Изображения на обложке: Максим Горький, 1926 г. (wikipedia.org), Бенито Муссолини, В. Арагоццини, ок. 1928 г., а также с ресурса Shutterstock.com

В оформлении макета использованы иллюстрации из собрания автора и с ресурса wikipedia.org

С приходом единой Италии в европейскую Большую Политику в 1870-е годы в наших отношениях изменилось немногое. К началу Первой мировой войны она оказалась в одной коалиции со своим злейшим врагом Австро-Венгрией, а также с Германией и Турцией, к которым тоже не питала симпатий. Поэтому Италия сначала объявила о своем нейтралитете, а затем, в 1915 году, — возможно, не вполне благородно, но зато благоразумно — присоединилась к «сердечному согласию» Великобритании, Франции и России. Новой близости нашим странам это не принесло, но избавило от возможной вражды. Мало что изменила и русская революция — сначала Февральская, потом Октябрьская.

В союзной интервенции против «первого в мире государства рабочих и крестьян» Италия реального участия не принимала, но, будучи самой бедной и слабой среди великих держав, должна была следовать их общей политике. Эта политика была направлена на получение с новой власти долгов царского и Временного правительств, которые большевики решительно отказывались не только платить, но и признавать. Количественно претензий у Рима было немного, но ослушаться «старших» правящая верхушка не могла. В результате мировой войны Италия оказалась в тяжелом экономическом положении, что, как часто случается, спровоцировало социальную и политическую нестабильность. В стране активизировались крайние, радикальные политические силы: справа — фашисты, слева — коммунисты.

В таких непростых условиях в 1920 году начался диалог между нашими странами, которому вскорости суждено было перерасти в партнерство и даже дружбу, насколько она возможна между государствами с различными социальными системами и политически непримиримыми режимами. Свой вклад в эту непростую дружбу внесли аристократ-большевик Георгий Чичерин и фашист-революционер Бенито Муссолини, писатели Максим Горький и Луиджи Пиранделло, дипломат Владимир Потемкин, конструктор дирижаблей Умберто Нобиле и многие другие, о ком пойдет речь на этих страницах.

Для дипломата Литвинов был фигурой, мягко говоря, необычной, имея за спиной бурный опыт профессионального революционера с «эксами» (то есть попросту ограблениями), перестрелками, судами, тюрьмами и побегами из тюрем. Соратники и друзья называли его героем, недруги — уголовником, как, впрочем, и многих других дипломатов и государственных мужей новой России. При этом Литвинов около десяти лет прожил в Англии — буржуазной жизнью служащего издательской фирмы «Уильямс анд Норгейт» — и женился на Айви Лоу, дочери английского журналиста, которая, даже будучи женой советского министра, сохраняла британское подданство. Литвинов неплохо знал Европу, но предпочитал континенту Туманный Альбион и питал антипатию к немцам.

Его первым дипломатическим успехом стало заключение в том же Копенгагене советско-английского соглашения об обмене военнопленными и интернированными. В годы Первой мировой войны Англия и Россия друг с другом не воевали, но страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря русских военнопленных в Германии и распавшейся Австро-Венгрии, желая использовать их для борьбы против большевиков. На территории Советской России оказалось много пленных немцев и австрийцев, но были и подданные союзников. В конце 1919 года советские представители отправились в Европу для ведения переговоров о дальнейшей судьбе сотен тысяч этих людей. Даже те правительства, которые не признавали «рабоче-крестьянскую Россию» и не желали иметь с ней никакого дела, не могли отказаться от контактов с ее эмиссарами по вопросу, взывавшему к милосердию и гуманизму.

Читавшие мою книгу «Россия и Германия: дух Рапалло», которая вышла в этой же серии, знают, как зимой 1919/20 года в Берлине переговоры Виктора Коппа и Густава Хильгера о взаимном учреждении комиссий по делам пленных и интернированных стали первым шагом к восстановлению дипломатических отношений между двумя странами. Уже в июле 1920 года главы комиссий Копп и Хильгер получили статус, близкий к дипломатическому: право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Предполагалось, что в этом направлении будет развиваться и деятельность Литвинова в Копенгагене.

Итальянское правительство, которое возглавлял 51-летний экономист-либерал Франческо Нитти, было более всего озабочено внутренними неурядицами в стране. Во внешней политике оно ориентировалось на «старших сестер» по Антанте — Англию и Францию, союзнические отношения между которыми заметно испортились после окончания войны. Италия стремилась не проявлять инициативу, но и не отставать от других, о чем — насмешливо по форме, но верно по содержанию — сказал большевистский нарком по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК):

«Италия стушевывается за единым коллективом Антанты, которая является нашим постоянным и последовательным врагом. Можно сказать, что вся политика Италии сводится к словам „Италия тоже“: Италия тоже великая держава, Италия тоже является членом Антанты. Итальянские господствующие классы не хотят, чтобы их признали чем-то низшим, отдельным от руководящих империалистических правительств главных империалистических стран. И вот Италия во что бы то ни стало хочет вести ту политику, которую ведет Антанта в целом. Пусть итальянский народ голодает без хлеба, который он может получить из России. Главное, чтобы Италия „тоже“ была членом Антанты, чтобы она „тоже“ заседала в Верховном совете (Антанты. — В. М.), чтобы она „тоже“ якобы вершила судьбы всех стран, в то время как на самом деле она только на поводу у руководящих держав мира».

Начинать контакты с большевиками первыми итальянские дипломаты не хотели, но охотно последовали примеру англичан. Двадцать седьмого апреля 1920 года Литвинов и итальянский посол в Дании Манфреди Гравина «во взаимном желании действовать с наибольшей доброжелательностью по отношению к гражданам другой стороны» заключили соглашение об обмене пленных и интернированных гражданских лиц, а фактически — о возвращении русских пленных из Италии. Оба правительства, выступавшие на равных, обязались «доставить в возможно лучших условиях» всех подданных другой страны, которые изъявят желание вернуться на родину и не осуждены в стране пребывания за тяжкие преступления. В качестве места обмена пленными была выбрана Одесса, куда должны были прийти итальянские корабли, — собственного флота на Черном море у Советской России практически не было, а Крым еще контролировался белой армией. Соглашение было составлено по образцу того, которое Литвинов заключил с Англией и некоторыми другими странами.

Русских в Италии было много больше, чем итальянцев в России, поэтому Гравина поднял вопрос «о возможности того, чтобы советское правительство уступило Италии некоторое количество зерна в качестве компенсации за большую разницу в числе лиц, подлежащих обмену, а также для того, чтобы в известной мере возместить Италии значительные издержки, которые она будет нести либо за саму перевозку пленных, либо вследствие того, что ценный тоннаж в течение некоторого времени будет отвлечен от обычных торговых линий, которые имеют жизненно важное значение для страны… Что касается тоннажа, то, поскольку речь идет приблизительно о 5 тыс. русских, которых следует перевезти, количество погружаемого для обратного рейса зерна должно исчисляться в 15–20 тыс. тонн. Что касается срока, то он обусловлен статьей 7 соглашения об обмене наших пленных (в двухмесячный срок после подписания. — В. М.), и можно рассчитывать, что ваши пленные смогут быть на Черном море в течение первой половины июня месяца».

Для Италии русский хлеб имел огромное значение, поскольку перед Первой мировой войной Россия обеспечивала до 40 % ее потребности в этом важнейшем продукте. После войны Италии приходилось импортировать зерно из США и Аргентины по более высоким ценам, на что непосредственно влияла стоимость перевозки: корабли из Америки шли около месяца, а из Николаева или Одессы около десяти дней, значит рейсы можно было совершать чаще. Москва охотно согласилась на компенсацию, видя в этом возможность завязать с Италией торговые отношения, не дожидаясь признания де-факто. Литвинов в принципе принял предложение Гравины, но воздержался от заключения конкретного соглашения, ссылаясь на то, что «на юге России все еще продолжаются военные операции и существует необходимость проведения военных приготовлений для отражения агрессии Польши на западе».

Поставки оказались более скромными, чем просили итальянцы, но в августе того же 1920 года они получили первые 4 тыс. тонн зерна. «Посланный в Италию хлеб произвел на Западе сильное впечатление, — сообщал 19 сентября Чичерин в Политбюро ЦК большевистской партии, высший орган реального управления страной. — Наши враги кричат, что хлеб оказался гнилой, но это легко опровергнуть, и мы это опровергаем. Теперь итальянская буржуазная печать кричит, что все это блеф и что мы хлеба больше не можем послать. Это необходимо фактически опровергнуть. Хотя бы немного, но сколько-нибудь хлеба надо еще послать, чтобы указать, что отправка продолжается. Именно факт этого продолжения особенно важен. Самое количество можно определить в зависимости от состояния запасов близ Черного моря. Нужно сейчас установить только принципиально, что сколько-нибудь хлеба мы еще Италии пошлем».

Гражданская война, в том числе на юге России, продолжалась, в стране действовала продразверстка, свирепствовали продотряды, изымавшие излишки зерна, которого вечно не хватало, в том числе из-за плохой работы государственного аппарата. Тем не менее Политбюро через день после письма Чичерина признало «политически необходимым дать Италии еще некоторое количество хлеба», а через неделю приняло решение выделить 160 тыс. пудов, т. е. 2560 т зерна. Это намного меньше, чем хотели итальянцы, но много для России и достаточно для поддержания контактов. А речь шла именно об этом.

Десятого июня 1920 года министр иностранных дел Италии Карло Сфорца заявил наркому внешней торговли Леониду Борисовичу Красину, что его правительство готово к возобновлению контактов и хотело бы заключить с Советской Россией ряд торговых контрактов. Семнадцатого июня по дипломатическим каналам была достигнута договоренность об обмене представителями для переговоров, но смена кабинета в Риме, произошедшая двумя днями ранее, замедлила ее исполнение. Новым премьер-министром стал 78-летний патриарх итальянской политики Джованни Джиолитти, озабоченный усилением красных, которые — не без влияния опыта русских товарищей — начали переходить к радикальным мерам вроде захвата фабрик и заводов. Только 14 марта 1921 года делегация из Москвы добралась до Рима. Трудные переговоры продолжались девять с половиной месяцев, за время которых Джиолитти успел уйти в отставку и передать власть лидеру правых социалистов Иваноэ Бономи, ранее занимавшему посты военного министра и министра финансов. Но дело было сделано.

Двадцать шестого декабря министр иностранных дел Италии Пьетро Томази маркиз делла Торретта и глава делегации РСФСР Вацлав Вацлавович Воровский подписали предварительное двустороннее торговое соглашение. Оно создало правовые основы для развития экономических отношений между нашими странами и означало признание РСФСР де-факто. Присмотримся повнимательнее к этому документу и к тем, кто поставил под ним свои подписи.

Будучи соглашением по торговым и экономическим вопросам, договор тем не менее содержал важное политическое положение в преамбуле, которое было обозначено как условие его выполнения: «Каждая из сторон будет воздерживаться от всякого акта или инициативы, враждебных по отношению к другой стороне, а также будет воздерживаться от прямой или косвенной пропаганды вне своих границ против учреждений Королевства Италии и Российской Советской Республики. В понятие „пропаганда“ включается помощь или поощрение, оказываемое одной из сторон какой бы то ни было пропаганде, ведущейся вне ее границ». Иностранные державы более всего страшились красной пропаганды на своей территории. Большевики от «мировой революции» не отказывались, но готовы были на подобное взаимное обязательство, которое могли использовать против любых белых и их возможных покровителей.

В статье первой стороны обязались не чинить друг другу никаких препятствий ни в двусторонней, ни в многосторонней торговле и, что диктовалось реалиями времени, «не вводить и не поддерживать ни в какой форме блокады друг против друга». Последнее было выгодно прежде всего Советской России. Статья вторая касалась режима благоприятствования «судам, их капитанам, экипажам и грузам», причем Италия дополнительно обязалась «не участвовать и не присоединяться к мероприятиям, которые ограничивали бы либо стремились ограничить или затруднить осуществление русскими судами их права свободного плавания в открытом море, проливах и каналах, каковыми пользуются суда других национальностей». Что это значит, понятно — смотри выше о «блокаде». Статья третья регулировала режим нахождения представителей сторон на территории друг друга «для осуществления настоящего соглашения». Власти страны пребывания могли ограничивать их передвижения, но те освобождались «от всяких принудительных повинностей» и получали «право свободно сноситься по почте и телеграфу и пользоваться телеграфными кодами», что фактически приравнивалось к шифропереписке. Подробности этого были оговорены в статье шестой.

Большой интерес для нас представляет статья четвертая — об «официальных агентах», которые «будут аккредитованы при правительстве страны, в которой они пребывают». То есть фактически о дипломатах, которые в отсутствие дипломатических отношений называются по-другому. Текст соглашения не оставляет сомнений, о ком идет речь. «Эти агенты будут пользоваться лично всеми правами и преимуществами, о которых говорится в предыдущей статье, а также свободой от ареста и обысков, неприкосновенностью служебных помещений и жилища; однако при этом имеется в виду, что каждая сторона сохраняет за собой право отказать в допуске в качестве официального агента всякого лица, которое будет для нее нежелательным, и может потребовать от другой стороны его отозвания, если оно совершит действия, противоречащие настоящему соглашению или нормам международного права». Статья пятая обещала официальным представителям «всякого рода покровительство, права и льготы, необходимые для ведения торговли» (соглашение-то торговое!), но с условием «все время подчиняться общим законам, действующим в соответствующих странах».

Здесь нет обычных для дипломатической практики слов «агреман» (согласие на прием посла), «верительная грамота», «дипломатический иммунитет» или «персона нон-грата» (нежелательное лицо). Точнее, все это есть, но под другим названием. Такое соглашение может пройти даже в консервативном парламенте, который непременно провалил бы признание большевиков де-юре, — время еще не пришло. А чтобы рассеять возможные сомнения относительно его содержания, приведу последнюю фразу статьи четвертой: «Официальные агенты будут иметь право ставить визы на паспорта лиц, ходатайствующих о въезде на территорию той или другой стороны». Вот и первые официальные слова — «паспорт» и «виза». Статья седьмая специально посвящена их взаимному признанию.

Дальнейшие статьи (всего их было 13) касались частных вопросов (собственность на территории другой договаривающейся стороны, торговые марки и т. д.), поэтому останавливаться на них мы не будем. Временное соглашение предполагалось заменить постоянным торговым договором в течение шести месяцев. Отметим только приложенное к нему «Заявление о признании претензий», поскольку этот вопрос станет главным камнем преткновения в отношениях Советской России с «капиталистическим окружением». Полное «справедливое разрешение» возможных претензий было отложено до будущего «общего договора», который предполагал установление полноценных дипломатических отношений. Однако Москва заявляла, что, «не предрешая общих норм договора… в принципе признает свою ответственность за выдачу известного возмещения частным лицам, доставившим товары или оказавшим услуги России и не получившим за это вознаграждения». Заявление было обоюдным. Большевики дали буржуям робкую надежду на получение хоть каких-то компенсаций за национализированное в России имущество и вклады, а также за военные кредиты и поставки. Без этого дальнейшие переговоры были невозможны, хотя для Рима проблема царских долгов — как их обычно называли, хотя многие были сделаны Временным правительством, — была не так актуальна, как для Парижа или Лондона.

^{Вацлав Воровский}

Соглашение стало победой советской дипломатии. Одержал ее 50-летний Вацлав Воровский, сын польского инженера из Москвы и революционер с четвертьвековым стажем, в котором были конспиративные квартиры и стачки, тюрьмы и ссылки, эмиграция и бесконечные внутрипартийные «объединения» и «размежевания». Воровский был лично близок к Ленину, отличался разносторонним образованием и еще до революции получил известность как большевистский публицист и литературный критик, темпераментный, но догматичный. В 1915 году он переехал в Стокгольм — официально по делам немецкой фирмы «Сименс-Шуккерт», в которой служил инженером и заводами которой в России, переданными с началом мировой войны под государственный контроль, руководил… его старый знакомый — большевик и будущий нарком Леонид Красин. После Февральской революции Воровский стал фактическим руководителем Заграничного бюро ЦК РСДРП, контролируя партийные финансовые потоки. Поэтому с его именем связывают изрядно запутанный вопрос о «золотом немецком ключе большевиков», которого мы здесь касаться не будем, — он требует отдельного разговора.

Придя к власти, большевики официально назначили Воровского полномочным представителем (полпредом — это слово заменило буржуазное «посол») в Швеции и по совместительству в Дании и Норвегии. Точно так же полпредом был назначен живший в Англии Литвинов, но никто их официально не признал. Воровский продолжал жить в шведской столице, аккумулируя на банковских счетах средства на «мировую революцию», но в 1919 году был вынужден возвратиться в Москву, где возглавил Государственное издательство. На переговоры в Италию его отправили как образованного, знающего европейские дела и в то же время «стопроцентно надежного» человека. Вацлав Вацлавович с поручением справился и 16 января 1922 года был официально назначен полпредом в Риме.

Итальянское правительство на переговорах представлял глава внешнеполитического ведомства, что свидетельствовало не только об их официальном характере, но и о высоком статусе. Сорокавосьмилетний маркиз делла Торретта был опытным дипломатом, служившим как в центральном аппарате МИД, так и в зарубежных столицах. В 1917 году он возглавлял итальянскую торговую миссию в Петрограде, а с 17 ноября — итальянское посольство в ранге поверенного в делах. Большевистскую революцию он видел своими глазами, в восторг от нее не пришел, но взял на себя переговоры с эмиссаром красной Москвы, которые успешно завершил.

Следующим этапом постепенно налаживавшихся отношений между Советской Россией и Италией стала Международная экономическая конференция в Генуе, открывшаяся 10 апреля 1922 года. Ей предшествовало совещание Верховного совета Антанты в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени было революционным шагом. По инициативе британского премьера Дэвида Ллойд-Джорджа союзники пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В большую делегацию входили Красин как нарком внешней торговли (одновременно полпред и торгпред в Англии, с которой он уже подписал торговое соглашение), Литвинов как заместитель Чичерина и многие другие, а также руководители еще не объединившихся в единое государство советских республик, начиная с председателя Совета народных комиссаров и наркома иностранных дел Украины Христиана Раковского, будущего полпреда в Лондоне и Париже.

^{Советская делегация в Генуе. 1922}

С чем большевики прибыли на международную экономическую конференцию? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Отнюдь нет. «Мы должны как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Сам Ленин раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли».

Задачей конференции было объявлено обеспечение экономического восстановления Европы. На ее торжественном открытии премьер-министр Италии Луиджи Факта — 60-летний либерал, не обладавший политической волей или авторитетом, — провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».

Пересказывать ход конференции, о которой много и хорошо написано, я не буду[1]. Не буду подробно рассказывать и о ее главной политической сенсации — подписании 16 апреля в городке Рапалло, под Генуей, советско-германского договора, который положил начало «рапалльскому» этапу в отношениях двух стран. Уже два дня спустя, 18 апреля, на стол германского канцлера Йозефа Вирта лег протест, подписанный главами союзных делегаций: «Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества». Премьер Факта подписал бумагу, инспирированную французами, что называется, по обязанности. Чичерину протест не подавали — вероятно, понимая бессмысленность такой затеи и невозможность реального давления на РСФСР.

Дебют советской дипломатии на мировой арене — именно на международной конференции, а не в формате прямых переговоров с одной или двумя державами — оказался удачным. Закрепить успех должно было торговое соглашение с Италией, подписанное Чичериным и Красиным 24 мая, через пять дней после окончания конференции. С итальянской стороны подписи под ним поставили министр иностранных дел Карло Шанцер и сенатор Этторе Конти, представлявший министерство торговли и промышленности. Соглашение было похоже на то, которое Красин заключил с англичанами, — тогда циничный Ллойд-Джордж произнес знаменитую фразу: «Торговать можно и с людоедами». Содержание этого подробного и тщательно проработанного документа я изложу коротко, потому что в нем много технических деталей, которые интересны только специалистам, и потому что он… так и не вступил в силу, будучи отвергнутым Москвой.

Как и почему это произошло? Почему советское правительство, озабоченное своим международным признанием, пошло на «потерю лица», дезавуировав подписи двух своих министров? Кто стоял за этим решением? Ответить на эти вопросы помогут рассекреченные и опубликованные документы из Архива Президента Российской Федерации.

Как видно из большого письма Воровского Ленину, написанного в день подписания соглашения, наркомы пошли на это, не получив окончательного согласия Москвы, поскольку время не терпит, но уведомили партнеров, что их «подписи приобретут силу лишь после согласия русского правительства». «Италия из кожи лезет вон, — сообщал полпред, — чтобы создать в Генуе для нашей делегации положение, ничем не ниже любой делегации великой державы. И этого она достигла. Официальный прием был неожиданно хорош. Пресса — и это тоже с поощрения правительства — рекламировала нас как нельзя лучше… Вместе с тем они просят теперь же, в Генуе, подписать торговый договор, чтобы принести парламенту и общественному мнению этот подарок, как плод их усилий в Генуе на сближение с Россией и результат их фило-русской политики. Это, мол, еще больше поднимет симпатии к России, так ярко проявленные во время конференции».

«Изучив Италию и итальянцев на своей шкуре, — продолжал Воровский, — и достаточно хорошо зная их общественное мнение, я считаю, что они правы и что принять эти условия нужно. Чичерин и Красин пришли к тому же выводу и притом самостоятельно, так как никто из нас друг друга не уговаривал и каждый знакомился с делом самостоятельно, непосредственно переговариваясь с итальянцами». Однако полпред понимал, что решение будет принимать Политбюро — Инстанция, как его называли в советской секретной переписке. Там едва ли будут довольны «самоуправством» двух наркомов и полпреда, которые не были членами высшего партийного органа, а их знание и понимание европейской ситуации вождей мировой революции особо не интересовало. Поэтому Воровский решил подстраховаться, рассчитывая на свою личную близость с Лениным.

«Если мы откажемся подписать договор, — продолжал он, понимая, что такая возможность не исключена, — настаивая хотя бы на официальном признании (большевиков. — В. М.) единственным представительством Российского государства, итальянское правительство принять этого сейчас действительно не сможет. Мы в лучшем случае останемся при старом соглашении, но отношения испортятся. Буржуазия, недовольная отказом в торговом договоре, обрушится на правительство, которое представит нас виновниками этого… Вы сделаете большую ошибку, если пойдете против нас и в погоне за формальным признанием единственного представительства расстроите так удачно начатую кампанию. Поддержите, Ильич, и верьте, что это к лучшему».

Двумя днями позже Красин послал в Москву подробное письмо с экономическим обоснованием необходимости соглашения, которое было выработано во многом благодаря его усилиям. «Ввиду истечения через месяц договора, заключенного Воровским в декабре, — напоминал он, — и необходимости иметь какую-то базу для торговых сношений с Италией, мы очутились перед дилеммой: либо предложить Италии возобновление договора декабрьского, либо, добившись максимально возможных в данный момент уступок, пойти на заключение торгового соглашения, оставляя себе полную возможность от него отказаться, как только это станет нам политически выгодно. Поскольку Ваша директива сейчас сводится главным образом к попыткам заключения сепаратных соглашений с отдельными странами, мы избрали второй путь… В соглашении определенно сказано, что, если Италия до 31 декабря не заключит договора о полном признании, мы оставляем за собой право разорвать все эти соглашения».

Новое соглашение развивало и конкретизировало основные положения старого, которое мы рассмотрели выше. Его статьи подчеркивали полное равенство сторон во всех вопросах, взаимное проявление доброй воли и готовности содействовать двусторонней торговле. Дополнительно МИД Италии обязался больше не признавать никаких «русских» посольств и консульств на своей территории, от чего оставался один шаг до признания Советской России де-юре. Двадцать восьмого мая итальянское правительство ратифицировало соглашение. Однако 1 июня Политбюро решило, что Чичерин и Красин «в договоре пошли на слишком большие уступки, предоставив (Италии. — В. М.) монополию в деле судоходства», — Красин категорически опроверг это — и потребовало исправления текста. «Вносить изменения поздно, — телеграфировал Воровский на следующий день, — отказ от утверждения вызовет большие затруднения, вероятный поворот в политике итальянского правительства не в нашу пользу. Правая печать уже начинает кампанию против министерства (т. е. правительства. — В. М.) из-за договора». «Ввиду антантовских отношений Италия не может дать больше, а договор с ней слишком важен, — повторял он 3 июня. — Весь смысл подписания торгового соглашения заключается в спешности и ненастаивании сейчас на изменении политического положения… Сейчас же задача — укрепить русофильскую политику итальянского правительства в стране». Шестого июня к его мнению присоединился авторитетный большевик Николай Крестинский, занимавший пост полпреда в Берлине. «Италия — член Верховного совета (Антанты. — В. М.), — напоминал он, — договор с ней имеет решающее значение для всего нашего международного положения».

У сторонников соглашения был еще один важный аргумент — предстоящая в Гааге экономическая конференция, открытие которой было намечено на 15 июня. На нее были приглашены все страны, представленные в Генуе, кроме Германии. «Мудрецы» из Политбюро предложили отложить утверждение соглашения с Италией до конференции, чтобы посмотреть, как она себя там поведет. «Решайте основной политический вопрос, — заклинал Воровский, — добиваться с помощью Италии в Гааге общего решения русского вопроса или же разойтись с ней и продолжать непримиримую и изолированную политику». «Оттягивать итальянский договор до Гааги, значит его сорвать, — решительно писал Красин 7 июня. — Явиться в Гаагу без этого договора для нас менее выгодно».

Кто же «утопил» договор? Кто подсказал аргументы против него членам Политбюро, не слишком сведущим ни в мировой экономике, ни в международном праве? Это был Литвинов, подмявший под себя Коллегию НКИД в отсутствие Чичерина. Седьмого июня он подал в Политбюро пространную записку о «крайней невыгодности» соглашения, которая окончательно решила дело. Личный момент просвечивал в ней слишком явно: «При моем отъезде из Генуи предполагалось, что переговоры с итальянцами будут вести тт. Красин и Воровский, причем последний был мною предупрежден о необходимости предварительного запрашивания Москвы до подписания. Факт подписания договора в Генуе и подпись под ним т. Чичерина явилась для меня полной неожиданностью».

«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала, как не вызывал сомнений его аристократизм, — и с этим не мог смириться не только Литвинов. Неприязнь между ними существовала с самого начала совместной работы. Бывший технический секретарь Политбюро Борис Бажанов, позднее ставший невозвращенцем, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я (не. — В. М.) получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата… Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».

Литвинов утверждал, что «договор дает Италии максимум торговых и экономических преимуществ и привилегий, на какие она не должна бы претендовать даже по признании де-юре или взамен каких-либо крупных кредитов. Договором фактически отменяется монополия внешней торговли по отношению к Италии и открывается обширное поле для бесшабашной спекуляции итальянцев… Отказ от утверждения договора… произвел бы весьма выгодное для нас впечатление за границей и укрепил бы нашу позицию в Гааге». Восьмого июня Воровский должен был дать ответ. В тот же день члены Политбюро, доверявшие подпольщику Папаше больше, чем «буржую» Чичерину и даже «инженеру революции» Красину, согласились с доводами против договора, формально сославшись на решение ВЦИК — тогдашнего как бы парламента. Восьмого июня Совнарком согласился с этим решением. Составление официального ответа было поручено Литвинову, который 14 июня подал в Политбюро записку с откровенно пренебрежительными, чтобы не сказать хамскими, высказываниями в адрес своего начальника.

^{Георгий Чичерин}

Не позднее 21 июля Чичерин написал грустное письмо Сталину — одному из немногих членов Политбюро, с которым у него сложилось некое подобие личных отношений. «Удар, нанесенный дружбе с Италией отклонением ратификации итальянского договора, был бы ослаблен, если бы сразу начали новые переговоры… После Гааги произойдет падение министерства (правительства Факта. — В. М.) и замена его франкофильским министерством… Я все это сообщил т. Литвинову. Однако Москва оставила т. Воровского абсолютно без всяких указаний». Конференция в Гааге закончилась ничем — по крайней мере, для нашей страны, которая ничего не добилась, но и ничего не уступила (в старые времена это считалось главным успехом). Кабинет Факта не пал, но с каждым днем становился беспомощнее. Десятого августа Литвинов нанес упреждающий удар по своему главному противнику, написав Сталину: «Я опасаюсь (выделено мной. — В. М.), что в мое отсутствие, в особенности при созыве ближайшей сессии ВЦИК, будет вновь поставлен вопрос о ратификации итало-русского договора. Считаю необходимым сообщить Вам, что для ратификации этого договора в настоящее время имеется еще меньше оснований, чем после Генуи… От существующего положения мы должны переходить лишь к формальным соглашениям с полным признанием нас де-юре».

Отказ от соглашения на тот момент ничего не дал ни России, ни Италии, но время работало на большевиков и позволяло им жестче требовать признания де-юре как платы за торговые отношения. Именно такой линии — со ссылкой на «решение ВЦИК» и прецедент отказа ратифицировать договор с Италией — придерживался полпред на Дальнем Востоке Адольф Иоффе, когда весной-летом 1923 года в Токио вел неофициальные переговоры с влиятельным японским политиком Симпэй Гото, а затем с официальным представителем правительства Тосицунэ Каваками. Результатов это, впрочем, не дало.

Тем временем в Италии произошли события, которые тогда называли революцией. На первый план уверенно выдвинулась Национальная фашистская партия во главе с 39-летним Бенито Муссолини, бывшим социалистом, а ныне радикальным националистом, ветераном войны, блестящим журналистом и оратором, признанным вождем самой динамичной политической силы страны. С 1921 года дуче (вождь), как называли его сторонники, был депутатом парламента и быстро стал знаменитостью национального масштаба. Осенью 1922 года фашисты решили свергнуть беспомощный кабинет Факта, оставаясь в рамках закона, и не допустить торжества красных. Двадцать четвертого октября в Неаполе открылся съезд фашистской партии, на котором Муссолини поставил власти ультиматум: «Мы хотим роспуска нынешней палаты, избирательной реформы и новых выборов. Мы хотим, чтобы государство вышло из состояния того шутовского нейтралитета, который оно держит в борьбе национальных и антинациональных сил. Мы хотим пять портфелей в новом министерстве… Если правительство не уступит желаниям тех, кто представляет нацию, черные рубашки (форма фашистов. — В. М.) пойдут на Рим».

^{«Марш на Рим». Выставка к десятилетию «фашистской революции»}

На следующий день съезд закрылся. Двадцать седьмого октября отряды чернорубашечников с четырех сторон начали «Марш на Рим», от формального руководства которым Муссолини уклонился. Днем позже Факта подал в отставку, просто не зная, что делать. Еще через день король Виктор-Эммануил III официально назначил Муссолини, находившегося в Милане, новым главой правительства. Утром 30 октября дуче прибыл в Рим, где его ждала триумфальная встреча. После аудиенции у короля он сформировал коалиционное правительство, включавшее даже социалистов, но оставил за собой по совместительству ключевые посты министров внутренних и иностранных дел. «Меня призвали в Рим править, — обратился новый премьер к соратникам. Через несколько часов у вас будет уже не министерство, а правительство. Да здравствует Италия, да здравствует король, да здравствует фашизм!»

Свершилось… Шестнадцатого ноября палата депутатов 306 голосами против 116 вынесла вотум доверия вождю, который призвал ее к сотрудничеству, но дал понять, что может обойтись без нее. Двадцать четвертого ноября 196 голосами против 19 аналогичное решение принял консервативный сенат, которому диалектик и демагог Муссолини объяснил, что революция — всего лишь крайнее средство, если не печальная необходимость в условиях надвигающегося хаоса.

