В самом сердце Ледяной долины команда из трех мужчин, женщины и двух собак, преодолевая натиск снежной бури, следует в последний населенный пункт на пути к Краю света — горе Великой, вершины которой никто еще не смог достичь. Цель группы — починка линии электропередач. Но вскоре выясняется, что у лидера другой план. Купившись на россказни местного мистика — отца Саломона, якобы знавшего, как преодолеть злосчастный ледяной тоннель и подняться на вершину, — он решается на штурм горы Великой.
Немного сказочный, наполненный атмосферой бескрайних гор и снежной стихии, роман о мимолетности жизни, мечтах и пределах человеческих возможностей, который вдохновит вас на большие и маленькие путешествия.
ver 1.0 — создание fb2 (Sergius).
Simon Parcot
Le bord du monde est vertical
Перевела с французского
Дизайн обложки
© Le Mot et le reste, 2022
Published by agreement with AM Agency, France
© Пшеничникова M. С., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024
Тот, кто умеет дышать воздухом моих сочинений, знает, что это воздух высот, здоровый воздух. Надо быть созданным для него, иначе рискуешь простудиться. Лед вблизи, чудовищное одиночество — но как безмятежно покоятся все вещи в свете дня! как легко дышится! сколь многое чувствуешь ниже себя!
*
АВАНГАРД
Мойра и Зефир, собаки-ищейки
*
ПЕРВАЯ В СВЯЗКЕ
Изе, по прозвищу Пастушка, дрессировщица собак и следопыт
*
ВТОРОЙ В СВЯЗКЕ
Вик, по прозвищу Буйвол, тягач для саней
*
ТРЕТИЙ В СВЯЗКЕ
Соляль, по прозвищу Юнец, помощник по саням
*
ЗАМЫКАЮЩИЙ В СВЯЗКЕ
Гаспар, по прозвищу Шеф, главный в связке
*
Наша история берет начало высоко над Землей, высоко над горами — в облаках. В одном из них жил ангел, который сворачивал и разворачивал хлопковую нить вечности, распевая тоскливые песни людям из плоти и крови. Ведь ангелы всегда печальны: они мечтают о собственной, способной пролиться крови, о ладонях, чтобы прикасаться друг к другу, и о скелете, чтобы почувствовать притяжение мира. Однажды зимним днем наш ангел лег на живот, приблизившись к самому краешку облака, и свесился в надежде рассмотреть хоть капельку материи. Но увидел лишь белизну — только белые просторы, простирающиеся до самой бесконечности. И тут по его щеке скатилась слеза; она превратилась в снежинку и запорхала в воздухе, падая с неба на землю. Не потревожив молчаливых высот, она легко опускалась, как вдруг, в мгновение ока, все завертелось: усилилось притяжение, проступили очертания мира, выросли хребты вершин, а наша снежинка направилась прямо к человеческому профилю, показавшемуся там, в самом низу.
Она приблизилась к силуэту, скользнула по торчащим из-под шапки черным волосам, прижалась к какой-то теплой поверхности и тут же растаяла.
— Чертов снег! — проворчал Гаспар, вытерев покрасневшее лицо рукавицами от налипших снежинок. Несмотря на лыжи и натянутый на них камус, он проваливался в рыхлые сугробы. — Эй, Соляль, шевелись! Такими темпами мы доберемся только посреди ночи!
Впереди его спутник остановился, чтобы отдышаться после утомительного восхождения.
— Погоди, дай дух перевести, я не могу идти так же быстро, как остальные, выдержки не хватает.
Он едва не задыхался — над его ртом парило облачко пара, которое он пытался поймать рукавицами. Подняв голову, он заметил, что мир вокруг исчезает под толстым слоем белого снега, липнувшего к земле. Справа, как и слева, горы вросли стеной в небо. Со своего места посреди метели он едва мог разглядеть два склона, сходящихся на дне долины в идеальном клине. Говорят, как-то раз один великан разъярился и расколол топором земную кору, после чего ушел, оставив за спиной дымящуюся пропасть в несколько тысяч метров. Эта пропасть остыла и превратилась в Ледяную долину — длинный мерзлый коридор, по которому теперь с трудом продвигались Гаспар и Соляль.
Чтобы не заблудиться, они пользовались единственным плодом человеческого труда — электрическим проводом, растянутым между столбами и связующим долинные деревеньки. Тому, кто потерялся, нет лучшей подмоги, чем этот кабель — хрупкая черная ниточка, доставляющая свет к самому краю земли, черный штрих в белизне мира.
Гаспару и Солялю почудилось, будто очертания Вика и Изе впереди отдалились от линии чуть влево, по направлению к склону.
— Слушай, Юнец, пошевеливайся, надо быстро восстановить связку, пока снег не сбил нас со следа! — настаивал Гаспар, ускоряя шаг.
Связка — это две собаки, женщина и три мужчины: Зефир, Мойра, Изе, Вик, Гаспар и Соляль. Шесть силуэтов, пытающихся протоптать себе путь в самых отдаленных уголках долины: и в снег, и в мороз, и при сильном ветре. Этот непрочный экипаж, авангард всего человечества из этих сказочных краев, мчится на зов жителей по любому бытовому поводу, что на подобных высотах мгновенно превращается в опасное приключение. Функции связки меняются в зависимости от заданий: чаще всего они берут на себя роль кочующего магазинчика продуктов и разных мелочей, когда где-то не хватает еды, воды или инструментов. Также связка может превратиться в стайку почтальонов или блуждающую библиотеку, если вдруг понадобится доставить письма или новости со всего мира, способные помочь местным скоротать длинные зимние ночи. Иногда на дне долины что-нибудь ломается, и тогда связка превращается в кортеж ремонтников. Наконец, члены связки владеют драгоценными навыками первой медицинской помощи, которые они применяют в редких случаях, если вдруг группа альпинистов застрянет на вер шине одинокой горы.
Летом, когда пустошь зеленеет и шепчут цветы, у связки забот убавляется, а во время миссий каждый может шагать в своем темпе и отдаляться от соседа. Но сейчас, в минус двадцать, когда завывает ветер и снег сыплет вокруг, связка должна работать слаженно, словно ползущая рептилия, растягивающаяся и сжимающаяся при виде препятствий. Ведь здесь все зависят друг от друга, никто не выживет в одиночку, без сплоченности всей группы. Каждый член связки выполняет определенную функцию и является важным винтиком в общем механизме.
В авангарде идут собаки-ищейки: две бордер-колли Зефир и Мойра выискивают самый безопасный путь, избегая рвов, ям и лавин. Зефир возглавляет цепочку и проделывает путь, скрипя клыками. Тут же за ним — Мойра. Она старше Зефира на три года, не такая прыткая, но более приземистая и выносливая, чем брат. Она уверенно идет впереди, умудренная опытом и повидавшая много зим. Спрятав нос в белой шерсти вокруг шеи, она наблюдает за поступью Зефира и иногда кивком указывает ему направление или корректирует маршрут.
В десяти метрах от них уверенным шагом марширует Изе, хозяйка собак. Две палки твердо вонзаются в порошу. Лыжи скользят по снегу. Из-под шапки выглядывает прядь светлых волос. Изе-Пастушка ведет связку, словно следопыт, ее ясная голова показывается первой из этой хрупкой человеческой пирамиды. Она должна расшифровывать сигналы, отправленные собаками, чтобы выбрать наилучший путь для тех, кто бредет позади. Говорят, у нее нюх хищника. После стольких лет, проведенных с животными, она развила в себе их чувствительность и способна даже в лютую вьюгу учуять волка или готовящуюся вот-вот сойти лавину. Там, посреди бурана, она пытается проложить воображаемую тропинку, ориентируясь лишь по электрическим проводам — самое верное средство не потеряться и оказаться в деревне Снежной Богоматери до наступления ночи.
Изе отклоняется чуть влево, поднимается на несколько метров, добирается до вершины скалы и ждет остальных членов группы. Обернувшись, она встречается глазами с Виком, вторым из связки, который с трудом тащит покрытые брезентом сани с шестью деревянными столбами и мотком провода. Вик, или Буйвол, — это носильщик группы. Его телосложение позволяет тягать тяжелую ношу по склонам часы напролет в минус двадцать, взамен Вик лишь рычит по-звериному и требует регулярно пополнять запасы ликера во фляге. Буйвол — это внушительный силуэт, опирающийся на два ствола вместо ног. При сильной метели остальные члены группы могут запросто укрыться за его широкой спиной, словно за забором. Над необъятной шеей — лицо, вылепленное жизнью в горах: ветер, солнце и мороз поработали над его щеками, избороздили их полосами и трещинами, похожими на те, что пересекают склоны Ледяной долины.
Поговаривают, как-то зимой Вик поднимался впереди связки по оледеневшей скале. Вдруг он услышал грохот, а затем увидел, как на него по склону катится груда камней. Вместо того, чтобы прижаться к скале, стараясь занимать как можно меньше места, он яростно заревел и понесся навстречу немыслимой схватке с лавиной. Представьте сцену: размахивая локтями, он сначала отмахнулся от мелких камешков, сыпавшихся отовсюду, как вдруг камень побольше просвистел в воздухе и расквасил Вику половину лица. Его левая щека исчезла в пропасти. Буйвол упал с десятиметровой высоты. Его, лежащего без сознания, отвезли в глубь долины, а затем толстой ниткой зашили распоротую камнем часть лица. Так Вик отдал камню кусок собственной плоти. Теперь едва заметный шрам спускается от левого виска и прячется в бороде. Этот рубец — пережиток падения, свидетель того, что Вик все-таки отколол кусок от того камня и носит его в себе после встречи со скалой.
Поравнявшись с Изе, Буйвол отряхнул бороду огромной ладонью, избавившись от замерзающих на морозе капелек пота. Внизу он увидел Соляля, или Юнца, как Вик любит его называть.
— Давай, Юнец, поднажми! — крикнул он, сложив руки рупором, чтобы голос прорвался сквозь ветер.
Тощий, но крепкий, с короткими каштановыми волосами, в самом цвете второго десятка, Соляль участвует в экспедиции связки во второй раз. Тем утром Гаспар разбудил его на рассвете, предложив место третьего в группе, в чьи обязанности входит толкать сани и помогать Вику их поддерживать, чтобы деревянные столбы не укатились на слишком крутом склоне. Соляль и не подумал жаловаться на предлагаемую роль, а сразу ухватился за предоставившуюся возможность стать частью этой престижной команды. Наконец, следом за Солялем идет Гаспар, его старший кузен и легендарный шеф связки. Он крепко сложен и ступает уверенным шагом человека, который с детства лазил по горам. Его лицо огрубело от солнца, а бороду пересекает неугасающая улыбка.
Едва Соляль оказался наверху, Вик постучал его по спине:
— Ну что, Юнец, заплутал в снежке? Выдохшийся Соляль не мог ответить.
— Замолчи, Буйвол, дай ему дух перевести, а потом он потащит твои сани! — вмешался Гаспар.
— Ха! Мои сани! Пусть только попробует! Никому это не по силам в такую вьюгу и мороз, тут даже бык помрет, что уж о Юнце говорить! — Вик плюнул, и плевок мгновенно замерз, застряв в его бороде.
— Не выделывайся, Вик, это не самый подходящий момент. Надо работать сообща.
— И хорош орать, ты собак пугаешь, — заметила Изе.
Вик повернулся к ней, оскалился на собак, которые тут же заскулили от страха, а затем взглянул на белый горизонт.
— Ладно, ладно, уже и пошутить нельзя в метель. Ну что, Пастушка, в какую сторону?
— Туда, животное. Надо двигаться по диагонали склона, прямо к Снежной Богоматери — к концу дня там и будем, если ничего не случится.
Гаспар кивнул:
— Поднажмем, другого выбора нет, Маша уже ждет нас с горячим рагу из серны. Так что, если хотите его отведать, смерть от мороза отложим на потом! Вперед, ребята!
Изе свистнула, собаки засеменили в снегу, Вик взялся за ремень саней, побрел вперед, слегка покачиваясь, и промычал:
— Эй, Юнец, не обижайся! Я же пошутил! Ты сам захотел пойти с нами, придется теперь терпеть Буйвола!
Наши шестеро друзей продолжили путь по направлению к «Берлоге» — корчме, которую держала Маша в деревне Снежной Богоматери. Там они переночуют, а затем отправятся к Шлее, самому дальнему поселению в Ледяной долине, задремавшему под сугробами еще до начала зимы.
