы уже гноились, предубеждения и ложь поднимали свои уродливые головы, люди отказывались видеть в людях людей — но многим всё казалось, что эта стрела не сорвётся, что катастрофы удастся избежать, что ну не может быть в наш учёный век так…

Все, кто верил в это, ошиблись. К сожалению.

Позже, я понял, что слова эти будут повторяться век за веком. И просвещение, как бы хорошо и полезно оно ни было, не является панацеей от всех болезней. Более того, иногда можно быть даже слишком учёным — как минимум, если пытаться заменить наукой сердце, а свободу заботой о безопасности, это может очень быстро и очень плохо кончиться…

..В любом случае, это кафе я впервые обставлял тогда. С пра-прадедом нынешнего владельца.

С тех пор всё изменилось, разумеется. Но вон тот старый чайник, что воспринимается нынче элементом декора “под старину”, и вон та потемневшая от времени картина, и вот эти вот старые ложечки… Будучи бессмертным духом, ты видишь историю совсем иначе, чем делают то люди.

Для (большинства) людей, история принадлежит книгам, и пыльным архивам, и скучным лекциям о великом и мёртвом. Но для меня, живущего с этим городком столетие за столетием, очень мало значения имеют всякие великие события и люди, которые вершили… Что бы они там в общем ни вершили, ну.

Я помню историю вкусами и запахами, музыкой и тишиной, тканями, модными в том сезоне, когда родилась бабушка вон той официантки, и мастерами, которым ты помогал строить лет двести назад вон тот домик на углу. Для меня история живая, бытовая и очень реальная, она дышит и живёт на этих улицах, наслаиваясь и расстилаясь под ногами, порождая настоящее паутиной связей и повторений, порой грустных, а порой и…

— Только не говори, что у тебя опять минутка меланхолии. Ты понимаешь, я надеюсь, что в исполнении существа твоего калибра это уже почти что неприлично?

О. Он пришёл.

Столько лет, и я никогда не перестану удивляться, как существо вроде него, кричащее о своей злобности всем, желающим слушать, ухитряется проявлять столько привязанности к тем нескольким, кого он однажды счёл своими. Я никогда не пойму этого, возможно, даже не стану пытаться.

Да, когда-то я поделился силой с более молодым духом плюща и тиса, когда тот был ослаблен зимой и железом; но я никогда ничего не просил и не ждал в ответ. Я сделал бы это для кого угодно из братьев и сестёр, к тому же, это практически ничего мне не стоило… Но каким-то образом для него, даже спустя множество лет, это остаётся поводом для верности и заботы, граничащей с одержимостью.

Впрочем, все его эмоции граничат с одержимостью. В этом, он самый что ни на есть типичный ши.

— Иво, — склонил голову с улыбкой я, — мне казалось, что ты в наши дни редко возвращаешься в нашу сонную глушь… И ещё реже — без компании.

— Грязные инсинуации, — усмехнулся он, — я всегда рад прогулке обратно к корням. Особенно когда есть хороший повод. Должен же я был рано или поздно навестить твой фестиваль снова, тебе не кажется?

— И никаких других поводов?

Он расширил глаза своего человеческого аватара в притворном возмущении.

— Какие могут быть поводы?

Я вздохнул. Ну конечно, он просто совершенно случайно оказался здесь буквально на следующий день после того, как связывающее меня имя прозвучало…

— Кто тебе сказал?

— Сказал что? Неужели что-то случилось? — захлопал человеческими глазами он.

Я только махнул на него рукой, прикидывая, что надо будет снова провести обстоятельную беседу с тем плющом, что разросся в моей роще. Скорее всего, будет это бесполезно. Но, по крайней мере, попытаться я должен. Сколько за мной можно шпионить, право слово?

— Конечно, ничего не случилось, — пожал плечами я. — И, в любом случае, я рад тебя видеть. Слышал, о тебе выпускают новую книгу, и она уже вызвала огромный интерес; поздравляю. Нашему брату очень выгодно быть книжным персонажем, особенно в эти дни.

— Любовь, тьма и магия продаются, — пренебрежительно передёрнул плечами братец-тис, — как и стиль в целом. Даже если в эти дни они предпочитают рассказывать о рафинированных, приукрашенных, загнанных в рамки их представлений нас, под этой поверхностью лежат те самые чары и слабости, что много столетий назад. Их всё ещё тянет к нам, как и раньше. Главное — найти подходящего человека, который напишет тебя так, как тебе хочется быть написанным, не отступая ни на шаг от того, что ты желаешь… Но конечно, людям нельзя доверять даже в такой малости.

Я слегка улыбнулся: братец-тис, века там или не века, оставался болезненно и умилительно — собой.

— Но разве в союзе творца и вдохновения, как и творца и творения, который часто один и тот же союз, не двое играют в игру? — спросил я невинно, просто потому что я тоже люблю играть. Кто из нас не любит?

Братец-тис приподнял бровь, его плющ зашелестел на границе моего сознания, немного насмешливо и немного угрожающе, всё как всегда.

— Я задаю правила.

— Ровно до того, как ты перестаёшь их задавать, — подмигнул я. — Это справедливо и для них, и для нас. Мы и они всегда стоим по две стороны невидимой границы, уравновешиваем высокомерия и слабости друг друга, перетекаем из одного в другое. И ты знаешь это, даже если ты очень не хочешь этого знать.