Шестого ноября Муссолини — в качестве министра иностранных дел — принял полпреда Воровского с кратким протокольным визитом и сообщил, что готов рассмотреть вопрос о признании советского государства. Десять дней спустя, после первой программной речи премьера, Воровский телеграфировал в Москву его слова: «Относительно России Италия считает, что пришел час взвесить наши отношения с этой страной в их реальной действительности, отвлекаясь от ее внутренних дел, в которые мы как правительство не хотим вмешиваться». Это говорил человек, публично обещавший очистить Италию от коммунистов. Почему? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к его прошлому, которое определяло будущее. Именно при нем отношения между Италией и Советской Россией сначала достигли расцвета, а потом оказались в «точке замерзания».

Для нашей темы Муссолини важен не столько как вождь фашизма, сколько как диктатор Италии, который сам определял генеральную линию внешней политики, оставляя дипломатам лишь ее «техническое обеспечение». Придя к власти, он затребовал себе портфель министра иностранных дел, но фактическое руководство работой внешнеполитического ведомства осталось в руках вице-министра (его также называли генеральным секретарем министерства) Сальваторе Контарини, которого историки считают первым и единственным дипломатическим ментором Муссолини. Первые заметные «подвижки» в советско-итальянских отношениях связаны с этими именами.

Поначалу фашисты собирались встретить советскую делегацию в Генуе антибольшевистскими лозунгами и демонстрациями — в большей степени направленными против собственного правительства — но, как говорится, сбавили обороты в условиях всеобщего подчеркнутого внимания к посланцам красной Москвы. «Муссолини, — верно отметил Устрялов, — воюя с итальянскими коммунистами, отнюдь не был расположен дразнить русских». Возглавив правительство, он получил не только власть, но и ответственность. Обратимся к первоисточнику — записке Красина Чичерину из Рима, датированной пятым декабря 1922 года и впервые увидевшей свет только в наши дни.

Премьер принял Красина в день приезда, как только Леонид Борисович попросил о встрече. «Я указал Муссолини на те громадные экономические возможности, которые открываются перед Италией, если она решится затратить некоторые капиталы на работу в России… Поскольку итальянское правительство задается экономическим возрождением страны, необходим либо специальный заем на крупные экономические предприятия, либо определенное правительственное давление на банки с целью образования фонда, достаточного для крупных предприятий в России, эксплуатируемых на концессионных началах. На вопрос Муссолини, ставим ли мы необходимым условием участие самого итальянского правительства в эксплуатации предприятия, я ответил отрицательно, разъяснив, что мы готовы иметь дело и с частными предприятиями и концернами, но что без того или иного воздействия правительства вряд ли удастся собрать достаточно крупный капитал, а это является непременным условием».

Красин не ошибся в расчетах и услышал следующий ответ:

«Основным условием Муссолини считает восстановление нормальных дипломатических отношений между обеими странами. Его правительство ставит своим принципом невмешательство во внутренние дела других стран, а потому не входит в разбор качества других правительств… Но, продолжал Муссолини, итальянское правительство, соблюдая интересы своей страны, не может ничего давать иначе как за соответственный эквивалент. Таким эквивалентом в данном случае являлось бы: 1) заключение основного политического соглашения о возобновлении дипломатических отношений; 2) заключение общего торгового соглашения между обеими странами; 3) предоставление Италии экономических выгод и возможностей по эксплуатации естественных богатств России; 4) абсолютное взаимное невмешательство во внутренние дела другой страны… По мнению Муссолини, переговоры надо начинать немедленно и притом одновременно как о политической, так и о торговой части договора». Красин согласился, но отметил, что договоры общего характера не могут включать никаких конкретных обязательств о концессиях, и собеседник принял этот аргумент. Начало было обнадеживающим.

Двадцать седьмого декабря 1922 года Итало-русская торговая палата, созданная в 1918 году в Милане группой итальянских предпринимателей независимо от правительства, подготовила записку о перспективах восстановления экономических отношений с Россией на Черном море и представила ее на рассмотрение правительства. Еще 14 декабря, до подачи записки, Муссолини беседовал с представителями Палаты и дал им понять, что в принципе не возражает против признания Советской России де-юре. Как раз в эти дни в Москве произошло событие огромной важности: 30 декабря 1922 года РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказская советская федеративная социалистическая республика, объединившая Грузию, Армению и Азербайджан, объявили о создании нового государства — Союза Советских Социалистических Республик. Для Италии это было особенно важно, поскольку ее экономические и торговые интересы не ограничивались территорией РСФСР. Послесловие к записке, датированное восьмым января 1923 года, отразило эти изменения.

По ряду причин конкретные переговоры между Воровским и Контарини о новом договоре начались только весной. Двадцатого апреля 1923 года полпред в записке Литвинову четко суммировал их ход. В качестве платы за признание де-юре итальянская сторона желала следующее: «а) заключение торгового договора генуэзского типа (1922 год. — В. М.) с необходимыми поправками; б) предоставление определенных концессий Италии преимущественно в области сырья (нефть, уголь, лес, минералы) — на этот раз он говорил о хотя бы не особенно крупных, но реальных концессиях; в) ликвидация вопроса итальянских претензий; г) облегчение итальянской эмиграции в России». Торговый договор особых сомнений не вызывал. Вопрос о концессиях в принципе тоже, трудности предстояли впереди, когда дело дошло бы до конкретики. Против иммиграции в Россию даже представителей трудящихся классов (итальянская эмиграция, не исключая мафию, имела экономический характер) большевики решительно возражали, веря в неизбежность новой войны с «капиталистическим окружением» и опасаясь потенциальных солдат чужой армии на своей территории. В вопросе о претензиях иностранных государств и их граждан большевики заняли непримиримую позицию, принципиально отказываясь от их удовлетворения… и проявляя готовность к отдельным компромиссам в виде исключения. Так Воровский и заявил Контарини, пояснив, что «никоим образом не может быть речи о принципиальном признании платежей за национализацию, реквизицию и т. д.». Большевики предпочитали «рапалльский» вариант — полный отказ от взаимных претензий, который им удался в договоре с Германией и к которому они в это время склоняли японцев. Сумма итальянских претензий к России была невелика, поэтому вопрос имел скорее политическое значение.

^{Сальваторе Контарини}

Воровский и Контарини решили сделать перерыв, чтобы проконсультироваться с «инстанциями». Вацлав Вацлавович отбыл в Лозанну на конференцию по ближневосточным вопросам и… 15 мая был убит эмигрантом Морисом Конради, которого вскоре оправдал швейцарский суд (поэтому дипломатические отношения между СССР и Швейцарской конфедерацией будут установлены только в 1946 году). Шестнадцатого июля новым полпредом в Риме был назначен 47-летний Николай Иванович Иорданский, известный еще с начала века социал-демократический публицист, журналист и редактор, однако вступивший в большевистскую партию только после революции. Четырнадцатого августа Муссолини принял у него верительные грамоты — как у настоящего посла, несмотря на отсутствие дипломатических отношений. Подробный отчет Иорданского, написанный опытным и бойким пером, занимает много страниц, поэтому выделим главное.

^{Бенито Муссолини — премьер-министр Италии. Фотография с дарственной надписью американскому писателю Джорджу Сильвестру Виреку}

«Муссолини, оставляющий впечатление очень энергичного и умного человека, придал формальному акту представления серьезное политическое значение». Дуче сразу выразил желание поскорее завершить переговоры, которые Контарини вел с Воровским, и поинтересовался у полпреда: «Нужно ли теперь начинать переговоры снова, или Вы имеете определенные указания и уполномочены разрешить возникшие вопросы?» Советская историография привыкла винить буржуазную, в том числе итальянскую, дипломатию во всех задержках и заминках, но тут виноват оказался Наркоминдел. «Это заявление (Муссолини. — В. М.), — продолжал Иорданский, — поставило меня в довольно неприятное положение. Дело в том, что Воровский за несколько часов до своего последнего отъезда в Лозанну выработал с Контарини принципиальные основы соглашения, в результате которого можно было бы поставить вопрос о признании де-юре. Схему этого соглашения Воровский увез с собой; после его гибели она, по-видимому, была сожжена в Лозанне вместе с другими его бумагами (кем? почему? — В. М.). По крайней мере, ни в Москве, ни здесь (в Риме. — В. М.) я не мог найти следов этой бумаги. Да и по существу мы в Москве не обсуждали никаких конкретных условий соглашения в связи с признанием».

Тем не менее Иорданский не растерялся и дипломатично ответил, что «правительство СССР охотно будет продолжать переговоры, прерванные смертью Воровского, с целью привести их к желательному концу и что я имею от моего правительства общие директивы, но разрешать конкретные вопросы могу только путем сношений с Москвой. Муссолини на это ответил, что такова практика всех правительств (т. е. признал, что большевики „не хуже других“. — В. М.). Затем он снова заявил, отчеканивая и подчеркивая слова, что итальянское правительство желает вести переговоры об окончательном соглашении вплоть до признания де-юре, так как он, Муссолини, не имеет предрассудков».

^{Николай Иорданский. 1924}

Отчеканивать и подчеркивать слова дуче умел. Он сделал ставку на признание Советской России как смелый дипломатический ход, который рассчитывал превратить в свой первый дипломатический триумф, и на получение «приза за смелость» в виде торгово-экономических выгод, на возможность которых намекала Москва и которые как воздух были нужны для выведения Италии из кризиса. «В заключение беседы он (Муссолини. — В. М.) еще раз заговорил о необходимости скорейшего развития торговли между двумя странами и сказал, что итальянское правительство совершенно готово немедленно начать переговоры». Иорданский срочно запросил у Чичерина инструкции.

Двадцать первого сентября, т. е. 5 недель спустя, состоялось первое совещание экспертов двух стран, но советская делегация все еще не имела конкретных указаний и могла отвечать только на технические вопросы. Двадцать третьего сентября Чичерин послал Сталину слезное письмо с просьбой дать «хотя бы основные, принципиальные директивы для ведения переговоров». «Получить признание де-юре от Италии было бы очень ценно, — писал нарком, — но надо знать, какую цену мы согласны за это заплатить. Муссолини заламывает чрезвычайно высокую цену. Это не значит, что при переговорах он ее не сбавит. Муссолини сильно желает закончить все переговоры с нами в две недели, ибо теперь благоприятный момент для договора с нами. Мы также заинтересованы в том, чтобы ловить момент». Куда торопился итальянский диктатор?

Дело в том, что Муссолини еще не стал диктатором и был вынужден считаться со многими политическими силами внутри страны, даже с теми, с кем давно мечтал разделаться. Признание СССР де-юре фашистским режимом, находившимся в процессе становления, выбивало важный козырь из рук его оппонентов «слева», социалистов и коммунистов. Прорыв в сфере торгово-экономических отношений привлек бы на его сторону симпатии делового мира. На международной арене приходилось учитывать давление Франции, которая хотела получить с России долги, и Соединенных Штатов, главного кредитора Италии. Поэтому дуче вынужденно сделал ставку на партнерство с Англией, которая, не признавая большевиков де-юре, торговала с ними, благодаря усилиям Красина. Установив с СССР дипломатические отношения на выгодных для себя условиях, Муссолини, которого в союзных столицах продолжали считать калифом на час и выскочкой, продемонстрировал бы всем свой политический талант. «Признание Италией стоит того, чтобы за него заплатить», — откровенно сказал Контарини Иорданскому. Вопрос был в цене — именно ей были посвящены переговоры.

Муссолини торговался лично, показывая, что для него нет мелочей. Полпред, по его собственным словам, стремился «к тому, чтобы договор носил характер установления взаимных выгод, а не односторонних жертв». Замедление темпа переговоров побудило Москву прибегнуть к испытанному средству давления на противную сторону — агитации и пропаганде. Партийная и коминтерновская печать вовсю клеймила фашизм, причем порой доставалось и лично вождю. Вот что писал о нем в 1923 году Владимир Маяковский:

В министерстве                     первое                                         выступление премьера было                     скандалом,                                         не имеющим примера. Чешет Муссолини,                     а не поймешь                                         ни бельмеса. Хорошо —                     нашелся                                         переводчик бесплатный. — Т-ш-ш-ш! —                     пронеслось,                                         как зефир средь леса. — Это                     язык                                         блатный! — Пришлось,                     чтоб точить                                         дипломатические лясы, для министров                     открыть                                         вечерние классы. Министры подучились,                     даже без труда                                         без особенного, меж министрами                     много                                         народу способного.

Это самый пристойный фрагмент.

Иорданский заявил одной из итальянских газет: «Что касается фашизма, я не считаю его персональной авантюрой, или авантюрой группы лиц, увенчанной успешным захватом власти. Фашизм есть серьезная и оригинальная манифестация национальной жизни, великий политико-социальный эксперимент, требующий серьезного и глубокого изучения». Но даже такое осторожное и обтекаемое заявление вызвало отповедь со стороны Чичерина, одобренную Политбюро: «Это уже переходит в тон панегирика. Серьезную и оригинальную манифестацию национальной жизни всякий читатель поймет как положительное творческое явление, в котором проявляются положительные творческие силы общественности. Великий политико-социальный эксперимент всякий читатель поймет как нечто прогрессивное. Это абсолютно не вяжется с нашим представлением о фашизме. Итальянский фашизм не есть, конечно, уголовный бандитизм и не есть исключительно течение погромных банд, но все же это есть явление глубоко реакционное, которое при том на деле не дало ничего другого, кроме вульгарнейшей поддержки капиталистических интересов, иногда под мнимым соусом гармонии капитала и труда. Никакого социального эксперимента не было, если не считать экспериментом преследование коммунистов и разрушение коммунистических организаций. Такие отступления от наших взглядов, при том всем хорошо известных, прямо-таки опасны». Предупреждение звучало серьезно: большевики не собирались уступать монополию на социальный эксперимент никому, особенно той силе, которая объявила себя их идейным противником.

Иорданский получил черную метку, но менять его до завершения переговоров было не с руки. Параллельно они шли и в Москве, где их вели замнаркома Литвинов и итальянский полномочный представитель Патерно ди Манки да Биличи маркиз Гаэтано, приступивший к исполнению своих обязанностей 13 октября 1923 года. Переговоры уперлись в пункт об удовлетворении материальных претензий: на этом настаивали Англия и Франция, которые требовали того же от Италии. Муссолини продолжал балансировать и в конце ноября принял «составленную в достаточно туманных выражениях» формулу Литвинова о том, что претензии остаются и на заключение договора не влияют, но будут удовлетворены на таких же условиях, что и претензии других стран, т. е. «не хуже». Дуче громогласно объявил об этом в парламенте, но на переговорах за закрытыми дверями его представители и эксперты продолжали ожесточенно торговаться. Иорданский сник, и на помощь ему был отправлен член Коллегии Наркомата по внешней торговле Яков Янсон, старый большевик, бывший каторжанин, а затем министр иностранных дел «буферной» (или «марионеточной») Дальневосточной республики. «Переговоры ведутся все время с нашей стороны весьма неудовлетворительно, — раздраженно писал Литвинов в Политбюро 26 декабря, — и у нас нет возможности судить, шантажирует ли Муссолини наших неопытных делегатов или действительно есть опасность срыва».

Двадцать девятого декабря Политбюро постановило принять выдвинутые Римом условия (таможенные льготы, режим наибольшего благоприятствования, каботаж, хлебные поставки), кроме «разрешения на основание итальянского банка в СССР». Последнее особенно интересовало итальянцев, но этого в Кремле опасались еще больше, чем иммиграции, причем не только со стороны Италии (та же картина наблюдалась на переговорах с Японией). В канун Нового года и сразу после него допустимый максимум уступок был сообщен Иорданскому с категорическим разъяснением, что больше ждать нечего. Муссолини тем не менее решил подождать еще немного… и чуть не проиграл вчистую.

Двадцать второго января 1924 года Рамсей Макдональд сформировал первое в истории Англии лейбористское правительство, временно оттеснив от власти консерваторов и заключив союз с частью либералов. Подобно Муссолини, «рабочий» премьер оставил за собой портфель министра иностранных дел и объявил, что готов признать СССР де-юре в ближайшее время. Это был личный триумф полпреда в Лондоне Раковского, сочетавшего в себе «европейца» и большевика. Первого февраля Литвинов телеграфировал ему: «Муссолини обещает подписать договор 10 февраля, так что Англия все еще может быть первой. В каковом случае мы можем взять обратно некоторые уступки, данные Италии в качестве премии за первенство». Днем позже Макдональд объявил о признании, а Литвинов сообщил Иорданскому: «Англия опередила Муссолини. Предлагаем взять более твердый тон, новых уступок не делать». Перехитривший самого себя дуче оправдывался, что 31 января, после заключительного заседания комиссии по подготовке договора, «в протокол занесено, что с того момента советское правительство считается признанным и дипломатические сношения возобновленными», а в качестве «дополнительного приза» пообещал немедленно обменяться послами, на что Англия была не готова — консервативный МИД тормозил инициативы «рабочего» правительства.

Седьмого февраля 1924 года в Риме Муссолини, Иорданский и Янсон поставили подписи под договором о торговле и мореплавании между СССР и Италией, статья первая которого провозглашала установление «нормальных дипломатических и консульских сношений» между странами и взаимное признание «единственно законной и суверенной власти» друг друга. Одновременно были подписаны заключительный протокол, пояснявший технические моменты некоторых статей договора, протоколы о концессиях и таможенная конвенция с приложением тарифов. Тем же числом датирована нота Муссолини Чичерину о признании СССР де-юре. В ней тоже фигурирует дата «31 января», но дуче был вынужден признать, что опоздал и что «начиная с сегодняшнего дня, 7 февраля 1924 года, политические отношения между двумя странами окончательно установлены и определены».

Дело было сделано и сделано быстро. Однако Москва оставила за собой право потребовать внесения в договор, до его ратификации, некоторых поправок. С 18 по 20 февраля Инстанция с участием ответственных работников Наркоминдела и Наркомвнешторга снова разбирала плюсы и минусы подписанного документа, думая, что бы еще выгадать. Чичерин, Литвинов и Сталин оживленно спорили между собой с помощью «памятных записок». В ответ на упорство Литвинова нарком решительно заявил: «Отсрочка ответа была бы показателем отсутствия доброй воли и нежелания идти навстречу другой стороне. Задержка с нашей стороны ответа может иметь самые тяжелые последствия для наших отношений с Италией. Если признание не может быть взято обратно, то дружественная политика во всякий момент может быть взята обратно. При энергии и импульсивности Муссолини, если он будет считать, что мы злоупотребляем его доверием, и если мы с ним такую штуку проделаем, возможен внезапный чрезвычайно резкий поворот против нас. Это имело бы самые тяжелые последствия для всего нашего международного положения».

Решение было принято оперативно, хотя, например, Сталин предлагал «отложить ратификацию договора дней на десять». Двадцать первого февраля Иорданский и Янсон получили внушительный список поправок (надеюсь, читатель позволит мне не приводить его) с весьма циничным разъяснением: «Была тенденция внести еще много изменений, но мы решили ограничиться вышеуказанным с тем, чтобы переговоров не возобновлять, а предъявить их ультимативно». Муссолини согласился и на них. Двадцать седьмого февраля договор был ратифицирован королем Виктором-Эммануилом III, 7 марта — Центральным исполнительным комитетом (ЦИК) СССР. Двадцать пятого февраля, еще до ратификации, итальянский посол в Москве граф Гаэтано ди Манцони вручил в Кремле верительные грамоты «всероссийскому старосте» Михаилу Калинину, председателю ЦИК. Двадцать седьмого марта Муссолини принял верительные грамоты у нового советского представителя — 35-летнего Константина Константиновича Юренева, дипломата из красногвардейцев, успевшего с 1921 года побывать полпредом в Бухаре, Латвии и Чехословакии. Иорданского отправили домой, «на литературную работу».

Советско-итальянский договор, по ироническому замечанию Устрялова, «очень огорчил многих русских эмигрантов, в остальном поклонников фашистского вождя. Но нельзя не признать, что он не только вполне в духе общей политики Муссолини (do ut des[2]) и не только отвечает конкретным ее устремлениям (изоляция Югославии [занимавшей в то время резко антисоветскую позицию. — В. М.]), но также соответствует и его принципиальной оценке большевизма. Согласно собственным его (Муссолини. — В. М.) словам, „фашизм — чисто итальянское порождение, равно как большевизм — чисто русское; ни тот, ни другой не допускают пересадки, каждый из них может произрастать лишь на своей родной почве“». Победа фашизма над красными и харизматическая личность его вождя действительно привлекали многих, особенно молодых русских эмигрантов, не смирившихся с потерей родины, но осознавших бесперспективность попыток восстановления старого режима, с которыми связывали крах «Белого дела». Однако это совсем особая тема.

В Англии лейбористское правительство Макдональда, признавшее СССР, продержалось всего несколько месяцев и уступило власть консерваторам, после чего отношения между Лондоном и Москвой вернулись в «точку замерзания», а затем были формально разорваны англичанами. Похожая судьба ожидала левый кабинет Эдуара Эррио во Франции, признавший Советский Союз осенью 1924 года и тоже не удержавшийся у власти. Там обошлось без разрыва, но на самый трудный участок «дипломатического фронта» Москва бросила лучших бойцов — Красина и Раковского. Внутриполитическое положение Италии на протяжении 1924 года оставалось нестабильным, однако на отношениях с нашей страной это не сказалось.

На международной выставке в Венеции летом 1924 года советский павильон, оформленный в ярком авангардном и агитационном стиле, вызвал не только всеобщее любопытство, но и «дружеское отношение фашистски настроенной публики к советскому, красному, воспевающему Октябрь искусству». Этот факт особо отметил Устрялов, поскольку «черные рубашки» объявили своим официальным искусством футуризм. Но даже советские писатели, бывавшие в Италии в эти годы и дежурно обличавшие фашизм в московской прессе, отмечали доброжелательное отношение к ним со стороны не только рабочих и крестьян, но и официальных лиц.

К концу 1924 года фашистский режим в Италии окончательно укрепился, частично подавив сопротивление своих противников силой, частично убедив их отказаться от борьбы. Не успевшие или не желавшие эмигрировать коммунисты оказались в тюрьмах. Похищение и убийство фашистскими активистами популярного депутата-социалиста Джакомо Маттеотти 10 июня 1924 года вызвало не только уход оппозиционных депутатов из парламента, но и международный скандал. Узнав о случившемся, Муссолини, которого ложно называли инициатором убийства, воскликнул: «Идиоты, они его убили! Это куда хуже, чем просто ошибка! Они за это заплатят!» Оппозиция требовала его немедленной отставки, фашистские ультра — расправы над оппозицией. Первого июля у дуче сдали нервы (или он разыграл это?). Он попросился в отставку и предложил королю вручить портфель премьера лидеру умеренных социалистов Филиппо Турати. Монарха такая перспектива не устраивала. Он посоветовал главе правительства наказать убийц, передать пост министра внутренних дел депутату-националисту Луиджи Федерцони, сменить полицейское начальство и спокойно работать дальше.

Муссолини так и поступил, чем навлек на себя критику с разных сторон. Ответом стали вполне большевистские меры: создание 31 июля министерства по делам печати и пропаганды во главе с верным соратником Дино Альфиери и закрытие большинства оппозиционных изданий, поскольку теперь главой газеты мог быть только член фашистского профсоюза. Буржуазные органы печати быстро перестроились, и только некоторые католические и социалистические газеты пытались противостоять режиму. О «деле Маттеотти» продолжали писать за границей, но куда меньшую огласку получил следующий факт. Двенадцатого сентября 1924 года в римском трамвае рабочий-коммунист Корви застрелил фашистского депутата Казалини на глазах его 12-летней дочери. Арестованный Корви не скрывал, что хотел отомстить за Маттеотти, фотографию которого носил при себе. На торжественных похоронах Казалини 15 сентября за его гробом шла огромная толпа во главе с самим дуче и членами правительства. Террор всегда порождает террор.

Советская пресса клеймила фашистов за убийство Маттеотти и подавление свободы печати, но полпредство в Риме вело себя с подчеркнутой корректностью и даже устроило обед в честь Муссолини, который продолжал оставаться главой МИД. Этого требовали прагматические резоны дипломатии. Дуче тоже произносил воинственные речи перед соотечественниками, призывая их «не бояться изоляции» и «быть готовыми к любым событиям», но на международной арене демонстрировал умеренность и здравомыслие.

Отношения с Советским Союзом не были исключением. Седьмого декабря 1924 года Муссолини предложил Юреневу заключить двусторонний политический договор в дополнение к торговому. В это время в Риме находился британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, представитель наиболее антисоветски настроенного крыла консерваторов, и Москва опасалась сговора против СССР. Визит Чемберлена разрядил напряженность в англо-итальянских отношениях, осложнившихся после убийства Маттеотти, но не увенчался никаким соглашением. «Мы отовсюду получаем известия о нажиме из Лондона с целью создания против нас финансового бойкота, — докладывал Чичерин в Политбюро 19 декабря. — Если Италия обязуется не участвовать в финансовом или другом бойкоте, это чрезвычайно укрепит наше положение». Муссолини боялся портить отношения с Англией и не собирался ссориться с Москвой, понимая, что ставку на нее может сделать и оппозиция.

Дуче не зря учитывал этот фактор. В той же записке Чичерина прямо говорится: «В настоящее время у нас наладились вполне дружественные отношения с оппозицией, которая в случае падения фашистов сменит Муссолини. Оппозиция ищет теперь контакта с т. Юреневым. Она не только не будет дезавуировать теперешних соглашений итальянского правительства с нами, но будет продолжать ту же политику. Это, конечно, не мешает тому, что теперь благоприятный момент, чтобы ангажировать будущее итальянское правительство». Однако расчет Наркоминдела не оправдался — «будущее итальянское правительство» без Муссолини появилось только через восемнадцать с половиной лет.

Тем не менее, беседуя с Юреневым 9 января 1925 года, премьер «был весьма нервен и сильно ругал оппозицию. О своем предложении, договоре с нами, — телеграфировал полпред в Москву, — видимо, забыл и, когда я сообщил ему, что мы готовы говорить (Политбюро велело внимательно выслушать и узнать конкретные предложения. — В. М.), он, по моему впечатлению, был несколько удивлен». Вождь начал «думать вслух о базе для сближения»: «1) благожелательный нейтралитет в случае войны одной из договаривающихся сторон с кем-либо; 2) обмен мнениями по вопросам внешней политики, не затрагивающим непосредственно сторон; 3) в случае нападения на одну из сторон — немедленное обсуждение общей позиции; 4) неучастие сторон в каких-либо враждебных одному (так в тексте. — В. М.) из них соглашениях „военных“, дипломатических или экономических с третьими державами». Последний пункт как раз соответствовал главному пожеланию Москвы.

Двенадцатого января Юренев написал подробный отчет о встрече, который послал дипломатической почтой, поэтому он был прочитан в Москве только 28 января, когда основные решения (о них ниже) были уже приняты. Этот интереснейший документ, опубликованный лишь в 2003 году, заслуживает подробного цитирования из-за обилия ценных деталей, которые не попали в короткую шифротелеграмму. Это один из лучших «портретов» дуче, созданных советскими дипломатами — для информации Кремля, а не для пропаганды.

«Чувствовалось, что „вождь“ целиком поглощен своими внутренними заботами и несколько отошел от вопросов внешней политики. Разговор начался с моего замечания насчет того, что господин министр, видимо, тщательно просматривает всю прессу, как итальянскую, так и западноевропейскую (Муссолини свободно владел французским и немецким языками и, уже будучи премьером, начал изучать английский. — В. М.). Поводом для этого замечания послужили груды газет, разбросанных по полу вокруг его письменного стола. Муссолини при этих словах так и вскинулся.

„Вы знаете, — начал он нервно, скороговоркой выбрасывать слова, — они меня травят; капитал против меня, а Вы знаете, конечно, как социалист, что значит в наше время капитал. В их руках огромная сила печати, купленная капиталом. Пусть сегодня приедет в Италию Рокфеллер, скупит две трети итальянских газет, и Вы увидите, он будет сильнее правительства. Я взял курс на репрессии, я закрываю газеты, но это не уменьшает вреда, который они мне наносят. Плохо, когда они клевещут на меня, но не лучше, когда они демонстративно заполняют номера своих газет хроникой и всяческими пустяками. Вы — советская власть, — продолжал он, — вы были тысячу раз правы, когда сразу наложили руку на всю печать. У нас этого нельзя было сделать, и вот Вы видите…“

„Разговора с ним на эту тему я, конечно, не имел намерения поддерживать, — успокоил полпред московское начальство и продолжал: — Выждав, когда мой собеседник закончил свою речь насчет оппозиции и несколько успокоился, я заговорил с ним об общей ситуации в Европе и на Балканах… После этого я сказал Муссолини, что мое правительство готово вступить с Италией в переговоры относительно политического договора и благодарит итальянское правительство за его дружественную нам инициативу (намек на разговор 7 декабря. — В. М.). Этот момент я подчеркнул умышленно. Муссолини, услышав мои слова, как будто не сразу понял, в чем дело; вид у него был такой, что точно я сообщаю ему новость. Никакой радости он не обнаружил. Надо сказать, что Муссолини не умеет хорошо маскировать свои чувства, и его равнодушие я не могу объяснить игрой“.

„Я рад, — ответил он мне, — что правительство СССР готово осуществить дальнейшее сближение с Италией. Надо только себе поставить вопрос, где та база, на которой мы и вы могли бы создать нашу политическую кооперацию. Где наши интересы соприкасаются“. Тут Муссолини начал размышлять вслух. „Прибалтика — но мы там не имеем никаких интересов. Польша — опять-таки. Дальний Восток — тоже. Черное море и Средиземное море — вот те пункты, где наши интересы соприкасаются, где они могут быть согласованы, а действия наши координированы. Италия задыхается, — продолжал он. — Она в цепях у Англии. Гибралтар, Босфор, Суэц — свободны ли они? Нет, тысячу раз нет. Ключи от них в руках Англии. Италия кровно заинтересована в сношениях с Россией…“

Когда он кончил свою реплику, я, поддакивая ему, перевел разговор на тему о том, что было бы хорошо зафиксировать наши добрые отношения друг к другу и общность интересов в известном пакте, который, конечно, будет служить объективно делу умиротворения Европы и всего мира. „Вы, может быть, имеете в виду соглашение о коллаборации (сотрудничестве. — В. М.) и дружбе, — живо воскликнул он. — Я готов. Если позволите, я сейчас же намечу те пункты, из коих мог бы быть составлен наш политический договор“. Эти пункты мы уже знаем. „Я сказал ему, — заключил Юренев изложение беседы с итальянским премьером, — что обо всем нашем разговоре я сообщу правительству и, так как база для разговоров о договоре, несомненно, налицо, инструкции моего правительства не замедлят“. Муссолини спросил у меня: „Вы, конечно, пошлете Ваш доклад дипломатической почтой?“ Я думаю, что этими словами он хотел меня заставить информировать Вас телеграфно. „Дней через десять ответ Вашего правительства, надеюсь, будет. Я Вас очень прошу тотчас же, как Вы получите ответ, приезжайте ко мне“».

^{Константин Юренев}

Юренев телеграфировал разговор в Москву, упомянув про десятидневный срок, и посоветовал «ковать железо, пока оно горячо», попросив «срочно выслать проект соглашения и полномочия его подписания». «Быть уверенным, что Муссолини при следующих встречах будет так же расположен к заключению договора с нами, как сегодня, решительно невозможно», — пояснил полпред.

Получив телеграмму из Рима, Литвинов 13 января 1925 года известил Политбюро, что «т. Юренев вступил по нашему поручению в переговоры с итальянским правительством о заключении договора о ненападении и неучастии во враждебных комбинациях или враждебных действиях. От т. Юренева получен лишь пока телеграфный ответ, но в шифровке имеются значительные искажения и пропуски», — речь о документе, который я цитировал ранее. Первый и четвертый пункты возражений не вызвали, зато второй и третий, «которые придают соглашению характер формального союза», смутили руководство НКИД. Третий пункт «мог бы вызвать сильное подозрение со стороны Турции (в то время фактического союзника СССР. — В. М.), а также итальянских колоний. Например, восстание в Триполитании или на Эгейских островах Италия тоже могла бы изобразить как нападение, и наше согласие на обсуждение „общей позиции“ или, если даже смягчить формулу, „создавшегося положения“ могло бы быть истолковано как соучастие в империалистической политике Италии». Советская дипломатия должна была оставаться прежде всего «классовой».