Чаще всего край земли представляется бездонной пропастью. Здесь же все наоборот: за Шлеей Край света — вертикален. Над призрачным поселением виднеется склон, резко переходящий в вертикальную стену, устремившуюся к небесам, — таков здешний Край света. Иногда его называют Горой-без-вершины, а редкие местные жители этих суровых краев окрестили ее попросту — Великой. Это бесконечная каменная пирамида такой высоты, что ее предполагаемая вершина растворяется в космосе. Мы говорим «предполагаемая», поскольку никто и никогда ее не видел. Действительно, за всю историю человечества ни один храбрец не отважился проверить, существует ли она. Неужели у подобной скалистой громадины, которая, кажется, рассеивается в облаках, вообще может быть материальная вершина? Последние исследования отвечают на этот вопрос категорично. Даже самые просвещенные ученые не в силах определить размеры Великой. Некоторые из них предложили свои гипотезы: согласно расчетам, вершина находится на семи тысячах метров, другие говорят — на девяти тысячах, третьи прикидывают — четырнадцать тысяч, то есть слишком абстрактное число, чтобы кто-нибудь мог себе представить высоту горы. Таким образом, если отбросить научные догадки, до нас дошли только истории о восхождении на Великую, как и эта история, способные хоть чуть-чуть приоткрыть завесу тайны. В подобных книгах один и тот же рассказ повторяется без конца: каждый раз какой-нибудь альпинист решается на покорение вершины, которая всю дорогу скрывается где-то там, далеко, отчего первооткрыватель либо сдается, либо погибает страшной смертью, чем только придает загадочности Великой.
— Край света, Край света… — возбужденно повторял Гаспар, не обращая внимания на мороз, от которого вот-вот слипнутся губы.
Он родился в Городе и вырос среди историй о неудавшихся восхождениях, падениях и необъяснимых исчезновениях. В двенадцать лет он сделал свои первые шаги по Великой, в семнадцать — отправился туда в одиночку, чуть позже предпринял шесть попыток забраться на гору своими силами. Шесть раз он бросал вызов вершине, но сдался, как и многие другие до него на Краю света. Однако он выучил дорогу наизусть и знает, что с закрытыми глазами может добраться от Шлеи до едва виднеющегося ущелья, а затем на автомате взобраться по Плитняку, ведущему к хижине, именуемой Насестом. Ловкий, словно обезьяна, Гаспар отдает себе отчет, что ему по силам длительное восхождение над домом. Но именно за Насестом начинаются сложности: оказавшись на месте, Гаспар обездвижен, он застревает в бесконечном ледяном коридоре, похожем на трубу, стремящуюся ввысь, — именно там он останавливается в измождении, неспособный подняться ни на йоту.
— Край света, Край света… — шепчет он, стараясь не упустить из виду остальных членов связки.
Сталкиваясь каждый раз с этим препятствием, он решил разузнать о других попытках восхождения, после чего заключил: любой маршрут к вершине при всех раскладах заканчивается в ледяном коридоре, где, кажется, творится нечто противоречащее законам физики.
Действительно, все добравшиеся туда альпинисты твердят, будто что-то перекрывает им путь — чаще всего они называют эту преграду «невидимой стеной», которая вызывает «внезапное оцепенение», ощущение «внутренней опустошенности», «перебои дыхания», отчего храбрецы вынуждены повернуть назад и спускаться. Кроме того, высота, на которой скалолазы сталкиваются с препятствием, варьируется в зависимости от человека, то есть — и это самое странное — она совершенно не зависит от опыта, физической подготовки или технического оснащения. В самом деле: самые искусные альпинисты говорят, что встретились со стеной через несколько десятков метров, в то время как другие, объективно менее умудренные, заявляют, будто наткнулись на препятствие, преодолев два-три километра по ледяному коридору.
Гаспар замедлил шаг, стряхнул снег с плеч и снова погрузился в свои мысли. Наверняка невозможно найти одну-единственную дорогу к вершине. Здесь речь идет о множестве тропинок, которые подходят тому или иному скалолазу. Получается, Гаспару нужно сменить подход к восхождению: выбрать путь, наплевав на опыт остальных альпинистов, не воспринимать испытание Великой исключительно как вопрос техники. Конечно, может показаться полным бредом, но ему почудилось, будто в коридоре материальный облик Великой — это лишь уловка, а вершина появится в мгновение ока перед тем, кто нашел вдохновение — или, если выразиться точнее, силу духа для преодоления всех препятствий. Иными словами, вершина Великой откроется, как только «сменится точка зрения»: не на материи разум должен сосредоточиться, а на себе самом! Необходимо обратить взгляд внутрь и найти в себе собственные, сокровенные преграды, которые всего-навсего принимают физическую форму в этом чудном месте. Так, думал Гаспар, он сможет обрести должную силу духа, и вершина Великой тут же явится.
Но как ее обрести, эту силу? Как избежать ощущения иссушения, охватывающего в этом коридоре и мешающего продвигаться ввысь? Гаспар не мог поделиться подобными открытиями с другими альпинистами, так как опасался насмешек и хотел сохранить свои догадки в тайне на случай, если они окажутся верными. Вот почему он предпочел обратиться к отцу Саломону, единственному загадочному жителю Шлеи, который служил священником и слыл знатоком кристаллов; в свободное от месс время отец Саломон взбирался на гору в поисках камней, утверждая, что лишь в этом процессе состоит вся его отрада, однако, едва только сходил лед по весне, он искал какого-нибудь посредника, чтобы тут же продать драгоценные приобретения на городском рынке. Гаспар заглядывал к отшельнику уже несколько раз и успел завоевать его доверие. Например, в то памятное осеннее пиршество, когда священник вылакал полбутылки настойки, бранясь на прихожан, которые не понимали его проповедей: эти кретины только и думали, что лазить по горам, «не осознавая, как и ты, Гаспар, что истинное восхождение совершается внутри!». В перерыве между парой рюмок отец Саломон поделился своей находкой.
— Кварцевая жила, Гаспар, понимаешь? — прошептал он и выпил очередную рюмку. — Прямо над хижиной Насестом в нескольких метрах от твоего коридора пролегает кварцевая жила — и не какого-нибудь там кварца, а духовного! Этот камень настолько же прекрасен, насколько ценен: прозрачнее льда, родниковой воды, слезы небес — это украшение ангелов! Если его отшлифовать, то грани заблестят, словно бриллиант, а внутри отразится сама суть солнечных лучей.
Заинтригованный Гаспар спросил, какую пользу может принести этот камень альпинисту, и тот попросту ответил:
— Словно эликсир молодости, способный разрешить проблемы с эрекцией, этот кварц мог бы, наверное, помочь тебе в испытаниях при восхождении и, кто знает, даже придать необходимую силу духа для того, чтобы преодолеть коридор! — Он рассмеялся, снова опрокинул рюмку настойки и умолк.
Затем добавил, что придется углубиться в исследования; кроме того, Саломон не раздает советы бесплатно:
— Придется мне как-нибудь отплатить.
Позже он попросил Гаспара вернуться в Шлею как можно скорее с уже заготовленным планом восхождения.
Только наступила зима. Снег накрыл мир, практически отрезав путь к Шлее. Новости от Саломона не доходили до Гаспара вплоть до того утра, когда Маша в самых тревожных чувствах позвонила на рассвете: огромная лавина обрушилась на часть электрических проводов, проведенных до Шлеи, погрузив тем самым отца в полную темноту. Племянница Маши Флора отважилась выйти в метель, преодолеть перевал Затонувшей Церкви и пробраться сквозь сугробы до самой Шлеи. Несмотря на несколько лихорадочный по зиме взгляд, отец Саломон чувствовал себя хорошо. Кровля амбара частично обрушилась, скотина разболелась. Он попросил предупредить связку и поскорее прийти на помощь, сообщила Маша.
— Поскорее прийти на помощь! Да за кого себя принимает этот старик? — возмутился Гаспар. — Чего еще ему надо? Чтобы мы ему коз лечили?
— Успокойся! Ему нужно, чтобы вы починили линию и вернули свет! Затем, если понадобится, можете подсобить с кровлей и животными.
— Да ты видела, что творится на улице? Дождемся, пока уляжется метель. Кроме того, мы вам не какая-нибудь сервисная служба, мы — связка! Зимой мы отправляемся к людям, которым грозит смертельная опасность, а не к тем, кто капризничает из-за бытовых неудобств на том конце долины.
— Знаю, знаю… Я старика тоже недолюбливаю, но он там один и нуждается в помощи. Неужели вы так и оставите его без света? Конечно, мы живем в темных низинах, но мы же не крысы, а люди, Гаспар, и людям нужен свет!
— Слушай, я этого отца знаю как облупленного. Он мне, можно сказать, приятель. Он родился в Шлее и там помрет, чертов охотник за кристаллами! Семьдесят зим он провел на Краю света, семьдесят зим он освещает дом свечами. Поверь мне, этот малый — крепкий орешек, он там еще месяцами куковать может!
— Есть еще кое-что, Гаспар.
— Что?
— Отец Саломон сказан кое-что Флоре. Нечто странное.
— И?
— Ему нужно повидаться с тобой как можно скорее по какому-то важному делу. Он упомянул некий камень, способный разрешить твои проблемы, а еще добавил, что, кажется, все готово и ты можешь приступать к седьмому восхождению.
Гаспар потерял дар речи. Если отец требовал его к себе, значит, он готов поделиться информацией о кварце, конечно же в обмен на помощь. Кроме того, несмотря на погоду, вылазка к Великой представляется вполне возможной. Безусловно, полный бред — собирать посреди пурги всю связку и чинить провода, которые снова порвутся через две недели; безусловно, для подобных операций лучше дождаться весны и тогда только отправиться к отцу Саломону. Но соблазн был велик: старик познал тайну кварца, и теперь восхождение на Великую казалось вероятным, думал Гаспар.
— Хорошо, я понял. Проклятый дед! Он в окно смотрел? Там опасно! Мы промерзнем до костей! Он что-нибудь еще говорил?
— Да. Сказал не болтать об истинных причинах вашей вылазки даже членам связки. «Ни к чему» — так он выразился, якобы вы все обсудите завтра вечером, когда придете.
— Ясно. Спасибо, Маша. Пойду разбужу команду. Выдвигаемся, как только сможем. Сегодня вечером будем в «Берлоге».
— Хорошо. До вечера. Подожди, что за история с кварцем и восхождением? Только не говори…
— Я все объясню. До вечера.
Гаспар положил трубку и задумался. На мгновение он представил, как выходит из ледяного коридора, словно огненный шар, и стремится к перламутровой вершине Великой. Он взял лист бумаги, нацарапал на нем список необходимого снаряжения и самый подходящий для подобной экспедиции план связки: как обычно, Изе будет разведывать путь с собаками, Вик с его звериной мощью — тащить материалы, а Юнец ему помогать. У него мало опыта, это правда, но именно в вылазках он чему-то научится: когда-нибудь и ему придется в метель с полным ртом снега тянуть сани, нагруженные длинными столбами, если Юнец мечтает получить место в легендарной связке.
Как только ущелье Столпотворения останется позади, нужно держаться левее. Там долина расширяется, и в ясную погоду можно разглядеть на склоне колокольню Снежной Богоматери, вокруг которой сгрудилось несколько деревенских домов, прижавшись друг к другу, словно пингвины.
В одном из них старейшина Маша деревянной ложкой помешивает дымящееся рагу из серны в котле. Она думает о Гаспаре, о связке, которой предстоит противостоять метели: уже поздно, куда они запропастились? Дойдут ли вообще? Захватил ли Гаспар с собой книги, которые она просила, — те самые, где рассказывается о рождении снежинок, истории под стать длинным зимним вечерам у очага, когда земля смешалась с небом? К счастью, есть книги, подумала Маша, что бы мы без них делали? Только благодаря им и держимся: строчка, другая, вязь чернил на бумаге — и вот разум воспаряет над каминной трубой к ледяным звездам.
Неподалеку от Маши, в столовой Флора складывает недавно нарубленные дрова. Пока ее мускулистые руки перебирают паленья, она тоже думает о прибытии связки: с чего вдруг они согласились отправиться в такой опасный путь ради старика? Что скрывает Гаспар? Неужели он снова попытается покорить Великую, да еще посреди зимы? Полный бред. Зачем ему понадобились какие-то камни? Ведь они не помогут взобраться на гору, там сподручнее ледорубы и остро заточенные шипы. Кроме того, почему он не обратился с подобным заданием к ней, кого прозвали Паучихой за невероятный талант к скалолазанию? Он ведь обещал ей место в связке на эту зимовку, но не сдержал слова, хотя Флора обладает всеми качествами, чтобы стать одной из них. А вдруг Юнец, которого она когда-то учила взбираться по горам, попросту подсидел ее? Всего несколько месяцев назад он и понятия не имел, как закрепить веревку вокруг задницы, как вдруг его берут на задание. Флора завидовала тайком, но надеялась, что Юнец вот-вот появится, вспоминала его холодный взгляд, бледные щеки, напускную беззаботность, подавленный порыв, изгибы тела, когда они вместе лазили по горам в лучах летнего солнца.
Они рано уходили, шагали в тишине с рассветом, а затем принимались болтать обо всем на свете: о привычках стервятников, о покорении хребтов, о жизни, о смерти, о любви. Часто она посмеивалась над его рассеянностью, неловкими жестами, невинностью, которая тут же улетучивалась в разглагольствованиях о жизни, о смерти и о любви. Он словно поневоле рассуждал как поэт. Из его уст лились ясные речи, зачатки стихотворений, священные слова, из-за которых Флора была вынуждена признать: Юнец очень тонко чувствует само существование. Пусть он наивен, но это простодушность ангелов, хотя в них Флора упорно не верила. Тело Юнца служило лишь для того, чтобы взбираться по горам, чувствовать обжигающую поверхность скал и похлопывать себя по загорелым бедрам. Когда они добирались до подножия горы, солнце начинало уже чуть согревать округу. Флора напоминала Юнцу о базовых техниках безопасности, а затем пропускала вперед. И тут начинался воздушный танец, длящийся часы напролет: их тела отталкивались от скалы и возвращались, Соляль лез выше, она снизу подсказывала, куда упереться ступнями, обучала двигаться вверх легко и непринужденно, с жадностью рассматривала его ягодицы, напряженные от приложенных усилий. Взбираясь в свою очередь на гору, Флора приступала к делу с чувственностью, томно дышала, смеялась, одновременно преувеличенно стонала, а добравшись до Соляля, кусала его за лодыжку, улыбнувшись лишь уголком губ и сгорая от желания отдаться ему прямо здесь, на обжигающей отвесной скале. Их пот смешался бы на камне, карабины позвякивали бы, а они занимались бы любовью посреди королевства орлов.