— Люди, — ответил он, — они имеют над нами слишком много власти, чтобы не быть опасными.

Нет, это правда слишком весело.

— И ты не думаешь, что они могут то же самое сказать о нас?

Он сверкнул глазами.

— Ну что же, нам повезло, что они не верят в нас, не так ли?

— Действительно, повезло, — я не знаю, что бы делали люди из нынешнего мира железа, если бы знали о нас. Но в одном уверен: ничего хорошего. Даже если порой древний закон, не позволяющий чарам вершиться под чьим-то пристальным взглядом, раздражает.

— Ну хоть это ты признаёшь, — демонстративно вздохнул братец-тис. — Иногда мне страшно наблюдать за тем, куда могло бы завести тебя твоё человеколюбие…

— Пока что оно приводило меня только в самые лучшие места.

— Только потому что я позаботился о том, чтобы люди рассказывали нужные сказки, — сказал он, и в голосе прорезалось острое предупреждение.

О. Вон оно что.

Я всегда спрашивал себя, действительно ли моё везение было случайным, правда ли весь этот культ локального духа, вернувший мне силы и даровавший свободу, образовался без посторонней помощи. Не то чтобы я не верил в благодарность человеческую, конечно! Просто в их страх я верю не меньше. Как и в короткую память. Потому…

— Ты помог мне тогда, когда я… Спал.

Братец-тис презрительно скривился.

— Я должен признать, мне не пришлось делать слишком много: ты хорошо выбрал человека для сделки. Но всё же, разумеется, я вмешался. Я позаботился, чтобы мешки с кровью, ради которых ты едва не отдал свою бессмертную жизнь, оценили это по-достоинству… Ты всегда был слишком добр, пихтовый братец. И я не понимаю этого, но уважаю. Потому для всего, что не вписывается в твою доброту, у тебя есть я.

Я приподнял брови.

— Мне казалось, ты занят, работая книжным персонажем и человеческой музой…

— Для некоторых вещей я всегда найду время. И я могу найти его прямо сейчас.

Вот как.

— И о чём же мы говорим?

По губам его скользнула неприятная усмешка. Он поднял взгляд туда, где из огромного уродливого здания со стальным скелетом и зеркальной шкурой выходила знакомая фигурка.

— Я говорю, что помогу тебе с любой проблемой, тебе достаточно попросить. Особенно если эта проблема… Мой недосмотр.

— Ты позаботился, чтобы моё имя не упоминалось нигде в человеческих источниках?

— Я не сумел позаботиться об этом, как видишь, — прошипел он. — Я был уверен, что она уничтожила все упоминания твоего дарованного имени, но это люди для тебя: ни их клятвам, ни их благородству нет смысла верить, когда дело доходит до потенциальной власти над нами. Она клялась, но всё же оставила записи “на самый крайний случай”. Потому что твоя свобода не стоит так дорого, как их уверенность в завтрашнем дне.

Технически, тут я с братцем-тисом поспорить не мог, даже если бы захотел.

Да, мне всегда нравились люди. Но это не значит, что я глух и слеп к их недостаткам, или категорически не понимаю, как работают отношения между нами. И — да, людям едва ли можно доверять, когда дело доходит до контроля и имён. Впрочем, это часто не имеет отношения к тому, плохи они или хороши. Просто частенько они не понимают нас, не верят в нас, не понимают подлинного значения наших имён, деревьев, ритуалов и камней, не видят нас как кого-то, достойного жалости…

Не то чтобы это была новая история; не то чтобы для духов она всегда заканчивалась хорошо.

— Всё в порядке, — сказал я, — я разберусь с этим.

— Ты не обязан, — бросил он, — ты не обязан рисковать существованием и разумом только потому, что две пьяные дуры решили поиграть в великих магов. Ты ничего им не должен; ты достаточно им отдал, если уж на то пошло. Твоё существование — не их игрушка для забавы, и спасение их — не твоя обязанность.

Я посмотрел на него с лёгким сомнением в его адекватности.

— Ты же понимаешь, что такого рода договор так просто не порвать? — уточнил я.

Не то чтобы я сомневался в его интеллекте, но порой моего братца несло по кочкам в неведомые дали.

— Но способы есть, не так ли? — приподнял бровь он. — Об этом даже в сказках писали, полно. Ты прекрасно знаешь, о чём я.

Я не сдержался и фыркнул.

— Только не говори мне, что ты отдал свои волосы какой-нибудь ведьме?..

— Я, слава всему, не юный пустоголовый морской дух — такой дурью маяться! И сил у меня побольше будет, потому грязную часть всего я не повешу на тебя. Всё проще, пихтовый мой брат: я действительно стал намного могущественнее, будучи “персонажем из книги”. И в нашем мире контракт недействителен, если уничтожен один из контрагентов… Я могу позаботиться о том, чтобы этот договор больше не был твоей проблемой.

Ох, брат мой, только ты…

— Ты точно уверен, что ты — не впечатлительный юный морской дух? — не мог не пошутить я. — К чему весь этот драматизм? Всё будет, как будет, и судьба духов — зависеть от правил и имён. Что бы ни случилось, я спокойно приму это…

— Но ты не должен! — его глаза сияли нечеловечески-ярко, и снежный узор на стене под его взглядом начал приобретать форму плюща. Я осторожно отвёл глаза официантам и вздохнул: кажется, тисовый братец испытывал по этому поводу куда больше эмоций, чем он готов кому-либо признаться. Это на него очень похоже. — Мы не можем зависеть от капризов людей!