Двадцатого января Литвинов представил в Политбюро новую записку, сообщив, что Коллегия НКИД единогласно признала «в высшей степени целесообразным и своевременным заключение соглашения с Италией». «Мы все считаем, — подчеркнул он, — что обеспечение нейтралитета крупных держав, в том числе и Италии, на случай возможного нашего столкновения с ближайшими соседями (выделено мной. — В. М.) было бы само по себе для нас крупным выигрышем». Руководство наркомата предложило ограничиться просто «нейтралитетом» вместо «благожелательного», допустить «обмен мнениями», заменить «обсуждение общей позиции» обсуждением «создавшегося положения в целях изыскания мер для предотвращения опасности». Из частных вопросов предлагалось договориться о сотрудничестве в деле пересмотра Лозаннской конвенции 1923 года о черноморских проливах, подписанной Иорданским, но не ратифицированной ЦИК СССР. Предложение Муссолини содействовать принятию Советского Союза в Лигу Наций было с благодарностью отклонено, поскольку вступать в нее большевики пока не собирались. Взамен Италии решили предложить обязательство «в самой Лиге противодействовать враждебным действиям против СССР».

Двадцать седьмого января Политбюро утвердило предложения Наркоминдела, кроме придания договору секретного характера (Муссолини также не был заинтересован в этом), и разрешило приступить к его заключению. Не меньший интерес для нас представляют два других пункта этого «строго секретного» постановления: «Признать желательным ознакомление с договором в соответствующий момент лидеров итальянской оппозиции, если это ознакомление не сможет помешать заключению договора. Поручить т. Бухарину (в то время главный партийный идеолог. — В. М.) подготовить соответствующим образом итальянских коммунистов».

Однако почти готовый договор разбился о «подводный камень», которой долго мешал вывести отношения между нашими странами на новый уровень. Речь идет о так называемом Бессарабском протоколе, подписанном 28 октября 1920 года в Париже послами Франции, Великобритании, Италии, Японии и Румынии. Этим документом признавалась суверенная власть Румынии над Бессарабией (значительная часть нынешней Молдовы), входившей в состав Российской империи и оккупированной румынскими войсками в начале 1918 года. По соглашению с Советской Россией от 5–9 марта 1918 года Румыния обязалась освободить Бессарабию, но обещания не сдержала, что на много лет испортило отношения между Бухарестом и Москвой. Протокол официально вступал в силу после его ратификации всеми подписавшими странами, но Италия и Япония не спешили это делать, несмотря на давление со стороны Лондона и Парижа.

Уже в первой шифротелеграмме о решающем разговоре с Муссолини Юренев предложил «дополнить договор секретным пунктом, коим Италия обязуется не ратифицировать аннексию Бессарабии. Это программа минимум; максимум (если Вы санкционируете) — буду определенно добиваться дезавуирования Италией данной его (так в тексте. — В. М.) подписи насчет Бессарабии». Согласно подробному отчету полпреда, Муссолини сам «поднял вопрос о Румынии, жаловался, что последняя оказывает на него все время сильное давление, обещает всяческие концессии, но что он воздерживался и воздерживается от ратификации постановления послов о Бессарабии. Я выразил ему признательность за эту линию и уверенность, что итальянское правительство сохранит ее и на будущее время. Муссолини заявил, что мы можем быть в этом уверены».

НКИД принял первый вариант — обязательство воздерживаться от ратификации. Но дуче, вынужденный помнить, что Италия, по словам Чичерина, «тоже член Антанты», не отважился взять на себя подобное обязательство даже в секретном протоколе: вдруг большевики опубликуют его, как они сделали с договорами царского и Временного правительств после прихода к власти. Он мог просто не ратифицировать протокол, но Москва хотела гарантий. Тем временем деловые круги Италии были встревожены растущим дефицитом баланса торговли с СССР, почему ратификация договора от 7 февраля 1924 года затянулась до 3 июня 1925 года (впрочем, только 8 человек в палате депутатов голосовали против). Девятого февраля номинальный глава СССР Калинин заявил представителям советской печати: «Признание де-юре, несомненно, явится новым стимулом для вывоза в Италию нашего хлеба, пеньки, льна, нефти и других продуктов. Со своей стороны, Италия найдет у нас немалый рынок сбыта для своих промышленных и технических изделий». Однако разговоры о политическом соглашении замерли, а Юренев был отправлен полпредом в Персию (Иран).

В апреле 1925 года его сменил 44-летний Платон Михайлович Лебедев, известный под партийным псевдонимом Керженцев, видный большевистский публицист, подобно Воровскому и Иорданскому. До Италии этот «универсальный солдат» был главой РОСТА (Российское телеграфное агентство) и полпредом в Швеции, а позже работал в Госиздате, Центральном статистическом управлении, Отделе агитации и пропаганды ЦК, возглавлял Управление делами Совнаркома, Всесоюзный радиокомитет и Комитет по делам искусств. На всех этих постах он укреплял культ Сталина и боролся с «чуждыми» явлениями в искусстве, но в 1938 году был признан «недобдевшим» и отправлен на должность главного редактора Малой советской энциклопедии. Как и его предшественники, он проработал в Риме всего год, но в отличие от них ничем себя на этом поприще не проявил.

Во второй половине 1920-х годов советско-итальянские отношения развивались по привычной для большевиков, но непривычной для остального мира схеме. Дипломаты во фраках пили шампанское на банкетах, произносили речи о дружбе, порой вручали ноты протеста. Коминтерн «призывал к свержению существующего строя» и готовил кадры для будущей революции. Советские писатели и поэты ездили за границу «изучать буржуазный разврат», о котором рассказывали невыездным советским читателям. Если итальянские очерки прозаика Владимира Лидина из цикла «Пути и версты», написанные в 1925 году, отличаются корректным тоном, не считая нескольких попутных выпадов против фашизма, то книга Николая Асеева о его поездке в Италию два года спустя вышла в свет под вызывающим заглавием «Разгримированная красавица». Бывший футурист, а ныне правоверный советский поэт (впрочем, настоящие партийные ортодоксы сомневались в его «правоверности»), он прошелся не только по «благословенному» Муссолини, но и по итальянской старине, по памятникам римской архитектуры: «Развалины при всей их грандиозности и исторической ценности производят впечатление неубранного сора в хорошем городе». Как в эти годы «убирали» подобный «сор» в городах нашей страны, мы хорошо знаем…

Но не все писатели и поэты видели мир таким. Отдохнем от хитросплетений политики и поговорим о возвышенном.

После недолгого заезда в Рим Горький перебрался в Сорренто, курортный городок на южной оконечности Неаполитанского залива, в 48 километрах от Неаполя. Ходасевич утверждал, что одним из условий выдачи визы было обещание не селиться снова на Капри, который Алексей Максимович в свое время превратил в центр революционной эмиграции. Автор документированной, хотя и сглаживающей все острые углы книги «Горький в Италии» Л. П. Быковцева опровергает этот слух: «При всей своей любви и привычке к Капри, Алексей Максимович не решился забираться на остров из-за отдаленности и трудности сообщения с Большой землей». Если бы слух имел под собой хоть какие-то основания, советские авторы, умудрившиеся увидеть «зловещую тень свастики» над Италией в 1924 году (!), конечно, не упустили бы случая «ущучить» режим Муссолини.

Начался новый итальянский период биографии Горького, продолжавшийся до 1931 года — семь лет, как и предыдущий. Четырнадцатого мая 1931 года Горький впервые переступил порог своего последнего дома в Москве — бывшего особняка Рябушинских на Малой Никитской улице, но после этого еще две зимы провел в Сорренто. Восьмого мая 1933 года, за три года до смерти, писатель навсегда попрощался с любимой Италией.

Вячеслав Иванов не принял большевистскую власть как антинациональную и «безбожную», но пошел на «советскую службу», подобно большинству литераторов, не эмигрировавших сразу после переворота, как Иван Бунин и Алексей Толстой. В одно время с Ивановым в системе народного комиссариата просвещения (Наркомпрос) служили его соратники по символизму — будущий член большевистской партии Валерий Брюсов и будущий литовский посланник в Москве Юргис Балтрушайтис, Александр Блок и Андрей Белый. Вячеслав Иванович умел ладить со всеми и старался принести пользу не только своей семье, страдавшей от голода и лишений. Но после смерти жены Веры Шварсалон в 1920 году он решил уехать из Москвы — куда-нибудь, только бы на юг, к морю. Выехать за границу не удалось, поэтому Иванов с дочерью Лидией и сыном Дмитрием оказался в Баку, где стал профессором университета. Здесь он прожил четыре года — читал лекции, вел семинары, защитил докторскую диссертацию «Дионис и прадионисийство» и почти не писал стихов.

В конце мая 1924 года Вячеслава Ивановича пригласили в Москву выступить на торжественном собрании в честь 125-летия со дня рождения Пушкина. Через некоторое время он телеграфировал оставшимся в Баку детям, чтобы они, забрав все вещи, ехали в Москву — им предстоял отъезд в… Венецию. Обстоятельства этого неожиданного решения известны из переписки историка литературы Михаила Гершензона и философа Льва Шестова. Недавно вернувшийся из-за границы в Москву, Гершензон сообщал Шестову во Францию: «Вячеславу Ивановичу О. Д. Каменева в одно утро устроила командировку за границу, с хорошим содержанием, с паспортами и визами на казенный счет. Он едет с семьею, т. е. с Лидией и Димой, сперва в Венецию, на неопределенный срок». Ольга Давыдовна Каменева — сестра всесильного наркома по военным и морским делам Льва Троцкого и жена влиятельного председателя Моссовета Льва Каменева (кстати, будущего полпреда в Риме) — в то время возглавляла Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС). Иванова она знала с тех пор, когда поэт под ее началом служил в Театральном отделе Наркомпроса: по словам Ходасевича, Вячеслав Иванович «сумел найти с ней общий язык» и даже посвятил начальнице возвышенные стихи.

Лидия Иванова, дочь поэта, в мемуарах пояснила: «Речь Вячеслава в Большом театре (о Пушкине. — В. М.) имела успех. Он воспользовался благоприятной минутой, чтобы возобновить просьбу — отпустить его с семьей за границу. В правительстве тогда было чередование полос: то все идет легко, просто, все позволено, то всех подтягивают и во всем отказывают. Прошение Вячеслава попало в благой момент. Он был командирован на шесть недель в Венецию по случаю открытия советского павильона на Biennale[3]. И что было самое трудное: его семье разрешалось его сопровождать».

Поэт понимал, что уезжает навсегда — во всяком случае, пока у власти большевики. Но не собирался отказываться от советского паспорта и обещал наркому просвещения Анатолию Луначарскому не выступать с антисоветскими заявлениями и не сотрудничать в эмигрантских изданиях. Вместе с покровительством Каменевой это помогло решить вопрос об отъезде. Двадцать восьмого августа 1924 года Ивановы сели в поезд, отправлявшийся в Германию через Латвию. Переехав границу, «мы открыли бутылку и чокались, — вспоминала его дочь. — Осуществлялось, наконец, страстное желание Вячеслава: „Я еду в Рим, чтобы там жить и умереть“». Новый итальянский период начался и в его жизни — в Вечном городе.

Горький и Иванов жили в Италии с советскими паспортами, дистанцировались от эмигрантов, хотя и общались с некоторыми из них (Горький и эмиграция — интереснейшая тема!) и воспринимались итальянцами как посланники русской культуры, в той или иной степени связанные с Москвой. Конечно, Алексей Максимович во всех отношениях был несравненно более советским, чем Вячеслав Иванович, но и последнего не считали белым. И сам он себя таковым не считал.

«Приехав в Сорренто весной 1924 года, — вспоминал Ходасевич, — Горький поселился в большой, неуютной, запущенной вилле, которая была ему сдана только до декабря». Шестнадцатого ноября он переехал на виллу «Иль Сорито» (Il Sorito) под Амальфи, с чудесным видом из окон, дешевую и сухую, но холодную. Писатель жил на гонорары, поступавшие из разных стран мира, и зарабатывал до десяти тысяч долларов в год (огромная сумма по тем временам!), «из которых на себя тратил ничтожную часть». Здесь он принимал многочисленных гостей, в числе которых вскоре оказался Вячеслав Иванов.

Ходасевич утверждал, что «застал Горького на положении человека опального. Полпредство, недавно учрежденное в Риме, игнорировало его пребывание в Италии (неверно: полпред Юренев посетил его в Сорренто. — В. М.). Его переписка с петербургскими (так в тексте. — В. М.) писателями откровенно перлюстрировалась, некоторые письма в ту и в другую сторону вовсе пропадали… Алексей Максимович говорил о большевиках с раздражением или с иронией: либо „наши умники“, либо „наши олухи“. Чтение советских газет портило ему кровь». Можно не верить Ходасевичу, уехавшему из России в 1922 году и ставшему эмигрантом три года спустя, когда полпредство отказалось продлить ему заграничный паспорт, а возвращаться он не собирался. Однако его рассказы во многом подтверждаются письмами самого Горького и другими документами, которые не упрекнешь в предвзятости или «мудрости задним числом».

Алексей Максимович надеялся на возможность диалога советской власти с невраждебной частью эмиграции, на возможность издания независимого литературного журнала, где могли бы печататься авторы из СССР и политически неангажированные эмигранты. Его усилия увенчались недолгим успехом: выходивший в Петрограде в 1924 году «Литературный современник» был закрыт после четвертого номера, а издававшаяся в Берлине в 1923–1925 годах «Беседа» была запрещена к ввозу в СССР и разорилась. Оба журнала были детищем Горького, хотя и в разной степени: первый он только защищал своим именем, зато второй с любовью редактировал лично. Закрытие журналов произвело на писателя тяжелое впечатление, но он не переставал надеяться, что все изменится к лучшему. «Этому „великому реалисту“, — утверждал Ходасевич, проживший зиму 1924/25 года в Сорренто под одной крышей с Горьким, — поистине нравилось только все то, что украшает действительность, от нее уводит или с ней не считается, или просто к ней прибавляет то, чего в ней нет… Он был на самом деле доверчив, но сверх того еще и притворялся доверчивым. Не раз мне случалось видеть, что он рад быть обманутым. Поэтому обмануть его и даже сделать соучастником обмана ничего не стоило». В случае «Беседы», в редактировании которой Ходасевич принимал участие, так и вышло. С ней же связано и общение Горького с Ивановым.

«С первых же недель нашей римской жизни, — вспоминала дочь поэта, — вдруг снова заиграла в душе Вячеслава поэзия — после долгого и, казалось ему, окончательного молчания. Он с радостью ходил по знакомым местам — до или после прилежных занятий в Национальной библиотеке. „Нагулял себе, — пишет он в дневнике от 5 декабря 1924 года, — запас римского счастья“. Так рождаются осенью и в начале зимы 1924 года „Римские сонеты“. Цикл написан свободно, без всякого заранее выработанного плана. Муза не оставляет поэта. Один за другим рождаются девять сонетов. В каждом из них описываются улицы и площади, близкие к нашей квартире… Работа над „Римскими сонетами“ — это был радостный и немного смущающий отдых после долгих часов, проведенных в библиотеке».

^{Вячеслав Иванов в Италии}

«Римские сонеты» легко найти хоть в интернете, но без них наш рассказ будет неполон. Приведу первый и последний из них. Первый — приветствие любимому городу, где поэту мечталось «жить и умереть». Второй — ощущение счастья от жизни в нем, жизни простой и трудной, вдали от родины, но там, где автор ощущал себя по-настоящему дома.

Вновь, арок древних верный пилигрим, В мой поздний час вечерним «Ave Roma» Приветствую как свод родного дома, Тебя, скитаний пристань, вечный Рим. Мы Трою предков пламени дарим; Дробятся оси колесниц меж грома И фурий мирового ипподрома: Ты, царь путей, глядишь, как мы горим. И ты пылал и восставал из пепла, И памятливая голубизна Твоих небес глубоких не ослепла. И помнит в ласке золотого сна, Твой врáтарь кипарис, как Троя крепла, Когда лежала Троя сожжена.

«Троя» в этом сонете, по свидетельству Лидии Ивановой, говорит о России. «Неустанная дума, — записывал поэт в дневнике 2 декабря 1924 года, во время работы над циклом, — о нашей революции и о распространении пропаганды, о завтрашнем дне Европы». Через три дня на тех же страницах он размышлял о том, что «благодаря смуте, внесенной в умы большевиками, (я. — В. М.) никого и ничем вообще не могу заинтересовать, так как миросозерцание мое нынешнему в основе чуждо». В этом его укрепило общение с советскими дипломатами. «К нашему новому знакомому, — вспоминала Лидия Вячеславовна о первом годе римской жизни, — приезжает после короткой побывки в России жена. „Ну, как там?“ — „Озоном подышала, душу отвела“. Вот как устроен свет! Ей там озон, а нам кажется, что озон в Риме!» Об этом — следующий сонет:

Пью медленно медвяный солнца свет, Густеющий, как долу звон прощальный; И светел дух печалью беспечальной, Весь полнота, какой названья нет. Не медом ли воскресших полных лет Он напоен, сей кубок Дня венчальный? Не Вечность ли свой перстень обручальный Простерла Дню за гранью зримых мет? Зеркальному подобна морю слава Огнистого небесного расплава, Где тает диск и тонет исполин. Ослепшими перстами луч ощупал Верх пинии, и глаз потух. Один, На золоте круглится синий Купол.

По сообщению биографа поэта Ольги Шор, первые 5 сонетов были написаны к концу ноября. Намереваясь опубликовать их в «Беседе», Иванов отправил сонеты Горькому, от которого 1 декабря пришел ответ: «Прекрасные стихи Ваши получил, примите сердечнейшую благодарность, мастер». В тот же день Ходасевич хвалил их за «высокое и скромное, не крикливое мастерство». Двенадцатого декабря Горький сообщил Иванову, что переслал «Римские сонеты» в редакцию «Беседы», и просил у него статей — об «Идиоте» Достоевского и что-нибудь о Пушкине. Двадцать девятого декабря Вячеслав Иванович известил Ходасевича как соредактора «Беседы», что работает над статьей, однако в мае 1925 года журнал прекратился. Материалы об «Идиоте» вошли в книгу Иванова «Достоевский и роман-трагедия», вышедшую на немецком языке в 1932 году. «Римские сонеты», законченные в первых числах января 1925 года, автор послал в Москву Гершензону в виде новогоднего привета. Опубликовать их сразу не удалось, поэтому переводы отдельных сонетов на иностранные языки появились в печати раньше, чем их полный русский текст, опубликованный в 1936 году в парижских «Современных записках». Но обо всем по порядку.

В отличие от Горького, имевшего возможность жить на гонорары, перед Ивановым остро стоял вопрос о заработке. «Быть в Риме, — записывал он 1 декабря 1924 года, — это казалось неосуществимым сном еще так недавно! Но как здесь остаться, на что жить? Чудо, ожидавшее меня за границей, чудо, воистину нечаянное, сказочно-нечаянное — еще не обеспечивает нашего будущего». 9 января 1925 года Гершензон сообщал Шестову со слов Иванова: «Живут они очень приятно, он опять, после стольких лет, начал писать, дети хорошо устроены; одно горе: деньги тают, а заработка никакого; эта забота очевидно отравляет его существование. Он хотел бы отсюда (из России. — В. М.) иметь работу, но это, конечно, пустая мечта».

Так оно, к сожалению, и получилось, хотя надежды были. Посетивший Италию в 1925 году Владимир Лидин вел с ним переговоры о переводах современной итальянской прозы для московских издательств. Вячеслав Иванович загорелся этой идеей, но энтузиазм скоро прошел. После Петрарки переводить некоего Марио Собреро было, конечно, грустно. Зато за перевод стихотворений великого Микеланджело Иванов взялся с жаром. Эту работу ему предложил старый знакомый по Петербургу Всеволод Мейерхольд, в то время самый модный и обласканный властями театральный деятель Советского Союза. Летом 1925 года Мейерхольд с женой — актрисой Зинаидой Райх — ездил по Европе для изучения репертуара и «постановки театрального дела», надолго задержавшись в Италии. В августе Иванов перевел несколько сонетов и прочитал их в полпредстве на вечере в честь приехавших из СССР экскурсантов. Сопровождавший их профессор Алексей Дживилегов, известный историк искусства и еще один давний знакомый, поинтересовался у Вячеслава Ивановича, не «прельстит» ли его кафедра в Московском университете. Что именно ответил поэт, мы не знаем, но сомневаться в сути сказанного не приходится.

Не принимая большевистскую власть идейно, Вячеслав Иванович не отрекался от России и считал необходимым содействовать распространению знаний о ней и о русской культуре за рубежом. По воспоминаниям дочери, в 1925 году «он увлекается идеей основать в Риме, по примеру Франции, Испании, Германии, русский государственный институт наук и искусств. Он мне объясняет, что страна и правительство — вещи разные: правительство сегодня одно, завтра другое — страна остается. По своему достоинству Россия должна иметь в Риме академию, которая бы ее представляла независимо от текущих политических событий. Ему казалось, что в этот момент самым подходящим президентом академии мог бы быть Максим Горький, который жил тогда в Сорренто. Но их точки зрения были слишком разные, и из проекта академии ничего не вышло». Прекрасная идея Вячеслава Ивановича не реализована до сих пор, потому что для этого нужна не только государственная поддержка, но и участие ученых и деятелей культуры, а не одних чиновников от «пиара». Советскую власть в ту пору интересовала лишь коммунистическая пропаганда, а на культуру средства отпускались от случая к случаю.

Ситуацию не мог переломить даже Горький, но Иванов неслучайно подумал в первую очередь о нем. Алексей Максимович пользовался огромным авторитетом и в мире, и в СССР, особенно с ослаблением позиций в партийной верхушке его главного врага Зиновьева. Летом 1925 года в полной мере восстановились его «дипломатические сношения» с советским правительством. К Буревестнику приезжал Красин, несколько раз навещал полпред Керженцев. Именно он уладил инцидент с обыском, который соррентийская полиция 17 сентября 1925 года устроила на вилле «Иль Сорито», в комнате секретаря Горького Марии Будберг. «Если итальянская полиция считает мое пребывание в Сорренто почему-то вредным для Италии, — заявил Алексей Максимович в письме на имя Муссолини, правда, только через 40 дней, — не будете ли Вы любезны объявить мне об этом прямо и просто, не подвергая ни меня, ни близких мне людей неприятностям, нами незаслуженным?» «Я готов немедленно оставить Вашу страну, очень любимую мною», — добавил он. Разумеется, отъезд всемирно известного писателя в такой ситуации вызвал бы международный скандал и подорвал бы и без того небезупречную репутацию режима. Муссолини извинился перед Керженцевым и через него перед Горьким, заверив, что подобное больше не повторится. Мелкие неприятности случались и позже — вилла писателя, на которой постоянно было много гостей из-за рубежа, находилась под неусыпным наблюдением полиции, но он имел все основания писать своему близкому другу Марии Андреевой: «В общем отношение ко мне милое и внимательное».

^{Максим Горький с сотрудниками советского полпредства в Риме и членами их семей. 1929}

Начиная с весны 1925 года гостей у Горького перебывало великое множество — прежде всего из СССР. Николай Бенуа, будущий главный художник миланского оперного театра Ла Скала, вспоминал: «Трудно вообразить более гостеприимную атмосферу, нежели ту, что царила в прекрасной вилле „Сорито“, озаренной его (Горького. — В. М.) присутствием». Это десятки писателей, поэтов, художников, ученых, музыкантов, представители разных поколений, направлений и вкусов, к которым хозяин был неизменно приветлив и внимателен. Николай Асеев и Самуил Маршак, Леонид Леонов и Владимир Лидин, Сергей Прокофьев и Владимир Немирович-Данченко, комсомольские поэты Александр Безыменский и Иосиф Уткин, «красный граф» Алексей Толстой и художник Павел Корин, певица Зоя Лодий и актриса Софья Гиацинтова, ученые Николай Вавилов и Отто Шмидт — полный список занял бы не одну страницу. Кто-то заезжал на день, кто-то жил неделями, а то и больше. Не раз посещали Горького новый полпред Дмитрий Иванович Курский, старый революционер и бывший нарком юстиции, и его жена Анна Сергеевна. Бывали и эмигранты вроде художника Бориса Григорьева и скульптора Сергея Коненкова, работавших над портретами хозяина. В июне 1926 года заезжал старый друг Федор Шаляпин, которого большевики сначала удостоили звания народного артиста, а потом лишили его. В 1928 и 1929 годах Горький слушал Шаляпина в Риме и уговаривал его ехать в Россию. Федор Иванович так и не решился.

Посетили Сорренто и те экскурсанты, которые слушали в полпредстве стихи Микеланджело в переводе Иванова. В первой половине августа 1925 года к Горькому приехали Мейерхольд с женой, а в конце месяца собрался и Вячеслав Иванович, которого хозяин звал еще в июле для обсуждения перспектив литературного сотрудничества. Издание «Беседы» уже прекратилось по экономическим причинам, но Горький надеялся, что «все образуется». Иванов казался ему перспективным сотрудником как поэт и ученый, как переводчик классики и как литератор с именем, приемлемый для широких кругов интеллигенции и в то же время не занимавший антисоветских позиций. Алексей Максимович рассчитывал, что журнал будут читать и в России, и в Европе, причем не только эмигранты, но и местные интеллектуалы — в условиях новой волны интереса к нашей стране и всему связанному с ней.

«Сразу коснулись вопроса о журнале, — сообщал Вячеслав Иванович детям из Сорренто о разговоре с Горьким. — Ему предложили из Советской России издавать на государственный счет журнал, который будет составляться им за границей, а печататься в России. Он ответил согласием при условии, что ему будет предоставлена безусловная свобода, что цензуры над ним не будет. Ответ еще не получен. При этом Горький заявил мне, что, допустив своеволие, за которое извиняется, он поставил между прочим условие, что редактором отдела поэзии должен быть Вяч. Иванов. Я ответил, — продолжал поэт, — что прошу его на этом условии отнюдь не настаивать, тем более что я еще не уверен, что могу принять на себя это трудное по тактическим причинам дело, и даже если бы принял, не хочу нести один эту ответственность, а непременно с ним вместе, так что я был бы скорее его советником и предоставил бы ему окончательные решения, на что он ответил: „Благодарю Вас“». Но обоих снова постигло разочарование.

Не берусь судить, насколько Горький на самом деле понимал и ценил «трудную» поэзию Иванова. Но он был человеком увлекающимся и, несомненно, увлекся изысканной простотой и звучностью «Римских сонетов». Необходимо учитывать и следующее обстоятельство: Горький только что разошелся с Ходасевичем, которого уважал как человека, ценил как поэта и который был его ближайшим помощником в «Беседе», и искал ему замену. «Запретив „Беседу“, — вспоминал Ходасевич, покинувший Сорренто 18 апреля 1925 года, — в Москве решили, что нужно чем-нибудь Горького и приманить, а он на эту приманку тотчас пошел. После почти двухмесячного молчания он писал мне 20 июля (в этом же письме говорилось о скором приезде Иванова. — В. М.): „Ионов[4] ведет со мною переговоры об издании журнала типа `Беседы` или о возобновлении `Беседы`. Весь материал заготовляется здесь, печатается в Петербурге, там теперь работа значительно дешевле, чем в Германии (где издавалась `Беседа`. — В. М.). Никаких ограничительных условий Ионов пока не ставит“. Это было уже чистейшее лицемерие. Я ответил Горькому, что журнал типа „Беседы“ в России нельзя издавать, потому что „типическая“ черта „Беседы“ в том и заключалась, что журнал издавался за границей, и что „ограничительные условия“ уже налицо, ибо наша „Беседа“ издавалась вне советской цензуры, а петербургская автоматически подпадает под цензуру. Все это Горький, конечно, знал и без меня, но, по обыкновению, ему хотелось дать себя обмануть».

Неуспех предприятия повлиял на всех троих. Горький решительно повернул в сторону Москвы, поскольку его, по замечанию Ходасевича, «смущало и тяготило полуопальное положение Буревестника революции, принужденного жить за границей на положении чуть ли не эмигрантском. Ему хотелось быть там, где творится пролетарская революция». Советское полпредство окружило писателя вниманием, которое порой могло казаться назойливым. Ходасевич перебрался в Париж и стал эмигрантом. Иванов начал искать преподавательскую работу. Приглашение в Каирский университет было аннулировано из-за советского паспорта. Поездка в Аргентину не состоялась из-за случившегося там государственного переворота. Только осенью 1926 года поэта пригласили в католический Колледжио Борромео в Павии профессором новых языков и литератур. Через 40 лет, в год 100-летия Вячеслава Ивановича, там была открыта мемориальная доска, текст которой в переводе с итальянского гласит: «Поэту Вячеславу Иванову, разлученному со своей родной Россией и нашедшему в Италии вторую родину и надежную верную пристань в Борромео, посвящена эта мемориальная доска как слабая дань славе, которую он принес Колледжио своим десятилетним пребыванием, с 1925 (так! — В. М.) по 1936 годы».

В Павии Иванов жил без семьи — строгий устав Колледжио запрещал женщинам пребывание на его территории. Семнадцатого марта 1926 года он официально перешел в католичество. Это решение было продиктовано не карьерными соображениями, как можно подумать, но «созрело после долгих размышлений о проблеме разделения церквей», как свидетельствует дочь поэта. Вячеслав Иванович отдалился от «советских», но с эмиграцией не сошелся, выступая как беспартийный представитель русской культуры. В конце января 1927 года он прочитал в Павийском университете цикл из пяти лекций «Религиозная мысль в современной России», где, конечно, не мог обойти вниманием «попытку большевиков дехристианизировать Россию». «Я в душе очень было отошел от России, — писал он детям в мае того же года, — но когда Оттокар[5] в своих двух лекциях о России стал говорить о „крушении“, о „катастрофе“, о „развале“ — ничего, кстати сказать, обидного для русских небольшевиков, я почему-то почувствовал себя патриотом современной России, вроде истинных советских граждан».

В эти годы Иванов сблизился с европейскими интеллектуалами, которых волновали религиозно-философские проблемы. Среди его собеседников были американский писатель Торнтон Уайлдер и еврейский философ Мартин Бубер, переводивший Ветхий Завет на немецкий язык, французские мыслители Шарль дю Бос и Габриель Марсель, а также давний друг Фаддей Зелинский, филолог-классик, ранее преподававший в Петербурге, а теперь в Варшаве. Книги и статьи Иванова выходили по-итальянски, по-французски, по-немецки. В России о нем вспоминали только немногочисленные ученики. Но из Сорренто за ним наблюдал Горький.

В 1929 году Алексей Максимович писал в Москву влиятельному критику Петру Когану, возглавлявшему Государственную академию художественных наук — одно из последних пристанищ «старой интеллигенции»: «Вячеслава Ивановича особенно следовало бы поддержать здесь, он ведь в исключительной позиции: русский, советский профессор с красным (!) паспортом читает итальянским профессорам лекции по литературе. Нельзя ли ускорить разрешение вопроса о пенсии ему? Кстати: у него есть большая работа об Эсхиле — Академия не могла бы издать? И не издаст ли Академия перевод „Ада“». Но эти хлопоты ничего не дали: пенсию Иванов не получил, переводы трагедий Эсхила с его статьями и комментариями полностью увидели свет только в 1989 году, а работа над Данте не продвинулась дальше набросков. Наркомпрос периодически напоминал об окончании командировки. Возвращаться в Россию поэт не собирался, но советские паспорта он и Лидия исправно и беспрепятственно продляли в полпредстве.