Флора подбросила палено в печь. Послушала, как оно потрескивает. Резко захлопнула дверцу, чтобы прогнать жгучие воспоминания, а затем вышла на мороз за очередной вязанкой дров.
Ветер усиливался и покусывал кожу. Снежинки хлестали по щекам, от мороза стягивало кожу на лбу, Гаспар плевался льдинками, скопившимися в бороде. Он думал о сушащейся над печкой одежде, о том, как они будут запивать вином ржаной хлеб и макать его в рагу. От выпивки и еды полегчает на душе, они забудут этот проклятый день, может, даже спляшут. Он расскажет Маше о своих планах, Юнец встретится взглядом с лунными глазами Флоры, Вик затянет одну из таинственных песен Великого Севера о бесконечных ночах и печали колдунов.
Гаспар поднял голову. В ясную погоду здесь пролегает тропинка, ведущая к Снежной Богоматери, однако теперь не видно ни зги: метель побеждала с каждой снежинкой, постепенно стирающей контуры этого мира. Главное — не потеряться, держаться за последний ориентир в виде черных электрических проводов, протянутых к «Берлоге», и добраться туда как можно скорее. Ведь тот, кто заплутает, приговорен к скитаниям в белизне, пока не уснет в сугробе и его обглоданный труп не найдут по весне какие-нибудь туристы, мечтавшие попросту поглазеть на цветочные поля в той части долины. Крик вырвал Гаспара из размышлений.
— Стой!
Он поднял голову и увидел, как Изе размахивает руками:
— Стой! Стой! Назад!
Вик резко остановился, Соляль едва успел подстраховать сани. Гаспар прошел через всю связку к Изе:
— Что случилось?
— Там, впереди! Снежинки! — снова закричала Изе, указывая в пустоту.
— Ну снежинки, и что?
— Разве ты не видишь? Они летят вверх! Быстро, назад!
Гаспар прищурился: в нескольких метрах прямо перед Зефиром он увидел нечто вроде рассыпчатого гейзера, вырывающегося из земли и стремящегося к небесам.
— И что, Пастушка, чем плохи поднимающиеся снежинки?
— Пораскинь мозгами, Шеф, снежинки должны лететь вниз или вверх?
— Ну, вниз.
— А если они поднимаются, что это значит?
— Ну, это…
— Если снежинки поднимаются, значит, там кусок неба — там, прямо перед нами! Воспаривший снег — предвестник пустоты! Снежинки подхвачены восходящими воздушными потоками и летят вверх. Вон там, прямо перед нами, нет никакой земли — только небо, пустота, пропасть! Придется вернуться, иначе соскользнем прямо в бездну.
Изе толкнула Гаспара и вернулась во главу связки. Она проделала часть пути в обратную от пропасти сторону, свистнула Зефиру и Мойре, которые уже вынюхивали новую тропинку вверх по склону. Вик фыркнул, связка естественным образом восстановила строй и зашагала в прежнем темпе, в очередной раз выискивая дорогу в никуда, к белизне,
Уже стемнело, когда связка добралась до Снежной Богоматери. Изе с собаками вошли в деревню первыми, освещенные оранжевым светом фонарей. Ветер утих, редкие снежинки все еще падали на пересохшие губы. Наконец-то послышались приглушенный шорох шагов на снегу, пыхтение Вика и поскрипывание саней. Добравшись до центральной площади, группа обогнула церковь и возвышающуюся в ночи колокольню.
Как и у любой другой церквушки в горах, ее внутреннее убранство отличалось особой сдержанностью: несколько скамей и обветшалых стульев выстроились на неровном полу, а в глубине возвышался алтарь из неотесанного гранита. На нем — пара уже растаявших свечей и букет сухих цветов. В алькове за алтарем стояла серебряная статуя Снежной Богоматери, на плечах которой висело подобие гирлянды из веревок для скалолазания. У ног статуи лежала груда шлемов и ледорубов в ожидании благословения.
Старожилы поговаривают, будто церковь Снежной Богоматери — это портал, ось вселенной, на которой, как и на краях света, держится потусторонний мир. По традиции деревенские старики приходили умирать перед храмом Божьим, прямо на скамейке напротив. Они усаживались, опирались обеими руками на трость, закрывали глаза, довольно вздыхали, словно после заслуженного дневного сна, а затем их тело опускалось на землю — начало и конец всего. В этот момент раздавался глухой стук, а после — хлопанье крыльев, какой-то едва уловимый шелест, будто их души избавлялись наконец от тела, от бремени жизни на земле и взмывали к церковным колоколам, рассеиваясь на ветру.
Животные тоже приходили умирать к церкви Снежной Богоматери. Позапрошлой осенью местные видели самца серны: он в одиночку спустился в долину, прошелся по главной улице, высоко подняв голову и гордо выпятив шею, покрытую длинной белой шерстью. Этот благородный коренастый зверь когда-то был королем стада, и в тот день он явился сообщить людям, что его царствованию наступил конец. Он тихо встал у порога церкви, сунул голову в проем, чтобы в последний раз полюбоваться Девой Марией, затем отошел, три раза обернулся вокруг своей оси, лег на землю и уставился на детей глубоко печальными глазами. Вдруг он замер, раздался колокольный звон, и зверь умер прямо там, у порога Снежной Богоматери, усыпанного пожелтевшими листьями,
Каждое воскресенье поднимался звон колоколов Снежной Богоматери, прокатываясь эхом по горам, тогда жители бросали свои дела и стекались к хорам церкви. Внутри отец Саломон расхаживал по центральному проходу из стороны в сторону, жестикулировал, крепко взявшись за огромный железный крест, повязанный вокруг его шеи на скалолазной веревке. Он всегда придерживался более-менее одинакового ритуала: сначала проводил ладонью по морщинам, избороздившим лицо, затем воздевал руки к небу и раздраженно повторял местным жителям, что рай, обещанный в Евангелии, — это прежде всего рай, который они могут обрести внутри, если пойдут путем Христа. Деревенские кивали, но ни слова не понимали; как только служба заканчивалась, самые молодые из них хватали шлемы и ледорубы, скопившиеся у ног Девы Марии, и выходили с твердым намерением покорить Небесное Царство самой прямой дорогой, которую только можно представить. Один за другим, они преодолевали притяжение, чтобы покорить вершины вокруг деревни. Некоторым это удавалось. Тогда вечером счастливчики с искрящимися глазами возвращались в «Берлогу», откладывали ледорубы и шипы в сторону, а в качестве трофея натягивали усталую улыбку. «Кусочек рая!» — говорили они, чтобы досадить отцу Саломону.
Другие, которых на местном наречии называют падшими, терпели поражение в покорении небес, столкнувшись с суровой реальностью — собственным весом. Они падали, умирали, возвращались к земле — той самой земле, с которой пытались сбежать всю жизнь. Их хоронили в тени колокольни и вечной мерзлоте. Отец Саломон негодующе благословлял гробы, затем на могилах воздвигали едва отесанные гранитные стелы в форме вершины, с которой сорвался тот или иной альпинист. Худо-бедно удавалось нацарапать на камне имена погибших, место падения, а из их ледорубов сплавляли скромный крест. Проходила зима, одна ледяная луна сменяла другую, снежный саван, покрывающий могилы, таял, подтачивая надгробия и стирая имена покойников — последние свидетельства их краткого пребывания на земле. Безымянные падшие пополняли ряды анонимной когорты мертвецов, чьей основной забавой оставалось свистеть хором в уши путешественников в дни вьюги.
«Если живые отличаются друг от друга, то мертвые все одинаковые», — думал Соляль, проходя мимо кладбища. Вдруг он увидел, что Изе остановилась впереди между двумя хижинами с сугробами у дверей. Она спешно схватилась за снегоуборочную лопату, прислоненную к стене, и принялась вместе с остальными членами связки расчищать снежный коридор. В конце туннеля лампочка освещала пожелтевшую и потрепанную временем вывеску: «Добро пожаловать в „Берлогу“! Здесь найдут приют ветер, снег, солнце и редкие путешественники». Изе постучалась, Мойра и Зефир залаяли от нетерпения. Дверь открылась, собаки нырнули внутрь, к свету, теплу и сильному аромату тушенного в соусе мяса. Крепкая женщина с длинными рыжими волосами показалась в проеме и воскликнула:
— А! Наконец-то! Добро пожаловать, женщины и мужчины метели! Люди с каменной кожей и снежными глазами, входите, входите, чувствуйте себя как дома! Сушите одежду, пейте, ешьте, пляшите, спите, и, поверьте старейшине Маше, ваши злоключения кончены сегодня, за этим столом!
Связка столпилась у двери корчмы, чтобы по очереди обняться с Машей. Внутри пахло табаком, по́том и рагу из серны. Слева вытянулась деревянная барная стойка, над которой висела набитая соломой голова короля стада, последнего суверена этих краев. За стойкой, затертой локтями охотников, хлопотала Флора с длинными волосами цвета ночи. Стена напротив была увешана старинными полками, на которых скопилось впечатляющее количество книг, выстроившихся вперемежку с другими предметами самого разного назначения: выцветшими фотографиями, плюшевыми сусликами, веревками, ржавыми шипами, шлемами, ледорубами, шерстяными шапками, ружьями для охоты на крупную дичь, банками с заспиртованными змеями, пакетиками с карамельками, вытянутыми сетками с вяленым мясом, пучками трав, старыми дисками, пожелтевшими газетами, сообщающими новости прошлых лет. За этим скоплением всякой всячины скрывалось широкое помещение, где разместилось несколько столов, а на каждой стене висели плакаты, изображающие челюсти Ледяной долины, впивающиеся в небо. С потолка свесились оранжевые, желтые и красные ленты, покачиваясь в тусклом свете. В воздухе витала веселая мелодия: нотки аккордеона струились сквозь завесы дыма. В глубине, куда отправились изнуренные собаки, мурлыкала печь. Винтовая лестница справа с перилами, сплетенными из толстых веревок для скалолазания. вела к мезонину; где в ряд лежали матрасы. Наконец, под этим самым мезонином, возвышался уже накрытый длинный стат.
Наша связка вошла в корчму Маши, и вместе с ними в помещение ворвались ветер, камень, скалы и мороз. Ведь горный народ приносит с собой в «Берлогу» все. что свойственно тем краям, он воплощает в свою телах величие контуров мира. Их кожа — это солнце, просочившееся в кровь и плоть. Флора прервалась на мгновение. Перед ней стоял Вик, все еще тяжело дыша от приложенных усилий. Его огромная лысая галова дымилась, пот струился по вискам. Буй вал отряхнулся, и тысячи капелек рассыпались по деревянному пату. Друзья последовали его примеру, а затем Маша и Флора помогли им снять одежду, одеревеневшую от мороза, и развесить ее над печкой. Гаспар сжал в объятиях Машу:
— Маша, моя прекрасная Маша, как ты поживаешь?
— Холодно, мой Гаспар, семь дней снега и ветра, семь дней мы не высовывались наружу и зимуем здесь, в аромате серны, с животными, мечтами и книгами. Книги! Ты принес мне то, что я заказывала, из Города? Впрочем, позже обсудим, присядьте, примите душ, возвращайтесь за выпивкой!
Все поднялись, кроме Вика, который тут же уселся за барной стойкой и заказал два больших стакана травяной настойки. Он сорвал с бороды льдинку, раскатан ее о столешницу и бросил кусочки в бокалы.
— За полезные для здоровья растения! — проревел он, ударив кулаком, и залпом опрокинул стакан.
За дальним краем барной стойки Соляль потягивал пиво и наблюдал, как Флора поправляет прядь волос, открывая наполненные темнотой глаза — два уголька на звездном лице. Напротив суетился Гаспар, кажется сильно повеселевший. Вопреки перенесенным днем испытаниям, его покрасневшие от солнца щеки расплывались в улыбке, а глаза светились от радости. Гаспар обнялся с каждым из приятелей, после чего угостил всех выпивкой. С сигаретой в зубах он наполнил бокалы янтарным хмелем, затем потребовал, чтобы музыку сделали погромче, залез на табурет и произнес речь:
— Поднимаю тост за «Берлогу», за этот спасительный плот посреди океана, где изможденные высотой моряки могут перевести дух! Пью за старейшину Машу, верного капитана этого корабля, которая сумела добыть серну и накормить нас досыта сегодня вечером, чтобы завтра мы снова смогли штурмовать мороз! Поднимаю бокал за связку, которая годами выискивает пути там, где не ступала нога человека. За моих товарищей, способных стиснуть зубы, когда холод пробирает до костей, и доставить немного света, хлеба и книг до любого края света. Я пью за высокие вершины и всех, кто выбрал вертикальный образ жизни как единственно возможный. Наконец, я поднимаю бокал за нашу королеву, материальное воплощение тропинок наших душ — за Гору-без-вершины, за Великую! — Он залпом опрокинул стакан, спрыгнул с табурета и заплясал под громкие «ура» Изе и ворчание Вика.