— Мы зависим от капризов судьбы, где люди — лишь орудие…

— Ты слишком легко с этим смиряешься.

— Просто принимаю правила игры, — а потому очень, очень не хочу, чтобы ты платил цену за откат. И, коль уж мы заговорили о сказках…

Сёстры той русалки отдали за свою одержимую человеком сестрицу не просто косы; сила или не сила, но даже для Тисового Принца из знаменитого книжного цикла прервать чужую сделку смертью контрагента — поступок с тысячей кошмарных последствий для духа. Я знаю, что он всё ещё сделает это. Он никогда не признает этого вслух, но для него есть существа, ради которых он сделает всё. В этом списке даже значится один человек, даже если этот факт братец-тис будет отрицать до последнего вздоха… Он бы заплатил за меня самую высокую цену.

Именно потому я никогда не позволю ему этого сделать.

В конечном итоге, то был мой выбор — дать людям моё имя и власть надо мной. Я, как и глупый морской дух, привязался к людям слишком сильно. Даже если, в отличие от упомянутого морского духа, сделал это не из эгоистично-одержимых соображений, это не меняет простой и понятной истины: за последствия отвечать только мне.

— Ты не можешь всерьёз рисковать самим своим существованием из-за чьего-то каприза! — вот теперь он по-настоящему злится.

Злиться от страха? Как по-человечески, братец-тис… Впрочем, стоило ожидать, что мир людей врастёт в тебя так же, как ты в него — медленно, но неотвратимо.

— Я запрещаю тебе вмешиваться в эту сделку, — сказал я твёрдо, придавая словам остроту и вес. — Это — между мной и человеком. Я разберусь сам.

По его лицу скользнула тень.

— Ты не разберёшься, — сказал он. — У тебя нет определённого приказа, придётся постоянно находиться рядом. Ты слишком добр, и с людьми так нельзя. Нам нельзя, по крайней мере. Начнётся энергообмен, ты привяжешься, и это только ещё больше осложнит и без того дурацкую ситуацию…

“Это то, что случилось с тобой?” — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Я жить ещё хочу, спасибо большое. Да и опять же…

Понятное дело, мы привязываемся. Понятное дело, редко кончается хорошо. Глупая морская девица — не исключение.

Даже если отбросить очевидные типы проблем, вроде очень часто встречающихся предательств, вольных или невольных, человеческий век для нас — не минута, конечно, но всё ещё очень мало… Но действительно ли это значит, что привязываться не стоит?

— Всё будет как будет, — повторил я. — Правила этой игры написаны не просто так.

— Она поставила твоё существование под угрозу ради глупости…

— Она не знала об этом. Для неё, как для многих, это просто развлечение, не имеющее последствий. Они не верят, что мы существуем, помнишь? Им не позволено верить, не всерьёз, по крайней мере. И у этого явления, как у вообще всего, есть две стороны.

— Но…

— Спасибо, братец-тис. Хватит глупостей; я заказал тебе кофе имени меня. Если уж пришёл, оцени! А я пошёл.

И я действительно пошёл, на ходу совершенствуя обличье, и встал перед ней с улыбкой до ушей.

— Девушка, — сказал я, — вы готовы к главной встрече в вашей жизни?

Она, предсказуемо, сделала шаг в сторону и окинула меня полным сомнения взглядом.

— Нет, не готова, — отрезала она.

— Жаль, — улыбнулся я ещё шире. — Готова или нет, я пришёл!

Она убежала от меня, предсказуемо.

Ну то есть, ушла, поджав губы, бросая на странного меня подозрительно-раздражённые взгляды. Я не ждал ничего другого; с её точки зрения, я наверняка выглядел, как постоянный читатель книги “Пикап для чайников и кофейников, новое издание”. Я не собирался разубеждать, разумеется.

Люди вообще в этом плане смешные. Говорить им правду — лучший способ врать.

Я бросил взгляд на кофейню, но братца-тиса там, разумеется, уже не было: только пустая чашка из-под кофе и узор плюща на окне. Я подумал о том, что в отношениях людей и духов всегда было слишком много обоюдного, вполне объяснимого для обеих сторон, страха. Но он никогда не будет самой сильной эмоцией, не должен быть. Времена, когда побеждает страх — самые тёмные времена; души, где господствует страх — самые печальные, самые опасные и уязвимые души.

Не зря страх назван нами одним из трёх великих ядов, которые могут в итоге уничтожить кого угодно.

“Не бойся”, — говорят каменные аватары великих божеств с восточных земель.

“Не бойся”, — просит любое честное божественное откровение.

Потому что, какой ужас бы ни внушали подлинные, нерафинированные чудеса, самое лучшее, что могут для них (и для себя) сделать люди — не бояться.

Это сложнее, чем кажется. О, это очень сложно. Но и без этого никак.

Только вот, что бы там ни говорили об этом другие ши, для нас это правило тоже актуальней некуда. Просто нам не нравится этого признавать, говорить вслух, даже шептать там, где нити мироздания могут услышать. Нам нравится думать, что страх — это что-то, что только для людей, но мы всё ещё боимся.

Мы боимся железа, и угасающего сознания, и нового мира, завоёвываюшего всё больше территорий, и потерять имя, и оказаться в чужой власти, и человеческой жадности… Мы боимся, и этот страх порождает уродливые тени.