Итальянская интеллектуальная элита по достоинству оценила Venceslao Ivanov, хотя и тематика, и направленность его творчества были несозвучны философии и идеологии фашизма. Антиклерикальный запал Муссолини-революционера кончился с приходом к власти. Назначенный министром просвещения философ-идеалист Джованни Джентиле развернул школьное образование в сторону патриотизма и католицизма. В 1929 году сам дуче заключил конкордат (соглашение) с Ватиканом: признал его существование в качестве независимого государства, допустил священников в школу и в армию и тем самым положил конец шестидесяти годам политического конфликта между Святым престолом и Савойской династией.

Близости с Джентиле у Иванова не было, хотя для редактировавшейся им Enciсlopedia Italiana поэт написал статью о символизме. Добрый знакомый Джентиле, а затем его непримиримый оппонент Бенедетто Кроче, идеолог умеренной либеральной оппозиции фашизму, вместе с группой друзей посетил Павию в апреле 1931 года. «Между главой современного идеалистического историцизма и Вячеславом, — приводит Лидия Иванова рассказ отца, — не могло быть ничего общего по философской линии (для Кроче Иванов был „слишком идеалистом“ и мистиком. — В. М.), но было, конечно, большое друг к другу уважение и живой личный интерес. Их разговор, крайне учтивый и свободный, сразу превратился в оживленный и острый диспут. Разошлись мирно, но каждый, как и следовало ожидать, остался и даже укрепился на своих позициях». По инициативе Алессандро Пеллегрини, ученика Кроче, миланский интеллектуальный журнал «Иль Конвеньо» в конце 1933 года посвятил Иванову целый номер, с переводами его философской эссеистики и со статьями о нем. Приезжая на каникулы в Рим, где жила семья, Вячеслав Иванович встречался с известным католическим поэтом и публицистом Джованни Папини, который переводил с подстрочника его стихи. В молодости Папини был близок к декадентам и печатался в московских «Весах» — лучшем журнале русского символизма, который редактировал Брюсов и где печатался Иванов.

Разумеется, Вячеслав Иванович пользовался большим вниманием со стороны ученых-славистов. Поэт и критик Ренато Кюфферле, превосходно знавший русский язык, перевел на итальянский его сложнейшее произведение «Человек», жанр которого сам автор определил как мелопея. Ведущий специалист по русской литературе Этторе Ло Гатто, автор интереснейшей книги «Мои встречи с Россией», попросил поэта написать предисловие к своему переводу «Евгения Онегина», вышедшему в 1937 году, к 100-летию гибели Пушкина. Отношения с СССР, где скорбный юбилей отмечался торжественно и в государственном масштабе, к тому времени испортились, поэтому чиновники министерства народной культуры запретили публичное чествование Пушкина. В возглавляемом им Институте восточной культуры Ло Гатто устроил закрытый вечер, на котором прочитал фрагменты перевода. С докладом о сне Татьяны выступил почетный гость Вячеслав Иванов — «высокий, сутулый человек с красновато-склеротическим лицом», который говорил по-итальянски «свободно, без запинки, несколько суховатым, монотонно-профессорским голосом».

Таким он запомнился советскому журналисту Маркусу Чарному, присутствовавшему на вечере. Полпред Владимир Потемкин, который еще появится на этих страницах, даже не знал, что Иванов живет в Риме, а Чарный услышал об этом в Москве от поэта Сергея Городецкого, знакомого Вячеслава Ивановича по прошлой жизни. Он и попросил журналиста выяснить, правда ли, что Иванов заведует ватиканской библиотекой и получил сан кардинала. «Ну какой же я кардинал, — с улыбкой ответил старый поэт, живший на скромную пенсию (в 1936 году по достижении 70 лет ему по итальянским законам пришлось оставить преподавание). — Я работаю в Ватикане, это верно. Мне разрешили работать в ватиканской библиотеке, вот и все». Но мы забежали вперед. Вернемся в середину 1920-х годов — к Горькому в Сорренто.

Алексей Максимович, как всегда, много работал. В первый год пребывания в Италии он написал роман «Дело Артамоновых», позже — три тома «Жизни Клима Самгина», отнявшей гораздо больше времени, чем планировалось. Много очерков и статей, невероятное количество писем — Горький отвечал всем, хотя бы несколько строк. Правил рукописи молодых и не очень молодых писателей. Строил планы создания Союза советских писателей. Времени на общение с итальянцами оставалось немного, но Горький охотно встречался с теми, кто был далек от политики, поскольку фашистам, разумеется, не симпатизировал. Не зря Алексея Максимовича называли нашим неофициальным послом и полпредом культуры в Италии.

^{Этторе ло Гатто}

Ло Гатто решил привлечь Горького к сотрудничеству с итальянскими научными и литературными кругами сразу же по приезде. «Я тут затеваю широкую информацию Италии о русском искусстве, главным образом о литературе, т. е. это не я, а Ло Гатто», — писал Алексей Максимович своей бывшей жене Екатерине Павловне Пешковой 28 июля 1924 года. В том же году вышла книга Ло Гатто о Горьком, а к 60-летию писателя в 1928 году профессор поместил в газете «Стампа» статью «Горький и Италия». «Итальянские читатели с большой симпатией относятся к таланту Горького, — отметил он, — независимо от политических и социальных воззрений».

Итальянские литераторы гордились тем, что в их стране жил и работал такой знаменитый писатель. В гости к нему приезжали известный прозаик Массимо Бонтемпелли, еще не объявивший себя антифашистом, и Бенедетто Кроче, уже разочаровавшийся в фашизме. В 1928 году Горького навестила знакомая каприйских времен — писательница и журналистка Сибилла Алерамо, после войны вступившая в Коммунистическую партию Италии. Она сразу же написала о поездке в Сорренто для газеты «Корьерре делла сера», — такие материалы шли на ура. Алексей Максимович привечал оппонентов режима вроде писателя и журналиста Коррадо Альваро, которого Муссолини сослал в провинцию Аспромонте за антифашистские выступления, а затем «простил» в знак признания его литературных заслуг и даже попытался возвысить. В 1934 году Альваро ездил в СССР как корреспондент газеты «Стампа» и написал серию очерков, вышедшую отдельным изданием под заглавием «Творцы потопа». От него ждали не восхвалений или проклятий, а спокойного, обстоятельного рассказа об увиденном. Книга Альваро, изданная в России только в 2003 году, написана интересующимся, внимательным, доброжелательным… и далеко не все понимающим европейцем.

Горького охотно переводили и издавали. В годы пребывания в Сорренто по-итальянски вышло много его старых и новых книг: «Детство», «В людях», «Исповедь», «Трое», «Бывшие люди», «Голубая жизнь», «Заметки из дневника. Воспоминания», а также написанные уже в Италии «Дело Артамоновых» и первый том «Жизни Клима Самгина». Две последних книги перевел Эрме Кадеи, пользовавшийся советами автора. О том, что они нашли своих читателей, свидетельствует множество писем, сохранившихся в архиве писателя. Вот всего несколько фрагментов, которые приводит исследователь жизни Горького в Италии Л. П. Быковцева.

«Я лихорадочно прочла книгу, где Вы рассказываете о Ваших и общечеловеческих страданиях. Это помогло мне. Мое сердце и душа запылали. Вы подействовали на них как благотворная роса после душного дня», — призналась Алексею Максимовичу 19-летняя Линна Бери из Милана, прочитав в 1928 году «Детство» и «В людях». «Ваши книги возвышаются над Евангелием, — добавила она. — Благодаря Вам я полюбила Россию. Я тайком учу русский язык. Делаю это для того, чтобы читать Ваши книги в подлиннике». «Больше всего я ценю в Ваших произведениях высокое чувство гуманности и Ваши идеи», — сообщил Горькому три года спустя умудренный жизнью Д. Дзанокколи из Генуи. Профессор из Пармы Цезарь Габлуилли, поздравляя советского писателя с 60-летием, по старинке написал ему: «Да хранит Вас Бог и всю Вашу жизнь для всеобщего удовольствия». Итальянская печать широко отметила этот юбилей в 1928 году, а шесть лет спустя — гораздо более скромно, но достойно — кончину Алексея Максимовича в Москве.

Необходимо вспомнить еще один примечательный эпизод итальянской жизни Горького. В ночь с 22 на 23 июля 1930 года на юге страны произошло сильнейшее землетрясение — по-итальянски «терремото». Город Вилланова был полностью разрушен и в прямом смысле слова исчез с карты Италии. Многие города пострадали, тысячи людей погибли, около миллиона остались без крова. Правительство объявило национальный траур. Горький принял трагедию близко к сердцу, потому что помнил страшное Мессинское землетрясение 28 декабря 1908 года, которое было лишь немногим сильнее нового «терремото». О мессинской катастрофе он написал первым из русских писателей и организовал сбор средств в пользу пострадавших. Добавлю, что тогда корабли Балтийского флота первыми вошли в порт охваченной пожарами и разрушенной Мессины, чтобы оказать помощь жителям.

Двадцать два года спустя Горький тоже не остался безучастным, понимая, как отметил его биограф, «всю тяжесть неожиданно нагрянувшего огромного бедствия, и снова горячо откликнулся на несчастье итальянцев. Сын писателя Максим Алексеевич по поручению отца несколько раз ездил на место катастрофы, отвозил пострадавшим продукты, одеяла, одежду… Эта помощь была тем более необходима, что особенно пострадавшие от землетрясения районы относились к числу самых бедных и отсталых в стране». Писатель торопил издателей с гонорарами, чтобы помочь попавшим в беду. Как и после Мессины, он написал взволнованный очерк «Терремото», опубликованный в начале ноября 1930 года, для которого, по мнению критиков, «отобрал самое простое и самое страшное». Особый отклик это произведение вызвало в Японии, столица которой, Токио, была полностью разрушена землетрясением 1 сентября 1923 года.

Мы не ошибемся, если скажем, что Горький покидал Италию со смешанными чувствами. В Советский Союз его влекло многое — он искренне верил, что настоящая жизнь там. Но на родине он окончательно превратился в официальное лицо, почти в монумент, что и льстило, и раздражало. В Сорренто, как раньше на Капри, ему хорошо работалось. Здесь он был просто писателем, хотя и с мировой славой.

А что Вячеслав Иванов? Наводя о нем справки в консульском отделе полпредства в начале 1937 года, Маркус Чарный узнал, что паспорт у поэта немного просрочен. Через несколько дней Вячеслав Иванович сказал ему, что уже подал заявление о переходе в итальянское подданство. На робкую реплику журналиста: «А о Москве вы не думаете? Ведь вас там помнят и многие знают» — тихо, но решительно ответил: «Нет, в Москву мне нет возврата… пока там рушат церкви».

^{Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус в гостях у Вячеслава Иванова в Риме. 1937}

Только с 1936 года Иванов стал публиковать стихи в парижских «Современных записках» — в основном давние, потому что после «Римских сонетов» писал немного, и чуждые какой бы то ни было политике. Он сдержал данное Луначарскому обещание не выступать в эмигрантской прессе, пока у него будет советский паспорт. Весной 1936 года и летом 1937 года Вячеслав Иванович принимал у себя в Риме, в маленькой квартирке с видом на Форум и Палатин, старых знакомых Дмитрия Мережковского и Зинаиду Гиппиус, едва ли не самых непримиримых к советской власти эмигрантов, однако к политике это его не приблизило ни на шаг. Заходил к нему и столь же непримиримый Иван Бунин, уже Нобелевский лауреат. Пережив в Риме войну, написав замечательный стихотворный «Римский дневник 1944 года» и составив свой последний поэтический сборник «Свет вечерний», Вячеслав Иванович Иванов умер 16 июля 1949 года. Дети сохранили его архив. На доме, где поэт прожил последние десять лет, Римский городской совет в 1983 году установил мемориальную доску. Признание на родине пришло позже.

Для русского читателя Пиранделло еще несколько лет оставался прежде всего прозаиком — и в этом качестве пережил новую, настоящую славу, не сравнимую с дореволюционной известностью. В 1926–1928 годы в СССР вышло двенадцать отдельных изданий его произведений. Среди них сборники новелл «Близнецы», «Трагедия одинокого человека», «Лунная болезнь», «Так жить нельзя» и романы, включая наиболее известные на родине автора «Отверженная» и «Покойный Маттиа Паскаль», впервые вышедший по-русски под заглавием «Дважды умерший». За неполных три года публика получила почти все основные произведения Пиранделло, написанные на протяжении 30 лет. Его книги выходили не только в государственных, но в кооперативных и частных издательствах, хорошо продавались и приносили прибыль. Некоторые из них снабжались «идейно-выдержанными» предисловиями, но их мало кто читал.

Издательская политика советской власти была еще весьма либеральной, хотя цензура — именовавшаяся Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит) — не только существовала, но и действовала. Главлит был создан декретом Совнаркома от 6 июня 1922 года и официально входил в систему Наркомпроса, но фактически подчинялся партийным органам. «Литературная энциклопедия» тех лет откровенно писала — простите за длинную цитату:

«Главлит стоит на страже политических, идеологических, военно-экономических и культурных интересов Советской страны и соответственно этому осуществляет предварительный и последующий контроль над издательской деятельностью в целом, за исключением хозяйственных вопросов, финансовых и торговых. Главлит выдает разрешения на открытие издательств и утверждает их руководящий аппарат. Что касается контроля над материалом по существу его содержания, то он осуществляется по линии наблюдения политико-идеологического направления. Период диктатуры пролетариата и строительства социализма во враждебном капиталистическом окружении требует пресекать не только явную контрреволюцию и агитацию против советской власти, но и парализовать все, что подрывает и извращает политику социалистического строительства, укрепляя позиции наших классовых врагов вне и внутри страны, что активно мешает укреплению и внедрению марксистской доктрины, что усиливает националистический и религиозный фанатизм, что возбуждает общественное мнение путем сообщения ложных сведений, что несет в широкие читательские массы порнографию и явно непригодный материал, рассчитанный на низменные вкусы обывателя, подрывая завоевания культурной революции. Политическая и идеологическая установка советской власти настолько ясна, определенна и тверда, что вредный материал дается только людьми или злостно настроенными к социалистическому строительству, или недостаточно политически грамотными. Под контролем Главлита находится и ввоз литературы из-за границы». Позже советские энциклопедии это понятие просто игнорировали.

Из иностранных авторов Главлит «оптом» не пропускал откровенных антисоветчиков и антикоммунистов, а в книгах остальных искал главным образом политическую крамолу. Функции литературного критика или «стража нравственности» он брал на себя от случая к случаю, поэтому еще более бдительные партийные публицисты не раз критиковали цензуру за то, что она пропустила то или иное «чуждое» или вовсе «порнографическое» произведение. Однако в описываемое время читатель еще не отвык от свободы знакомиться — пусть с неизбежными ограничениями — с произведениями зарубежной литературы, имевшими художественную ценность. Государство душило частные и кооперативные издательства налогами, поэтому они спасались за счет переводов. СССР тогда не был участником международных конвенций по авторскому праву, поэтому гонораров иностранным авторам не платили. Точнее, платили, но в исключительных случаях — «большим друзьям Советского Союза» — и по прямому указанию высших партийных инстанций. Пиранделло в их число не входил.

Прозаический перевод — в отличие от поэтического — не считался тогда серьезной работой, поэтому зачастую делался наспех, чтобы опередить конкурентов, и небрежно (ту же картину, к сожалению, можно наблюдать сегодня). Издатели мало платили переводчикам и нередко кромсали их тексты для большей «рыночности», но за дополнительную плату стремились заручиться известным именем на титульном листе — в качестве редактора перевода или автора предисловия. На книгах Пиранделло можно видеть фамилии знатоков итальянской литературы Михаила Лозинского, Абрама Эфроса, Бориса Кржевского, но это не всегда гарантировало качество. Именно перевод его романа «Отверженная», в одном варианте озаглавленный «Отвергнутая», а в другом, явно из коммерческих соображений, «Грешница», вызвал в 1928 году ироническую статью Максима Горького «О книгах». Не зря он настаивал на обязательном введении института редакторов переводов, которые будут сверять их с оригиналом.

Одним из переводчиков, кому досталось от Горького, была Галина Васильевна Рубцова, сыгравшая в русской судьбе Пиранделло, пожалуй, главную роль. До 1923 года она занималась в Литературной студии петроградского Дома искусств, где преподавали Николай Гумилев (до расстрела в 1921 году), Евгений Замятин, Корней Чуковский, Михаил Лозинский. Через студию прошла едва ли не вся талантливая литературная молодежь Северной столицы, особенно «непролетарского» происхождения. Многие студийцы знали один или несколько иностранных языков, изучали классическую и современную зарубежную литературу и занимались переводами под руководством мэтров. Когда в 1921 году возобновилось более-менее регулярное почтовое сообщение с Европой, оттуда стали поступать книжные новинки, и молодые переводчики с жадностью набросились на них. Среди них была Галина Рубцова, вскоре ставшая специалистом по современной итальянской литературе.

Она начала с прозы Пиранделло, которую переводила вместе со своей подругой по Литературной студии Надеждой Рыковой (в 1967 году они выпустили новый, исправленный перевод романа «Покойный Маттиа Паскаль»). Как отметила А. Е. Шлыкова, автор интересной работы о «русской судьбе» нашего героя, «критики разделились на тех, кто ставил новеллистику Пиранделло выше его драматургии, и на тех, кто рассказам предпочитал его театр». Рецензент массового журнала «Книгоноша», подписывавшийся «Гаген», — под этим псевдонимом скрывался будущий «корифей» советского литературоведения Иван Анисимов — считал его новеллы тяжеловесными, сухими и лишенными действия. Другие, напротив, отмечали в них краткость, насыщенность, неожиданное сюжетное разрешение острых ситуаций и психологических конфликтов. В 1920-е годы это было в моде.

Некоторые критики нашли писателя недостаточно «идеологически выдержанным». Надежда Эйшискина (впоследствии историк западной литературы) в журнале «Печать и революция» охарактеризовала творчество Пиранделло как «ничего не создающее и не разрушающее, грустно ироническое созерцание, стремление представить жизнь как ряд безнадежно-неразрешимых, непонятных самим людям конфликтов, представить землю как „сошедшую с ума песчинку“». Это стремление, несмотря на кажущуюся напряженность и остроту творчества Пиранделло, создает, по ее словам, впечатление особого холодного, чуждого нам и бесплодного художественного гурманства. Влиятельный марксистский критик и историк литературы Петр Коган, университетский товарищ Фриче и Брюсова, в 1928 году в предисловии к одному из сборников его новелл наставительно заметил: «Пиранделло слабо привился у нас, хотя он пользуется мировой славой и переведен на все европейские языки. Быть может, невнимание, проявленное у нас к этому писателю, зависит от того, что Пиранделло менее всего писатель общественный, что его театру, его романам и новеллам с наибольшим правом можно присвоить название психологических. Пиранделло не хочет и, вероятно, не способен видеть в человеке существо общественное». Разумеется, он говорил об «идейно выдержанном» читателе…

Представить итальянского писателя полностью своим для «будней советской недели» было трудно. Однако влиятельный партийный критик и публицист Владимир Вешнев сделал хорошую подсказку: «Хотя Л. Пиранделло не склонен протягивать нити от переживаний своих героев к социальным отношениям, но читатель легко это может сделать сам. Все его герои относятся к тем социальным прослойкам, которые отличаются неустойчивостью, межеумочностью и необеспеченностью. Этим социальным положением объясняются их трагические судьбы и безнадежные настроения, предчувствия и страхи». Коган вынес более суровый вердикт: «Мы слишком заняты серьезными делами, чтобы возводить на пьедестал писателя, вся сила которого заключается в изобретательности, в неистощимой выдумке, в изумительном даре фабулы. Для нас есть в этом что-то старомодное. Но мастерство Пиранделло в этом смысле так необыкновенно, что его рассказы не могут не увлечь даже нашего читателя, который требует от литературы прежде всего насыщенного идейного содержания. Пиранделло не знает соперников в изобретении эффектов, необычайных положений, запутанных интриг, неожиданных развязок». Так что товарищ Анисимов, он же Гаген, явно ошибся насчет «сухости» и «тяжеловесности». Рассказы Пиранделло — правда, в основном ранние — продолжали появляться на страницах советских журналов до 1935 года. Потом наступил 22-летний перерыв, вызванный далекими от литературы причинами. Подлинное возвращение итальянского классика к русскому читателю состоялось только в шестидесятые годы.

Самым большим открытием для отечественной, как и для всей европейской, культуры 1920-х годов оказался Пиранделло-драматург. Многим читателям эта смена жанра могла показаться неожиданной, но для самого автора она была совершенно логичной. Большинство рассказов Пиранделло построено как красочный, индивидуализированный монолог рассказчика, написанный живым разговорным языком. Автора во многих из них как будто нет совсем. Это был первый шаг к драматургии: в основу многих пьес, как бытовых, так и экспериментальных, писатель положил собственные новеллы или фрагменты романов, которые оказалось не слишком сложно переделать для сцены.

Пьеса «Шесть персонажей в поисках автора» (1921) — далеко не первый драматический опыт Пиранделло — стала событием мирового масштаба и принесла ему уже не известность, но подлинную славу. В 1924 году ее русский перевод, выполненный Е. Лазаревской, появился в журнале «Современный Запад» под заглавием «Шесть действующих лиц в поисках автора». Страдавший излишним буквализмом, перевод оказался не очень удачным, но пьеса имела успех в нашей стране (добавлю, что перевод был сделан с первого варианта, который Пиранделло позже переработал). «Эта вещь была встречена почти энтузиастически, — не без иронии писал два года спустя известный критик Абрам Эфрос. — Читатели, драматурги и театры стали на некоторое время пиранделлианцами. Сгущенный психологизм Пиранделло, развертывающийся на усложненных, почти авантюрно проводимых сюжетах, был принят как революция и освобождение». Отвергая привычное, но в данном случае действительно не слишком уместное сравнение с Достоевским, Эфрос сблизил автора «Шести персонажей» с немецкими экспрессионистами, драматургия которых вошла в моду по всей Европе после мировой войны, и этим объяснил секрет его популярности.

О чем эта пьеса? Сюжет вроде бы прост — в театре никак не может начаться репетиция, как вдруг туда приходят шесть персонажей во главе с Отцом и предлагают Директору театра стать… его новой пьесой. Автор породил их, но не смог с ними справиться. Теперь они сами хотят разыграть свою драму и, перебивая друг друга, пытаются что-то объяснить. Пропускаем историю страданий супружеской жизни — дело не в ней. Директор советует персонажам обратиться к Автору или к другому драматургу, чтобы тот навел порядок. Персонажи отказываются и предлагают начать играть здесь и сейчас. Директор соглашается и предлагает провести репетицию, чтобы они показали актерам, как надо играть. Выясняется, что персонажи сами хотят выступить перед публикой и что посредники им не нужны. Но и Директору не нужны чужие актеры — у него есть свои, которых надо занять. Он предлагает компромиссный вариант: персонажи сыграют для актеров, которые будут зрителями. И здесь начинается полная нестыковка представлений о «вульгарном правдоподобии» и «чуде реальности, вызванном к жизни сценической ситуацией». Актер создает лишь иллюзию реальности, в то время как персонаж реальнее обычного человека, тем более актера, не имеющего собственного лица. В результате взбешенный Директор выгоняет персонажей и требует дать свет. Начинать репетицию поздно, день пропал, он раздражен и командует погасить свет. Полная тьма. В глубине сцены загорается подсветка. Увидев огромные тени персонажей, кроме Мальчика и Девочки — эпизодических героев, которые по ходу пьесы умирают, — Директор в ужасе убегает. Персонажи, так и не нашедшие автора, остаются на сцене.

Понятно? Не очень. При внимательном чтении становится понятнее, но ненамного, хотя читать интересно. Пьесы Пиранделло по-настоящему понятны только в театре, когда их играют. Помимо сценического компонента здесь важен философский вопрос о соотношении иллюзии и действительности, точнее, о действительности иллюзии и иллюзорности действительности. Персонажи оказываются более реальными, чем актеры, и их «настоящая» драма вытесняет ту, что собирались репетировать. Как отметила Галина Рубцова в предисловии к отдельному изданию пьес Пиранделло 1932 года, в его мире «действительность отличается от иллюзии только своей правильностью… Если иллюзия и действительность почти не различимы, если иллюзией можно жить так же, как и действительностью, то не может ли человек сам творить свою жизнь, как художник творит свое произведение? Такую попытку герои Пиранделло делают — но всегда неудачно».

Известный театровед Стефан Мокульский в те же годы писал в «Литературной энциклопедии»: «Пиранделло продолжает признавать власть не зависящих от человеческого сознания законов окружающей действительности. Он видит высшую ценность в уходе от жизни в мир фантазии, в смешении понятий „быть“ и „казаться“, приводящем к необузданной игре самыми причудливыми парадоксами. Все это получает у Пиранделло философское оправдание в утверждении непознаваемости объективного существа неуловимых в своей бесконечной изменчивости вещей. Именно в театре Пиранделло получил возможность наиболее полного раскрытия своей излюбленной темы о соотношении между правдой и иллюзией, которые принимают характер заостренной парадоксальной игры: действительность превращается в сценическую иллюзию, а эта последняя — в действительность. Основной темой творчества Пиранделло становится соотношение объективной действительности и субъективной иллюзии „маленького человека“ и раскрытие роли этой иллюзии в его жизни. „Творимая легенда“[6] начинает занимать место познания реального мира, лицо — прикрываться маской. Герои Пиранделло начинают играть „роли“ других людей или самих себя, что в конечном счете приводит их часто к безумию и гибели».

Пиранделло не просто писал пьесы, но сам руководил их постановкой в Риме. Все это напомнило русским критикам Николая Николаевича Евреинова — возможно, еще более театрального человека, чем Пиранделло. К Евреинову идеально подходит слово «лицедей»: он не только его не стеснялся — напротив, гордился. В его многогранной деятельности драматурга, режиссера, актера, художника, сценографа, историка и теоретика театра нам сейчас важна идея монодрамы, в которой отношение персонажа пьесы к окружающему миру должно стать точкой зрения каждого сидящего в зале. Зритель должен настолько вжиться в душевный мир действующего на сцене героя, что как бы сам превращается в него. Евреинов разработал теорию монодрамы в конце 1900-х годов, поэтому театральной критике первой половины 1920-х она казалась если не устаревшей, то пройденным этапом. И этим тоже объясняются скептические отзывы советских авторов о пьесах Пиранделло.

Знал ли итальянский драматург об исканиях своего русского собрата? Знал. В сезон 1921/22 года, когда Евреинов жил в Петрограде, режиссер Жан Копо поставил в знаменитом парижском театре «Старая голубятня» его пьесу-арлекинаду «Веселая смерть». Пиранделло видел эту пьесу и поставил ее в Риме, сказав: «Автор „Веселой смерти“ великолепно доказал, что старая формула, если она театральна, никогда не умирает и что современная психология может прекрасно использовать ее и найти в ней свое совершенное выражение». В 1924 году Пиранделло поставил пьесу Евреинова «Самое главное. Для кого комедия, а для кого и драма», а годом позже, находясь в Париже, порекомендовал ее французскому режиссеру Шарлю Дюллену. Уехавший из СССР в январе 1925 года (как оказалось, навсегда), Евреинов обосновался во французской столице. Дюллен сомневался в успехе сложной для зрителя пьесы иностранного автора, но все-таки взялся за нее. Премьера «Комедии счастья», как «Самое главное» переименовали для французской сцены, 8 ноября 1926 года в театре «Ателье» стала впечатляющим успехом и сделала Евреинова знаменитостью. Его и сейчас называют русским и французским театральным деятелем, причем Франция гораздо раньше воздала ему должное, чем Россия. О Евреинове можно говорить долго, но сейчас он важен нам как еще один элемент «русской судьбы» Пиранделло.

Даже те, кто критиковал «Шесть персонажей в поисках автора», выступили за ее постановку на чуткой ко всему новому советской сцене «хотя бы затем, чтобы быть в курсе европейской театральной жизни», как заметил скептически относившийся к ее автору критик Александр Кугель. Однако Главрепертком — театральный Главлит — запретил ее за… «проповедь мистицизма». Несколько больше повезло пьесе Пиранделло «Человек, зверь и добродетель», которую 20 февраля 1925 года показал московский театр «Комедия» (бывший Театр Корша). Однако премьера вызвала дружное неодобрение критики, причем отнюдь не только по идеологическим мотивам.

Театр Корша с дореволюционных времен отличался пристрастием к фарсовому жанру, вновь расцветшему в Европе после мировой войны, и к «вопросам пола». «Комедия» унаследовала эти черты, творчески решив пьесу Пиранделло как «сексуальный фарс», хотя любовная интрига составляет лишь внешний слой этой озорной и многоплановой вещи. На московской сцене того времени блистала пьеса бельгийского драматурга Фернана Кромелинка «Великодушный рогоносец» в авангардной постановке Всеволода Мейерхольда. Сравнение двух пьес напрашивалось само собой и оказалось не в пользу Пиранделло и особенно авторов спектакля.

«Драматургически пьеса сделана неплохо, — писал о постановке „Комедии“ один из рецензентов. — Тема острая. Не знай мы „Великодушного рогоносца“, может быть, это бы нас даже заинтересовало. Но перед гениальной гиперболичностью „Рогоносца“ пьеса кажется жалким пустячком. Выбор этой пьесы для постановки, конечно, крупная ошибка художественного руководителя театра. Ставить пьесы, остро затрагивающие сексуальные проблемы, задача чрезвычайно трудная, которая по плечу только большому мастеру театра». Известный театральный критик Юрий Соболев назвал режиссуру спектакля «беспомощной», оформление «мудреным и невразумительным», а игру актеров оценил словами «необыкновенно плохо».

Провал постановки не отвратил советские театры от драматургии Пиранделло, ценность которой была осознана наиболее дальновидными деятелями искусства. В архивах Москвы и Петербурга сохранилось с полдюжины переводов его пьес, причем среди переводчиков мы видим известного писателя Михаила Осоргина (в 1922 году он был выслан за границу, жил во Франции, но сохранял советский паспорт и переводил итальянские пьесы для советских театров) и будущего патриарха поэтического перевода Сергея Шервинского (кстати, это были «Шесть персонажей в поисках автора» в новой авторской редакции). Выдающийся поэт Михаил Кузмин, тесно связанный с театром на протяжении всей своей жизни, рекомендовал Государственному издательству заказать и издать перевод пьесы Пиранделло «Генрих IV». Однако ни один из них не увидел света — ни в печати, ни в театре.

За итальянского драматурга вступился Луначарский, отправленный в 1929 году в отставку с поста наркома просвещения за чрезмерный либерализм, но сохранявший влияние и авторитет в художественных и партийных кругах. В 1927 году, еще будучи наркомом, он видел в парижском театре «Ателье» (том самом, который ставил Евреинова) пьесу «Все к лучшему», но отозвался о ней весьма скептически: «Пиранделло — драматург талантливый, своеобразный, тонкий, но, несомненно, переоцененный… Пресловутая глубина Пиранделло совпадает со столь же пресловутой сложностью его сюжетов. Изысканная курьезность их, в сущности, никому не нужна, очень далека от истинной житейской мудрости и имеет какой-то внутренний пошиб, который после четырех-пяти пьес производит впечатление монотонности и отбивает охоту знакомиться дальше с произведениями этого драматурга». Неудивительно, что Луначарскому, считавшему самого себя выдающимся драматургом и ведущим представителем «революционно-героического театра», утонченно-гротескная и «лицедейская» пьеса не понравилась. Удивительно то, что уже через три года он полностью изменил свое мнение об ее авторе.