Зефир и Мойра завыли от удовольствия, ринувшись под ноги танцорам. Флора слегка усмехнулась, но было видно, что она разделяет всеобщее веселье — радость повидаться с друзьями, пообщаться, быть вместе, любить друг друга здесь, посреди зимы, где кажется, будто все погребено под сугробами в ожидании весны. Маша, в свою очередь, подняла бокал, правда с меньшим задором: воинственная речь Гаспара ее немного взволновала, ведь она понимала, что такой подъем духа сподвигнет некоторых отправиться на верную смерть.
«Какая сила им движет? — думал Соляль, наблюдая, как Гаспар увлекает Машу, Вика, Изе, Зефира и Мойру в свою хаотическую пляску. — Что за радость его окрыляет? Как ему удается так всех раззадорить?»
— Эй, мечтатель! О чем задумался? — прервала его мысли Флора. — Почему сидишь тут, попой на стуле, пока твои друзья собираются поджечь пол ногами? Ну-ка, пойдем!
Флора протянула ему руку, Соляль крепко сжал ее в ладони, и девушка с легкостью перепрыгнула через стойку, потащив Юнца за собой танцевать. Хмель ударил ему в голову, Соляль качался, волосы Флоры щекотали ноздри, пахли сухими травами — тот же аромат он чувствовал, когда они бок о бок покоряли скалу. Флора схватила его за руку, покружила несколько раз, а затем вдруг остановилась, решительно положив ладонь ему на бедро:
— Черт! Они ведь позвали тебя, Юнца, в связку на задание! Тебя. Почему тебя? Он же знает, что я гораздо лучше взбираюсь на горы.
— Дай-ка подумать… Наверное, это из-за твоей отвратительной привычки кусать за лодыжки тех, кто впереди?
Флора наступила Солялю на ногу.
— Ай, Флора! Я же пошутил. Честно, понятия не имею. Кроме того, думаешь, Гаспар посвящает меня в свои планы? Он молчит как рыба. Сегодня утром приперся на рассвете и сказал лишь, чтобы я поскорее собирал вещи.
— Вот как. А что он говорит о цели вашей вылазки?
— Талдычит про лавину и электрические провода. Сразу за хребтом Затонувшей Церкви снег завалил коммуникации. Нужно заново установить столбы.
— Ну, спасибо, Юнец, это я и без тебя знаю. Представь себе, я первой видела эту вашу лавину, перебиралась через ее сугробы дважды, в самый разгар метели, без всякого снаряжения. Я не это имела в виду, спрошу по-другому: ты действительно думаешь, что Гаспар собрал вас в такой буран, чтобы чинить провода?
— Понятия не имею, Флора, нам он именно так и сказал… Добавил, что нужно вернуть свет отцу Саломону, иначе старик ослепнет!
— Ну же, Соляль! Никто не вызывает связку посреди зимы в подобную метель ради электрических столбов!
Соляль вопросительно взглянул на нее, Флора продолжила:
— Пораскинь мозгами: вы как собрались укреплять столбы?
— Э-э-э… В снегу. В сугробе от лавины.
— А что происходит со снегом по весне?
— Ну… он тает.
— В яблочко! То есть вы морозитесь зимой, чтобы установить столбы в сугробе, который растает с появлением солнца, и все это ради того, чтобы старый хрыч на том краю долины мог несколько месяцев пользоваться светом. Пусть он и священник, но это бред. Гаспар лжет, эта история со столбами — только повод. Что-то другое побудило его отправиться к отцу Саломону. Старик, кстати, просил меня передать, что есть еще кое-что… Нет, я не должна вам говорить.
— Флора, о чем ты? Скажи.
— Да я сама не понимаю. Ты лучше меня знаешь Гаспара. Это как-то связано с Великой, с его десятью годами попыток, и раз уж он вас потащил туда посреди зимы, то точно ищет собственную выгоду. — Флора умолкла, трижды покрутилась и подмигнула: — Ну все, хватит, меня работа ждет. Не забудь: сегодня вечером, второй этаж, вторая дверь слева.
— А что там? Что на втором этаже?
— «Что»? Какой же ты милаха, ну прямо ангел. Приходи — и увидишь, дорогой! — Она прыснула от смеха, отпустила его руку и исчезла за барной стойкой. Соляль стоял столбом среди пляшущих. Хмель ударил ему в голову. Как здорово танцевать с Флорой, быть здесь, где тепло, сухо и подают рагу с вином, как прекрасно жить в окружении близких друзей, с которыми можно поделиться и горем, и радостью, как замечательно стремиться к краю мира, чтобы принести туда немного света. Теперь же нужно продолжать пляску, раствориться в собственном теле, чувствовать почву под ногами, кричать, визжать, жить и любить, позволить музыке наполнить себя, а звукам — взбудоражить кровь. Кричать, визжать, жить и любить. Справа Вик расплылся в широкой улыбке и икал с каждым движением в танце. Изе пыталась его приподнять, распевая песни о небе, снеге, людях в долине и травяных настойках. Остальные задорно смеялись, а собаки вертелись у них под ногами. Гаспар отдалился от товарищей. Закрыв глаза, он стоял посреди собравшихся и трясся от радости. Он вытянул ладони вперед и погрузился в некий транс, который, казалось, придавал ему больше сил, чем тело может вместить. Ноги, грудь, руки, шея, голова, кончики волос — он весь качался на какой-то невидимой волне, образовавшейся посреди корчмы. «Вот это настоящий танцор, — подумал Соляль, — способный разбудить дремлющую в нас силу, воззвать к духу, прячущемуся где-то глубоко в клетках, он пишет своим телом поэму плоти на поверхности мира».
«Как ему удается? Где он черпает эту энергию, эту радость?» — спрашивал себя Соляль. Неужели это связано с происшествием, о котором Гаспар рассказал ему одним летним днем несколько лет назад?
Пока они зашнуровывались на лугу над домом, Гаспар поведал Солялю о драме, которая с ним приключилась в молодости во время опасного восхождения в компании одного друга. Пока Гаспар лез, по своему обыкновению, первым, он заметил, как от скалы откололся большой камень вроде того, что рассек Вику щеку. Он упал и разбил шлем приятеля Гаспара. Случилось совсем не как с Буйволом: мозг тут же брызнул из черепа, а тело закружилось, запарило в воздухе, словно безвольная кукла, пока не приземлилось в бергшрунде — в двадцати тысячах лье подо льдом. Позже искали труп, но тщетно и в итоге сдались. Пытаясь хоть как-то их утешить, кто-то из деревенских старожилов сказал: «Однажды, через пятьдесят, сто, может быть, двести лет ледник отдаст твоего друга, правда, мы покинем эту землю задолго до того — я, ты и твои дети».
Это был единственный раз, когда Соляль заметил тень отчаяния на лице Гаспара. Тот возмутился от простодушного замечания:
— И что теперь? Думаешь — вы все думаете, — будто мы бессмертны, что жизнь так и будет продолжаться, пока мы пожевываем травинки, глядя на закат и слушая пение сверчков, до конца времен? А вот и нет. Однажды тебе в башку тоже угодит камень, тебе или твоему другу, а тело окажется на дне морском, в то время как ты сам доберешься до другого берега — того самого, который отделяет нашу жизнь от смерти лишь завесой легкого газа. Я жив, я мертв, я жив, я мертв! Видишь, это очень просто, и именно так все и происходит. Нам недолго осталось, Соляль. Наши жизни — лишь мгновения, смехотворные мыльные пузыри, которые быстро появляются и так же быстро исчезают! Хоп! Жив — мертв, жив — мертв! А после, как только твое имя сотрется с надгробного камня, ты будешь шептать путешественникам: ты расскажешь им о сожалениях, что у тебя больше нет носа, чтобы вдохнуть аромат рагу, ушей, чтобы слушать трескотню кузнечиков летом, рук, чтобы схватить Флору за бедра. Именно этого вы и хотите, вы, беззаботные, — прожить эту жизнь, словно тени?
Успокоившись, Гаспар объяснил:
— Видишь ли, обойдя стороной, смерть все равно разрушает тебя изнутри. Она косит все на своем пути: радость, планы, надежды, желания. В каком-то смысле она и тебя убивает. Убивает, хотя не ты покойник. Стоит только ускользнуть прямо из-под носа Старухи, стоит только принять ее поцелуй — то есть смириться с ее присутствием в нашей жизни, — стоит только опуститься на самое дно собственного отчаяния, в которое она тебя погружает, лишь в тот момент ты перерождаешься и дышишь полной грудью. Никак иначе! Тогда совсем другая жизнь! Воскрешение! Поверь, после того как она прошла совсем рядом, наступает вторая жизнь. С того падения я ребенок, младенец и наслаждаюсь каждым мгновением той первозданной радости: все в новинку, все вокруг — счастье. А почему? Послушай сверчков, прочувствуй тишину этой ночи, взгляни на тот красноватый валун цвета песков Сахары, разве не замечательно, разве не по-сказочному трагично? Мне вот от потрескивания сверчков хочется выть, потому что я ощущаю тяжесть собственного гроба на плечах и знаю: вчера я их еще не слышал, а завтра — уже не услышу. Понимаешь? Все это оттого, что я отдаю себе отчет: лишь умерев, я живу. Я видел обратную сторону жизни и познал ее ценность. Некоторых это приводит в ужас, а я вот, наоборот, радуюсь. Ведь каждую секунду во мне пылко бьется кровь, само существование трепещет и убегает, словно волна. Отсутствующее, вечно ускользающее присутствие всегда тебя обойдет. Разве ты не чувствуешь? Днем и ночью сердце вселенной в каждой клетке твоего тела. Что оно мне кричит? Оно уговаривает не предаваться долгому слушанию сверчков, не умерять свой пыл, а бежать за целью, скрывающейся там, впереди, поглощать все, что только предложат! Я голоден — ем до тошноты, меня мучает жажда — я пью, пока небо не смешается с землей, я вижу гору — и тут же стремлюсь ее покорить. Хочу танцевать — тогда танцую! Так попляшем же, Соляль, спляшем наше ликование над смертью. Понимаешь? Действительно ли ты понимаешь? Моя радость не стирает трагизм. Мы все умрем — в этом кроется весь абсурд. Моя пляска выражает трагизм смерти, она его впитывает, пожирает и возвышается над ним! Поэтому спляшем, Соляль, спляшем!
И Гаспар плясал. Он танцевал, зарывшись в свою черную бороду, схватив и крепко сжав руку Маши. Они вдвоем — загорелая кожа одного и морщины другой — больше не казались такими разными, разделенными годами: теперь их связывала какая-то таинственная невидимая нить. Едва познакомившись с Гаспаром, Маша признала широту его душ и, капельку безумия и физическую силу, присущую только самым талантливым скалолазам. «Похоже, этому’ хватит духа проявинутъся к Великой дальше остальных, — подумала она в тот день, — а может, и покорить вершину».
Легенды рождаются не в книгах, не в школьных учебниках. Они появляются на свет за потертым столом в глубине слабо освещенной корчмы — в единственном убежище посреди зимы. Там люди пытаются подобрать точные слова, чтобы выразить невозможное. Вместе они плетут фразы, собирают по кусочкам опыт воедино, стремятся найти в нем смысл, выдумывают зачатки другого мира, ткут миф на самой поверхности реальности — миф, который много веков спустя станет сказанием, легендой и войдет в книги и школьные учебники.
Именно вокруг одного из таких столов собрались наши герои, опершись локтями на потемневшую древесину. Выдохшиеся от танцев, разогретые выпивкой, утомленные дневными приключениями, они с жадностью делят рагу из дымящегося котелка. На длинные ломти ржаного хлеба, служащие тарелками, выкладывают кусочки серны в густом соусе из красного вина и лука. Так же алчно они облизывают пальцы и большими глотками заливают трапезу красным вином. Едва только пища уложилась в желудках, они принимаются за рассказы и рождают легенды. Изе пламенно вещает об истории с гейзером:
— Как так получается, что земля взмывает в небо средь бела дня? Что это за место, где снег поднимается вместо того, чтобы падать? Маша, ты там бывала? Можно ли назвать это Пропастью возвышения, Скалой поверженного притяжения, Бельведером припорошенного гейзера?
Маша покачала головой, дав понять, что не знает этого места, Флора попыталась привести некоторые сведения из физики, чтобы немного унять пыл Пастушки. Вик, напротив, очень веселился и, нарочито преувеличивая, добавил, будто прошлым летом видел, как над той же самой скалой ввысь взмыла стая стервятников, унося в когтях ягнят:
— Эй, Флора, а что на это скажет твоя физика?