Мы боимся, и это делает нас не хуже и не лучше людей.

Я посмотрел на фреску, изображающую старого доброго меня, на площадь, что готовится к фестивалю, и подумал: да, люди порой имеют над нами огромную власть. Да, они используют её играючи, как что-то неважное, весёлое, мимолётное. Да, я могу перестать существовать из-за чужого каприза.

Но у всего есть цена. И, стоя посреди этой полной жизни и цвета площади, названной в мою честь, я подумал, что оно того, возможно, всё же стоило.

И продолжает стоить.

Я ей приснился, разумеется.

Чары — странный предмет, они никогда не мгновенны, и нам нужно время, чтобы их сплести. Когда его предостаточно, где лучше сделать это, если не во сне?

Театр её сновидений сер, как это обычно случается с теми, кто поражён болезнью железа. Каковы бы ни были покровительствующие ей силы, они больше не дотягивались в её сновидения. Всё, что посещало их — серость, повторяющиеся паттерны бессмысленной суеты и мелкие хищные твари, слетевшиеся на запах вкусно пахнущего, слабо защищённого духа. Девочка ощущалась, как то самое раненное животное, чью кровь в разные стороны несёт поток воды. В этом смысле мир духов не так уж и отличается от мира людей.

Одна из упомянутых хищных тварей, попеременно натягивающая на себя обличье то особо проблемного клиента, то родителей жертвы, разожралась настолько, что имела даже наглость оскалить на меня зубы. Я основательно опихтел от такого жизненного поворота (то есть, превратился в дерево, как часто делаю в чужих снах, когда злюсь), пустил в разные стороны корни, оплёл обнаглевшую тварь и утащил под землю, переваривать. Не то чтобы энергия у неё была хоть немного вкусной (для нас, все эти мелкие ментальные энерговампиры — гадость гадостью), но среди таких существ сожрать кого-то — самый действенный способ сделать заявление. Этот язык они обычно понимают; так случилось и в этот раз.

Завидев и полностью осознав, что территория занята, вся мелкая шушера разбежалась в разные стороны, сверкая пятками, пока я ещё кого не решил сожрать. Довольный этими обстоятельствами, я раскинул ветки, заменяя надоевшую серость приятной, бархатной тьмой зимней ночи, заставляя снежинки падать сверху, сверкая звёздами, укутывая сонную копию моей рощи в тёплое, мягкое снежное одеяло…

— Мне нужна лопата, — сказала она.

Её сонный аватар, облачённый в постоянно меняющееся подобие пижамы, выглядел очень забавно посреди созданного мной пейзажа.

— И зачем тебе лопата? — уточнил я, возникая за её спиной в своём условно-подлинном обличье — невысоким молодым мужчиной с острыми ушами наподобие звериных, рогами на голове, в венце из остролиста, вереска и пихтовых ветвей.

Увидь она нечто подобное в жизни, наверняка или посчитала бы гримом, или испугалась бы до мокрых штанишек. Но сон на то и сон, что там одновременно всё проще и сложнее.

— Лопата — чтобы разгребать завалы, — сказала она, кивнув на сугробы. — Смотри, какой беспорядок!

Ну, по меркам сновидения, не самое нелогичное, что мне доводилось слышать.

— Эти завалы можно не разгребать, — сказал я ей. — Это просто снег. Он растает к весне.

— Все завалы нужно разгребать! — сообщила она с упрямством типичного трудоголика из техногенного мира.

Я хмыкнул.

— Ты не поверишь, но иногда можно просто посидеть и подождать, пока они растаят к весне. Снег — это просто снег, поняла?

Она упрямо нахмурилась.

Снег сделал попытку превратиться в документы, но я бдел и вовремя остановил процесс: никаких бумаг на моей смене. Просто нет. Я от них чешусь.

— Посмотри на меня, — попросил я её мягко.

Когда она повернулась и глянула на меня своими глазами, в рамках этого сна отражающими свет каких-то далёких новогодних гирлянд, я прикоснулся кончиком когтя к её лбу, наполняя энергией и заставляя сконцентрироваться. Она тряхнула головой и глянула на меня куда более осмысленными глазами, полными узнавания.

Что логично. Её бодрствующий разум не вспомнит меня, разве что на инстинктивном уровне, но сны — совсем другой предмет, они ближе к духу, чем кто-либо может представить.

— О, — пробормотала она мягко, — ты.

— Я.

Сон изменился, и мы снова застыли над камнем, на поверхности которого расположилась во сне каменная чаша, полная ледяной, кристально-прозрачной воды.

— Я не думала, что ты придёшь, — заметила она.

— У меня было не так уж много вариантов.

— Я поняла. А где, ну…

Она запнулась, явно пытаясь вспомнить, какое там обличье натянула хищная тварь из сна на этот раз.

— Я его съел, — пожал плечами я.

Она моргнула.

— О. Спасибо?

— На здоровье, — в реальности этот разговор звучал бы абсурдно, но во сне всё воспринималось очень даже хорошо. — Но я пришёл говорить с тобой не об этом. Ты попросила помощи. Расскажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал?

Она моргнула и заглянула в прозрачную воду, в которой как раз мелькали картины из её повседневной жизни.

— …Я всегда была человеком, который знает, что делает, и чего хочет, — сказала она. — Я оправдывала ожидания, создавала планы и выполняла их, делала всё, чтобы жить правильно и добиться своих целей… Но теперь, я их добилась. И я… почему-то не стала счастливой.