^{Анатолий Луначарский}

Как бы ни оценивать сегодня Луначарского, нельзя не признать, что человеком он был образованным и умел ценить выдающиеся произведения искусства, даже если они не нравились ему идеологически или эстетически. В 1930 году он посвятил отдельную статью новой пьесе Пиранделло с характерным названием «Сегодня мы импровизируем», причем имея в виду не только издание ее русского перевода, но и постановку в России. В черновом варианте статьи, обнаруженном А. Е. Шлыковой в архиве бывшего наркома, говорилось: «Знаменитый итальянский драматург Пиранделло прислал мне авторизованный перевод своей последней пьесы с просьбой проредактировать его и помочь ему осуществить постановку этой пьесы на одной из московских сцен».

Луначарский подошел к делу серьезно и первым делом поспешил снять с автора обвинения в мистицизме и фашизме, поскольку в начале 1920-х Пиранделло вступил в фашистскую партию и демонстрировал верность режиму, который в свою очередь осыпал его наградами и почестями. Слово «фашизм» еще не звучало так страшно, как сегодня, но все равно было не лучшей рекомендацией. Искушенный мастер марксистской фразеологии, Луначарский записал Пиранделло в «мелкобуржуазные гуманисты» вместе с Роменом Ролланом и Стефаном Цвейгом, что по тем временам выглядело как «патент на благородство».

Помня, как бдительные товарищи обвиняли автора «Шести персонажей в поисках автора» в мистицизме, экс-нарком авторитетно разъяснил, что это не более чем оригинальный литературно-театральный прием. «Основным приемом его драматургии является раскрытие роли иллюзии в жизни. Обманы и самообманы — вот что составляет обыкновенно материал его пьес. Иллюзии выглядят чем-то сильнее фактов, но это совсем не так далеко от нашего миросозерцания. Мы также рассматриваем самую базу общества как своеобразный фетишизм, в котором фетишизированные вещи закрывают от глаз людей лежащие за ними социальные взаимоотношения». Может, не очень понятно, но внушительно.

Переходя к разбору пьесы «Сегодня мы импровизируем», Луначарский объявил ее сюжет «неактуальным для страны, занятой социалистическим строительством» (какие тут импровизации, когда все по плану!), но не скрыл своего восхищения пиранделловским «театром в театре», пониманием театра как великого творца иллюзии, вовлечением публики в игру актеров. Между прочим, почти евреиновская монодрама, осужденная и запрещенная в России из-за эмиграции ее совершенно аполитичного автора.

«Так как мы сами являемся большими поклонниками театра, — писал Анатолий Васильевич уже не как нарком, но как один из главных официозных истолкователей искусства, — так как мы признаем театр огромной силой, общественным учреждением, то мы должны, разумеется, всеми мерами поднимать и значительность театра, и технические его сноровки. С этой точки зрения, как своего рода крупный этюд, показывающий все возможности театральной пьесы, Пиранделло, по-моему, является для нас желанным».

За пределами печатного текста — по воле автора или редактора? — остались интересные рассуждения Луначарского о формальном новаторстве Пиранделло, в частности сравнение его «театра в театре» со знаменитой постановкой «Принцессы Турандот» (в переводе Михаила Осоргина) Евгением Вахтанговым. В этом спектакле, который до сих пор с успехом идет на сцене московского театра, носящего имя гениального режиссера, актеры представляли не столько пьесу великого и озорного итальянского сказочника-комедиографа Карло Гоцци, сколько труппу любителей, затеявших игру на сюжет о китайской принцессе. Несправедливо назвав вахтанговскую постановку виртуозничаньем, Луначарский счел сходные приемы у автора «Сегодня мы импровизируем» оправданными: «Если бы у Пиранделло дело шло только о новых сложных пикантных приемах, только об изображении жгучего и раздражающего соуса для театрального блюда, то наш театр сделал бы лучше всего, пройдя мимо его новаторства и исканий. Но Пиранделло — большой и искренний художник. Быть может, самое подкупающее в нем — это его страстная любовь к театру, и поскольку пьеса „Нынче мы импровизируем“ (принятое тогда название. — В. М.) является дифирамбом театру и его силам, поскольку она, с другой стороны, дает актеру возможность упражнять свои таланты на высоких образцах усложненного действия, я полагаю не только совершенно возможным, но, на мой взгляд, необходимым, чтобы какой-либо из наших театров, располагающий режиссерскими и актерскими силами, выполнил у нас этот замечательный спектакль».

Несмотря на авторитетную рекомендацию, пьеса Пиранделло так и не попала на советскую сцену, но вошла в состав его сборника «Обнаженные маски», выпущенного в 1932 году издательством Academia. Книга, появившаяся при содействии Луначарского, включала семь наиболее известных вещей драматурга («Дурак», «Обнаженные одеваются», «Жизнь, которую я тебе даю», «Это так, если вам так кажется», «Каждый по-своему», «Сегодня мы импровизируем», «Генрих IV») в переводе и со вступительной статьей Галины Рубцовой. Ей же принадлежит первая в отечественной литературе общая характеристика творчества Пиранделло в книге «Современная итальянская литература», увидевшей свет в 1930 году. «Обнаженные маски» вызвали всего несколько откликов в советской печати. По замечанию А. Е. Шлыковой, «для тонкой психологически-парадоксальной драматургии Пиранделло в театральном пространстве того времени просто не оставалось места». Однако в том же 1932 году Мокульский завершил статью о нем в «Литературной энциклопедии» верным наблюдением: «Драматургическая техника Пиранделло поражает своей виртуозностью. Необычайное формальное мастерство Пиранделло, прогрессирующее прямо пропорционально его установке на самоцельное и самодовлеющее „театральное“ представление, подлежит серьезному изучению и критическому использованию, которое в советском театре еще не начиналось».

^{«Обнаженные маски» Луиджи Пиранделло в переводе Галины Рубцовой}

Выход «Обнаженных масок» был замечен в Италии, но их автор и ранее контактировал с советскими театральными деятелями. В 1929 году в Берлине он познакомился с путешествовавшим по Европе Сергеем Эйзенштейном, который оставил такую зарисовку об их встрече: «Огненный ангел — Пиранделло[7]… Старику очень нравится подобный дериватив[8] его фамилии. А я не могу оторваться от его жилета. Это соединение жилета и мягкого воротника, которому обычно положено торчать из-под жилета. И мягкий галстук… Пиранделло угощает меня в одном из крошечных итальянских ресторанчиков на какой-то из малозаметных уличек Берлина. Его приглашал „Парамаунт“[9]. Меня — еще нет. И, собственно, с этой целью мы встретились здесь. Он. Я. Один товарищ из торгпредства. И еще кто-то. И хотя в этом свидании как раз этот „кто-то“ самый главный, его фамилии я не помню. Деловые заботы деловой встречи заботят меня мало. Меня гораздо больше интересует образ „огненного ангела“ передо мной. Хотя „ангел“ здесь скорее для антуража делового разговора». Разговор шел о замысле Пиранделло для кинокомпании «Парамаунт», которая интересовалась работами Эйзенштейна. Режиссер охарактеризовал его весьма нелестно: «Экран переругивается с проекционной будкой. Люди на экране не хотят подчиняться воле, посылающей их лучом из будки. Как нудно! Как старо! Какое самоэпигонство! Огненный ангел животворящей мысли давно отлетел отсюда».

Сотрудничество не состоялось, но через несколько лет Пиранделло предложил Эйзенштейну поставить в Италии фильм по его сценарию. Об этом замысле мы узнаем из датированного четвертым июня 1932 года письма драматурга к режиссеру, впервые увидевшего свет только в наши дни:

«Мой дорогой Эйзенштейн! Я передал „Чинес“, самой крупной итальянской кинокомпании, сценарий, написанный специально для экрана. Действие, изобилующее драматическими, комическими и патетическими темами, а также массовыми сценами, происходит на одном из наших крупных сталелитейных заводов в Терни. Возникает полная картина жизни рабочих: часы, посвященные тяжелой работе и беспечному отдыху, горю и радости, любви и тревогам. Я хотел передать красоту чувств, которую работа вселяет в сердца людей. Руководители „Чинес“ убеждены, что из моего сценария можно сделать большой фильм, и отдают себе отчет в том, что для этого понадобится рука настоящего мастера. Я предложил Вас, и все здесь были бы рады доверить Вам эту работу. Поэтому я прошу Вас написать мне скорее, если Вы согласны, чтобы я мог ввести Вас в контакт с компанией для переговоров. Фильм должен выйти в театрах „Чинес“ в Риме и на сталелитейных заводах в Терни в августе (вероятно, 1933 года. — В. М.). Надеюсь на благоприятный ответ и сердечно приветствую Вас».

«Благоприятного ответа» драматург не дождался. Историки предполагают, что Сергея Михайловича остановил неудачный опыт работы в Голливуде над «Американской трагедией» или отсутствие интереса к сотрудничеству с Пиранделло. Вспоминая о встречах с ним, Эйзенштейн записал: «В почитателях его я не хожу. И „в поисках автора“ вряд ли обращался бы к нему». Рискну предположить, что мотивы отказа могли быть и политическими. Культ физического труда и преодоления лишений был характерен как для советского искусства сталинской эпохи, так и для итальянского искусства при Муссолини. Пиранделло, вероятно, учитывал это, соблазняя Эйзенштейна фильмом о «полной картине жизни рабочих» и «красоте чувств, которую работа вселяет в сердца людей». Но никакой классовой борьбы! Никаких стачек, которые, по утверждению советской пропаганды, просто обязаны были постоянно происходить в капиталистических странах, да еще в годы мирового экономического кризиса. Режиссер понял, что его зовут снимать агитку — в невраждебную на тот момент, но все-таки чуждую, «буржуйскую» страну. Возможно, поэтому и отказался, опасаясь возможных последствий.

В 1934 году Пиранделло обратился к ведущим деятелям советского искусства уже в официальном качестве — как председатель международного театрального форума. Двадцать пятого мая он и глава Королевской академии Италии Гульельмо Маркони (один из изобретателей радио, первым запатентовавший его) направили Горькому, Мейерхольду и Александру Таирову приглашения на конгресс, организованный «Фондационе Вольта» в Риме 8–14 октября и посвященный драматическому театру. «К участию в конгрессе, — говорилось в письме, — приглашаются виднейшие авторы и известные современные театральные деятели. Для приглашенных гостей Fondazione Volta берет на себя все расходы по путешествию и пребыванию в Риме. Конгресс займется изучением вопроса о современном положении драматического театра во всем мире. Вопросы, подлежащие обсуждению, указаны в приложенной программе. На собрании будут сделаны доклады на следующих языках: итальянском, французском, английском, русском, испанском и немецком». Насколько известно, никто из перечисленных выше на конгресс не поехал — почему, не знаю. Вероятно, снова вмешалась идеология.

В конце 1934 года Пиранделло получил Нобелевскую премию по литературе «за творческую смелость и изобретательность в возрождении драматургического и сценического искусства» (очень точная формулировка!). Профессор Дживилегов отметил это событие статьей в журнале «Интернациональная литература» (предшественник нынешней «Иностранки»), хотя в нашей стране в те годы к Нобелевской премии относились плохо: всего годом раньше, в 1933 году, ее присудили белоэмигранту Бунину. Позже советская пропаганда утверждала, что «Муссолини терпеть не мог Луиджи Пиранделло и очень завидовал ему, так как сам мечтал о Нобелевской премии». Дуче, конечно, мог мечтать о чем угодно и в молодости даже сочинил сатирический роман «Любовница кардинала», но на Нобелевку по литературе вряд ли рассчитывал. Присуждать ее политикам начали только после Второй мировой войны. Первым лауреатом оказался плодовитый британский прозаик Уинстон Черчилль, в свое время очень хваливший итальянского диктатора.

Смерть Пиранделло 10 декабря 1936 года, через несколько месяцев после Горького, когда отношения между СССР и Италией испортились из-за войны в Испании, была отмечена в «Интернациональной литературе» уважительным, но идеологически выдержанным некрологом, за которым последовало 20-летнее молчание. Затем Луиджи Пиранделло — усилиями переводчиков, историков литературы и театра — вернулся к русскому читателю, а позже и к зрителю. Теперь уже навсегда.

Первый советский военный корабль, вошедший в территориальные воды Италии 8 августа 1924 года, символически назывался «Воровский» — в честь дипломата, много сделавшего для восстановления отношений между нашими странами. «На итальянцев произвели хорошее впечатление, — пишет историк флота Д. Ю. Литинский, — морская выучка команды, мастерство командира, отказавшегося от услуг лоцманов при заходе в порт Неаполь, а также достойное поведение советских моряков на берегу». Сказанное приобретает особое значение, если вспомнить о двух важных обстоятельствах. Во-первых, сторожевой корабль «Воровский» совершал переход из Архангельска во Владивосток, что было важно для возрождения военно-морской службы на Дальнем Востоке: Советская Россия располагала там только сторожевым кораблем «Красный вымпел», канонеркой «Красный Октябрь» и двумя старыми миноносцами «Лазо» и «Потапенко». Во-вторых, командир «Воровского» — 58-летний Андрей Семенович Максимов — был одним из, кажется, двух царских адмиралов, поступивших на службу к большевикам и умерших своей смертью (еще несколько перешедших на сторону красных были ими же расстреляны).

^{«Адмирал революции» Андрей Максимов}

За плечами вице-адмирала Максимова было разное — от многолетней беспорочной службы Царю и Отечеству до развала Балтийского флота при Временном правительстве. Командующим флотом «адмирала революции» Максимова выбрали матросы, которые только что зверски убили его предшественника — золотопогонного адмирала Адриана Непенина. Через три месяца Максимов сдал командование, некоторое время служил начальником Морского штаба, а затем одним из первых поддержал большевиков. В 1920–1921 годах он командовал Черноморским флотом, точнее, тем, что от него осталось. После этого должность командира сторожевого корабля, официально именовавшегося посыльным судном, могла показаться бывшему вице-адмиралу (тогда в Советской России все адмиралы были «бывшими») насмешкой судьбы. Однако он в полной мере понимал значение предпринятого перехода — первого дальнего плавания советского корабля вокруг Европы и Азии. В том числе международное, поскольку «Воровский» заходил не только в Неаполь, но также в Плимут, Порт-Саид, Аден, Коломбо, Сингапур и Гонконг. На его борту была группа слушателей Штурманских классов, включая будущих знаменитых адмиралов Ивана Юмашева и Юрия Пантелеева. Со своей задачей Максимов справился и по возвращении был назначен «для особых поручений при командующем Морскими силами» (еще одно название Красного флота). Для бывшего слесаря Вячеслава Зофа, занимавшего пост командующего, такой помощник был, конечно, нелишним.

Заход «Воровского» в Неаполь положил начало обмену визитами. Двадцать пятого июня 1925 года в Ленинград прибыли итальянские эсминцы «Пантера», «Тигре» и «Леоне». Морской атташе итальянского посольства в Москве Миралья особо отметил, что при подготовке визита «встретил нужное содействие в наркомате по военным и морским делам». В октябре того же года эсминцы Морских сил Черного моря, как тогда назывался Черноморский флот, «Незаможный»[10] и «Петровский» посетили Неаполь, а делегация их команд побывала у Горького в Сорренто. В 1929 году в Одессе появились итальянские эсминцы «Палестро» и «Калатафими», служившие плавучими базами эскадрильи гидросамолетов «Савойя-Маркетти S-55», которые посетили черноморскую жемчужину с визитом дружбы. Перелетом руководил любимец Муссолини, вице-министр авиации Итало Бальбо, один из организаторов фашистского Марша на Рим в 1922 году. На посту министра авиации он в сентябре того же года сменил самого дуче.

В сентябре 1929 года эсминцы «Фрунзе» и «Незаможник» (бывший «Незаможный») снова были в Неаполе. В январе 1930 года в Неаполь и Кальяри (база ВМФ Италии на острове Сардиния) заходили линейный корабль «Парижская коммуна» и крейсер «Профинтерн», совершавшие переход с Балтики на Черное море. Переходом командовал царский капитан второго ранга Лев Галлер, командующий бригадой линкоров Балтийского моря, будущий адмирал, начальник Главного морского штаба и жертва сталинского террора. Советских моряков встретили очень дружески, и они не ударили в грязь лицом. Корреспондент «Красной звезды» сообщал из Неаполя: «Начальник водной полиции пришел к нашему командованию с визитом и сообщил, что его люди без работы, так как наши моряки отлично гуляют и не было никаких случаев скандала или недоразумений». Посетивший «Парижскую коммуну» мэр Неаполя ди Бовино разрешил советским гостям бесплатно посещать все музеи города. Побывал на корабле и Максим Горький. «Исходил линкор вдоль и поперек, — пишет его биограф Л. П. Быковцева. — Осматривал, удивлялся, восторгался. Мощной техникой и чистотой. Профессиональной выучкой и дисциплиной». Потом написал очерк «Советская эскадра в Италии» для журнала «Наши достижения», в благодарность за который моряки уже из Севастополя послали ему «горячий краснофлотский привет».

Визиты положили начало регулярным контактам по военно-дипломатической линии, которые наложились на успешно развивавшееся экономическое сотрудничество. Второго августа 1930 года в Риме председатель Центросоюза СССР[11] Исидор Любимов, министр финансов Антонио Москони и министр корпораций Джузеппе Боттаи подписали двустороннее соглашение о торговле и платежах. СССР покупал в Италии товары на общую сумму в 200 млн лир, включая «суда и полное судовое снабжение» на 50 млн лир и «самолеты, авиационные моторы и авиаимущество» на 30 млн лир. В апреле того же года итальянцы предложили нашей стране кредит на 100 млн лир для закупки своих товаров, что отвечало интересам обеих сторон. Заместитель наркома внешней и внутренней торговли Лев Хинчук писал в Политбюро, что «эта кредитная акция, по-видимому, является результатом политических разногласий между итальянским и французским правительствами и желания Италии оттянуть наши заказы из Франции». «Политически мы заинтересованы в использовании этой конъюнктуры, — сделал вывод опытный экономист Хинчук. — Предоставление же нам долгосрочного кредита в Италии будет иметь известное значение в усилении наших кредитных позиций в Европе». Политбюро идею одобрило, и переговоры начались. Подписанное Любимовым соглашение воодушевило Москву. В наркоматах и Совнаркоме закипела работа по подготовке новых предложений по расширению торговли с Италией.

При подготовке договора советская сторона получила согласие на ознакомление с итальянской военной промышленностью. Морской министр адмирал Джузеппе Сириани сказал Любимову, что может «поделиться имеющимися в Италии большими достижениями в области машиностроения, подводных лодок, морской артиллерии и артиллерийской стрельбы». Он был готов разрешить советским специалистам «посетить любые заводы, верфи и ознакомиться с полным их устройством и оборудованием». Ответ на любезное предложение не заставил себя ждать. Уже 15 августа комиссия под председательством начальника Морских сил РККА Ромуальда Муклевича определила объекты заказов в Италии. Двадцать шестого августа Муклевич доложил наркому по военным и морским делам Клименту Ворошилову, отдыхавшему в Сочи, что заказы могут быть размещены на самолеты, моторы, торпеды и зенитные орудия. В резолюции нарком написал: «Можно пока исходить из намеченных объектов с тем, чтобы сейчас же послать квалифицированную техническую комиссию в Италию с задачей ознакомиться с достижениями в Морфлоте (техника), после чего список объектов можно будет пополнить».

Реввоенсовет — высший орган управления обороной, который тоже возглавлял Ворошилов, — поставил перед комиссией следующие задачи: «1. Изучение техники итальянского флота, военного судостроения и производства морского оружия в Италии для определения возможности размещения наших заказов и получения итальянской технической помощи. 2. Ознакомление с оперативно-тактическим искусством и организацией флота Италии для использования его опыта и достижений в строительстве Морских сил СССР». В более подробной инструкции говорилось: «Главное внимание сосредоточить на оружии и в особенности на торпедах, аэроартиллерии (зенитных орудиях. — В. М.), минно-позиционных средствах и (средствах) береговой обороны… Вашей задачей должно быть также привлечение итальянской технической помощи, прежде всего в производстве торпед и артиллерии».

Инструкция была адресована руководителю комиссии — 38-летнему Александру Кузьмичу Сивкову. Он родился в Кронштадте, в дворянской семье, в 1913 году окончил Морское инженерное училище и с этого времени служил на флоте. Революцию принял, но в гражданскую войну не «комиссарил», а был флагманским механиком Припятской и Днепровской флотилий. В партию большевиков вступил только в 1920 году. Окончил Военно-морскую академию, служил на командных и на штабных должностях. Пятнадцатого июня 1930 года Александр Кузьмич был назначен начальником Технического управления Военно-морских сил РККА (в современной терминологии — Управление кораблестроения). Поездка в Италию стала его дебютом в новом качестве.

В начале сентября 1930 года комиссия, в состав которой вошли высококвалифицированные ученые-практики, включая будущего академика Акселя Берга, собралась в Москве и начала готовиться к поездке. Специалисты изучили все находившиеся в их распоряжении материалы — надо полагать, не только из открытой печати — об итальянском флоте и военной промышленности, определили конкретные объекты, подготовили списки вопросов по темам. Это облегчило работу не только им, но и принимающей стороне, которая получала четко сформулированные вопросы, просьбы и требования. Добавить к намеченному в Москве пришлось совсем немного.

Двадцать третьего сентября комиссия прибыла в Рим. В тот же день Сивков встретился с полпредом Дмитрием Курским, который в 1927 году сменил в Риме лидера оппозиции Льва Каменева (Сталин отправил его сначала за границу, потом в ссылку). После беседы Александр Кузьмич записал в служебном дневнике: «Полпред говорил об очень хорошем приеме, который ожидает нас. Рассказывал о том, что это делается в пику англичанам и американцам. Он совершенно справедливо указал на то, что итальянцы допускают, и он не видит в этом невозможное, оперативно-тактическое взаимодействие с Красным флотом». Это звучало многообещающе.

^{«Техник и тактик» Александр Сивков}

В 10 часов утра 27 сентября Сивкова принял морской министр Сириани. Историк Д. Ю. Литинский попытался воссоздать не только содержание, но и атмосферу этой важной встречи:

«Офицер пригласил посетителя в кабинет министра, предупредительно распахнув дверь. Министр поднялся из-за стола, вышел навстречу. После взаимных приветствий, предложив вошедшему сесть, спросил:

— Какова Ваша специальность?

— По образованию я инженер, но был в строю и командовал линейным кораблем.

Ответ произвел хорошее впечатление. Министр и присутствовавший при разговоре офицер оживились:

— Таким образом, Вы — и техник, и тактик. Итак, синьор тактик, чем могу быть полезен?

Удачный каламбур окончательно привел Министра в отличное расположение духа. Последний вопрос был задан исключительно из вежливости — хозяин кабинета прекрасно знал, что интересует его гостя. Поэтому, не дожидаясь ответа, он произнес:

— Вам будет показано все, что возможно.

^{Джузеппе Сириани}

Взгляд министра поднялся на офицера в штатском с фашистским значком на лацкане прекрасно сшитого темно-серого пиджака:

— Перриконе, пригласите начальников управлений.

Снова обращаясь к гостю, министр уже сугубо деловым тоном сказал:

— Соблаговолите взглянуть на план первого осмотра».

Сириани пояснил, что количество объектов осмотра может быть увеличено, если гость попросит его об этом прямой телеграммой. Сивков и далее общался с министром напрямую, что существенно облегчило работу комиссии.

Советской делегации был оказан исключительно теплый прием — и официальный, и неофициальный. «Работа нашей морской комиссии проходит в условиях исключительной предупредительности со стороны Морского министерства», — сообщал Курский первому заместителю наркома по иностранным делам Николаю Крестинскому. Итогом стала реализация заказов почти на 140 млн лир. Центральная и даже местная печать подробно освещала ее работу — разумеется, в пределах допустимой гласности.

За два месяца — с 23 сентября по 25 ноября 1930 года — советские специалисты совершили четыре поездки по стране, посетив 13 городов, 37 заводов и 22 боевых корабля, включая 9 подводных лодок. Список городов, которые посетила комиссия Сивкова, похож на путеводитель, буклет туристической фирмы или на книгу по истории искусства. Однако Флоренция и Неаполь интересовали их как центры минного и торпедного производства, Генуя и Триест как центры судостроительной промышленности, Венеция как крупнейший арсенал, Ливорно как центр обучения командного состава флота. Гостей принимали на высшем уровне. Например, во время осмотра опытового бассейна Морского министерства в Риме 29 сентября объяснения давал сам генерал-инспектор морских инженеров сенатор Рота. На многих боевых кораблях комиссию лично встречали командиры. Четвертого октября Сивков и Берг даже приняли участие в учебной атаке торпедных катеров, которая, по их мнению, прошла неудачно.

В подробном отчете Ворошилову Александр Кузьмич среди прочего сообщал: «Нам были показаны детальные чертежи антенной мины, дано секретное описание приборов центральной наводки артиллерии, показаны аэроустановки. В министерстве нам были также показаны подлинные договоры на поставку торпед и сообщены цены, которые платит министерство». Во время осмотров советские специалисты не только могли делать любые записи, но и просили сопровождающих итальянцев рисовать в их служебных блокнотах необходимые схемы. Те не отказывали. Откровенность хозяев-буржуев перед красными действительно не знала аналогов.

В беседе с Сириани 8 ноября Сивков поинтересовался перспективами заказа и покупки в Италии военных кораблей. Министр ответил, что продажа готовых или полуготовых кораблей — именно это интересовало гостя в первую очередь — запрещена Вашингтонским договором об ограничении морских вооружений 1922 года, причем инициатором соответствующей статьи была Италия, опасавшаяся быстрого вооружения малых государств. Что касается заказа кораблей, с этим препятствий не будет, пояснил министр. Так началась история лидера «Ташкент» и легкого крейсера «Киров».

Демонстрируя максимально возможную открытость в сфере техники, итальянцы были куда более осторожны в вопросах военного искусства. Посещение действующего флота организовывалось намного труднее, чем осмотр военных заводов или знакомство с новейшими вооружениями. Сивков, которому Реввоенсовет приказал обратить особое внимание на «оперативно-тактическое искусство и организацию флота Италии для использования его опыта и достижений», сразу отметил это. Только под конец пребывания ему и Бергу удалось побывать на Первой эскадре итальянского флота, где они наблюдали учения с борта крейсера «Тренто». Но перед этим произошел забавный случай, описанный Д. Ю. Литинским:

«В 7 часов 10 минут утра 12 ноября 1930 года над водами Неаполитанского залива разнеслись звуки старого российского гимна („Боже, Царя храни“. — В. М.). Оркестр играл на юте тяжелого крейсера „Тренто“ в честь советского „адмирала“ (не разбиравшиеся в сложной системе тогдашних советских воинских званий, итальянцы назвали Сивкова просто „адмирал“. — В. М.).

— У нас в стране только сумасшедшие могут играть такую вещь[12], — сказал А. К. Сивков, поднявшись по парадному трапу на борт крейсера и поздоровавшись с командиром корабля. На юте „Тренто“ наблюдается смятение, оркестр замолкает. Командир крейсера, имеющий изрядный дипломатический опыт, приобретенный во время деятельности в качестве военно-морского атташе во Франции, сохраняя на лице подобающую случаю торжественность, произносит:

— Мой капельмейстер — неисправимый монархист. К Вашим услугам адмиральский салон. Или синьор адмирал предпочитает флагманский мостик?

— Благодарю. Я выбираю мостик».

Во время заключительной встречи с Сивковым морской министр многозначительно сказал ему: «Вы единственный иностранный адмирал, побывавший на учениях нашего флота. Мы вправе ожидать такой же прием в России». Однако итальянцев интересовала не столько боевая подготовка Красного флота, сколько потенциальные заказы.

Список заказов был подготовлен Сивковым вскоре по возвращении и представлен Муклевичу, но дело затормозилось из-за царившей в СССР межведомственной неразберихи, особенно когда дело касалось использования твердой валюты. Итальянцы уже потирали руки, предвкушая скорые прибыли. Военно-морской атташе в Риме Лев Владимирович Анципо-Чикунский докладывал Ворошилову в начале января 1931 года: «На новогоднем приеме дипкорпуса 3 января итальянский король, впервые увидев советского военно-морского атташе, заговорил с полпредом на военно-морские темы… Король оказался в курсе дел комиссии Сивкова, чуть ли не благодарил за заказы». Но Его Величество немного спешил… Дела шли не так быстро, поэтому 30 марта 1931 года Муклевичу пришлось отправить «личное секретное» письмо Сталину:

«В августе месяце прошлого года Вами были даны лично мне указания (в Сочи) о немедленной посылке группы моряков в Италию для ознакомления с достижениями в технике и тактике итальянского флота. Такая группа работников, под руководством опытного моряка-коммуниста т. Сивкова, была послана в Италию, пробыла там два месяца и вернулась 1 декабря прошлого года с богатыми материалами и наблюдениями. Итальянцы приняли наших моряков в высшей степени внимательно и радушно и показали им все, что они пожелали увидеть.

В нашу задачу входило не беспредметное ознакомление с итальянским флотом, а ознакомление на предмет заказов и получения технической помощи в тех областях, где у нас имеется отставание. Именно эти обстоятельства, а не политические симпатии, настраивали итальянцев на дружеский к нам лад, и только в надежде на заказы своим фирмам они так откровенно показывали нам свою технику. И действительно, у итальянцев морская техника весьма высокая, как в кораблестроении, так и в морском вооружении они ушли далеко вперед. На фоне итальянских достижений особенно бросается в глаза наша отсталость по торпедам, противосамолетной артиллерии, специальным снарядам и приборам управления огнем.

После возвращения т. Сивков составил и представил точную заявку на необходимые заказы для морского флота. Итальянцы подчеркивали в беседах с нашими моряками, что они пойдут на предоставление нам кредита, так что первые валютные платежи по нашим заказам будут предстоять только в 1932 году. Имеется постановление Политбюро о том, чтобы дать необходимые контингенты для этих заказов, тем не менее вопрос окончательного решения не получил и повис в воздухе. Время идет, хороших торпед и зенитной артиллерии у нас нет, промышленность наша безуспешно бьется над решением тех задач, которые за границей давно уже разрешены.

Давая указание о поездке в Италию в августе месяце прошлого года, Вы придавали огромное значение нашим связям с итальянцами именно по морской линии. Вы говорили даже о возможности заказа крейсера; теперь это дело затормозилось; боюсь, что Вы об этом не знаете. Докладываю и прошу Вашего личного вмешательства».

В ноябре 1930 года Политбюро потребовало от Наркомвнешторга более интенсивного «размещения наших товаров за границей» в связи с увеличением сделанных там советских заказов. Большевики берегли твердую валюту для политических целей, прежде всего для поддержки революционного и коммунистического движения. Поэтому в торговле они — как, впрочем, любые купцы — стремились добиться активного баланса или хотя бы предотвратить появление пассивного. Италии были нужны русский хлеб и русский лес, русская нефть и русский уголь. За них она была готова расплачиваться высококачественными товарами, производить которые в СССР еще не научились.

^{Ромуальд Муклевич}

Именно это имели в виду Сивков и Муклевич, но партийную верхушку, судя по опубликованным документам, больше волновали заказы на советское сырье, чем покупка оружия. Тридцатого января 1931 года Политбюро постановило «новых ассигнований на заказы в Италии для военного ведомства не давать» и «разыскать источники для заказов военведа в Италии в пределах импортного плана». Для решения вопроса была создана специальная комиссия, которая 11 марта все-таки пришла к выводу о необходимости увеличения «импортного плана» для военных заказов в Италии. Письмо Муклевича подтолкнуло решение дела. Пятого апреля Инстанция постановила: «Разрешить Наркомвоенмору вести переговоры о заказе в Италии морского вооружения. Сумму заказа определить в 4 млн руб. (около 40 млн лир. — В. М.) сверх существующих контингентов без валютных платежей в текущем году», т. е. в кредит. В планах нового кредитного соглашения с Италией, которое готовил нарком внешней торговли[13] Аркадий Павлович Розенгольц, «суда и судовое снабжение» по-прежнему были самой большой статьей. Пятнадцатого апреля Политбюро также приняло решение «признать в принципе целесообразным большой заказ по судам за границей», но речь шла не только о нуждах военного ведомства.