Только Соляля не хватало, как заметил Гаспар. Он поднял голову, высматривая Юнца в помещении, и увидел его рядом с выстроившимися на полках книгами. Выйдя из-за стола, Шеф тихонько подкрался к нему. Пока все с шумом обсуждали истории, Соляль прятался здесь, застыв перед обманчивой тишиной книг. Затаив дыхание, он разглядывал полку, на которой столпились слова, таящиеся в горном молчании, но, словно по волшебству, таинственным образом воплощающиеся в бумаге и кожаном переплете. В этих краях люди теряют дар речи, так как разглагольствованиям тут не ме сто. Есть только ветер, мороз, недосягаемость вершин, устанавливающих ту самую суровую тишину, безмолвие, в котором можно как-то прожить всю жизнь. Как говорил Гаспар, некоторые лишаются слов: едва достигнув вершины, они в изумлении открывают рот, язык замерзает в мгновение ока, и они погружаются в немоту, от которой могут освободить только книги. Ведь в этих краях речам не место, а когда нет места речам,
В этих чернильных саркофагах бумага впитала непроизнесенные слова. В этих молчаливых могилах вопят люди гор. Они ревут о невыносимой реальности, об обжигающем холоде, о навалившейся в конце дня усталости, о тревожных бесконечных ночах, о радости при виде покоренной вершины, о счастье в ясную погоду, когда лето просачивается в сердца, луга наливаются зеленью и шепчут цветы, о сильном запахе соломы и овечьего навоза, о ручье, переливающемся из синего в серый, а затем — из желтого в зеленый, о небесно-голубом источнике, петляющем в подсохшем лесу, о звездах, прибитых к куполу гвоздями, о восходящей луне, о воющих волках, об их клыках, о трещащих ледниках, об умирающих друзьях, о мужчинах и женщинах, которых больше нет, о вершинах, где из попутчиков — только гробовая тишина, о молчании солнца, о собаках и о старом стершемся посохе.
Подкравшись к Солялю, Гаспар увидел, что тот закрыл глаза и припал ухом к кожаному корешку книги, словно вслушивался в симфонию. Рассеянно улыбаясь, он словно пытался купаться в звуковых волнах, завитках и перепадах слов, гудящих под обложкой. Юнец подумал, что ему бы тоже понравилось когда-нибудь воплотить в бумаге и коже все, что не удалось выразить до этого. Гораздо больше, чем толкать сани в пронзительный ветер. Он представлял, как под конец своих дней будет сидеть перед старинными похрустывающими листами и покрывать их теми самыми стихами, которые кружатся в голове, словно снежинки. Слово наконец обретет СВОЕ место, какой-то вес в этом мире — хотя бы вес нескольких листков бумаги, обернутых в кожу. Соляль почувствовал присутствие Гаспара, мигом вынырнул из своих размышлений и открыл глаза.
— Соляль, все уже за столом. Присоединишься? Юнец кивнул, улыбнулся, взял одну из книг с полки, пролистал до пятьдесят третьей страницы и показал на какую-то строчку. Гаспар наклонился. Речь шла о Крае света, о первых попытках восхождения, о ледяных коридорах, о провалах, смертях, исчезновениях — о загадке вечно ускользающей от глаз вершины, словно сама материя была «высосана квантовым вихрем», как писал автор. Как это возможно, вопрошал он, что в мире по-прежнему остается такая великая тайна? Более того, почему никто не говорит об этой тайне? Почему вы ничего о ней не слышали? Мы ведь живем в мире, где загадки разгадываются, а границы определились уже почти полностью. Как возможно, что некий кусочек земли ускользает от любых научных расчетов? Почему вся планета не объединит усилия, чтобы решить эту проблему? Неужели все из-за недоступности Ледяной долины, этой местности на краю цивилизации, потерянной среди льдов? Или все из-за так называемого мифологического мышления жителей, и именно поэтому антропологи говорят, что эта вершина — всего лишь легенда и не имеет никакого отношения к реальности? Тем не менее несколько команд ученых отправлялись к этой горе и признавали ее величие. Все соглашались, что на этом месте возвышается нечто, сложно поддающееся измерениям, возможно, нечто, что выходит далеко за пределы размеров самой планеты, но никто не осмелился предположить, что у горы и вовсе может не быть вершины. «Покорение вершины — всего лишь вопрос времени и средств, — твердили они. — В грядущие десятилетия нужно предпринять серьезную экспедицию, чтобы больше не полагаться на любительские вылазки отдельных представителей местных народов долины и мифические рассказы, слагающиеся после них». Они писали подобные фразы в качестве заключения к своим доводам, тут же собирали вещички, быстренько возвращались в Город, пересекая бесконечные ледяные равнины, простирающиеся до самого моря, а там садились на корабль в мир, где климат был мягче, а человеческие убеждения — тверже.
Увлеченный чтением Гаспар захватил книгу с собой и направился к столу. Он положил трактат рядом с ломтем ржаного хлеба, пропитанным красным вином. Удивившись, Изе вытерла липкие руки о рубашку и пролистала до пятьдесят пятой страницы. Прочитав всего абзац, она разразилась хохотом:
— Ха-ха, философия?! То есть ты, Гаспар, из тех, кто болтает, рассуждает и осуждает?! Получается, ты ничем не лучше городских, которые думают, будто все можно выразить в теории? Или ты из профессоров, которые строят из слов соборы, разваливающиеся при малейшей метели?
Гаспар пожал плечами и в ответ на нападки промямлил, что иногда полезно подбирать слова к ощущениям и пытаться понять, из чего состоит жизнь. Изе снова рассмеялась:
— Нет. Вся эта философия — просто дымовая завеса. Я вот других истин не признаю, кроме пения моих собак, кусающего кожу мороза, жарящего макушку солнца и утешения в рагу из серны.
— Ага, верно сказано, рагу из серны — вот и вся правда! — подтвердил Вик, ударив кулаком по столу.
— Вот моя философия, — продолжала Изе, — чувствовать плоть мира в моей плоти. Стать его частью. Остальное — иллюзии, миражи для городских.
— Да! Полностью согласен с тобой, Пастушка! Иллюзии! Иллюзии городских. Кстати, с удовольствием бы съел какого-нибудь такого городского! — прогремел явно захмелевший Вик.
— Кроме того, всякие писаки тут не выживут! В наших краях нет места поэзии!
— А вот тут, Пастушка, я совсем с тобой не согласен! — заметил Вик. — Как бы мы тут жили без поэзии?
— Сама вслушайся в свои слова, Изе, — ответил Гаспар, — «чувствовать плоть мира в моей плоти» — разве это не поэзия?
— Конечно, только вот мои стихи вопят на ветру! Только родилась — уже в могилу! Мой язык исчезнет вместе со мной и не станет в самолюбовании плеваться чернилами на пожелтевшую бумагу. Мой язык и есть песня: он говорит, живет и умирает.
— Послушай, я не понимаю, чего ты завелась. Это просто книга, рассуждения о Великой, о попытках туда забраться и чуть-чуть о теории скалолазания.
Изе открыла трактат и снова захлебнулась смехом:
— Ах! Взгляните только на заглавие: «Вертикальный психологизм — опыт психоквантового восхождения к Великой». Хотела бы я посмотреть, как этот мозгляк пробирался бы сегодня утром сквозь снега! Шеф, если ты и вправду думаешь, что эта писанина поможет тебе увидеть вершину, то глубоко заблуждаешься. Лучше сосредоточься на крюках и кошках, если хочешь преодолеть ледяной коридор!
Повисла суровая тишина. Гаспар стиснул зубы и посмотрел на Изе, дав ей понять, что она перешла все границы. Он очень хотел бы представить ей свой план, но она никогда бы не поняла. Кроме того, он по-прежнему не мог признаться в своих намерениях связке, особенно теперь, после этого разговора, — лучше завтра, в Шлее, когда с работой будет покончено.
— Маша! Маша! Что я вижу? Котлы опустели, а животы сыты! Неужели настало время для настойки, или я что-то путаю? — прогремел Вик, чтобы разрядить обстановку.
Маша рассмеялась:
— Хорошо сказано, Буйвол! Приберитесь-ка на столе, а я принесу ледникового ликера!
Все засуетились. Маша воспользовалась случаем, чтобы задержаться ненадолго рядом с Гаспаром. Она положила ладонь на книгу и знаком показала ему следовать на кухню. Гаспар поплелся за ней до шкафчика, из которого Маша достала бутылку, полную едва светящейся зеленой жидкости.
— Так, давай сразу к теме: почему ты отправился в Шлею? Чтобы чинить электрические столбы? Нет, согласись, это маловероятно. Тогда зачем? И что это за история с камнем и восхождением? Ты снова попытаешься покорить Великую, так?
Немного поколебавшись, Гаспар ответил просто:
— Да.
— Так, про гору понятно. А что с камнями?
— Да а, с камнями… — Ион во всем признался: рассказал о своем мистическом видении Великой, о тайных вылазках к отцу Саломону, о куске духовного кварца, о предчувствии, будто вершина откроется в тот самый миг, когда он обретет вдохновение в коридоре.
Маша скривилась:
— И кого ты возьмешь с собой на Великую?
— Соляля. Конечно, если он согласится.
— Что? Юнца? Ему не хватит опыта, ты только напугаешь беднягу.
— Нет. У него есть все необходимые качества, чтобы туда отправиться. Помимо всего прочего, он обладает зорким сердцем. Идеальный спутник.
Маша сверлила Гаспара взглядом:
— Хорошо, ты тут Шеф. Но знай: если что-нибудь случится с Юнцом, малейшая царапина от камня на его шлеме, не видать тебе ни «Берлоги», ни нашей настойки. — Она протянула ему бутылку, предназначенную для стола связки. Выпивка светилась, словно урановая руда. — Ты велик, Гаспар. Ты всматриваешься туда, где остальные ничего не видят. Оттого тебя ждет либо торжество, либо погибель, но я должна предупредить.
— С удовольствием! Я тебя слушаю. Кстати, хорошо, что мы об этом заговорили, пара советов мне пригодится.
— Во-первых, остерегайся отца Саломона. Он непредсказуем. Его планы невозможно понять, а подсказки всегда двусмысленны. Часто кажется, будто он действует во имя всеобщего блага, служит какому-то делу, которое «гораздо больше его самого», как он любит повторять, однако он утаивает и личные амбиции. Короче, он может попросту тебя использовать.
— Понял.
— Во-вторых, я хотела тебя предупредить кое о чем. — Маша потянулась рукой к своей шее, на которой висело ожерелье из белых костяшек и кожаного ремешка, и сорвала его. — Я слышала, что зимой около Шлеи иногда бродит падший. Кажется, его зовут старик Миро. Он довольно безобидный, даже одинокий. Если вы с ним встретитесь, он, скорее всего, попытается вас отвлечь и навязаться в компанию. Я знаю, что могу полагаться на ясность твоего ума и осторожность, но насчет Юнца не уверена. Его легко сбить с толку. Если увидите падшего, не обращайте на него внимания, игнорируйте, не слушайте его жалоб, отводите взгляд. Если он не исчезнет, возьми этот амулет и помаши перед его лицом — вот так, — тогда он исчезнет. — Она помахала амулетом перед глазами Гаспара.
Тот взял ожерелье и убрал в карман.
— Понял. Спасибо, Маша. Давай вернемся к остальным.
Маша не торопилась.
— Я не закончила.
— Да?
— Задам тебе несколько вопросов: зачем ты гоняешься за вершинами? Есть ли у твоего замысла конец, или он так никогда и не воплотится? Есть ли предел жажде власти? А вдруг истинная вершина открывается только тем, кто сдается?
Гаспар потерял дар речи.
— Оставляю тебя с этими вопросами. А теперь ты волен идти на все четыре стороны.
Гаспар переступил порог кухни, поставил перед каждым товарищем по стакану и объявил:
— Вик! Ты, полное брюхо вина, и остальные, вот вам настойка, ледниковый ликер!
Бокалы наполнились, Вик достал кисет и пред дожил друзьям скрутить по сигаретке. Он поднял тост, выпил, снова налил, снова выпил, снова налил, снова выпил, закурил, крепко затянулся, довольно вздохнул и закрыл глаза. Вокруг стола густела дымовая завеса. Все посмотрели на Вика, уставившегося на пустой стакан. Тот встал, по-прежнему жмурясь, а затем затрясся всем своим древесным телом. Конечности задрожали, из горла донесся глубокий рев. Связка замерла. Сначала изо рта Вика раздались звуки, больше похожие на крики, но мгновение спустя они прояснились — до ушей собравшихся донеслись слова, складывающиеся в песню.
Вик налил себе в последний раз, залпом выпил настойку и разбил стакан о столешницу. Осколки посыпались на пол, снова повисла тишина — все порядочно опьянели. Последние строки парили в воображении, оттененном дымом, усталостью и выпивкой. Слегка покачиваясь, Гаспар встал и объявил повеселевшим голосом:
— Друзья! Товарищи! К озеру! Ледяная вода освежит наши потяжелевшие тела!
Едва волоча ноги, он снял со стены ружье для крупной дичи, висевшее над книжными полками, потряс им в воздухе и крикнул:
— К озеру!
Уронив табуреты, Вик и Изе встали, захватили бутылку настойки и присоединились к Гаспару, прогремев:
— Вперед, к озеру! К озеру!