Вон оно что. Ну, это типичная, пусть и невесёлая история.

— Я так понимаю, недавно твоя мечта исполнилась?

Она чуть грустно улыбнулась.

В чаше замелькали картинки.

— Меня повысили прямо перед Новым Годом, — призналась она. — Я так работала ради этого, так истощала себя. Я говорила себе, что, когда добьюсь должности, которой всегда хотела, которой мои родители говорили, что мне не добиться, вот тогда всё в моей жизни станет хорошо и понятно. Я буду счастлива. Я должна быть счастлива. Любой был бы счастлив на моём месте. Но банкет оказался скучен, мой парень даже не захотел прийти, потому что злится, что я не уделяла ему достаточно времени, и в целом… Я не чувствую себя счастливой, Танне. Я чувствую себя опустошённой.

Я кивнул.

Болезнь железа и болезнь исполнившейся мечты — похожие болезни. Они протекают чуть по-разному, но выжигают одинаково.

— Бывает сложно иметь дело с мечтами и их последствиями, — сказал я ей. — Бывает сложно понимать, что цели не абсолютны и не приносят счастья по умолчанию. Счастье — это хорошая морковка, но я не уверен, как оно вообще выглядит в реальности. Как мгновение триумфа, свободы, вдохновения? Чего ты ждала от исполнения этой своей мечты?

— Я не знаю, — пожала плечами она. — Не того, что она сменится пустотой. Не того, что я не буду знать, что дальше. Не того, что то, ради чего я стольким пожертвовала, вдруг покажется настолько пустым и неважным.

Я пожал плечами.

— Проблема не в том, что оно пустое и неважное. Проблема в том, что ты ждала от ситуации то, чего она никак не могла тебе дать. Люди совершают эту ошибку раз за разом, ожидают от других — духов, вещей, побед, людей — того, чего те не могут дать. По определению. Потом такие вот ждуны глубоко разочаровываются, не желая осознавать, что всё это время стучали не в ту дверь. Давай найдём верную дверь, ну? Я уверен, что это твоё повышение — отличная штука, но оно не дало тебе то, чего ты на самом деле искала. Ты не смогла ответить мне на этот вопрос в реальности, так ответь здесь: чего ты искала?

Она покачала головой.

— Я из реальности — совсем дура, — сообщила она печально. — Я пытаюсь до себя докричаться, но…

— Это не так просто, как кажется, — пожал плечами я.

— Мне хочется доказать родителям, что они были неправы, — вздохнула она. Я насмешливо приподнял бровь, и она сама же поправилась: — Мне хочется доказать себе, что они были неправы. Мне хочется доказать себе, что мир не таков, каким они его видели. Но всё, что я получаю — всё глубже увязаю в ловушке, которая должна быть счастливой жизнью, но почему-то так не работает. Это какой-то замкнутый круг, в котором я получаю всё, чего хотела, или чего мне казалось, что хотела, и вдруг оказывается, что это — просто ещё больше ограничений и правил…

— Так бывает, — утешил я мягко. — Ты не первая, ты не последняя. Этот мир помешался на логичности и эффективности, что лучше многого другого, но всё ещё иногда порождает своих собственных монстров.

— Вроде меня?

Я только фыркнул, потому что монстр из стоящего напротив меня создания не получился бы и за сотню лет. Её сущность, открытая и вкусная, восприимчивая и податливая, тянулась к неизведанному и одновременно очень старалась всё и всегда делать правильно. Из таких людей всё ещё выходят монстры, если достаточно фигурно сломать, но для такого нужно вмешательство кого-то из нас… Однако, это не значит, что я не могу сделать девице комплимент.

— Да, вроде тебя, — кивнул я насмешливо. — Но это не важно прямо сейчас. Я хочу знать, чего ты хочешь от меня, на самом деле. Для того, чтобы сказать тебе, что тебе стоит перестать оглядываться на мнение родителей, существуют другие, специально обученные люди. Для этого не обязательно заключать сделку с магическим существом. Ты можешь не контролировать себя-реальную, но ты бы остановила её, не позволила заключить договор со мной, если бы не хотела от меня чего-то. Что я могу сделать для тебя?

Она молчала долго.

— Чудо, — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста, подари мне чудо.

Вон оно что… Я позволил снегу утешающе закружить вокруг неё, мягко касаясь волос.

Мир железа не добр к чудесам.

— …Пожалуйста, покажи мне, той-мне, что мир не ограничивается реальными рамками его, что есть что-то ещё. Та, реальная я знает, что это глупо, ей всегда говорили, как это глупо — но она всё ещё хочет верить. Она так хочет чуда, наивно и глупо, чего-то, что изменит её. Она ищет это, но не находит.

Я не удивился; нечто подобное я подозревал с самого начала.

— Желания… Есть правила и для вас, и для нас, — напомнил я мягко. — Вы связаны ими не меньше, чем мы. И, говоря о чуде… Чудеса не приходят с доказательствами — только со страхом, тайной, инициацией и верой. Они не обязаны быть добрыми, исполнять желания и в целом соответствовать ожиданиям. Они ничего людям в общем-то не должны, кроме как существовать. Потому я должен спросить: ты точно уверена, что то, что ты ищешь — именно чудо?

Она бросила на меня неожиданно прямой, острый взгляд.

— Позвала бы я тебя, будь всё иначе?