Во исполнение решения Политбюро от 5 апреля в Италию для размещения заказов 16 мая 1931 года выехала новая комиссия: трое из пяти ее членов ранее входили в группу Сивкова. Среди новых лиц отметим Пауля Юльевича Ораса, эстонца по национальности, бывшего военно-морского атташе в Швеции, а затем заместителя начальника экспедиции на ледоколе «Красин», которая в 1928 году спасала экспедицию генерала Умберто Нобиле на дирижабле «Италия» (об этом в следующей главе). Энергичный Орас с помощью военно-морского атташе Анципо-Чикунского торопил внешторговцев, но у тех были свои проблемы. Протекционистские меры итальянского правительства, стремившегося к положительному балансу внешней торговли в условиях мирового экономического кризиса, осложнили импорт в страну советского зерна.

Двадцать пятого августа Политбюро утвердило инструкции Розенгольца торгпреду в Италии[14]: «В беседе с Муссолини подчеркните: 1. Мы успешно развиваем наши закупки в Италии и являемся единственной страной, куда Италия увеличила в текущем году свой экспорт по сравнению с прошлым годом, хотя ее экспорт в другие страны значительно сократился. Намекните на возможность дальнейшего расширения закупок в Италии при установлении благоприятного отношения к нашему экспорту. 2. Вопреки заверениям итальянского правительства о благожелательном отношении к нашему экспорту, итальянский рынок фактически закрыт для нашей пшеницы». Отдыхавший в Кутаиси Сталин счел директиву «слишком умеренной» и днем позже велел «добавить пункт с угрозой о том, что в случае неудовлетворения наших требований прекратим дачу заказов и сократим вывоз из Италии». «Предложение т. Сталина» было немедленно принято.

^{Владимир Орлов}

Разногласия по торговле и кредитам удалось урегулировать, но поездка комиссии Ораса конкретных результатов не дала. Тем не менее Ворошилов в конце 1931 года приказал новому начальнику Военно-морских сил РККА Владимиру Митрофановичу Орлову, который в июле 1931 года сменил Муклевича, подготовить справку о перспективах приобретения в Италии легких крейсеров водоизмещением 5,5–6 тыс. т. Двенадцатого января 1932 года документ лег на стол наркома. За подробным описанием тактико-технических данных крейсеров типа «Кондотьери» следовал вывод, что они очень нужны Советскому Союзу:

«На Дальнем Востоке, в Японском море, при отсутствии у нас надводных сил крейсера такого типа вполне пригодны, так как их скорость значительно превосходит (на 6–7 узлов) скорость многочисленных японских крейсеров. Крейсера 2-го класса Японии и артиллерийски слабее итальянских.

На Балтийском море такие крейсера представят собой прекрасное средство морской разведки, будут сильно содействовать вследствие этого операциям подводных лодок. Для Балтики ценно также небольшое углубление этих кораблей.

На Черном море корабли в соединении с имеющимися крейсерами и эсминцами составят быстроходную ударную группу, которая в значительной мере будет способствовать маневренному использованию подлодок. Нанесение комбинированного удара при наличии быстроходных легких крейсеров будет несомненно облегчено».

Далее Орлов напомнил о предварительных переговорах Сивкова с итальянцами, в ходе которых морской министр отказал в продаже готовых кораблей, но изъявил готовность содействовать в размещении заказов на их строительство: корабли-то для итальянского флота строили частные фирмы. «Фирма „Ансальдо“, строившая первые три корабля типа „Кондотьери“, — говорилось далее в записке, — спрашивала за один корабль 110 млн руб. (так в тексте; следует: лир. — В. М.), т. е. около 11 млн руб. золотом. Опыт наших покупок в Италии показывает, что эта цена „с запросом“. Заказ двух кораблей при серьезных переговорах безусловно дает возможность уменьшить стоимость каждого отдельного крейсера. Фирма охотно соглашалась также на предоставление чертежей, поставку отдельных механизмов, техническую помощь при постройке кораблей по ее проекту инструктажем на месте (в СССР), конечно, за особую плату. Фирма подчеркивала, что она это сделала бы с особенно большой охотой при заказе хотя бы одного корабля в Италии. Для эсминца она за проект, рабочие чертежи и инструктаж при постройке требовала 8 % его стоимости, причем эти 8 % мы должны платить за каждый из первых трех эсминцев, построенных по их чертежам».

Мировой кризис сильно задел итальянскую экономику — не то чтобы неразвитую, но несбалансированную, поэтому промышленные и торговые круги были готовы на большие уступки ради получения заказов, тем более если за ними стояло государство. Муссолини не был «лакеем капиталистов», каким его изображала коммунистическая печать: он мог принимать решения, которые не нравились деловым кругам, но не мог не считаться с их мнением и влиянием. Интересы государства и промышленников совпали. Отметим другое: Муссолини не боялся военно-технического сотрудничества с большевиками и даже, как мы знаем, в принципе не исключал оперативно-тактическое взаимодействие флотов. Ему требовался хотя бы виртуальный противовес в отношениях с Францией, которые неуклонно продолжали портиться.

Одиннадцатого марта 1932 года Орлов послал Ворошилову новую записку, на сей раз о необходимости покупки в Италии трех — уже готовых! — подводных лодок, построенных для Аргентины. Сивкову о них говорили, но не показали, хотя двое советских инженеров смогли осмотреть аналогичную итальянскую лодку. «Следует признать подлодку типа „Сеттембрини“ одним из самых лучших типов итальянского флота, — резюмировал красный адмирал. — Подлодки, предлагаемые Италией, вполне подходят для действий на Дальнем Востоке. Считаю необходимой, несмотря на некоторое увеличение цены (речь шла о 2,8 млн руб. золотом за каждую. — В. М.), немедленную покупку этих подводных лодок».

Тема Дальнего Востока возникла неслучайно. В сентябре-октябре 1931 года японская экспансия в Маньчжурии перешла в активную фазу, причем Квантунская армия начала действовать фактически независимо от правительства и даже от верховного армейского командования. На оккупированных ей территориях как раз в это время появилось независимое государство Маньчжоу-Го, хотя его «независимость» никого не обманывала. Москва была обеспокоена, и 31 декабря 1931 го-да глава НКИД Литвинов предложил проезжавшему через советскую столицу японскому министру иностранных дел Кэнкити Есидзаве заключить пакт о нейтралитете. Лига Наций и США обрушились на Японию, но Советский Союз соблюдал нейтралитет, ожидая, что ответят японцы на предложение о пакте, как далеко они продвинутся в Китае и что предпримут великие державы. Опасность локального военного конфликта на Дальнем Востоке стала реальной, а положение с военным флотом у нашей страны на «далекой окраине» оставалось весьма плачевным. Итальянцы же брались доставить лодки во Владивосток и передать их там.

Ворошилов немедленно запросил мнение Сталина: «Перспектива получить (да еще на Дальнем Востоке) эти, по всем данным, весьма неплохие лодки очень соблазнительна: одно известие об их появлении заставило бы японцев сбавить свою уверенность в легком овладении Владивостоком. Но 8,5 млн золотых рублей (возможно, что-нибудь и выторговали бы) слишком большие деньги, и если уж решиться на такой расход, пожалуй, выгоднее было бы приобрести оборудование и всячески форсировать развитие собственного производства подлодок. За такие деньги можно, конечно, оборудовать целый завод».

Отдавая предпочтение собственному производству на основании иностранных наработок перед покупкой готовых изделий, Ворошилов в значительной степени был прав, хотя Орлов, предлагая купить подлодки немедленно, исходил из текущих, а не перспективных нужд флота. Следует помнить еще об одном: высокая цена европейских товаров, особенно таких, как военные корабли, включала солидную оплату труда их создателей, от конструкторов до рабочих. В Советском Союзе люди, кроме иностранных специалистов и высших бюрократов, работали на чистом энтузиазме, почти бесплатно. Поэтому наркомвоенмор считал, что на эти деньги можно построить целый завод.

Вопрос о подводных лодках возник потому, что как раз в это время в Италии находилась советская делегация, в которую входили «купцы» во главе с заместителем председателя Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Георгием Пятаковым и военные специалисты. Гостей принимали на самом высоком уровне. О военных заказах с ними говорили не только промышленники и инженеры, но также известные нам Сириани и Бальбо. Военный министр Пьетро Гадзера сказал гостям, что «он, как и его коллеги, морской и авиационный министры, сделает все от него зависящее для того, чтобы удовлетворить наши (советской делегации. — В. М.) желания согласно программе, которую мы ему изложили, отметив, что в отношении посещения заводов все-таки нужно иметь в виду, что это частные фирмы и непосредственно министерству не подчиняются. Дальнейший порядок работы установлен следующий: военный атташе совместно с начальником кабинета (т. е. аппарата. — В. М.) министра уточняют программу, которая после утверждения министром будет проводиться в жизнь».

Обе стороны вели переговоры с энтузиазмом. Ворошилову и то показалось, что «товарищи слишком разбрасываются, хотят захватить буквально все, увлекаются объектами вроде 75-тонного танка и 2000-сильного авиамотора, которого у самих итальянцев нет» (стало быть, показывали даже опытные разработки). Результаты — будем говорить только о флоте — оказались не столь быстрыми и не столь масштабными, но зато реальными. Почти год спустя, 5 марта 1933 года, Инстанция постановила «приобрести в Италии (на основе имеющейся предварительной договоренности с итальянским морским министерством и произведенного морскими комиссиями СССР изучения итальянского флота и судостроительной промышленности Италии) проект и рабочие чертежи эсминца-лидера (до 3 тыс. т), а также рабочие чертежи главной механической установки строящихся итальянских крейсеров. Заказать в Италии главную турбинную установку и некоторые наиболее важные вспомогательные механизмы на первые корабли и приобрести техпомощь по постановке их производства в СССР». Аргумент Ворошилова подействовал: покупать чертежи и детали и даже выписывать отдельных специалистов дешевле, чем платить за труд всего коллектива по итальянским расценкам. К чему это привело, правда, в другой области — читайте в следующей главе.

Седьмого мая 1933 года нарком внешней торговли Розенгольц рапортовал Сталину об успешном заключении трех экономических соглашений с Италией, которые немедленно вступили в силу. Они открыли дорогу к двустороннему пакту о ненападении, подписанному 2 сентября того же года. За его подготовкой, рассказ о которой в последней главе, нужды флота как-то подзабылись. Лишь 22 февраля 1934 года, в канун Дня Красной армии, Политбюро велело возобновить переговоры с фирмой «Ансальдо» о техпомощи по крейсерам и возложить выполнение этой задачи на Муклевича, стоявшего у истоков двустороннего сотрудничества в данной области. Двадцать пятого марта Инстанция повысила ассигнования на проект: с 3–3,3 млн руб. до 3,5 млн руб. за крейсер и техпомощь. Как было принято в советском государственном аппарате, вопрос на рассмотрение Политбюро поставила Комиссия по обороне при Совнаркоме.

Четырнадцатого мая 1934 года нарком тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе сообщил в комиссию, что предварительный договор с «Ансальдо» подписан еще 30 апреля: «Срок договора установлен пятилетний, причем комплект оборудования с рабочими чертежами для первого крейсера и все материалы по техпомощи поступают к нам в течение первых 12 месяцев. Техническая помощь выражается в передаче нам теоретического чертежа крейсера, удовлетворяющего нашим заданиям, а также других материалов, на основании которых наша проектная организация сможет спроектировать нужный нам корабль. Кроме того, фирма передает нам весь комплект материалов и помощь по освоению производства механизмов крейсера на наших заводах. Договор предусматривает также взаимное командирование специалистов».

Документ вступал в силу по утверждении его наркомом, т. е. самим Орджоникидзе, которому требовалась санкция Политбюро. Сделать это надо было не позднее 30 мая, но Инстанция дала свое согласие лишь за четыре дня до крайнего срока, да еще с условием, «чтобы фирме было сообщено об утверждении после того, как договор будет утвержден итальянским правительством». Большевики панически боялись на что-либо согласиться первыми: вдруг противная сторона заподозрит, что им что-то нужно, или вовсе откажется. Сотрудничеству такой подход, мягко говоря, не помогал. Но конкретные люди, имевшие перед собой конкретные задачи, старались добиваться конкретных результатов — и часто добивались.

Не успели просохнуть чернила под документами об одобрении соглашения, как торгпред Михаил Абрамович Левенсон направил Орджоникидзе, Ворошилову и Розенгольцу пространную записку «касательно недостатков работы по перенесению техники из Италии в Союз, в частности в военной области». Нет, это был не донос на коллег. Напротив — попытка разобраться, «взято ли нами все возможное из Италии при выполнении договоров и сверх договоров о технической помощи, а также при выполнении наших заказов, в частности в области военной».

Опытный и посвященный в детали переговоров, Левенсон начал с того, что «за последние годы в Италии был заключен ряд крупных договоров на техническую помощь, преимущественно по военным или тесно связанным с военными объектам. За это же время были размещены и находятся в исполнении крупные военные заказы. При выполнении договоров технической помощи, а также в процессе изготовления заказов удалось получить у итальянцев ряд материалов и важных чертежей». Однако энергичный торгпред был недоволен. Что же его не устраивало? Недоверие буржуев к красным? Происки фашистов? Оказывается, совсем не это.

«Работники завода „Большевик“ заняли в общем неправильную позицию, сводящуюся к тому, что „Ансальдо“ нам ничего дать не может, что нам нечему учиться и нечего перенимать у него. Если учесть, что „Ансальдо“ — самая крупная орудийная компания в Италии, что чертежи предлагались бесплатно, можно утверждать, что подход „Большевика“ в этом отношении абсолютно неправилен. Председатель приемочной комиссии в Генуе т. Виткус безуспешно стремится 1,5 года кряду получить с „Большевика“ компетентного человека… По броням, судовой, танковой и т. п. наши организации не проявляют никакого интереса, заявляя, что наш Колпинский завод вполне справится с броней и может гарантировать любую броню… „Ансальдо“ разрезал одно орудие на 15–20 частей и проводит всевозможные опыты по качеству различных сталей для орудий — неужели и это нас не интересует?.. Наша приемочная комиссия в течение двух лет имела в своих руках полный комплект рабочих чертежей, но их не скопировала, не заимствовала так или иначе, для чего имела все возможности… Краткость срока пребывания не позволяла некоторым товарищам, добросовестно относившимся к делу, изучить и получить все, что было необходимо… Все товарищи не знали языка… Часть командированных не работает по возвращении в Союз по отрасли, по которой они должны были получить опыт и навыки, и, таким образом, пропадают труд и деньги, потраченные на договор и на их командировки за границу». И так далее. Невеселое чтение.

Усилия таких людей, как Муклевич и Сивков, создали для советских инженеров в Италии обширное поле деятельности, поскольку промышленников интересовали прежде всего деньги, а фашистское правительство вполне дружественно относилось к нашей стране. Красный флот и советская промышленность могли бы получить от Италии много больше, если бы не бюрократическая волокита на разных уровнях, недоверие к специалистам «из бывших» («не сбежали бы!»), поощрение малограмотных выдвиженцев с безукоризненным «классовым происхождением», да и просто неуважение к людям, выразившееся в издевательской формуле «У нас незаменимых нет». Это не запоздалые разоблачения. Вот что писал — «только лично» и секретно — Сталину 22 декабря 1934 года Муклевич, занимавший в то время должность начальника Главного управления судостроительной промышленности:

«Самым трудным вопросом при реализации договора на техническую помощь по крейсеру с Италией является осуществление командировок наших специалистов на итальянские заводы; итальянцы охотно допускают наших специалистов, но мы сами не умеем этим пользоваться (выделено мной. — В. М.). Практика показала, что процедура отбора и оформления командировок наших специалистов за границу встречает исключительные препятствия и требует очень много времени и бумажной волокиты. Каждый кандидат проходит много низовых инстанций, и потом все дело решается в Москве. Как правило, по разным причинам московской комиссией отводятся почти все опытные, знающие дело специалисты и более охотно допускаются инженеры, окончившие учебные заведения в 1932–1933 годах и не имеющие никакого опыта. Понятно, что мы должны посылать и готовить молодые кадры, но молодые не могут работать без опытного руководства и не могут отвечать на быстрое освоение иностранной техники. Для этого нужны более опытные люди, с которых можно после возвращения как следует спросить и потребовать передачи иностранного опыта нашим заводам и нашим проектным бюро».

Муклевич был не одинок в своих выводах. Составленная буквально в эти же дни записка Николая Куйбышева, военного и крупного чиновника системы советского контроля, главе Комиссии партийного контроля, члену Политбюро Лазарю Кагановичу рисует еще более печальную картину жизни наших специалистов в Италии: формальное, халатное отношение к работе, моральное разложение — пьянство, дебоши, интимные связи с итальянками, неприличные болезни и… общение с эмигрантами. Напомню, что 1 декабря 1934 года убили Кирова. Уже приняты законы, которые станут основой Большого террора. Уже начались аресты старых революционеров из «ленинской гвардии», включая — останемся в рамках нашей темы — бывшего полпреда в Риме Каменева. Куйбышев обвинил торгпредство в «преступной небрежности и легкомыслии», в том, что оно «не установило руководства работой приемщиков, предоставив их самих себе» и «не знало, в каком состоянии находится выполнение нашего заказа итальянским арсеналом». Он предложил объявить выговор торгпреду Левенсону и военно-морскому атташе Анципо-Чикунскому (вскоре обоих сняли с должности). Двадцать седьмого декабря 1934 года Инстанция распорядилась передать вопрос Ворошилову «на надрание виновных». Так и написано в протоколе! Но мало кто догадывался, что настоящее «надрание» впереди — в виде высшей меры.

Муклевич адресовал свою записку, от которой мы немного отвлеклись, всемогущему генсеку «после того, как все другие пути исчерпал». Она интересна тем, что четко отражает положение в советской промышленности и науке тех лет. После массовых репрессий против инженерно-технических кадров в годы «великого перелома», начавшихся печально известным Шахтинским делом в 1928 году, в обыденную речь прочно вошло зловещее слово «вредитель». На вредительство списывали все — невыполнение заведомо нереальных, но утвержденных «наверху» планов; нежелание реалистически мыслящих специалистов идти на авантюры и губить людей и технику; печальные последствия некомпетентности и штурмовщины, насаждавшихся безграмотными партийными бюрократами и самоуверенными выдвиженцами, заявлявшими, что им все по плечу. В результате людей стали оценивать не по квалификации, а по благонадежности.

Сталин повинен в этом не меньше других руководителей страны, но присущий генсеку прагматизм заставлял многих надеяться, что уж он-то разберется и исправит положение. Так думал и Муклевич — профессионал, искренне болевший за дело. Поэтому и обратился к Сталину с конкретной просьбой: срочно послать в Италию своего заместителя Израиля Золотаря «для окончательной расстановки работающих там наших людей и решения ряда спорных вопросов на месте» и технического директора Балтийского завода Владимира Попова для руководства постройкой крейсера. Почему их не выпускали? Брат Золотаря, наборщик по профессии, в 1913 году уехал в США, а Попов «привлекался в свое время по делу о вредительстве» (в 1929 году арестован, в 1932 году освобожден, в 1958 году реабилитирован). Поехал ли в Италию Золотарь, я не смог выяснить, но в 1938 году он был расстрелян «по первой категории». Попов и еще три специалиста были командированы туда решением Политбюро от 16 января 1935 года. Владимиру Федоровичу повезло больше, чем другим: он стал доктором наук, профессором, деканом машиностроительного факультета Ленинградского кораблестроительного института, лауреатом Сталинской премии и умер в своей постели.

^{Легкий крейсер «Киров»}

Но был же результат! Был. Тридцатого сентября 1936 года на воду был спущен легкий крейсер «Киров» — тот самый, пакет технических документов которого купили у «Ансальдо». Работу над проектом возглавил Анатолий Иоасафович Маслов, отправленный в Италию вместе с Поповым. Крейсер был заложен в Ленинграде в присутствии «всероссийского старосты» Калинина и красного адмирала Орлова. Однако в ходе испытаний произошло несколько аварий и были выявлены недоделки, что для многих разработчиков и строителей закончилось трагически. Акт о приемке «Кирова» был подписан только 25 сентября 1938 года, когда советско-итальянские отношения можно было охарактеризовать только словами «хуже некуда». Крейсер базировался на Лиепаю, а Великую Отечественную войну встретил на рейде Риги. Во время «таллиннского перехода» Балтийского флота в конце августа 1941 года на нем были эвакуированы Военный совет флота и его знамя, правительство Советской Эстонии и ценности Госбанка. «Киров» прошел всю войну, был награжден Орденом Красного Знамени и до 1958 года оставался в боевом составе. В 1961 году снятый с консервации крейсер был переклассифицирован в учебный корабль и до 1974 года числился в составе Военно-морского флота СССР, регулярно совершая походы с курсантами по Балтике. Даже после его исключения из списков флота и отправки на металлолом две носовые артиллерийские башни «Кирова» были установлены в Ленинграде в качестве памятника.

Двадцать восьмого декабря 1937 года в Ливорно был спущен на воду лидер эсминцев «Ташкент». Одиннадцатого марта 1938 года прошли ходовые испытания, однако приемка корабля состоялась только через год — 18 марта 1939 года. «Договоры должны соблюдаться», — как говорили древние римляне. Их далекие потомки договор выполнили — даже тогда, когда Европа стремительно катилась к войне. Шестого мая «Ташкент» прибыл в Одессу и 22 октября 1939 года вступил в строй. Но его век оказался недолгим. Второго июля 1942 года лидер был потоплен в Новороссийске авиацией Германии, союзником которой была Италия. Корабль и его строители оказались в разных воюющих коалициях.

^{Лидер эсминцев «Ташкент»}

Нобиле сделал ставку на полужесткие дирижабли, стараясь совместить достоинства обоих типов и преодолеть их недостатки. Разработанная им конструкция была легче и дешевле классического цеппелина, а металлическая ферма внизу препятствовала деформации оболочки. Параллельно с работой на государственном авиазаводе он в 1918 году основал собственное конструкторское бюро и стал проектировать дирижабли на заказ. Первое детище компании под названием T-34, появившееся в 1919 году, было продано итальянской и американской армиям. В 1922 году Нобиле, с разрешения армейского начальства (он уже имел звание полковника), на год уехал в США, где работал консультантом компании Goodyear — производителя автомобильных шин — проявившей интерес к дирижаблям, которые она до сих пор выпускает для рекламы. Вернувшись домой, он начал строить дирижабль нового типа N-1 для итальянского флота. Использованные в нем разработки должны были обессмертить имя автора.

Мало построить дирижабль — надо совершить с его помощью нечто исключительное. Нобиле, как и многие его сверстники, с детства бредил Арктикой, зачитываясь рассказами о полярных путешествиях Фритьофа Нансена и Отто Свердрупа. Так появилась идея лететь на Северный полюс на дирижабле, поскольку он, в отличие от тогдашних самолетов, обладал высокой дальностью полета, имел больше возможностей изменять скорость и, оказавшись в густом арктическом тумане, мог продолжать движение на малой высоте. В 1925 году Нобиле встретился с Руальдом Амундсеном и поделился с ним своим планом. Великий норвежец, задумавший покорить полюс на аэроплане, увидел в предложении дополнительные плюсы: с дирижабля легче производить научные наблюдения. Спонсором экспедиции вызвался быть американский «угольный король» Линкольн Эллсворт, влюбленный в Арктику. В 1925 году он не только финансировал полет (неудачный) Амундсена со Шпицбергена на Северный полюс на гидросамолете «Дорнье-Валь», но и лично принял в нем участие. Финансирование новой экспедиции взял на себя Норвежский аэроклуб, которому Эллсворт для этой цели пожертвовал огромную по тем временам сумму в 125 тыс. долл., поэтому дирижабль должен был отправиться в путь под норвежским флагом. Министерство авиации Италии обеспечило подготовку к полету и техническое оснащение экспедиции.

После серии испытательных полетов в марте 1926 года аппарат был передан Амундсену и по его желанию 29 марта переименован в «Норвегию». Десятого апреля под командованием Нобиле «Норвегия» вылетела из Рима в английский город Пулхэм для пополнения запасов водорода и бензина на специально оборудованной базе. Оттуда дирижабль отправился в Осло (норвежцы мечтали увидеть своего героя Амундсена), затем в Ленинград, сделав 15 апреля остановку в Гатчине, где был оборудован ангар для «Норвегии». Нобиле уже побывал там в январе 1926 года. Замнаркома по иностранным делам Литвинов обещал ему максимальное содействие со стороны властей и свое обещание сдержал. Академия наук, располагавшаяся в те годы в Ленинграде, чествовала Нобиле, проявив огромный интерес к экспедиции. «В России нас принимали очень сердечно, — вспоминал он через много лет. — В поезде Ленинград — Гатчина, на улицах, в ангаре, где мы работали, повсюду мы чувствовали внимание, уважение и сердечность. Вокруг нас, итальянцев, создалась атмосфера доброжелательности, которая нас воодушевляла и облегчала долгое, изматывающее нервы пребывание за границей, вдали от родины, в ожидании того дня, когда мы сможем продолжить полет к неизведанным, недоступным районам».

^{Дирижабль «Норвегия»}

Последняя остановка была в Вадсе на севере Норвегии. Оттуда путь лежал на остров Шпицберген, в Кингсбей. Путешествие, широко освещавшееся прессой всего мира, заняло четыре недели. Одиннадцатого мая в 9 часов 50 минут (здесь и далее время среднеевропейское) дирижабль, которым управлял сам конструктор, стартовал из Кингсбея к Северному полюсу и достиг его 12 мая в 2 часа 30 минут. Из гондолы на лед сбросили норвежский, итальянский и американский флаги. После двух с половиной часов облета полюса «Норвегия» отправилась на Аляску, которой — не без трудностей и мелких поломок — достигла через два дня. Там дирижабль разобрали и морем доставили в Италию.

^{Умберто Нобиле контролирует вылет «Норвегии»}

Успех Нобиле был очевиден. Муссолини произвел его в генерал-майоры и сделал почетным членом фашистской партии, о чем создатель «Норвегии» позднее предпочитал не вспоминать. По возвращении на родину он завел речь о новой полярной экспедиции на дирижабле, на сей раз под итальянским флагом. Курировать проект дуче поручил уже известному нам Итало Бальбо, вице-министру авиации. «Бальбо, кажется, был удивлен, — утверждал на склоне лет Нобиле, — и колебался в нерешительности. Позднее, так и не придумав, что со мной делать, он дал свое согласие при условии, что экспедиция будет проходить под эгидой Итальянского географического общества и на средства Комитета миланских промышленников. Потом мне передали, что, когда принималось это решение, он сказал в кругу близких людей: „Пусть отправляется. Наконец-то мы избавимся от него!“». Бальбо был еще более честолюбив, чем наш герой, — будущему министру и маршалу авиации соперники были не нужны.

По образцу «Норвегии» Нобиле построил новый полужесткий дирижабль «Италия», который мог развивать скорость до 90 км/ч. «В ходе подготовки не экономили ни на чем», — признал конструктор. Тридцать первого марта 1928 года Папа Римский Пий XI принял в Ватикане и благословил генерала и 17 его спутников (семеро из них участвовали в полете «Норвегии»). Однако благословение понтифика как будто не действовало. Пятнадцатого апреля «Италия» вылетела из Милана, но из-за неблагоприятной погоды добралась до Шпицбергена только 8 мая. «Все было против нас, — вспоминал Нобиле, — яростные ветры, дождь как из ведра, град, буря, снег и обледенение». Из Кингсбея экспедиция отправлялась в путь трижды. Дважды пришлось вернуться из-за невозможных метеоусловий.

^{Дирижабль «Италия»}

Наконец, 23 мая в 4 часа 28 минут «Италия» в третий раз стартовала к полюсу и в ночь на 24 мая достигла его, однако из-за сильной облачности и ветра от запланированной высадки пришлось отказаться. Нобиле и его товарищи выполнили только программу-минимум: торжественно сбросили на лед дубовый крест, врученный им Папой Римским, и итальянский флаг. В 2 часа 20 минут ночи 24 мая «Италия» отправилась в обратный путь, оказавшийся последним. Более суток полет протекал в тяжелейших условиях. «Ветер и туман. Туман и ветер. Беспрерывно. И время от времени налетающие снежные вихри», — это слова Нобиле, который лично руководил полетом своего детища. Туман не давал точно определить координаты, сильная продолжительная качка измучила аэронавтов. Двадцать пятого мая в 9 часов 25 минут заклинило руль высоты, машина наклонилась и начала резко снижаться. Чтобы избежать рокового удара о лед, командир приказал заглушить моторы. Вскоре руль удалось разблокировать, двигатели были запущены, полет продолжался… но не больше часа. Обледеневший дирижабль начал падать примерно в 100 км от северных берегов Северо-Восточной Земли. В 10 часов 33 минуты моторная гондола разбилась от удара о ледяную поверхность, механик погиб, девять членов экипажа, включая самого Нобиле, сломавшего запястье и голень, оказались выброшены на лед. «Италия» с оставшимися на борту шестью участниками экспедиции исчезла в неизвестном направлении. Ее искал весь мир, но так и не нашел.

Командир и его товарищи смогли спасти часть запасов и оборудования, включая еду, запасной радиопередатчик и палатку, окрашенную в красный цвет, чтобы ее легче было увидеть с воздуха. Эта красная палатка стала символом надежды и дала название позднейшим воспоминаниям самого Нобиле и знаменитому советско-итальянскому фильму режиссера Михаила Калатозова. Генерал присутствовал на премьере «Красной палатки» в Риме 24 декабря 1969 года, за месяц до своего 85-летия. Затерянные в ледяной пустыне, участники экспедиции начали подавать сигналы SOS, которые только 3 июня, через восемь дней после катастрофы, услышал советский радиолюбитель Николай Шмидт из северодвинского села Вознесенье-Вохма, сразу же сообщивший «куда следует». Москва немедленно создала Комитет по спасению экспедиции Нобиле во главе с заместителем наркома по военным и морским делам Иосифом Уншлихтом и отправила на борьбу с полярными льдами несколько ледоколов. Трое обитателей красной палатки решили добираться до Шпицбергена пешком: двое были 10 июля обнаружены советским полярным летчиком Борисом Чухновским и спасены, третий погиб в пути. Наконец, сигналы услышали и в других странах. Двадцать третьего июня шведский летчик Эйнар Лундборг вывез раненого Нобиле на самолете, хотя сам начальник экспедиции возражал против этого. Остальных 12 июля подобрал советский ледокол с символическим — в данном контексте — названием «Красин», экспедицией на котором руководил известный полярник Рудольф Самойлович. «„Красину“ удалось разбить много льда, еще разъединяющего СССР и Европу», — писала в те дни одна из английских газет.

Еще одной жертвой злосчастной экспедиции стал Амундсен, отправившийся на поиски «Италии», несмотря на принятое ранее решение закончить карьеру покорителя Арктики экспедицией на «Норвегии». После ее завершения он и Нобиле не встречались ни разу. Говорят, между ними пробежала черная кошка: они якобы не поделили лавры покорителя полюса, и генерал решил бросить вызов знаменитому норвежцу. Амундсен и его спутники 18 июля вылетели на гидросамолете «Латам-47» из города Тромсе на севере Норвегии, но через несколько часов пропали без вести где-то в Баренцевом море. Их тоже так и не нашли, как и «Италию».