Соляль едва успел захватить дубленку, направляясь за ними прямо к выходу. Снаружи по-прежнему бушевала метель: небо затянуло, поднялся ветер, крутя снежные вихри на пустынных улицах. Мороз кусал кожу Соляля, тот накинул дубленку на голову, изо всех сил стараясь не потерять из виду Вика и Изе, которые уже мчались по дороге, вьющейся над крышами домов, и Гаспара, стрелявшего в воздух и оравшего:
— К озеру! К озеру!
Они добрались до замерзшей воды. Гаспар зарядил ружье патронами крупного калибра и пальнул несколько раз в поверхность озера. Без предупреждения Вик с бутылкой в руке тут же прыгнул в едва образовавшуюся прорубь и зарычал, словно зверь. Лед разошелся с глухим треском, расширяя прорубь, куда, в свою очередь, нырнули Изе, Гаспар и Соляль.
Посреди ночи Соляль вдруг проснулся, почувствовав чье-то присутствие. Он был в тесной комнатушке на втором этаже, вторая дверь слева, как и говорила Флора. В камине тихо потрескивало пламя. Заледеневшая одежда оттаивала на стуле. Соляль повернулся посмотреть, кто развел огонь, и увидел ее, голую, лежащую под боком и, кажется, уснувшую. В потемках ее белые руки походили на лунные волны, а волосы ниспадали на глаза, словно полуночные облака. Он нежно убрал пряди со лба и обнаружил, что на него глядят зрачки — две черные дыры. Говорят, черные дыры искажают время и пространство, и если бы человеческое тело было способно переносить звездную силу, мы могли бы путешествовать в прошлое или будущее в считаные секунды. То же самое с этими глазами: они искривляли, сжимали, высасывали душу того, кто осмелился в них посмотреть, и уносили в неизведанные края. Соляль любовался, стараясь найти в них какую-то зацепку, отражение — хоть что-нибудь, но видел лишь черноту, настолько же черную, как глубины Вселенной, как истинное выражение нашей дикой сущности, зверя, кроющегося в каждом из нас. Флора прижала палец к губам, повелев молчать, а затем провела руками по его телу. Она чувствовала изгибы мышц и упругость ягодиц, вдохнула его запах, попробовала на вкус его язык, как вдруг из нее вырвалась стрела желания. Они ласкали друг друга еще какое-то время, а затем Соляль вошел в нее.
«Теперь я спокойна, — повторяла она себе, — ты не ангел, Соляль, потому что держишь меня за бедра и проникаешь в тело. Знаешь, я люблю тебя, но не признаюсь, потому что женщины не произносят таких слов в наших суровых краях. Нам нужно проявлять силу духа, но сердце мое так же глубоко, как и твое. Однажды, любовь моя, может быть, я откроюсь тебе и скажу, что мне нравится твоя воздушность, твой пронзительный взгляд и твое тело, слитое с моим воедино…» И настало время вздыхать, покусывать шею, лизать грудь, обмениваться взглядами, смешивать пот и сплетаться языками. Ее длинные белые ноги сжимали его бедра, требуя усилить ритм, затем она полностью выпрямила спину, сидя на нем, и его твердый член пронзил насквозь ее лунное тело, из которого капнула крошечная капелька горячей крови.
Огонь потрескивал.
За окном луна орошала небо.
Полночь,
Затем они прижались животами друг к другу, ее влажная грудь легла на его торс, он продолжал движение, пока она покусывала его за ухо, издавая протяжные стоны наслаждения. Тела изогнулись в последний раз, напряжение спало, она схватилась за его спину, напрасно стараясь поддерживать единение плоти, уже неизбежно разделенной. Они вкусили блаженство до конца, и усталые глаза погрузились друг в друга. Повисло молчание, любые слова казались неуместными, потому что
Жизнь — настоящую жизнь, которая стоит того, чтобы ее прожить, — нельзя познать во чреве города, вычитать в книгах или изучить на университетской скамье по речам профессора в галстуке. Жизнь — настоящую жизнь — можно познать, перебираясь через горный хребет, взбираясь несколько дней напролет, когда посте изнурительного путешествия наконец-то расчищается горизонт. Тогда наши души приближаются к месту, где они появились на свет и куда стремятся, то есть к эфирному величию, сотканному из света и прячущемуся среди долинных вершин.
Там, наверху, совершается какой-то надлом и открывается истина. Человек сбрасывает бремя и чувствует пронзающее его дуновение. Но это не ветер. Это внутреннее дыхание, избыток эфира — отметка Духа.
Когда Зефир первым добрался до хребта Затонувшей Церкви, тучи рассеялись и снегопад прекратился. Перед ним предстал пологий склон, обнажающий широкую спокойную долину. Летом почва хребта Затонувшей Церкви усеяна сочной травой, проломником, гравилатом, горными васильками, ржавыми рододендронами или анемонами, похожими на нарциссы, — столько белых, фиолетовых, желтых, розовых или неоново-синих цветов оживляет округу. Но сейчас, посреди зимы, природа притаилась под снежным покрывалом: ледниковый засов в виде горного хребта походил на ослепительную скатерть, скупо усыпанную несколькими столбами-точками, несущими электрические провода.
У подножия хребта Зефир мог рассмотреть застывшую волну лавины, промчавшейся по всему склону и унесшей часть проводов. За ней несколько домов жались друг к другу, складываясь в деревеньку Шлея. А за ней наконец намечаются контуры края земли. Сердце Зефира сжалось. Там, в конце долины, склон резко уходил вверх, превращаясь в отвесную скалу, стирающую горизонт. Зефир прищурился в поисках неба, но увидел лишь груды камней, ледяные коридоры, этакие каминные трубы, стремящиеся к одной и той же вершине, которая скрылась в толстом слое облаков. Иногда высоко-высоко в небе тучи рассеивались, Зефир надеялся увидеть нечто, похожее на вершину, но пробившийся луч света обнажал лишь очередные скалы — одни только скалы и льды, рвущиеся в вечность.
Скалы и лед вместо неба — вот она, Гора-без-вершины, вот он, Вертикальный край света.
Тревога собаки улеглась, мышцы расслабились. Зефир повернул голову к Великой и закрыл глаза. Он знал, что сам родом оттуда, где когда-то его душа была едина со вселенной и куда она вернется после смерти. Сейчас же у него есть тело собаки — из костей, мышц, шерсти — и глаза, которыми можно всматриваться в мир.
Мойра поравнялась с ним и дала понять, что сзади люди движутся аномально медленно, борясь со свежими сугробами. Изе и Вик утопали, Гаспар выдыхался, Соляль потел поглощенной накануне выпивкой. Тем утром он проснулся один на белых простынях, с тяжелой головой от вчерашнего веселья. Заманчивые кофейные нотки донеслись из бара снизу, он вылез из постели и спустился по лестнице в общую залу, где вся связка уже завтракала в полной тишине. С приготовлениями к путешествию было покончено. Сумки собраны, вечеринка кончилась. На лица легла тень: Вик словно надел каменную маску, а Изе молчала и всматривалась в дно своей кружки. Облокотившись на барную стойку, Гаспар только и ждал отправления. Он беспокойно разглядывал карту: время шло, а снаружи по-прежнему валил снег. Чтобы добраться до хребта Затонувшей Церкви, потребуется идти четыре часа, а затем — еще час, чтобы сгуститься к сошедшей лавине. Пока они сделают всю работу, уже стемнеет, и им придется брести в ночи до Шлеи. Допив кофе, Соляль накинул дубленку, нахлобучил шапку из толстой шерсти на голову и отрегулировал ремни на сумке. Маша и Флора перецеловали путешественников одного за другим и открыли дверь. В «Берлогу» ворвался ледяной ветер, Зефир и Мойра первыми выскочили наружу, за ними — Изе, Вик, Гаспар и, наконец, Соляль, с трудом отнявший руку от ладони Флоры. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Теперь Юнец брел по снегу, томясь воспоминаниями о запахе Флоры, дыхании и влажных бедрах.
— Скажи, Гаспар, почему Флора не в связке?
— А! Понятия не имею; почему ты об этом спрашиваешь?! — с иронией ответил Гаспар. — Может, потому, что вы начнете друг друга за ноги кусать посреди экспедиции, например.
Соляль смущенно улыбнулся:
— Перестань! Мы никогда не стали бы заниматься подобным при задании, кроме того, она ведь…
— Я шучу, Соляль, шучу! Флора не с нами, потому что ты больше подходишь для текущей миссии, вот и все.
— Вот как? А что такого особенного требуется, чтобы чинить провода?
Гаспар засомневался и выдержал паузу.
— Для начала, чтобы добраться до сошедшей лавины, как ты уже понял, нужно уметь адаптироваться к меняющемуся рельефу, сопротивляться холоду и трудностям, обладать упорством и целеустремленностью.
— Конечно, только все это есть у Флоры.
— Да, но еще требуются кое-какие познания в электричестве! Вот как! Резать провода, спаивать их, расставлять растяжки — все это надо контролировать!
— Я в этом ни черта не понимаю, как и Флора, полагаю.
— Послушай, да, Флора наверняка обладает всеми необходимыми качествами, чтобы участвовать в миссиях связки, только вот она слишком упрямая. Я не нанимаю людей, которые в одиночку лезут через лавины в лютую метель. Подобные кадры — либо сумасшедшие, либо самоубийцы, они могут поставить под угрозу всю команду. А теперь мы вот как поступим: ты перестанешь задавать вопросы. Считай, тебе повезло оказаться среди нас. В твоем возрасте работать бок о бок в связке — это неслыханная удача. Ты здесь, потому что я тебе доверяю и хочу, чтобы ты набрался опыта и дальше участвовал в командной работе, поэтому перестань ставить под сомнение мои решения.
Соляль молчал.
— А, и вот еще что: знаешь, почему нужно избегать расспросов именно теперь?
— Нет.
— Потому что они крадут у тебя самый прекрасный пейзаж на свете!
— Это еще какой?
— Да вот этот! Взгляни, впереди Великая!
Соляль поднял глаза. Они поравнялись с Зефиром на хребте Затонувшей Церкви. Небо расчистилось до самого горизонта, заслоненного каменной стеной. Соляль сосредоточенно молчал. Справа от него Вик пытался расстегнуть ремешок и громко пыхтел. Никто не произносил ни слова, каждый достал из сумки по куску хлеба, сушеного мяса и овечьего сыра, которые Маша раздала им сегодня утром. Соляль отрезал складным ножом ломтик сыра, положил его в рот и откусил кусочек хлеба. Тишина густела, слышалось только, как дует ветер и жуют челюсти. Юнец подошел к Гаспару и прошептал:
— Скажи, сколько времени понадобится, чтобы добраться до лавины?
Гаспар закрыл глаза и прислушался к восточному склону горы.
— Гаспар, что такого особенного в этом месте?
— Мы на хребте Затонувшей Церкви. Видишь восточный склон?
— Да.
— Наверху есть небольшая впадина. Достаточно широкая, чтобы в ней образовалось озеро. Старики поговаривают, будто там давным-давно, еще до всякого озера, была деревня и даже церковь со множеством колоколов. Однажды ледник на вершине не выдержал и треснул, отчего во впадине начало скапливаться столько снега и воды, что поселение просто затонуло. — Он прожевал кусок сушеного мяса и продолжил: — Все те же старики болтают, что из поверхности торчат только крест колокольни и синеватое лицо Христа, выглядывающее из-под льда и вопрошающее небеса, отчего Отец покинул его. Говорят, будто ногами он по-прежнему раскачивает затонувшие колокола! Если хорошенько прислушаться к хребту, можно услышать настоящий подводный звон: металлический набат раздается под водой и наполняет всю долину влагой. Ты уже познал это невыносимое молчание Бога перед человеческим горем? — спросил Гаспар. — Кажется, этот вопрос Христа так и остался висеть там, в вышине, оставаясь без ответа небес. Почему Господь безмолвствует? Может, он не существует?
— Я не знаю.
— А может, он существует, только ничего поделать не может, столкнувшись с людским горем! Если Бог и существует, то он бездействует. Возможно, просто предоставил нам свободу, иначе какой же он Бог, если не предоставил своим творениям волю? И разве это все тот же Бог, который нас любит? Тебе бы хотелось повстречаться с таким Богом? Мне уж нет. Лучше сдохнуть.
— Откуда ты все это знаешь?
— Ты о чем? Об отсутствующем Боге?
— Нет, на это мне как раз наплевать, я про историю с затонувшей церковью.
— Услышал от отца Саломона.
— Похоже, он много всего знает. А ты там уже был? Видел синеватое лицо Христа?
— Нет, как-то не доводилось проверить эту легенду, но разве затем они существуют, чтобы мы их доказывали? Единственное, что мне хотелось бы познать, — это тайну Великой и ее чертовой ускользающей вершины. — Он взглянул на шапку облаков, разрезанную посередине надвое внушительным основанием Края света, и снова погрузился в свои мысли.
После обеда связка сняла камусы с лыж и, воспользовавшись ненадолго прояснившимся небом, спустилась по склону. Гаспар и Изе мгновенно вырвались вперед, рассекая порошу и крича от радости — ведь вправду замечательно скользить, порхать, лететь вперед по легкому снегу, на котором не чувствуешь собственного веса. За ними сквозь сугробы неслись Мойра и Зефир, однако Вик с Солялем медленно брели позади, стараясь удержать сани. Они уползали вперед по склону, и парни изо всех сил держались за ремни.