— Люди приходят к магическим существам за полными глупостями, — пожал я плечами.

— Туше. Но не к тебе. Ты слишком могущественный и настоящий, чтобы…

— Чтобы что? Разбрасываться моим истинным именем при каждом первом экзистенциальном кризисе?

По её лицу рябью проскользнула вина — во сне, такие вещи выглядят не как мимика, но как искажения пространства.

— Моя проблема важна.

— Вы все, приходя к нам, так говорите.

Она тряхнула головой.

— Помоги мне. Честно или нет, красиво или нет, эгоизм или не эгоизм, но я хочу выбраться из этой клетки. За этим я пойду куда угодно. Ты дал людям своё имя, ты хотел помогать им; помоги теперь мне.

Я на это только пожал плечами. По крайней мере, была она честна, что уже намного лучше, чем можно сказать обо многих других. За этим и приходят люди к духам в наши дни, не так ли? За спасением, за ответами, за услугами.

Они забывают, что, играя в магию, случайно можно вступить в настоящее чудо.

Они забывают, что чудеса имеют цену.

Но так или иначе, эта девица борется за себя, и за то я могу её уважать.

— Будь же по воле твоей, — сказал я ей. — Я подарю тебе чудо. Но не жалуйся потом, если оно не придётся тебе по вкусу.

— Я не стану жаловаться, — кивнула она. — Та дура, которая реальная я, с ней как знать. Она ничего этого не вспомнит, сам знаешь. Ты… не обижайся на неё. И прости, что я втянула тебя в это во всё. Нам, правда, нужно чудо. Очень-очень.

Я кивнул медленно и указал ей на чашу с водой.

— Допей до дна.

— Что это?

— Те силы, что были у тебя украдены сожранной мной тварью, и немного ясности да спокойствия от меня. Это не панацея, но всё же должно помочь с опустошённостью.

— Спасибо, — шепнула она.

И послушно выпила до дна.

Оглядываясь назад, Сильви стоило ждать, что что-то пойдёт не так. День начинался слишком хорошо! Соишком хорошо всегда значит подозрительно, всегда! Хорошему нельзя доверять!

Но всё же, проснувшись предпраздничным утром полной сил и в поразительно хорошем настроении, она позволила себе этим наслаждаться. Давно с ней не случалось такого — последнее время (как давно?) сны её напоминали серый путанный мир, после которого просыпаешься ещё более усталым, чем засыпал. Сегодня… ей снилось что-то сказочное. Что-то новогоднее. Что-то, что она точно хотела бы запомнить, но её дурацкий мозг упорно не хотел запоминать снов. Обычно её это радовало — ещё их помнить, такие сны, — но вот прямо сейчас было обидно…

В любом случае, она отложила эти мысли на подальше, просто чтобы не задумываться слишком глубоко. Она пролистала сообщения (сегодня, на удивление, очередной недовольное сообщение от родителей заставило только закатить глаза и покачать головой, без ставшего давно привычным клубка из боли и вины в горле). Она подумала, что, возможно, даже сможет помириться с парнем, и у праздников есть шанс пройти отлично…

— Отлично, моя задница, — буркнула она, пробираясь сквозь очередной сугроб. — Чтоб я ещё раз поверила оптимистам! Какое же свинство! Почему я вообще решила здесь сократить путь? Как меня угораздило?!

Честно говоря, она сама не смогла бы найти ответа на этот вопрос. Её бабушка явно сказала бы о таком “Как в ухо альв нашептал”. Сильви, человек рациональный, только посмеивалась над таким, но надо признать: она сама понятия не имела, почему решила вдруг, что сократить дорогу в соседний городок через лес — хорошая идея. Она уже и забыла, что именно ей в соседнем городке понадобилось, если честно. Но это, возможно, от шока.

Если попытаться рассказать по порядку, то случилось вот что: у неё сломалась машина. Да, вот прямо посреди безлюдной лесной дороги, куда эвакуатор если и доедет, то уже наверняка после праздников… Она даже не могла понять, что случилось с машиной, если уж на то пошло! Такое ощущение, как будто все электроприборы в ней вдруг внезапно перестали работать. Какая же ерунда!

Хорошая новость заключалась в том, что до родного городка оставалась всего пара километров, и, поднатужившись, до него можно было спокойно дойти.

Плохая новость заключалась в том, что она умудрилась заблудиться в лесу.

Учитывая, что она вроде как даже не сходила с дороги, да и лес их ни диким, ни особенно большим назвать нельзя, это должно бы быть невозможно. И тем не менее, вот стоит она! Самый невезучий человек на свете, заблудившийся в трёх соснах! Ну, или, в её случае, в трёх пихтах.

По крайней мере, последние — сколько? Десять минут? Больше? — ей попадались исключительно пихты.

— Какой абсурд, — пробормотала она, ёжась от холода и в который раз пытаясь загрузить онлайн-карты, просто чтобы убедиться, что сигнал всё ещё не найден. — Нечто подобное могло случиться только со мной!

— Вот это у вас, конечно, самомнение, — сказал кто-то весело. — Или уверенность в собственной уникальности? В любом случае, впечатляет.