^{«Красная палатка». Афиша}

По возвращении выживших участников экспедиции домой начался разбор полетов в прямом и переносном смысле. Итальянцы — от правительственных чиновников до капитанов судов — проявили поразительное, точнее, преступное невнимание к сигналам Нобиле, отметив лишь тот факт, что основная радиостанция дирижабля не выходит на связь. Только после того как новость о приеме сигнала Шмидтом облетела весь мир, в стране, имя которой носил пропавший дирижабль, взялись за дело и попросили помощи у Швеции, Норвегии и Советского Союза, обладавшего мощными ледоколами. Прибыв на Шпицберген, Нобиле энергично требовал не только скорейшего спасения оставшихся во льдах товарищей, но и продолжения поисков «Италии», однако не встретил понимания у чиновников. Судьба исчезнувших участников экспедиции продолжала мучить его до конца жизни — это стало драматической основой фильма «Красная палатка». Долг погибшим он отдал в воспоминаниях и в замечательной книге «Крылья над полюсом. История покорения Арктики воздушным путем». Обе переведены на русский язык, и к ним я отсылаю любознательного читателя за подробностями.

Участие советских летчиков и моряков в спасении экспедиции Нобиле было в полной мере оценено прессой. «Наши сердца, как и сердца всех итальянцев, — писала 13 июля газета „Мессаджеро“, — полны глубокого изумления перед храбростью и смелостью моряков дружественной нации, которая первая сумела получить сведения о потерявшихся во льдах». «Поход „Красина“ следует воспринимать как одно из самых благородных проявлений человечности, — вторила ей „Лаворо д’Италия“, — Экипаж и капитан проявили максимум умения и храбрости, достойных только самых отважных моряков. Это никогда не будет забыто итальянским народом». В феврале 1929 года страна восторженно принимала Самойловича и Чухновского. Девятого февраля одна из крупнейших газет Италии «Корьерре делла сера» поместила большое интервью с героями, которых повсеместно встречали овациями. Одиннадцатого февраля их чествовали морское и воздушное министерства. Шестнадцатого февраля был устроен большой прием в полпредстве с участием Бальбо. Наконец, 19 февраля в Милане Самойлович и Чухновский были награждены золотыми медалями за спасение экспедиции, которые они приняли от имени всех своих товарищей.

Соотечественники встретили Нобиле как героя, но отношения с властями у него испортились. Государственная комиссия признала его ответственным за катастрофу, и в марте 1929 года ему пришлось выйти в отставку. Нобиле «не оправдал доверия» и не принес Италии очередной рекорд, к которым был чувствителен Муссолини и которые ему регулярно обеспечивал Бальбо. Тогда он решил уехать в СССР, куда его пригласили на работу техническим руководителем «Дирижаблестроя». Здесь прошли пять лет — не столь известный, но очень важный и, по его собственным словам, самый счастливый период долгой жизни нашего героя. Нобиле описал их в книге «Мои пять лет с советскими дирижаблями», вышедшей на итальянском и английском языках после его смерти. Ветеран «Дирижаблестроя» инженер В. И. Никольский, работавший с генералом, перевел ее и разместил в интернете (http://dolgoprud.org/doc/?book=34&page=640). Этим текстом мы и воспользуемся (с небольшими исправлениями), как важным и интересным историческим источником.

«Перед отъездом в СССР в Италии я встретил затруднения, и немалые, — начал свой рассказ конструктор. — Муссолини чувствовал себя виноватым в отношении ко мне и был очень рад, что я намеревался покинуть страну. Бальбо, злейший из моих врагов, мог, конечно, сделать все, чтобы не позволить моему соглашению с Главным управлением гражданского воздушного флота при Совнаркоме СССР (ГУГВФ) войти в силу. Но Муссолини смогли убедить в том, что, если он воспрепятствует моему переезду в Россию, останется плохое впечатление за границей. В середине октября (1931 года. — В. М.) я получил официальное извещение, что итальянское правительство не имеет возражений против моего отъезда в Россию для работы в качестве технического консультанта ГУГВФ».

Против работы генерала в СССР выступил… Ватикан. Двадцать восьмого февраля 1932 года французский посол при Святом престоле де Фонтенуа писал в Париж, что Папа недоволен согласием Нобиле работать в Москве: «Больше всего расстроило Пия XI то, что еще недавно он был практически единственным, кто оправдывал и поддерживал этого итальянского летчика, впавшего в немилость в собственной стране после катастрофы дирижабля „Италия“. И вот теперь святой отец с глубоким прискорбием видел, что Нобиле завербовался в советскую армию, которой его огромный опыт может принести значительную пользу». Ни в какую Красную армию Нобиле, конечно, не «завербовался», несмотря на генеральский чин, но для непримиримого к «безбожным большевикам» понтифика это было уже неважно.

Нобиле договорился о будущей работе с Абрамом Гольцманом, первым начальником ГУГВФ, которое также именовалось «Аэрофлот». «„Аэрофлот“ запросил согласие Сталина на ратификацию договора между мной и Гольцманом, заключенного осенью 1931 года. Сталин согласился, и в январе 1932 года я был приглашен в Москву с тем, чтобы подписать окончательное соглашение и одновременно обсудить план работ, которыми я должен буду руководить». Так началась русская служба итальянского генерала-конструктора.

Первым начальником «Дирижаблестроя», созданного в том же 1931 году, был Павел Мартынович Пурмаль. По словам Нобиле, «он, по-видимому, мало что знал о дирижаблях, но был вполне порядочным человеком, простым и благородным, с которым было приятно иметь дело. Пурмаль дал мне на рассмотрение план, содержащий не более и не менее 425 дирижаблей всех типов и размеров, которые предполагалось построить в СССР в течение ближайших пяти лет! Летейзен, один из заместителей начальника „Дирижаблестроя“, работал одновременно также и в качестве переводчика. Он сказал: „Люди уже становятся в очередь у наших дверей, ожидая выполнения этого плана. Ежедневно различные организации требуют от нас дирижабли для удовлетворения их нужд. В некоторых регионах страны совсем нет дорог. Они собираются использовать дирижабли для ведения посевных работ. Программа производства, которую нам предстояло разработать, была явно недостаточна, чтобы удовлетворить всем заявкам, которые мы получили к этому времени“».

Воистину «планов громадье», но с таким размахом в тогдашнем Советском Союзе подходили буквально ко всему. Ошеломленный услышанным, прагматик Нобиле, которому в Италии приходилось бороться не то что за каждый дирижабль, а за каждый элемент конструкции, спросил собеседника, «думал ли он о той огромной сумме денег, которая потребуется для сооружения такого огромного количества дирижаблей за пять лет, в особенности в условиях, когда мы вынуждены начинать все с самого начала. Производили ли вы хотя бы грубую оценку требуемых затрат? „Нет, — ответил он. — Это сделаете вы“. Было нелегко сделать такую калькуляцию тогда и там, но, не входя в детали, я подсчитал сумму, которая составила многие сотни миллионов рублей. Летейзен заметил: „Деньги считать не надо. Мы найдем все, которые нам потребуются“. Он не был смущен и моим мнением, что это не столько вопрос денег, как вопрос о том, на что эти деньги должны быть потрачены: мастерские, лаборатории, эллинги, подготовка специалистов, пилоты, материалы».

Нобиле приступил к работе 2 мая 1932 года с небольшой группой итальянских техников, которых привез с собой. Пока у них не было ни рабочих, ни материалов для производства деталей дирижаблей, ни эллингов для их сборки, а в конструкторском бюро не хватало элементарного оборудования, включая чертежные приборы, которые пришлось срочно выписать из Германии. Но в его распоряжении оказались восемьдесят инженеров и тридцать конструкторов и чертежников. Поначалу «Дирижаблестрой» размещался в фабричном корпусе в Черкизово, на окраине столицы: «На первом этаже было что-то вроде примитивной мастерской с одним или двумя механическими станками. На втором этаже имелась одна большая комната, в которой работали конструкторы и расчетчики, и три маленьких комнаты слева от входа. Одна из них была предоставлена мне, вторая — моему заместителю, который сменился несколько раз за время моего пребывания, но всегда был коммунистом. Третья комната называлась „секретная часть“, в которой хранились бумаги, имевшие более или менее существенное значение». «В течение первых двух лет, — вспоминал Нобиле, — конструкторское бюро меняло адрес четыре раза. Два раза на окраине Москвы и один раз в центре, на верхней галерее магазина „Петровская линия“ в суматохе торговых лавок, расположенных внизу под нами. Наконец, оно переехало на Долгопрудную (станция под Москвой, ныне город Долгопрудный. — В. М.), где получило временное размещение в деревянном бараке. Здесь в течение зимы почти каждый день портилось центральное отопление, в результате чего часто оказывалось невозможным вообще выполнять какую-либо работу». Но и начальнику, и подчиненным было не привыкать к трудностям.

^{Дирижабль в Долгопрудном}

Глазом опытного руководителя Нобиле сразу же отметил, что, «в отличие от ситуации в Италии, здесь было очень мало конструкторов — едва ли один на трех инженеров. Чтобы представить, как чрезмерна была эта пропорция для меня, скажу, что на военном заводе в Риме, которым я руководил многие годы и где мы проектировали, строили и испытывали по два, три дирижабля ежегодно, мы никогда не имели больше, чем десять инженеров на весь завод. Они распределялись между управлением, конструкторским бюро, мастерскими, лабораториями и сборочным цехом. Эта перенасыщенность инженерным составом в русском конструкторском бюро являлась временами больше помехой, чем помощью. Часто я замечал, что они были более подготовлены к индивидуальной, чем к коллективной работе в группе. Каждый стремился высказать новые идеи и настаивал на их реализации, в результате чего снижалась интенсивность работы, задерживая выполнение других заданий. Среди этой массы молодых людей, конечно, не было недостатка в тех, кто имел большие способности и хорошую техническую дисциплинированность. В результате можно было выбрать лучших из них и подобрать устойчивые группы инженеров, способные хорошо работать. Но этот подбор был частично затруднен тем, что коммунистические руководители нередко выражали недоверие по отношению к беспартийным инженерам. Порой они проявляли и какую-то ревность к их росту по службе. В результате отбор иногда производился в обратном направлении, так, что более способные увольнялись. Этот фактор сочетался с чрезмерным значением, которое „Дирижаблестрой“ придавал привлечению молодых инженеров при недостаточном наличии в организации техников и квалифицированных рабочих. Все это, кончено, затрудняло удачное формирование штатов подразделений, что, по моему опыту, было необходимо для работ, которые мы намеревались выполнять».

Замечания Нобиле, вроде приведенного выше, имеют не только исторический интерес, но могут пригодиться каждому, и руководителю, и подчиненному, кто желает добиться успеха, работая в команде. Вот какое обобщение он сделал через много лет: «В течение всего пребывания в России я постоянно наблюдал одну особенность не только в организации, которая была связана с моей деятельностью, но и в других: число людей, занятых в данной области, было намного больше, чем у нас в Италии. Избыточность кадров была вызвана тем, что все или почти все в советской промышленности создавалось скоропалительно. Они думали, что недостаток в опытных людях можно преодолеть за счет количества взамен качества. Другая причина, почему русский технический персонал давал более низкую отдачу, чем наш, состояла в том, что многие из инженеров имели дополнительную работу, которая отвлекала их от основной». Актуально и сегодня…

Наконец пришел час приступать к конкретной работе. «Двадцать четвертого мая 1932 года, вскоре после того как я был зачислен в качестве технического руководителя „Дирижаблестроя“, мне предложили принять на рассмотрение пятилетний план постройки дирижаблей. Ничего о нем в январе этого года я не слышал. Вероятно, мое замечание, сделанное Летейзену, было принято им во внимание и учтено начальником „Дирижаблестроя“. Пурмаль сам несколько сомневался в возможности выполнения этого плана. Но новый план, хотя и менее захватывающий, чем предыдущий, был также неосуществимым. Вот цифры, содержащиеся в нем: 1) 50 полужестких дирижаблей объемом, не превышающим 100 тыс. куб. м; 2) 4 жестких дирижабля объемом 125 тыс. куб. м; 3) 4 жестких дирижабля объемом 250 тыс. куб. м.

Я указал Пурмалю, что мы в Италии и фирма „Цеппелин“ в Германии, хотя и имели великолепно оборудованные мастерские и опытные бригады рабочих, не смогли бы выполнить и девятой части этого плана в заданное время. Какая возможность была сделать это в Советском Союзе, где мы совсем не имели мастерских, не было эллинга для сборки и не было обученных рабочих, на которых мы могли бы положиться? Но оптимист Пурмаль не был ни в коей мере поражен моими аргументами. Он просто возразил, что то, что признается невозможным для капиталистических стран, является вполне достижимым в Советском Союзе, где время может быть ускорено по нашей воле».

По опыту собственной страны Нобиле знал, что такое революционный порыв и мобилизационный режим, но до мозга костей оставался инженером, способным отличать реальное от нереального. «Чрезмерный и неоправданный оптимизм, — писал он, — был заблуждением не только руководства „Дирижаблестроя“, но и молодых инженеров, которые работали вместе со мной. Оно было вызвано не столько их технической неопытностью, сколько тем умственным настроем, который они приобрели, думая, что в Советском Союзе все могло быть сделано лучше, чем где-либо еще. Эта преувеличенная вера в свои собственные возможности являлась, очевидно, отражением атмосферы энтузиазма, которая в то время охватила всю молодежь Советской России, увлеченную грандиозным строительством. Чрезмерная амбиция, вызванная выполнением грандиозных планов, могла вызвать лишь улыбку в конкретном случае сооружения объектов столь сложных и деликатных, какими являются дирижабли».

После долгих дискуссий реалист Нобиле принял к техническому рассмотрению следующие проекты: «1 полужесткий дирижабль объемом 2 тыс. куб. м, который будет служить в качестве первого эксперимента для ознакомления советских инженеров с итальянским типом конструкции дирижабля; 3 полужестких дирижабля объемом 19 тыс. куб. м; 1 жесткий дирижабль типа „Цеппелин“ объемом 100 тыс. куб. м; 1 нежесткий цельнометаллический дирижабль того типа, который много лет разрабатывал профессор Циолковский». Шесть вместо пятидесяти восьми! Последний проект Нобиле при всем уважении к Циолковскому объявил «абсолютно непригодным для реализации», но «национальная гордость русских очень велика, поэтому „Дирижаблестрой“ дал приказ не только продолжить работу над этим проектом, но и форсировать ее. Таким образом, я ограничил свою деятельность проектированием четырех полужестких дирижаблей и проведением предварительных исследований по жесткому дирижаблю».

Зарекомендовавший себя как хороший руководитель даже в экстремальных условиях «красной палатки», Нобиле особенно тревожился по поводу кадровой неразберихи в «Дирижаблестрое», повлиять на которую не мог. «Постоянная смена директоров, — отмечал он, — вдобавок к отсутствию необходимого производственного оборудования и нестабильность технического персонала были, по моему мнению, важнейшими причинами запаздывания в развитии организации. В то время было очень трудно найти коммунистов (или тех, которые могли стать коммунистами) с необходимыми способностями и компетенцией для руководства предприятием подобного рода. Поэтому частая замена руководящих лиц каждый раз была связана с обвинением их в неспособности выполнить план, составленный с чрезмерным оптимизмом. В случае „Дирижаблестроя“ руководитель назначался Аэрофлотом, который основывал свой выбор предпочтительно на политической квалификации, игнорируя способности претендента как администратора. Руководитель почти всегда заменялся в результате повторной критики сверху, которая обвиняла его в неудаче. Но неудача на деле являлась результатом взаимодействия нескольких причин».

«Поэтому, — продолжал Нобиле, умевший „командовать“ именно в данной сфере деятельности, но лишенный необходимых прав, — волна оптимизма охватывала весь „Дирижаблестрой“, когда объявлялось о назначении нового руководителя. Новый человек предполагался с большими, почти магическими качествами. Все были уверены, что теперь все пойдет хорошо. Недостатки в организации дела будут выправлены, мастерские и эллинги возникнут по мановению волшебной палочки. „Очень здорово!“ — я часто слышал, как повторялась эта фраза даже среди более развитых инженеров при появлении нового начальника. Это было более-менее эквивалентно словам: „Он сможет хорошо руководить организацией. Все теперь уже будет двигаться вперед, пойдет как по маслу“. Первой заботой пришедшего руководителя было подготовить новые планы работ для всех подразделений „Дирижаблестроя“. Новый приказ отменял все предыдущие, даже если их выполнение шло удовлетворительно. Каждый новый руководитель был убежден в том, что все делавшееся его предшественником было неудовлетворительным. Добавьте к этому, что руководители всех уровней обычно сменялись одновременно с главным, и вы легко можете представить себе, какой хаос возникал при каждой замене начальства… В течение первых четырех лет моего пребывания в России, с 1931 по 1935 годы, руководство „Дирижаблестроя“ менялось шесть раз. Вот фамилии следовавших друг за другом начальников: Пурмаль, Фельдман, Матсон, Флаксерман, Павлов, Хорьков. Все это прекрасные, благонамеренные люди, которые старались сделать лучшее, на что они были способны, в трудных условиях, в которых протекала работа в „Дирижаблестрое“. Однако среди них лишь один обладал некоторыми специальными знаниями — Флаксерман. Но даже он не продержался достаточно долго».

Как же удавалось работать в такой обстановке? И что удалось сделать за годы русской службы генерала Нобиле? Если отвлечься от заведомо невыполнимых планов, удалось все-таки немало, поскольку именно в эти годы — в первой половине 1930-х — инженерно-техническое сотрудничество России и Италии вышло на высокий уровень. Первенцем стал полужесткий дирижабль В-5 объемом 2100 куб. м, который был готов в январе 1933 года после пяти месяцев ударной работы в тяжелых условиях. «Оболочка из прорезиненной ткани, — вспоминал конструктор, — была изготовлена в Москве, а металлические части на Долгопрудной, в грязном деревянном сарае, в котором были установлены как придется токарные станки и другие устройства, какие только мы сумели получить. В этой примитивной мастерской три-четыре специалиста, которых я привез из Италии, изготовили за пару месяцев все механические детали первого маленького дирижабля. Приходилось прибегать к многочисленным ухищрениям и изобретениям, вызванным отсутствием подходящих механизмов и материалов». Тем не менее испытательные полеты, первый из которых состоялся 27 апреля 1933 года, показали, что машина вышла удачной. «Так, несмотря на трудности, мы получили опыт сборки полужесткого дирижабля, и эта маленькая опытная конструкция ознаменовала наш первый технический успех», — с гордостью писал Нобиле.

В-5 также использовался для тренировочных полетов, которыми поначалу руководил сам конструктор. Но дирижаблю не суждена была долгая жизнь. «Весной 1934 года он был разобран для замены оболочки, так как она была изготовлена из прорезиненного материала низкого качества, и это приводило к значительной потере несущего газа. Разобрав дирижабль на части, его гондолу и металлические части оставили в деревянном эллинге. Здесь они и погибли, когда в августе 1934 года эллинг в результате удара молнии сгорел». Об этой катастрофе — чуть дальше.

В сентябре 1932 года Нобиле и его команда приступили к проектированию первого полужесткого дирижабля объемом 19 тыс. куб. м по образцу тех, которые он успешно строил в Италии. Конструктору хотелось улучшить все, что можно, но одновременно приходилось считаться с местными условиями. Рабочий план, размах которого мы уже могли оценить, предполагал, что к январю 1933 года дирижабль должен быть не только спроектирован, но и изготовлен так, чтобы можно было начать сборку. «Это была абсурдная идея, — писал Нобиле, — даже если бы мы имели полностью оборудованную верфь и опытные бригады рабочих. Для „Дирижаблестроя“, у которого еще не было ни станков, ни оборудованного эллинга, идея была не только абсурдной, но и явно смехотворной. Я указал на это руководителю организации, приведя в доказательство нужные цифры и факты. Это невозможно было бы сделать за такой короткий срок даже на нашем полностью оборудованном предприятии в Риме. А ведь оно имело двадцатилетний опыт, высококвалифицированные кадры рабочих, цехи, хорошо оснащенные машинами, и склады, переполненные необходимыми материалами. В ответ я получил обычное возражение: „Что являлось невозможным для капиталистических стран, было в совершенстве осуществлено в Советском Союзе, где время было нами ускорено по нашей воле“. Так, например, эллинг, который, как считалось, не мог быть построен в самом лучшем случае быстрее чем за полтора года, должен был быть собран за пять месяцев. Поэтому самый поздний срок был январь 1933 года, когда мы должны были уже использовать эллинг для сборки дирижабля».

Несмотря на поистине героические усилия, к этой дате были готовы только две трети работы над проектом. Нобиле рассчитывал завершить полный комплект рабочих чертежей дирижабля, получившего название В-6, к 15 марта 1933 года. Они были сделаны только в августе — на четыре месяца позже, чем планировал конструктор. Задержка была отчасти вызвана его тяжелой болезнью в начале весны: генералу пришлось провести шесть недель в Кремлевской больнице (о которой у него остались наилучшие впечатления), перенести тяжелую операцию и даже… прочитать свой некролог в одной из американских газет, корреспондент которой поспешил телеграфировать из Москвы, что знаменитый дирижаблестроитель ушел в лучший мир. В случае Нобиле сбылось поверье, что человек, которого при жизни объявят умершим, проживет долго, — он прожил 93 года.

«Замешательство, в которое пришло конструкторское бюро за шесть недель моего отсутствия, — вспоминал Нобиле, — было невероятным. Организация была перевернута с ног на голову. Срочная работа заторможена или отложена, а освободившееся время расходовалось на выполнение совершенно бесполезных работ. Ничего не было сделано для окончания проекта дирижабля объемом 19 тыс. куб. м, разработка проекта дирижабля объемом 56 тыс. куб. м была приостановлена. Ничего не было слышно о проектировании высотного дирижабля. Исследование жесткого дирижабля было едва продвинуто. В конце февраля я оставил отлаженную, дисциплинированную организацию, в которой люди работали с энтузиазмом, с полной творческой активностью. Теперь она была совершенно дезорганизована. То один, то другой начальник отдавал приказы инженерам конструкторского бюро так, что работа превратилась в ряд толчков и рывков, без определенных объектов в перспективе. В конце концов мне удалось восстановить порядок и дисциплину. Мы свели программу к проектированию полужесткого дирижабля объемом 56 тыс. куб. м и выполнению работ по комплекту рабочих чертежей дирижабля объемом 19 тыс. куб. м… Сооружение новых мастерских, которые, по словам начальника производства, должны были быть готовы 1 апреля, еще не начиналось. Металлические фермы эллинга лежали разбросанными по полю, и один их вид показывал, что мы должны оставить надежду собрать дирижабль В-6 в 1933 году». В условиях подобной неразберихи он был собран только через год после окончания работы над проектом.

Ситуацию осложнила катастрофа дирижабля В-7 объемом 9900 куб. м, спроектированного без участия Нобиле, но по одному из его старых проектов и под наблюдением итальянского инженера. Накануне испытаний, назначенных на 16 августа 1934 года, молния ударила в деревянный эллинг, и дирижабль сгорел дотла за одну минуту. Вместе с ним сгорел разобранный В-5, находившийся рядом. Винить в случившемся можно было только Господа Бога, но не признававшие его авторитета большевистские руководители распорядились провести строжайшее расследование на предмет «вредительства». Обошлось без серьезных репрессий, но и после восстановления В-7 показал себя не с лучшей стороны во время полетов летом 1935 года. Нобиле посоветовал вообще отказаться от этой модели и сосредоточиться на больших дирижаблях, однако его В-6 так и оставался самым крупным в СССР за все время работы здесь итальянского конструктора.

В-6, который, по словам его создателя, «мог рассматриваться как усовершенствованный вариант дирижабля „Италия“, до того времени остававшегося непревзойденным среди полужестких дирижаблей данного объема», отправился в свой первый полет 5 ноября 1934 года под управлением самого Нобиле. «Второй полет состоялся 7 ноября. Был сильный ветер, но в утешение ярко светило солнце. На этот раз я чувствовал большую безопасность и большую уверенность. Мы летели над Москвой на высоте от 250 до 450 м. Красная площадь, Кремль, река, Свердловская и Лубянская площади, хорошо видимые с воздуха при ярком солнечном свете, были очень красивы. Мы заметили все недавно построенные новые здания. Лубянская площадь была значительно расширена, и узкая улица, начинавшаяся от дома, в котором я проживал, и ведшая к паркам, превратилась за это время в широкий проспект». Двадцать первого — двадцать второго апреля 1935 года дирижабль совершил первое большое путешествие Долгопрудная — Москва — Ленинград — Сализи (под Гатчиной) и обратно, непрерывно проведя в воздухе 30 с половиной часов. Шестнадцатого — восемнадцатого мая В-6 за 42 часа пролетел от Москвы до Архангельска и обратно.

Советские дирижабли тех лет предназначались прежде всего для регулярных пассажирских перевозок. Уже в 1934 году В-6 планировалось использовать на линии Москва — Свердловск, но это тормозилось отсутствием баз, несмотря на велеречивые доклады с мест, о которых с иронией вспоминал Нобиле. Только 8 сентября 1937 года, когда он уже не работал в СССР, а отношения между двумя странами были основательно испорчены, удалось провести пробный рейс. После 35 часов полета, с остановкой в Арзамасе, В-6, благополучно перелетев Уральские горы и пережив шторм, приземлился в Свердловске. Двадцать девятого сентября 1937 года он стартовал в новое путешествие с целью побить рекорд продолжительности непрерывного полета, поставленный «Норвегией» во время перелета от Шпицбергена до Аляски через Северный полюс (71 час). Четвертого октября дирижабль приземлился в Долгопрудной, продержавшись в воздухе 130 часов 27 минут. Однако 6 февраля 1938 года В-6, отправившийся на помощь полярникам станции «Северный полюс-1», которые дрейфовали на льдине, разбился к северу от Кандалакши, врезавшись в гору в условиях плохой видимости; часть экипажа погибла.

Позднее Нобиле утверждал, что готов был и дальше работать в СССР, но его настоятельно звала домой дочь; жена генерала умерла в июле 1934 года в Риме, и он не успел застать ее в живых. Однако в конце его пребывания в нашей стране условия для работы во многих отношениях были хуже, чем в начале, — начинался Большой террор, точнее, как говорят историки, «террор стал большим». Нобиле, знавший изнутри авторитарную систему итальянского фашизма, имел возможность изучить, как действует советский тоталитаризм, как система относится к технике и к людям.

С одной стороны, он отмечал: «Организация дела была значительно улучшена. Люди уже больше не предлагали планов, не имеющих под собой реальных оснований. Инженеры, составлявшие планы, меньше увлекались утопическими идеями, приобретя практические навыки, которые заставляли их учитывать материальные трудности, могущие препятствовать выполнению этих планов. Многие из серьезных первоначальных дефектов организации были преодолены в результате учета полученного большого опыта». С другой, «еще не было выработано надлежащей технической дисциплины, не было достигнуто успеха в подборе компетентной управляющей элиты с четкими идеями относительно того, что должно быть сделано. Не было в наличии опытных технических руководителей, к которым их подчиненные имели бы безоговорочное доверие и на которых управляющие, в свою очередь, могли бы вполне полагаться. Кроме того, имели место излишнее увлечение в отношении подготовки инженеров и недостаточность технического внимания к рабочим».

Возможно, 51-летний Нобиле просто устал и от самой работы, и от нервозности и неразберихи, которых в деятельности «Дирижаблестроя» было хоть отбавляй. Он уехал с добрыми чувствами к нашей стране и оставил по себе хорошую память. Во всяком случае, автору этих строк неизвестно, чтобы кто-то был репрессирован как «итальянский шпион, завербованный Нобиле». А вот в Италии ему работать не дали — уже по политическим причинам. Конструктор уехал в Америку, где провел военные годы. После вступления Италии в войну с США фашистский режим лишил Нобиле всех званий и наград, которые были возвращены ему новой властью по возвращении на родину в 1945 году. В 1947 году генерал при поддержке коммунистов был даже избран депутатом парламента, но политика оказалась не его стихией.

Дирижабли не выдержали конкуренции со стремительно развивавшейся авиацией и тоже отошли в прошлое. Нобиле занялся преподавательской работой в университете Неаполя и написал несколько ценных книг по истории авиации и исследований Арктики, в том числе опираясь на собственный богатый опыт. Для многих поколений он стал живой легендой и в той, и в другой областях. Сегодня мы вспоминаем историю его яркой жизни еще и как показательный пример советско-итальянской дружбы в ее практическом воплощении.

«Договор с Россией, — продолжал дуче излагать Курскому свои соображения об общем и частном, — должен дать Италии продукты первой необходимости для нее: нефть, уголь и железо. К сырью ведут три пролива: Суэцкий канал, который находится под контролем Англии, Гибралтар, который тоже контролируется Англией, и, к счастью, третий пролив — Дарданельский, ключи к которому у Турции. Поэтому Италия заключила дружеский пакт с Турцией. Англия проявляет особую тревогу, боясь потерять наш угольный рынок. Со своим углем Англия не может сунуться ни во Францию, ни в Германию, ни в Польшу (эти страны богаты своим углем. — В. М.), ни тем более в Россию. Если она потеряет итальянский рынок, это означает для нее такой рост безработицы, который грозит социальным переворотом. Отказаться от нужного Италии угля в Англии и от поставок нефти и железа другими государствами Италия может, лишь полностью получив их от Советского Союза».

«Речь идет не о военной помощи со стороны России, — подчеркнул Муссолини, — а об экономической помощи. Тогда имеет смысл заключать политический договор с Советским Союзом, который означает договор о ненападении и нейтралитете и совместные политические выступления, поскольку о них будет договорено. Впадая в пафос, Муссолини далее говорит, что договор с нами означает все или ничего. Италия и Советский Союз, два государства, которым во всех других государствах противостоят вся буржуазная демократия, социалисты — парламентарии и реакционеры, особенно во Франции и Англии. „Настоящий союз с вами, — восклицает Муссолини, приподнимаясь с кресла, — произведет переворот всей международной политики, поведет к социальному перевороту в Англии и других странах“».

Что мог ответить полпред на эту тираду?

^{Полпред Дмитрий Курский у Горького в Сорренто. 1930}

«На это я ответил, — докладывал Курский в Москву, — что о его точке зрения на пакт с нами сообщу своему правительству, и спросил его, в какой форме он мыслит себе такой пакт. Муссолини ответил, что такой пакт может быть облечен в форму протокола. На мой вопрос, что такое соглашение должно было быть опубликовано, так как мы против тайных договоров, Муссолини ответил, что, конечно, протокол должен быть опубликован, но что он может иметь некоторые секретные пункты… Провожая затем меня, Муссолини еще раз повторяет: „С вами договор должен означать все или ничего“».

Что стояло за этими словами? Любовь дуче к эффектной фразе или нечто большее? Эффектные фразы и позы он действительно любил, но в данном случае был совершенно искренен, когда обрисовывал Курскому положение Италии. Как мы уже говорили, Англия была ее главным союзником в глобальном масштабе, но не упускала случая показать, кто в этом союзе главный. Самолюбивый диктатор, считавший себя вождем мирового масштаба, тяготился таким союзом, но понимал, что враждебность Франции и Англии при отсутствии партнеров аналогичного масштаба будет гибельна для его страны. В условиях открытой конфронтации между Москвой и Лондоном приходилось выбирать. Муссолини занял осторожную и дальновидную позицию, стараясь поддерживать хорошие отношения с обеими странами и, во всяком случае, не выступать открыто ни против одной из них. Хотя подписать Бессарабский протокол, о котором говорилось ранее, ему все-таки пришлось — под давлением Англии.

Прорыва в советско-итальянских отношениях тогда не произошло, но они, как мы могли убедиться выше, не ухудшились. Новые подвижки начались в 1932 году, через четыре года после беседы Курского с Муссолини, когда полпредом в Риме был назначен 58-летний Владимир Петрович Потемкин, один из лучших советских дипломатов. Замнаркома по иностранным делам Николай Крестинский охарактеризовал его в письме к Сталину как «осторожного и вдумчивого человека». Познакомимся с ним поближе.