— Вот зараза! — воскликнул Вик. — Несутся по свежему снежку, пока мы пыхтим позади, словно пара быков! Неблагодарная работенка!
Соляль кивнул, не в силах произнести ни слова — настолько ноша оказалась тяжелой.
— Знаешь что, Юнец? Когда я смотрю на них, сразу понимаю: так и нужно мчаться по жизни, как по новой пороше! Не слушать плетущихся сзади муравьев, которые только и умеют, что вкалывать, в то время как мы — мы стадо серн! Надо уметь иногда сняться с якоря! Скользить, порхать, лететь, чувствовать силу волны, слиться воедино с движением — вот что! Склон уводит тебя вправо? Значит, едем вправо! Он направляет тебя влево — замечательно, мчимся влево! А если упадешь, прими собственное падение! Посмейся над ним и храни, как драгоценное воспоминание! Вот она, жизнь! Настоящая! Иначе, скажи мне, что это за существование без поворотов и падений?! Ну-ка, Юнец, хватайся за сани, дай-ка мне попетлять вниз, ну хоть немного!
— Нет, Вик, нет! — закричал Соляль.
Вик уже отпустил ремни и спускался по склону, поворачивая направо и налево. Соляль с ужасом наблюдал, как поклажа набирает скорость. Без Буйвола он не мог ее удержать. Сани промчались с десяток метров, Соляль завопил и уже приготовился упасть, потерять ботинки, лететь вслед, пока угол наклона не смягчится. К счастью, он заметил внизу внушительный силуэт Вика, уверенно опершийся на обе ноги и готовый принять на себя весь вес груза. Сани резко врезались в Буйвола, тот зарычал и остановил их, решительно схватившись обеими руками. Юнец прокатился еще несколько метров вниз и остановился.
— Ха-ха! Ты как, Юнец? Это моя любимая шутка, всегда срабатывает с новичками в связке! Остроумно, не правда ли, Юнец? Судя по твоей роже, вышло очень удачно! Думал, дяденька Буйвол бросит тебя посреди склона и позволит разъяренным саням протащить вниз? Ну уж нет, дяденька Буйвол всегда рядом, он остановит поклажу голыми руками!
Юнец встал, вытряхнул целый сугроб, забившийся за шиворот, отплевался снегом и заворчал, обсыпая Вика ругательствами.
Через час наша компания добралась до сошедшей лавины. Изе остановилась там, где провода скрылись под снегом. Она посмотрела на груду льда, подняла голову в поисках лучей солнца и обнаружила на вершине трещину, которая наверняка и стала причиной катастрофы. Пастушка заключила, что, судя по длине, лавина образовалась недавно: свежевыпавший снег скопился вверху, а затем сугробы не выдержали собственного веса и скатились. Пухляк понесся по склону с такой скоростью, что смешался с воздухом, образовав тем самым целый сильный аэрозольный фронт, поэтому столбы не выдержали еще до того, как снег до них добрался. Теперь оставалась лишь безобразная груда льда, из которой лишь кое-где торчали куски древесины.
Так всегда с лавинами. Дилетант лезет себе к вершине в ослепительном свете. Вокруг — тишь да гладь, как в раю. Вдруг за поворотом он замечает вихрь снега, крутящийся по льду, и восклицает: «Какая красота! Какая прелесть!» — и благословляет круговерть, не осознавая, что она — знамение лавины, чувственное предвестие смерти.
Время проходит, дилетант греется на солнышке, вихрь устремляется все выше, превращается в шквал, копит снег из сугробов, пока не образуется трещина. Затем он катится — сначала медленно, сам по себе, словно эскалатор, после чего масса набирает силу, ускоряется, и поначалу крошечный белый язычок становится объемнее вдвое, втрое, впятеро, вдесятеро… За несколько секунд снежный вихрь превращается в чудовище, от столкновения с которым ломаются кости и рвутся связки дилетанта, уничтожается все, что попадется на пути.
— Бойтесь прекрасных вихрей! — сказала Изе, воткнув лыжные палки в снег.
Вик шел следом, за ним — Соляль и Гаспар. Последний поднял голову, высматривая солнце в небе.
— Так, за работу! — объявил Гаспар. — Нет времени рассиживаться, уже поздно, похоже, придется работать затемно. Вы помните, что нужно делать?
Только Вик и Изе кивнули.
— Хорошо, повторяю специально для Соляля. Вик, Изе, разворачивайте материалы, пожалуйста.
Они расстегнули ремни, стягивающие поклажу, и вытащили один за другим шесть столбов и моток проводов на замену. Затем стянули брезент, скрывавший остальной груз, расстелили его и разложили поверх еще один моток металлического кабеля, ручной бур для льда, веревки, ремни, каски, перчатки, щипцы, клещи, кувалду, внушительные колышки, кошки, чтобы взбираться по столбам, несколько патрубков для подсоединения и с десяток петель для фиксирования проводов.
— Вот как мы поступим, — начал Гаспар, — порвав провода, лавина вызвала короткое замыкание, и отрубило трансформатор по линии, идущей через деревню Снежной Богоматери. Получается, нам надо подсоединить еще работающий кабель к замене и закрепить его на временных столбах, которые мы установим прямо на сошедшей лавине. Вик, Изе, начинайте резать рабочий кабель вверх по склону и подсоедините его к замене. Затем мы с Солялем проделаем отверстия во льду, чтобы укрепить столбы. Если они будут слишком крениться, наладим растяжки. Судя подлине пути лавины, пяти столбов хватит. Как только покончим с каждым из них, уступим место вам для дальнейшей работы: Изе заберется наверх и с помощью петель протянет провода. Вик, ты будешь стоять внизу и подавать ей необходимые материалы. Проделаем операцию пять раз, соединив замену с концами рабочего кабеля, и отправимся в Шлею проверить, восстановилась ли подача электричества. Я попросил Машу включить напряжение из деревни Снежной Богоматери в восемь вечера. И речи быть не может, чтобы мы тут задержались дольше. Понятно?
— Ясно, Шеф, — ответили Изе и Вик, уже направляясь к месту, где оборвались провода.
— Что ж, Соляль, за работу, — сказал Гаспар, показывая на деревянные столбы. — Для начала надень кошки. Снег лавины оледенел, так будет безопаснее.
Соляль нацепил шипы. Он выбился из сил от проделанного накануне пути, выпивки, четырех часов подъема в гору утром и падения со склона. Увидев габариты столбов, он чуть не расплакался от усталости, но сдержался, так как не собирался выставлять себя слабаком — особенно перед Изе и Виком. Он стиснул зубы и помог Гаспару поднять один из столбов. Они медленно продвигались по хаосу, оставленному лавиной, пока Гаспар не скомандовал:
— Вот здесь! Стоп!
Они положили столб, вернулись за буром, деревянным молотком, растяжками и принялись сверлить дыру во льду. Подняв столб, они установили его в получившееся отверстие. Как только Гаспар убедился, что тот крепко стоит, он снял шипы с ботинок, натянул на икры кошки для лазания по дереву, забрался по столбу, держась за ремень, накинул на верхушку один конец растяжки и попросил Соляля закрепить второй на косогоре:
— Здесь слишком крутой склон. Со временем снег лавины уплотнится и начнет медленно скользить вниз. Растяжка позволит столбу устоять и не укатиться под давлением.
Вбивая колышек в твердый снег, Соляль понял всю бессмысленность происходящего: конечно, сегодня вечером подача электричества восстановится, но надолго ли? Через три месяца, по весне лавина растает, и вода унесет с собой все столбы, словно какие-то травинки. И даже до потепления скопившийся снег окажет такое давление, что древесина попросту раздробится на щепки уже через пару недель. Растяжки ничем не помогут: их вырвет изо льда так же, как и столбы. Он хотел поделиться этими мыслями с Гаспаром, но промолчал. Почему Вик и Изе никак не реагируют? Неужели они до сих пор не поняли, что починка проводов — всего лишь повод, чтобы Гаспар добрался до Шлеи? Получается, они слепо следуют его странным планам? Или на самом деле все в курсе, что конструкции получатся хрупкими, но их все равно нужно возводить и, несмотря ни на что, вернуть свет последнему жителю Края света, пусть и на пару недель?
Солнце укатилось за горизонт. Оно спряталось за горными вершинами и умирало в тишине. Взобравшись на пятый столб, Изе наблюдала, как темнота пожирает мир вокруг. С тех пор как она подсоединила замену к рабочему кабелю алюминиевыми рукавами, прошло четыре часа, и теперь они оказались по другую сторону сошедшей лавины. Волчий вой пронзил наступающую ночь. Стая собиралась спуститься по склону. Вереница галок, чьи черные крылья лишь подчеркивали мрак, пролетела над мачтой Изе. К счастью, сугробы помогали различать хоть какие-то контуры земли. Снег — это покрывало из света, расстилающееся по косогору и способное восполнить животным нехватку солнца. Без него мы бы превратились в подлунных существ, именно он преображает мир в сияние и превращает зиму в небесное время года, подвластное ангелам и богиням.
Похолодало. Похолодало настолько, что Изе слышала, как кровь внутри вен на щеках сворачивается и замерзает. Иногда она хлопала перчатками по столбу, чтобы руки не одеревенели, сжимала и разжимала губы, чтобы они не слиплись, вспоминала о летних деньках, когда зеленеют луга и шепчут цветы, а она долгими часами пасет овец под лучами солнца в компании Артура. Она выгоняла скот из хлевов на пастбища, погружала ладони в теплую шерсть ярок, наблюдала, как свет лижет валуны, а под конец дня сидела с Артуром и собаками у печки. Еще вчера младенец прижимал белокурую голову к ее груди, она рассказывала ему сказки, истории для детей и собак, о лете в наших сердцах, о зеленых лугах и шепоте цветов. Они засыпали у огня, Артур прижимал лицо к овчинной куртке, пламя плясало, дрова потрескивали, верхняя часть печки извергала жар, в котором можно было согреть суп и посиневшие фаланги… Нет, устанавливать столбы на Краю света — это не жизнь. Все вокруг меня умерло, но я не погибла, я жива, в моих венах течет горячая кровь, у меня еще столько любимых людей и нерассказанных историй. Как же ты задолбал, Гаспар, я хотела бы выйти из связки. Но разве это возможно? Чем я буду кормить Артура следующую зиму? Ну же, Изе, дело почти кончено, осталось продеть провод в последнюю чертову петлю — и можно валить отсюда.
Она взглянула вниз, бросила конец веревки Вику и попросила подать последнюю петлю, которую осталось закрепить. Вик молчал и стоял как вкопанный, спрятавшись за ледяным панцирем, сжимающем все его существо. Вопреки обыкновению, его руки совсем не слушались, а веки слиплись от мороза. Его разум покинул тело — ведь замерзшие тела не оказывают должного гостеприимства проявлениям духа — и отправился на север, гораздо севернее этих мест. Он повернул вспять пространство и время, чтобы добраться
— Эй! Вик! Вик! Петлю, пожалуйста, — крикнула ему Изе, — или ты ждешь, пока мы тут насмерть примерзнем к столбу на самом краю долины? Ты этого хочешь? Давай, Буйвол, поднажми, почти закончили!
Вик пришел в себя и прикрепил петлю к концу веревки, которую Изе тут же подтянула к себе.
— Черт, оно, конечно, стоило того — свалить с Великого Севера, чтобы оказаться здесь, в долине пингвинов.
Изе закрепила петлю, попросила Вика протянуть деревянной палкой концы рабочего кабеля и замены к верхушке столба. Она спешно соединила провода:
— Готово. Я подключила замену к тому концу линии и только что закрепила ее на последнем столбе. Дело сделано. Можем уходить, Шеф.
— Подтверждаю, — ответил Гаспар, уже собиравший вместе с Солялем инструменты, — сложим оставшиеся материалы и пойдем в Шлею. Не теряйте ни минуты, уже стемнело и морозит по-крупному!
Они засуетились, звеня поклажей, зажгли фонарики и надели лыжи. Вик запрягся в сани, затянув ремни вокруг пояса, и через десять минут связка отправилась в путь.
Когда наша связка добралась до Шлеи, тучи рассеялись и в небе замерцали звезды. В окошке единственного дома едва горел свет. Гаспар подошел к двери и решительно постучал три раза.
— Кто там? — спросил хриплый голос.
— Связка, отец Саломон.
Дверь со скрипом приоткрылась, обнажая вытянутый силуэт.
— А, спасители! Да благословит вас Господь, дети мои, входите!
Прихрамывая, отец Саломон повел их в столовую. Он шел неуверенно, выглядел нелепо: поверх бежевой сутаны накинул дубленку, под которой блестел крест, висевший на веревке для скалолазания. Они оказались в полуразрушенном помещении, где прямо на каменном полу стоял один-единственный деревянный стол. На нем мерцали несколько подсвечников, столешницу залило приличным количеством воска — свидетельство долгих дней, проведенных в темноте. В углу потрескивала печь, на которой дымился котелок с супом. Над ней, как и по всем стенам, было развешано белье на веревках. Пара засохших цветов лежала на полках крошечного шкафчика посреди смехотворных плюшевых сусликов, привезенных из «Берлоги».