Сильви стремительно обернулась и обнаружила, что рядом с ней стоит молодой симпатичный мужчина неопределённого возраста. Её ровесник? Младше? Старше? Что-то было в его чертах неуловимо-странное, словно стирающее все возрастные марки, смешивающее их воедино. Она не могла сконцентрироваться на его лице, как ни пыталась. Что было довольно-таки неудачно, учитывая, что на дворе если не ночь, то довольно тёмный зимний вечер, и она с ним наедине, в лесу, где их никто не услышит…

Но почему-то она не верила, что он опасен. Не в этом смысле. О, у неё возникало странное чувство, глядя на него: как будто она зверь, завидевший нечто опасное, и оттого инстинкт поднимает вверх шерсть на загривке… Но вместе с тем, она не могла перестать на него смотреть. Даже задумалась, где их делают, таких красивых? Причём объективно вроде бы парень как парень, ничего особенного. Но было что-то в этой улыбке, в этих бездонных глазах, в мимике и жестах, что завораживало…

— Здравствуйте, — сказала она, — мне повезло, что вы здесь!

По крайней мере, она надеялась, что хорошо. Но, если он окажется маньяком, она будет разбираться по ситуации; это не повод побыть вежливой, пока возможно.

— Да, вам повезло! — радостно ответил этот человек, очевидно, понятия не имеющий о том, что такое вежливость. — Я — подарок мироздания вам!

Она на всякий случай отодвинулась на полшага подальше и перепроверила. Незнакомец, впрочем, всё ещё стоял спокойно, улыбался очаровательно и совсем не спешил раскрывать свою предположительно маньячную натуру.

— Кхм. Не подскажете мне, как выйти к городку Н?

Он склонил голову набок.

— Я как раз собирался туда прогуляться. Пойдёмте вместе?

Она прикинула варианты. Подозрительно ли это? Отказаться или согласиться? Но они живут в цивилизованном мире, спасибо большое. В нормальных обстоятельствах, незнакомец, предлагающий помощь, действительно предлагает помощь. Не больше и не меньше.

— Пойдёмте.

И они пошли.

Это был странный опыт, если честно.

Они шли долго, так долго, что холод пробрался в самое, казалось, сердце. Снег, опять-же, каким-то неведомым образом как будто стал глубже, и вообще…

— Тебе не кажется, что лес выглядит как — то… Совсем иначе? — уточнила она осторожно.

Это почему-то его неимоверно развеселило.

— О, но я должен сказать, лес всегда выглядит иначе — ночью, когда ты идёшь по нему один.

— Я не одна.

Он только хмыкнул в ответ.

Она поёжилась от следующей волны обжигающего холода.

— Тепло ли тебе? — спросил он.

Нет, ну правда?

— О-очень смешно, — возмутилась она, стуча зубами. — Ты считаешь, что ты такой весёлый парень? Я заблудилась в тёмном лесу, который выглядит так, как будто его вытащили прямиком из какого-нибудь зимнего хоррора. Сраного снега когда-то успело навалить выше колена, дороги не видно, мобильный не ловит, и у меня снег просто, ну знаешь, везде. Как ты думаешь, мне тепло?

— Зависит от точки зрения, — имел наглость ответить он.

Она подавила острое желание запустить в него снежком: это было бы слишком по-детски.

Она всё ещё почувствовала бы себя лучше.

— Холод не зависит от точки зрения. Все эти новомодные штуки про восприятие мира хороши, друг мой, но ровно до того момента, пока тебе не грозит обморожение.

— Правда, — легко согласился он, — и я первый, кто осуждает попытки людей врать на этот счёт. Но, помимо объективной реальности, есть что-то ещё, знаешь? Не то, на что стоит рассчитывать при планировании, не то, о чём можно рассказать, ожидая понимания. Момент на границе удачи и нереальности, когда ты уже заблудилась в лесу из зимнего хоррора, и ты не можешь это никаким образом исправить. Холод вокруг тебя, холод внутри тебя, и вопрос больше не в том, как избавиться от него, но в том, как к нему относиться. Бороться с ним, отталкивать его, смириться с ним — или попробовать полюбить его?

— Звучит, как что-то из категории красных флагов.

— Только если вся наша жизнь — один сплошной красный флаг… Не пойми меня неправильно, ладно? В норме, холод это холод. Он собирает свою дань холодными зимними ночами, и, как ты справедливо заметила, очень часто кончается обморожением, если не чем ещё похуже. Первый, кто говорит тебе, что ты должен справляться с холодом силой мысли, или не в себе, или хочет причинить тебе вред. И тем не менее, иногда, когда сходятся воедино случайность и случай, когда ты забредаешь на границу между тем и этим… Подними голову.

По-хорошему, стоило бы возмутиться и послать его куда подальше. Но было в его голосе что-то волшебное, завораживающее, его хотелось слушать и слушать ещё. Потому Сильви подняла голову…

И вдруг небо, полное звёзд, обрушилось на неё, обрамлённое роскошными кронами заснеженных пихт. И вдруг, каким — то образом, она осознала красоту — заснеженного леса, морозного звона, бескрайнего неба, момента, тишины…

Когда в последний раз она позволяла себе такую тишину? Когда она в последний раз смотрела на небо?

— Это прекрасно…

— Да, — его завораживающий голос звучал прямо у неё за спиной, опускаясь ей на плечи, как снежинки. — Но это возвращает к вопросу: тепло ли тебе?

Она открыла было рот, чтобы выдать закономерный ответ, но запнулась.

Правда была страннее и непонятнее тысячи неправд.

Ей было тепло.

“Может, я замёрзла настолько, что мой организм уже подкидывает иллюзии?” — спросила она саму себя.