^{Владимир Потемкин}

Владимир Петрович, бывший на девять лет старше Муссолини, родился в Твери в семье врача, потомственного дворянина. Окончил городскую гимназию, затем историко-филологический факультет Московского университета, специализируясь на гебраистике — изучении древнееврейской истории и культуры, однако ни один черносотенец не мог назвать его жидомасоном. Получив по окончании университета диплом первой степени (то, что сейчас называется красным), был «оставлен при кафедре всеобщей истории», т. е. в аспирантуре, по рекомендации знаменитых профессоров Виноградова и Герье. Написал магистерскую диссертацию об Ироде Великом и докторскую о древнееврейских пророках, позже опубликованную в еврейском русскоязычном журнале «Восход». Работал в школах Москвы и Екатеринослава, некоторое время жил в Твери, где, по некоторым данным, вступил в РСДРП (по другим — до революции в партиях не состоял). Много писал, печатался в марксистских и научно-популярных журналах, редактировал левую московскую газету «Курьер», читал лекции на самые разные темы, поскольку был не только эрудитом, но и отличным оратором. В «годы реакции», после разгрома первой волны революционного движения 1905–1907 годов, вернулся преподавать в среднюю школу, к которой прибавились Пречистенские и Бутырские рабочие курсы, продолжал лекционную работу в Обществе по распространению технических знаний (легальное пристанище социал-демократов), в Исторической комиссии и Педагогическом музее, объехав чуть ли не всю Европейскую Россию. Сразу после большевистской революции стал одним из организаторов реформы школьного образования, руководил проведением съездов учителей. В 1919 году вступил в РКП(б) и вскоре оказался на фронтах гражданской войны в качестве начальника политотдела Южного, затем Юго-Западного фронта, где познакомился со Сталиным. Некоторое время командовал частью особого назначения, руководил народным образованием в Одессе, а в 1922 году был отправлен за границу. За десять лет до назначения полпредом в Риме успел поработать в Красном Кресте и в репатриационных комиссиях (вроде тех, о которых я уже писал), был генеральным консулом в Турции и полпредом в Греции. Карьеры в расхожем понимании этого слова не сделал, но главные успехи и достижения были впереди.

На новом месте Владимир Петрович первые полгода входил в курс дела и для начала добился координации усилий полпредства и торгпредства, которые не только подчинялись разным наркоматам, но и, напомню, находились в разных городах: первое в Риме, второе в Милане, центре деловой жизни. «В комплексе итало-советских отношений, — писал он 30 ноября 1932 года своему непосредственному начальнику Крестинскому, курировавшему в Наркоминделе западное направление, — экономические проблемы играют первостепенную роль. Передача их в одностороннее ведение торгпредства легко может повести к ущерблению удельного веса и активности работы НКИД в Италии». «Ущербления» не произошло. Важнейшие события оказались связаны именно с Потемкиным.

Дата 28 мая 1933 года должна быть особо отмечена в истории советско-итальянских отношений. В этот день полпред, уезжавший в Женеву для встречи с Литвиновым, а затем на две недели в Москву для доклада Инстанции, нанес прощальный визит Муссолини, который снова по совместительству занимал пост министра иностранных дел (в 1929–1932 годах министерством руководил его молодой выдвиженец Дино Гранди). «Перед отъездом я счел своим долгом проститься с главой правительства, — начал Потемкин пространный, но очень информативный отчет. — Одновременно я желал бы сообщить ему, к каким выводам пришел я в результате своей полугодичной работы в Италии касательно существующих итало-советских отношений».

К каким же выводам пришел Владимир Петрович?

«Со стороны итальянского правительства проявляется искреннее желание поддерживать и развивать дружественное сотрудничество СССР и Италии. В качестве иллюстраций, подкрепляющих этот вывод, я могу отметить, во-первых, старания самого Муссолини и его послов в Берлине и в Москве содействовать восстановлению дружественных отношений Германии с СССР, во-вторых, заключение итало-советских торговых соглашений и, в-третьих, как яркий пример благожелательного отношения итальянского правительства к текущей работе полпредства в Италии, исключительно внимательный прием, оказанный военному и морскому атташе полпредства местными военными и гражданскими властями при последней служебной поездке обоих по северу Италии».

Остановимся, чтобы сделать некоторые пояснения. Ухудшение советско-германских отношений, вполне гармонично развивавшихся на протяжении 1920-х годов, произошло в 1932 году, когда новый канцлер Франц фон Папен взял курс на сворачивание военно-технического сотрудничества с СССР и на сближение с Великобританией и Францией. Приход к власти национал-социалистов во главе с Адольфом Гитлером, назначенным на пост канцлера 30 января 1933 года, вызвал многочисленные «эксцессы» по всей стране против коммунистов и социал-демократов, из-за которых в ряде случаев пострадали и советские граждане. Министр иностранных дел Константин фон Нейрат в Берлине и посол в Москве Герберт фон Дирксен просили проявить терпение и принять во внимание, что в стране идет «революция», но большинство советских дипломатов во главе с наркомом Литвиновым не хотели ни о чем слышать и по любому поводу подавали протесты, которые сопровождались оглушительной пропагандистской канонадой в печати. Подробностей участия итальянцев в смягчении напряженности между Германией и СССР мы не знаем, но следует отметить, что Муссолини в то время не только не был союзником Гитлера, но и смотрел на него со смешанным чувством превосходства и опасения.

Пакет торговых соглашений с Италией, включая секретные, был подписан в Риме 7 мая 1933 года после пятимесячных переговоров. Сообщая об этом Сталину, нарком внешней торговли Розенгольц оценил их как значительный успех. Что касается сотрудничества в военной области, о нем мы уже знаем.

Вслед за этим Потемкин, как часто делали советские дипломаты после общих успокоительных фраз, перешел к жалобам. Сначала он пожаловался Муссолини на нацистов, включая Гитлера, Папена, занявшего в новом правительстве пост вице-канцлера, и на главного партийного идеолога Розенберга, а затем на итальянскую прессу, включая газету самого дуче «Пополо д’Италия». По словам Потемкина, фашистские газеты констатировали отсутствие у итальянского правительства интереса к сотрудничеству с СССР и его нежелание привлекать Москву к решению европейских проблем: имелся в виду разработанный Муссолини проект пакта Италии, Франции, Великобритании и Германии для гарантирования стабильности в Западной Европе. Учитывая официозный характер изданий, полпред попросил объяснений: соответствует ли сказанное позиции правительства и лично премьера? Что ему следует сообщить в Москву?

«Муссолини ответил, что он весьма благодарен мне за оценку, данную итало-советским отношениям. Он всецело к ней присоединяется. Он считает лишь нужным добавить, что, по его мнению, нынешние итало-советские отношения являются не только дружественными, но и сердечными. Он очень благодарен и за то, что я откровенно сигнализирую ему о наличии некоторых „теней“ в итало-советских отношениях».

Как же быть с «тенями», значение которых, по мнению дуче, «не следует преувеличивать»? Во-первых, фашистская пресса не отражает позиции правительства. Советские дипломаты никак не могли поверить, но это правда: авторитарный режим Муссолини допускал определенную свободу мнений и даже критику правительства в рамках широкой фашистской парадигмы, в то время как при тоталитарных режимах критика могла исходить только от вождя и его паладинов, сверху вниз. Во-вторых, в отношении «пакта четырех» дуче признал свои «отцовские права» лишь на саму идею. «Пакт согласия и сотрудничества» был действительно подписан в Риме 15 июля 1933 года представителями Италии, Франции, Великобритании и Германии, но так и не вступил в силу из-за противоречий между его участниками.

Большой интерес представляет мнение фашистского диктатора о новых хозяевах Германии. «Не нужно преувеличивать влияние таких людей, как фон Папен и Розенберг, — заметил он. — Фон Папен больше принадлежит прошлой Германии, нежели Германии будущего. Что касается Розенберга, то это — ничтожество, теоретик в худшем смысле слова (интересное определение! — В. М.), притом натура импульсивная, у которой эмоция предшествует мысли. Он совершенно скомпрометировал себя своими нелепыми планами и сумасшедшей теорией превосходства германской расы над другими. У Муссолини имеются сведения, что Розенберг теряет последний кредит и в самой Германии. Гитлер держит его при себе только как старого своего соратника в память прежней борьбы. Но уже подумывает о том, чтобы отстранить этого маньяка от всякого участия в политической жизни». К сожалению, сведения оказались неверными.

^{Константин фон Нейрат}

«Возвращаясь к вопросу о германо-советских отношениях, Муссолини подтвердил, что нарушение Германией традиционной дружбы с СССР он считает безумием. Отказом от традиции Рапалло и Берлина[15] Германия лишь ослабила бы свое международное положение. Эту мысль Муссолини не перестает внушать своим берлинским друзьям». Кто эти друзья? Гитлер? Ничего подобного — они еще ни разу не встречались. Дуче имел в виду министра иностранных дел фон Нейрата, который с 1922 до 1930 года был послом в Риме. Отношения между аристократом и сыном кузнеца сложились не сразу, но сложились, потому что обоих волновали прежде всего государственные интересы. Это высокомерный щеголь Энтони Иден, занимавший в британском правительстве пост министра по делам Лиги Наций, несколько лет спустя презрительно сказал о Муссолини после неудачных переговоров: «Он не джентльмен». Дескать, что с ним говорить… Иден больше, чем кто-либо другой, испортил отношения между Лондоном и Римом и толкнул дуче в объятия фюрера. При первой встрече в 1934 году Гитлер произвел на Муссолини впечатление «ненормального», хотя и старался понравиться ему. Их трагический союз был еще впереди.

Главным в беседе стало предложение премьера заключить политический договор, почему этот день занимает особое место в истории двусторонних отношений. «Во-первых, такой договор содействовал бы консолидации международного мира. Во-вторых, он тверже оформил бы существующие дружественные отношения между Италией и СССР. В-третьих, наконец, и это Муссолини считает весьма существенным, договор мог бы устранить сомнения и опасения, вызываемые у СССР пактом четырех держав». На прощание он сказал полпреду: «Я буду ждать Вас с большим интересом. Я надеюсь, что Вы вернетесь сюда с хорошими вестями».

Седьмого июня, уже в Москве, Потемкин подготовил подробную запись беседы. Через два дня она была послана Сталину с пояснительной запиской Крестинского, который просил разрешения Политбюро на начало переговоров. Из Женевы Потемкин также привез письмо Литвинова, который считал, что самим выступать с инициативой не следует, но предложение следует принять и, не мешкая, предложить проект договора. Вместе с полпредом Крестинский подготовил текст и послал его на предварительное согласование наркому. Относительно того, кому поручить переговоры, разногласий не было — только Владимиру Петровичу. Тем более Муссолини сам предложил вести их в Риме.

Шестнадцатого июня 1933 года Потемкин подготовил для Сталина обобщающую записку, так что нам снова не обойтись без цитат. Этот документ характеризует не только состояние отношений между нашими странами, но и советскую дипломатию в ее лучших образцах. В первом поколении красных дипломатов было много бывших социал-демократических журналистов, писавших многословно, напыщенно и небрежно. Хороший аналитик и стилист, Владимир Петрович подошел к делу по-научному и изложил все необходимое четко и ясно.

«Мотивы итальянцев достаточно понятны. Кроме перманентно действующего фактора экономической и отчасти военной заинтересованности Италии в советских нефтепродуктах, угле, руде и некоторых видах сырья для ее промышленности, морского флота и авиации, в советских заказах для ее тяжелой индустрии, имеются и моменты политического порядка, побуждающие Италию несколько активизировать свои взаимоотношения с СССР. К этим моментам следует отнести:

1) сознание Италией своей изолированности в Европе перед лицом англо-французского „Согласия“;

2) напряженные отношения Италии с Францией и ее союзниками, особенно Югославией;

3) консолидация Малой Антанты[16];

4) слухи о переговорах Малой Антанты с СССР о заключении пакта;

5) франко-советское сближение;

6) боязнь австро-германского аншлюса, притязаний Германии на итальянский Тироль, усиления немецких позиций в Дунайской области и на Балканах;

7) ослабление итальянского влияния в Албании, Греции, Болгарии и Венгрии;

8) активизация французской политики в Турции.

Все это диктует Италии необходимость поддерживать и развивать с СССР дружественные отношения».

Владимир Петрович оказался прозорлив. Он понимал, что Гитлер будет требовать постатейной ревизии Версальского и других «мирных» договоров, желая вернуть Германии то, что у нее отобрали победители. Он понимал, что Франции не остается иного выхода, кроме нормализации отношений с СССР в качестве противовеса Германии, и что также поступит ее антигермански настроенный сателлит Чехословакия. Так и произошло с подписанием советско-французского и советско-чехословацкого договоров в мае 1935 года. Он понимал, что Югославия, руководство которой во главе с королем Александром было настроено резко антисоветски и поддерживало белую эмиграцию (дипломатических отношений между Москвой и Белградом в то время не было), не спешит рвать с Францией, поскольку имеет претензии к Италии, в том числе территориальные. Он понимал, что Советский Союз не смирится с потерей Бессарабии, а потому Румыния, тоже не имевшая с ним дипломатических отношений, будет хвататься за союз с Францией и Югославией. Наконец, он понимал, что режим Мустафы Кемаля в Турции всеми силами стремится проводить политику балансирования, поскольку в его руках находятся черноморские проливы, режим которых регулировался международными соглашениями.

На что, по мнению Потемкина, рассчитывал Муссолини, предлагая Москве пакт:

1) «доказать нам необоснованность подозрений относительно антисоветской тенденции его плана пакта четырех;

2) дать понять Франции и Малой Антанте, что нормализация наших взаимоотношений с ними отнюдь не влечет за собой охлаждение между СССР и Италией;

3) продемонстрировать свою независимость английскому правительству, чтобы понудить англичан более внимательно относиться к интересам Италии, не раз доказавшей свою готовность служить политическим целям Великобритании;

4) побудить национал-социалистическую Германию (обратим внимание: никакой „фашистской Германии“! — В. М.) бережнее относиться к СССР, без сотрудничества с которым этот партнер Италии рискует оказаться изолированным перед лицом французского международно-политического лагеря».

События показали, что Владимир Петрович был прав и на этот раз, в целом угадав расчеты дуче. Но прежде чем переходить к «положительному значению пакта с Италией для международной политики СССР», он счел необходимым особо рассмотреть «отношение Франции к итало-советскому пакту»: заключение союза с Парижем против Берлина было идеей Литвинова и его соратников, которую они настойчиво внушали Инстанции. Потемкин успокоил Сталина, что «у французов не будет основания отнестись к итало-советскому пакту с недовольством или тревогой». Здесь он ошибся — или лукавил, желая довести начатое дело до успешного завершения.

Что давал договор Советскому Союзу?

«Консолидация европейского мира. Дальнейшее упрочение отношений СССР с Италией, нормально развивающихся с 1924 года. Еще один успех советской системы двусторонних пактов. Новое доказательство того, как спешат в данный момент европейские державы опереться на СССР в своей международной политике. Все это будет учтено не только Францией, но и всеми прочими государствами, как несомненный политический актив, значительно повышающий удельный вес СССР. Наличие такого актива должно побудить эти государства не отставать друг от друга в деле установления нормальных отношений с СССР. Особую актуальность этот вывод может иметь в данный момент для стран Малой Антанты. Что касается Англии, то итало-советский пакт, поставленный в порядке дня в момент англо-советского конфликта, явится для нее отнюдь не плохим средством отрезвления».

В комментариях нуждается только последняя фраза. Восстановленные в 1929 году англо-советские отношения продолжали оставаться напряженными и все время омрачались какими-то инцидентами. Конкретно Потемкин имел в виду судебный процесс над инженерами работавшей в СССР британской фирмы «Метро-Виккерс», обвиненными в шпионаже, в апреле 1933 года. Он должен был сделать англичан сговорчивее в ходе торговых переговоров после того, как Лондон 16 октября 1932 года разорвал англо-советское торговое соглашение 1930 года.

Потемкин сделал следующие выводы:

1) «оснований отклонять предложение, сделанное нам Муссолини, не имеется;

2) тактически целесообразно предложить итальянцам наш проект пакта, подчеркнув при этом, что мы тем самым отвечаем на проявленную со стороны Муссолини инициативу;

3) французов следует информировать о начатых политических переговорах с итальянцами таким образом, чтобы они не могли воспользоваться этой акцией для умаления престижа независимости внешней политики СССР или для того, чтобы поссорить итальянцев с нами».

Люди, путающиеся в мыслях и не умеющие обращаться со словами, о простом пишут сложно и путано. Люди, четко мыслящие и владеющие словом, даже о сложном пишут ясно и понятно. Меморандум Потемкина, поддержанный Крестинским и Литвиновым, возымел действие. Девятнадцатого июня Сталин запиской к председателю Совнаркома Вячеславу Молотову и своему «заместителю по партии» Лазарю Кагановичу распорядился «немедля дать согласие Муссолини и представить ему наш проект пакта ненападения, поручив ведение переговоров т. Потемкину». В тот же день это было оформлено решением Политбюро, и работа закипела.

Первого июля Инстанция одобрила «проект договора с Италией о ненападении и нейтралитете». В статье первой стороны обещали друг другу «не прибегать ни в коем случае против нее ни отдельно, ни совместно с одной или несколькими третьими державами ни к войне, ни к какому-либо нападению на суше, на море или в воздухе и уважать неприкосновенность территорий, находящихся под ее суверенитетом». Статья вторая содержала обязательство соблюдать нейтралитет, если другая сторона «явится предметом нападения со стороны одной или нескольких третьих держав». Статья третья перекликалась с первой, но в отношении «мероприятий, направленных против экономических или финансовых интересов» другой стороны. Статья четвертая предписывала сторонам «противодействовать всеми доступными мерами» использованию международных организаций и соглашений, членами которых они являются, «во вред политическим и экономическим интересам» партнера. Статья пятая определяла, что договор не имеет конкретного срока действия и остается в силе в течение года после того, как одна из сторон известит другую о намерении расторгнуть его, но не менее, чем в течение пяти лет. Если перевести с дипломатического языка на практический, это был договор о ненападении и нейтралитете, в том числе в сфере экономики. Статья четвертая имела в виду Лигу Наций, в которую СССР на тот момент еще не вступил.

Одиннадцатого июля 1933 года Потемкин сообщил в Политбюро предварительное мнение Муссолини о проекте. Премьер отметил «негативный» характер статьи третьей и предложил «дополнить ее положительным указанием на обоюдное содействие сторон развитию экономического сотрудничества», но после разъяснений полпреда о ее связи со статьей первой более к своему предложению не возвращался. Интересно, что дуче особо отметил статью четвертую. Как в воду глядел: всего через год СССР стал членом Лиги Наций, а еще через год поддержал ее экономические санкции против Италии в связи с войной в Эфиопии.

Восьмого августа полпред получил от заместителя министра иностранных дел Фульвио Сувича, старшего карьерного дипломата МИД, итальянский проект договора, в котором было уже семь статей. Статья первая осталась без изменений. Статью вторую предложили дополнить положением о том, что, если один из партнеров нападет на третью страну, другой может расторгнуть договор без предупреждения. Третья статья конкретизировала взаимное «экономическое ненападение» в сфере экспорта, импорта, кредита, в том числе в рамках международных соглашений. Статья четвертая, перекликаясь с проектами начала 1920-х годов, предусматривала обязательство «не входить ни в какое соглашение политического или экономического порядка и ни в какие комбинации, направленные против другой стороны», что заменило статью четвертую советского проекта. Статья пятая содержала важное положение о том, что статьи первая и вторая «не могут никаким образом ограничить или изменить права и обязанности, вытекающие для каждой из сторон из соглашений, заключенных ею ранее вступления в силу настоящего договора». Статья шестая говорила о передаче на «согласительную процедуру» проблем, которые не могут быть улажены «общим дипломатическим путем» (такая процедура обычно регулировалась отдельным документом). Статья седьмая — о сроке действия договора — повторяла советский проект.

^{Фульвио Сувич}

Что можно сказать по существу итальянских предложений?

Девятого августа Потемкин, отметив, что в них «отсутствует тенденция к далеко идущим обязательствам» и присутствует «равнение» на договоры СССР с другими странами, деликатно телеграфировал в Политбюро, что, по его мнению, «возможность подписания пакта имеется полная». То есть предложил принять итальянский проект. В тот же день свои соображения Сталину и Молотову представил Крестинский, который отнесся к тексту более въедливо. Во-первых, замнаркома предложил выбросить из преамбулы определение «прямое или косвенное» к словам «невмешательство в обоюдные внутренние дела», откровенно пояснив: «Если бы мы согласились на включение этих слов, то итальянцы потом могли бы утверждать, что мы приняли на себя ответственность за деятельность Коминтерна». А от Коминтерна в советской внешней политике было никуда не деться. Во-вторых, он предложил дополнить статью пятую фразой: «Каждая из сторон заявляет настоящим, что она не связана никаким соглашением, налагающим на нее обязательство участвовать в нападении, предпринятом третьим государством». Снова боязнь «капиталистического окружения»! Десятого августа Политбюро одобрило проект Крестинского.

Договор о дружбе (вставить это слово предложили итальянцы), ненападении и нейтралитете между СССР и Италией был подписан Муссолини и Потемкиным 2 сентября 1933 года в Риме. Окончательный текст соответствовал проекту Сувича с поправками Крестинского, только к «вмешательству во внутренние дела» все-таки добавили слово «всякому». Двадцать шестого сентября Совнарком с санкции Политбюро утвердил договор. Седьмого октября его ратифицировал ЦИК СССР, 19 октября — король Италии. Обмен ратификационными грамотами состоялся в Москве 15 декабря того же года.

Примерно в это время — точной даты мы не знаем — Муссолини подарил Потемкину свою фотографию с дружеской дарственной надписью. Она долгое время стояла на столе у Владимира Петровича, по крайней мере, пока он был полпредом в Риме, а затем, с конца 1934 года, в Париже. Интересно, где эта реликвия сейчас?

Итальянская печать встретила договор положительно, за исключением некоторых фашистских и католических изданий. Муссолини пошел на заключение договора с СССР, несмотря на прямое противодействие Ватикана. Итальянский посол при Святом престоле прямо заявил, что кампания, развернутая на страницах папского официоза «Оссерваторе романо» против религиозной политики СССР и заключения торговых соглашений с ним, представляется правительству неуместной. Но позиция Ватикана осталась непримиримой.

Дипломатическая практика того времени формально допускала подписание договора послом, который неслучайно называется чрезвычайным и полномочным, хотя подпись под ним министра иностранных дел и тем более главы правительства придавала ему больший вес в масштабе мировой политики. «Во время летних переговоров о пакте о ненападении, — писал нарком Литвинов Сталину 17 октября 1933 года, — итальянцы намекали на желательность моего личного приезда в Италию для подписания с Муссолини пакта. Они, однако, на этом не настаивали, но несколько раз высказывали надежду, что после подписания пакта я встречусь с Муссолини в Италии. К этой теме итальянцы за последнее время несколько раз возвращались».

Работа главы внешнеполитического ведомства в том и заключается, чтобы время от времени выезжать за границу для встреч со своими коллегами, а также главами государств и правительств. Советские руководители, как мы знаем, очень болезненно относились ко всему, что связано с их престижем на международной арене, а потому ни на что сразу не соглашались и предпочитали, чтобы их уговаривали. Некоторые иностранные аналитики видели в этом проявление комплекса неполноценности, стремление доказать, что СССР — такое же государство, как и все остальные (советским людям внушалось, что оно — лучше всех остальных). Именно поэтому Москва, добиваясь приема в Лигу Наций, отказывалась просить об этом. Просить, по мысли Сталина и Литвинова, должна была сама Лига. Буржуи оказались сговорчивыми и попросили, но тоже под гарантию, что Москва не откажется.

«Итальянцы понимают, — пояснял Литвинов генсеку, — что из Москвы специально в Италию я ездить не буду (! — В. М.), но ожидают, что в случае моей поездки за границу, в частности в Женеву (штаб-квартира Лиги Наций, с которой СССР сотрудничал, даже не будучи ее членом. — В. М.), я заеду в Италию. Они давали понять, что Муссолини не настаивал бы на моем приезде в Рим и что он сам готов был бы выехать мне навстречу в Милан или в другой итальянский город. Таким образом, пока я сижу в Москве, вопрос о посещении Италии не встает». Что стояло за этой, мягко говоря, не слишком дипломатичной позицией? То, что «у советских собственная гордость»? Недооценка важности партнерства с Италией? Непонимание значения личных контактов?

Вот что писал по этому поводу сам Максим Максимович: «Для нас встреча с Муссолини в данное время большого политического интереса не представляет. Мы недавно заключили пакт с Италией, и вряд ли нужна поэтому уже новая демонстрация дружественных отношений с Италией. Вопрос, однако, приходится решать с точки зрения впечатления, которое произведет в Италии отказ от встречи с Муссолини. Приходится думать, что Муссолини, несомненно, будет брюскирован (по-русски: оскорблен. — В. М.), если я буду проезжать через Италию, уклонившись от встречи с ним, или же буду искать обходных путей, избегая прямого итальянского маршрута. Так как вреда от встречи во всяком случае не будет, то я полагаю, что можно было бы, при подходящем случае, удовлетворить пожелание Муссолини».

Заместитель Литвинова Крестинский 9 ноября того же года снова разъяснял Сталину целесообразность встречи с Муссолини, когда Максим Максимович будет возвращаться из Соединенных Штатов, правительство которых наконец-то признало большевиков. По дороге туда нарком отказался от заезда в Турцию, считавшуюся почти союзником СССР, а потому не поехал и в Италию. Но из Берлина написал Крестинскому: «Я лично думаю, что уклоняться от встречи мне не следует. Не надо задевать Муссолини. Италия будет играть теперь в международной жизни все более и более растущую роль. У меня крепнет убеждение, что с Германией отношения не наладятся. Тем более необходимо дружить с Италией». На сей раз Инстанция сработала оперативно и уже на следующий день постановила «признать целесообразным, чтобы т. Литвинов возвращался из Америки на итальянском пароходе через Италию и повидался при проезде с Муссолини».

Встреча наркома и премьера состоялась в Риме 2 декабря 1933 го-да. Большого практического значения она действительно не имела, но перед всем миром подчеркнула значение недавно заключенного договора. Любопытное свидетельство о ней оставил художник-карикатурист Борис Ефимов: «Я был в группе посольских работников и журналистов, сопровождавших Потемкина в правительственную резиденцию палаццо Венеция, где произошла официальная встреча Литвинова с главой итальянского правительства, и не мог не обратить внимания на любопытный характер этой встречи. Я догадывался, что для Литвинова, находившегося в этот момент, после его огромного дипломатического успеха (встреча с президентом Франклином Рузвельтом и установление дипломатических отношений с США. — В. М.), можно сказать без преувеличения, в центре общественного внимания, фигура Муссолини с его дешевой, провинциальной помпой не имела большого значения, и Максим Максимович отнюдь не спешил к нему навстречу с официальным приветствием. Фашистского дуче, как мне показалось, это несколько задело, и он тоже не торопился приветствовать именитого гостя. И как-то так получилось, что массивная, спокойная, уверенная в себе фигура Литвинова как бы случайно и непринужденно сблизилась в центре зала, среди многочисленных гостей, с подчеркнуто напыщенным фашистским диктатором». По воспоминаниям современников, Максим Максимович не отличался изысканными манерами, но не подвела ли память художника, нарисовавшего столько карикатур на итальянского диктатора — до и особенно после описываемых событий?

От визита Литвинова в Рим и его беседы с Муссолини некоторые ожидали «потепления» между Москвой и Ватиканом, но оно не наступило. После встречи в палаццо Венеция полпредство сообщило журналистам, что положение верующих в СССР, волновавшее Святой престол (преимущественно в отношении католиков), на ней не обсуждалось. Установление дипломатических отношений между СССР и США произвело большое — и притом неприятное — впечатление на Пия XI и его статс-секретариат (внешнеполитическое ведомство Ватикана). «Папа не собирается следовать примеру других; возможно, Ватикан останется единственной державой, отказывающейся признать Москву», — сообщал своему начальству в Париж французский посол при Святом престоле Шарль-Ру.

Договор, подкрепленный встречей Муссолини с Литвиновым и каждодневными усилиями Потемкина, дал хороший импульс двусторонним отношениям если не дружбы, то, во всяком случае, продуктивного сотрудничества: 1934 год и первая половина 1935 года прошли без особых событий, но и без конфликтов. Пятнадцатого июня 1935 года был подписан очередной пакет двусторонних экономических соглашений. Новый полпред, 42-летний Борис Ефимович Штейн, назначенный на эту должность решением Политбюро от 2 ноября 1934 года, сумел найти общий язык и с дуче, и с дипломатами. Все шло благополучно, пока Муссолини не начал колониальную войну в Абиссинии, как тогда называлась Эфиопия. Она положила конец золотому веку отношений между Москвой и Римом.

В конфликт, не имеющий прямого отношения к нашей теме, вмешалась Лига Наций, в которой Советский Союз был не просто одним из членов, но постоянным членом Совета — аналога нынешнего Совета Безопасности ООН. Устав Лиги, принятый в 1919 году на Парижской мирной конференции и составивший первые статьи Версальского договора, предусматривал экономические и политические санкции против страны, признанной агрессором. На строгом применении санкций против Италии настаивала Англия, отношения которой с режимом Муссолини сильно испортились и которая вовсе не хотела усиления его позиций на Африканском континенте. Франция склонялась к компромиссу, но не выступила против Лондона. Литвинов, придававший Лиге Наций большее значение, чем отношениям с Италией, уговорил Сталина быть «как все» и присоединиться к санкциям, не выступая их инициатором. Тем более осуждение колониальных войн всегд а входило в советский идеологический канон.

Семнадцатого октября 1935 года Совнарком принял постановление «О применении финансовых санкций против Италии», впрочем, не подлежавшее оглашению. Оно запрещало предоставление итальянскому правительству, физическим и юридическим лицам займов и торговых кредитов в любой форме. Через неделю Политбюро утвердило «Список предметов, запрещенных к вывозу в Италию и транзиту на Италию», который включал различные виды оружия и военной техники. Оба в полной мере соответствовали решениям Лиги Наций. Поскольку советско-итальянское экономическое сотрудничество шло полным ходом, нарком внешней торговли Розенгольц попросил Сталина не распространять указанные запреты на «товары, полностью или частично оплаченные», и, соглашаясь временно отказаться от итальянского импорта, сделать исключение для стратегически важных заказов. В таком же положении оказались и некоторые другие страны.

Пятнадцатого ноября Розенгольц снова писал генсеку, что «наши представители в своих выступлениях в Лиге Наций несколько чрезмерно перестарались, стремясь занять наиболее агрессивную и лидерствующую позицию в применении санкций против Италии». Прежде всего это относилось к Литвинову как главному проповеднику «коллективной безопасности». На санкции Муссолини ответил контрмерами экономического характера, а затем принял решение о выходе из Лиги Наций и сближении с нацистской Германией. Дружба с нашей страной кончилась, хотя торговля еще продолжалась, а санкции были отменены «строго секретным» постановлением Инстанции 10 июля 1936 года. Но всего через восемь дней началась гражданская война в Испании, в ходе которой Советский Союз открыто поддержал республиканское правительство, а Италия и Германия — мятежного генерала Франсиско Франко.

Шестого ноября 1937 года Италия формально присоединилась к Антикоминтерновскому пакту Германии и Японии: Муссолини сделал Сталину «подарок» на 20-летие Октябрьской революции. Наркоминдел посоветовал оставить это событие без внимания, но генсек велел «спокойно заявить итальянскому правительству, что заключение соглашения с Японией является недружелюбным актом против СССР». Литвинов в записке Сталину поднял вопрос, не стоит ли денонсировать пакт 1933 года, но сам ответил, что не стоит. Договор остался в силе и помог достроить лидер «Ташкент» и крейсер «Киров». Его нарушила Италия, присоединившись к нападению Третьего рейха на нашу страну 22 июня 1941 года. Но это уже совсем другая история.