Но это не ощущалось так, совсем нет. Не было ни боли, ни сонливости, ни желания прямо тут прилечь, никаких других подозрительных моментов — если не считать того, что мороз как будто бы отошёл на другой план.

О, он всё ещё звенел вокруг, всё ещё ощущался свежим привкусом на кончике языка, хрустом снега, ароматом свежести и свободы — но ей совсем, совсем не было холодно.

— Я… — она нахмурилась, как будто пытаясь что-то вспомнить, и уставилась на заснеженные ягоды остролиста, ярко-алые и прекрасные. Как получается, что она так чётко видит их в темноте. — Как тебя зовут?

Она сама не понимала, зачем спросила теперь или почему не задала этот вопрос раньше. Просто в какой-то момент ей подумалось, что неплохо было бы им узнать имена друг друга, и прямо сейчас это показалось важным…

— Ты прекрасно знаешь моё имя, — протянул он со странной интонацией. — И нет, не Румпельштицхен. Тем не менее, ты звала меня этим именем несколько дней назад. Уже не помнишь?

Она застыла, чувствуя ужас, медленно заползающий за воротник.

— Я не звала тебя…

— О, но ты звала. Ты сказала моё имя, ты принесла мне дары, ты попросила о помощи, связывая меня по рукам и ногам… И вот, я здесь. Я стою здесь с тобой, пока ты не почувствуешь, что морозной ночью может быть тепло, пока ты не осознаешь, что я могу толкнуть в нужном направлении, но никто тебе не поможет, кроме тебя самой… Ты точно знаешь моё имя, Сильви. Как и я знаю твоё.

Она застыла. Паника сгустилась вокруг неё, внутри неё, но вместе с тем, в глубине души, она действительно — знала…

Она прошептала это имя, точно так же, как шептала его над камнем.

Она обернулась.

То, что стояло перед ней, было невозможно спутать с человеком.

Оно было высоким, выше её на голову — по крайней мере, если считать высоченные оленьи рога. Лицо, будто высеченное из дерева, узкое и серо-коричневое, очевидно не человеческое; острые уши; корона из остроилста, пихты и фигурно переплетённых ветвей…

Мысленно, Сильви уже орала, громко и надрывно.

В реальности, она стояла, застыв, и смотрела завороженно, не отрываясь, в полные заснеженных крон и новогодних огней глаза.

—..Ты знаешь, как меня зовут, — повторило оно вкрадчиво. — Ты пришла ко мне за помощью, но всё, чем я могу помочь тебе — напомнить, что мы всегда спасаем себя сами. Объяви наш договор завершённым, Сильви, когда достаточно испугаешься… Или когда поймёшь, что тебе больше не холодно, что тебя больше не нужно спасать. Потому… Тепло ли тебе, красавица?

Его глаза вспыхнули фонарями, и вот тогда она наконец-то заорала.

Она бросилась прочь, вопя, не разбирая дороги, сквозь взвившийся метелью снег и застилающий глаза страх. Буквально минуту спустя, она наткнулась на что-то, что с третьей попытки было ею опознанно, как её собственная машина.

Открывая дверь дрожащими руками, она с третьей попытки открыла дверь и даже не слишком удивилась, когда мотор завёлся с первой же попытки. Вдавив педаль в пол, она рванула прочь так быстро, как того минимально позволяла дорога.

Что это было? Что это было?

Галлюцинация? Отравление чем-то неведомым? Может, она заснула и не заметила?

Объяснения мелькали, наслаиваясь одно на другое, все как один рациональные, все как один — ничего не объясняющие. И ей было страшно, ужасно страшно, потому что, даже если у этого наверняка было какое-то рациональное объяснение, и, если это повторится, ей пора к врачу — но, несмотря на всё перечисленное, это было чудо. Самое настоящее, не рафинированное, чудо, которое она пережила.

И возможно ей стоило бы вслух назвать то самое имя, сказать, что договор окончен, но она не стала этого делать.

Она не сделала этого, пока выбирала подарки, пока ехала домой, пока писала письмо с отказом от новой должности (и дополнительное — родителям, о том, что, если они хотят быть директорами, они вполне могут стать ими сами, а ей этот прыжок ответственности при не сильно повышенной зарплате больше не интересен), пока играла с парнем в снежки (он основательно ошалел, но явно был рад).

Всё это время она думала об этом, всспоминала лицо и голос раз за разом. Странно ли это? Это же эльф. Он и должен быть прекрасен, никаких протиыворечий…

Она подумала о том, что не хочет разрывать контракт.

Она подумала, что это — её персональное чудо. И она его просто так не отпустит.

— Помоги мне, — сказала она. — Договор не окончен!

Ночь ответила ей звоном.

Я хмыкнул, услышав её голос, и откинулся спиной на шершавую кору, наблюдая за городом сквозь полуприкрытые веки. Не то чтобы я всерьёз рассчитывал, но всё же…

— Люди, — прошипел братец-тис. — Разумеется, она поняла свою власть над чудом; разумеется, она не отпустит тебя просто так.

— Не отпустит. И можно ли её винить? Людям непросто отказаться от чудес, так они устроены. Но рано или поздно она поймёт, что в эти игры мы всегда играем вдвоём. Возможно, это будет даже весело…

Братец-тис посмотрел на меня с лёгким отвращением.

— Тты предвкушаешь, — сказал он неверяще.

Я ответил ему зубатой улыбкой:

— Разве только слегка.