— Отец мой, — начал торопливо Гаспар, — почему вы по-прежнему пользуетесь свечами? Неужели электричества все еще нет?
Отец Саломон удивленно взглянул на него. В его туманных глазах мелькнула грядущая слепота.
— О нет! Нет, электричества все еще нет, с чего вдруг ему возвращаться?
— Так мы же только что починили линию. Уже за восемь, Маша, наверное, восстановила напряжение. Все должно заработать, отец мой.
— Нет, я уверен, что нет. Я, конечно, слепну, но все еще могу отличить свет лампочки от пламени свечи!
— Ничего не понимаю, мы восстановили все провода, поврежденные лавиной; вероятно, где-то случилась еще одна поломка. Либо Маша не восстановила напряжение, но это, я полагаю, невозможно.
Тогда отец воскликнул:
— Ах да! Ну разумеется! Какой же я глупый! Я забыл вас предупредить!
— О чем?
— Представьте себе, вчера мне понадобилась веревка, чтобы перевязать связку дров. Да-да, я наводил порядок в амбаре, позже объясню, как вдруг меня осенила гениальная идея: я пошел и срезал кусок провода прямо у деревни и заменил им веревку, отличная мысль, не правда ли?! Я подумал: в любом случае линия повреждена, электричества нет, так пусть хотя бы провода сгодятся! Я спилил два столба — вжух. Как только они упали, я взял нужный мне отрезок проводов. Вы, наверное, не заметили, линия висит прямо над деревенькой, да и уже стемнело. Ах! Какой же я глупец! Надо было вас предупредить, только как?
Изе возмущенно ответила:
— Погодите-погодите. То есть вы сами повредили линию здесь, прямо в деревне, и не сообщили нам?
— Повредил, повредил! Какое громкое слово! Нет, я позаимствовал кусочек проводов, чтобы перевязать дрова… Вот так! Откуда я вам возьму здесь веревку? Неужели сплету из шерсти моих козочек?
— Подождите, старик Саломон! Вы говорите, что мы пересекли всю Ледяную долину в метель, морозили задницы, гадали, выживем ли вообще, чтобы починить ваш чертов участок линии, который принесет вам чертов свет, а теперь вы заявляете, что мы в самой жопе мира, где вы сами срезали провода для дров?!
— В действительности все гораздо сложнее, дорогуша…
— Вот дерьмо! Ну каков идиот! Дурак! Мы вам не клиентская служба и не бродячий цирк! Мы — связка! Мы не должны потакать капризам какого-то отшельника, мы помогаем людям, жизни которых угрожает опасность! Понимаете?! Ну-ка, посмотрите на мои руки, пальцы, давайте, потрогайте! Глядите, как прекрасны мои крошечные пальчики, все синие и одеревеневшие, а ведь это последствия сегодняшней работы — и ради чего? Все впустую! Ну уж нет, идиот! Эй, Гаспар, тебе нечего сказать?! Ради чего старикан заставил нас прийти сюда? Чтобы чайку попить?
— Ну же, дамочка, спокойнее, спокойнее! Не думайте, что старик Саломон осмелился бы обратиться к вам из-за какого-то электричества. Какие пустяки! Хотя — и тут я с вами полностью соглашусь — дело оказалось и вправду бессмысленным. — Он чуть улыбнулся. — В действительности вы явились сюда за гораздо более существенными материями, которые — и я в этом уверен — осчастливят каждого из вас. Но перед тем, как приступить к истинным причинам, мадам, прошу вас, успокойтесь. Вы выбились из сил. Поэтому присядьте, и я подам вам не только чайку, но и красного вина с супом. Это всех утихомирит.
— Что еще за причины? Надеюсь, они того стоят, ваши причины, потому что, если вы опять заладите о проводах, ноги моей больше не будет в вашей чертовой Шлее!
— Изе, успокойся, — приказал Гаспар. — Дай отцу все объяснить.
— А ты чего с ним соглашаешься? Мы два дня провели на краю гибели, вчера ты чуть не сорвался в пропасть, если бы я не подоспела вовремя с собаками, — и все это ради того, чтобы помочь психу, спилившему столбы в собственной деревне?! И ты не вмешиваешься? Нет, теперь я просто требую объяснений!
— Именно этим мы сейчас и займемся, — смущенно ответил Гаспар.
Отец Саломон встал, сходил за котелком и мисками для супа. Связка ужинала в тишине. Иногда кто-то поднимал голову и выискивал глаза соседа, но каждый был прикован к своей тарелке. Вик задумчиво жевал, Изе топила новые ругательства в угощении, Соляль вздыхал. Он вспоминал «Берлогу», где уплетал любимое рагу из серны и засыпал в объятиях Флоры, однако теперь ему достался лишь взгляд отца Саломона, подернутый зимой.
— Ну что, как дела в мертвый сезон, отец мой? — осторожно поинтересовался Гаспар.
— Плохо, ну а как иначе, по твоему мнению?
Гаспар пожал плечами.
— Я уже три месяца не видел солнца. Кажется, будто я парю в потоке времени и потерял ему счет, будто одна ночь сменяет другую в бесконечной веренице, а мороз… Если бы вы только знали, как здесь холодно, — слов из Библии не хватает, чтобы согреться, приходится пить настойку! До чего я дошел: предпочесть выпивку священным писаниям! Но вот вы сами мне скажите: можно ведь совместить оба занятия. Хотя, извините, я ухожу от темы. Если быть до конца честным, несколько дней назад часть кровли в амбаре рухнула под весом снега, все сено намокло — именно за этим я и попросил вас прийти. За этим и за перевязкой дров, потому что У меня вышло скверно. Если не починить крышу, сено сгниет, козам будет нечего есть. А некоторые из них уже заболели: кто-то ослеп, у кого-то копытца дрожат… В наши дни козочки не переносят зимы! Но что поделать, таковы трудности времен года. На этом я, пожалуй, закончу жаловаться, потому что, понимаете ли, я родился в этом доме и семьдесят лет отказывался его покидать. Таков мой выбор, нужно принять последствия. Хотя бы через меня Господь продолжает нести капельку света в глубину долины.
Он тоскливо взглянул на Гаспара. В черных зрачках таился луч надежды, что однажды дни станут длиннее, солнце приблизится к земле и растопит лавины, отрезавшие старика от остального мира. Весной глыбы льда превратятся в могущественный ручей, который чугунно зарычит и разнесет чудесную весть до самого Города. Тогда снова проступят дороги, а отец Саломон, в свою очередь, отправится по долине с известием о воскрешении, будет продавать сыр и кристаллы, вырванные из нутра горы. Лучи согреют его тело, деревенские отпразднуют солнцестояние, он повстречает других людей, увидит иные лица, а не одни только волчьи морды и скот. Наконец, когда звезда засияет высоко-высоко в небе, наступит час возвращаться в Шлею, пасти коз и возделывать землю, чтобы добыть из нее пропитание до следующей зимы.
— Вам нужна помощь, отец мой? — спросил Гаспар.
Изе нахмурилась и попыталась вмешаться, но отец Саломон опередил ее, воскликнув:
— Самое время, Гаспар! Отличная идея! Наконец то достойное предложение, и я бы сказал, под стать сложившимся обстоятельствам! — Он налил всей связке еще вина. — Думаю, никто не возразит, что нужно уладить возникшие трудности, о которых я говорил ранее; лишняя пара рук мне не повредит для починки кровли. — Отец Саломон посмотрел на Вика, затем перевел взгляд на Изе: — Само собой разумеется, потребуется помощь умельцев, например небесный дар Пастушки, чтобы подлечить моих заблудших овечек.
— Вот мерзавец! — возмутилась Изе. — А больше ничего не надо?! С каких пор связка приходит на выручку больным животным?! Кроме того, представьте себе, месье, я прекрасно справляюсь и с кровлей, и с овцами! Вик, расскажи-ка ему, кто чинил провода сегодня днем, чтобы провести сюда электричество, которое даром не нужно этому дикарю? Гаспар, что это за цирк? Сделай что-нибудь!
— Ну же, мадам Изе, сохраняйте спокойствие! Вы и вправду полагаете, будто я, отец Саломон, родившийся и выросший в этом самом доме, осмелюсь потревожить связку из-за каких-то бытовых хлопот? Вы плохо меня знаете, мадам Изе… Как я уже сказал, я прожил здесь всю жизнь и умру тоже здесь, не спрашивая ничьей помощи. Может даже, о моем погребении позаботятся стервятники, ведь редкий гость заглядывает в нашу деревеньку… Хотя если тут и окажется кто-нибудь на момент моей кончины, попробуйте выкопать могилу в этой вечной мерзлоте! Так, закинут мой труп на крышу и оставят гнить, по старинке! Короче, услуги, о которых я вас прошу, на самом деле смехотворны по сравнению с истинной причиной вашего визита. Сами увидите: я молю о такой ерунде, если сравнивать с великими вопросами, мучающими ваше воображение.
— Так расскажите о них и не ходите вокруг да около! — ответила Изе.
— Конечно, расскажу, но проявите капельку терпения… Кто-нибудь хочет еще супа?
Соляль протянул тарелку.
— Отлично! Молодость голодна! Ничего удивительного: пересечь всю Ледяную долину в такую вьюгу, как только подобная мысль может в голову прийти! Не перестаю удивляться, кто же побудил вас на это приключение! Простите, я не только заставил вас ждать, но вот теперь еще и провоцирую! Вот презренный старикашка! В общем, я говорил, что, помимо всяких домашних дел, вы обретете здесь деньги, славу и Господа.
Изе усмехнулась:
— Держи карман шире!
Отец Саломон пропустил мимо ушей ее замечание.
— Видите ли, мы бедны. Это факт, которому нужно взглянуть в лицо. Уверен, большинство из вас, кроме, наверное, мальца, мечтают — как бы это сказать — встать на ноги, освободиться от тяжкой доли разносчика в горах, пусть и престижной, но ввергающей в нищету, которая, в свою очередь, превращается — надеюсь, мои слова никого не обидят, — в некую форму рабства, не правда ли? — Он взглянул на Изе и продолжил: — Однако ж возрадуемся, друзья! Я нашел избавление от всех наших бед, от нашей бедности! Решение простое и неутомительное, так как речь о камнях, о целой жиле драгоценных камней, до которой лезть всего день!
Собравшиеся затаили дыхание.
— Дело было еще до лета, хотя снега и не думали сходить с вершины Великой. Я отправился к Насесту проверить, в каком состоянии тамошняя хижина, и оставить немного дров до наступления холодов. Видите, отец Саломон хоть и выглядит стариком, но летом ему еще хватает сил в ногах, чтобы взбираться выше, чем в молодости! Там, у Насеста, у меня оставалось время. Тогда я поднял ладонь над хижиной и увидел, что на уступе справа мерцает гранит. Как и любой другой знаток кристаллов, я не устоял перед искушением и отправился туда. Угадайте, что там, друзья? Сокровище! Огромные куски кварца, цветущие в трещине! Подхожу я, сердце колотится, внимательно разглядываю камни, как вдруг понимаю: передо мной не какой-то там грошовый кварц, а тот самый, духовный! Целая жила духовного кварца! Самый чистый хрусталь в мире, такой же прозрачный, как бриллиант! Настоящие жемчужины небес! Украшения ангелов! Гладкий, лучистый камень с одной-единственной трещинкой посередине — тем самым заточенным внутри духом, как поговаривают! Достаточно было только ударить молотком, отколоть крошечный кусочек, и я мог бы нашлифовать столько безделушек и не знать голода всю зиму. Но вот беда: не оказалось у меня с собой ни молотка, ни стамески… Как глупо! Я ничего не смог сделать. Пришлось уйти с пустыми руками, но я пообещал себе, что вернусь туда, как только появится возможность. Затем наступила зима, нога разболелась, а сокровище так там и покоится в уступе — такая жалость! — Казалось, он и вправду заново переживает разочарование. Старик сделал глоток вина и продолжил: — Вот почему, дети мои, с завтрашнего дня мне понадобится крепкий скалолаз, способный добраться до Насеста и крепко вдарить молотком по скале. — Он прервался и посмотрел на Гаспара, опустившего голову. — Если этому отважному альпинисту удастся принести сюда хотя бы пятую часть той жилы, уверяю, вам не придется работать до следующей зимы. Я отшлифую камешки и продам их в Городе, как только растает лавина. За день разлетятся, как горячие пирожки. Конечно, я отдам вам, скажем, пятьдесят процентов полученной прибыли, что составляет, поверьте, кругленькую сумму для бедняков вроде нас.
— При всем моем уважении, отец Саломон, я не понимаю, как на нас снизойдет слава и Божье благословение, если мы поможем с вашими махинациями, — сказала Изе.
— Верно подмечено, мадам Изе! Очень верно! Еще раз: не подумайте, будто отец Саломон обратился к вам из простых экономических соображений. Это уж совсем не по-христиански. Не стоит напоминать вам старую пластинку: «Блаженны нищие, ибо их есть Царство Небесное!» Хотя, согласитесь, Господь вряд ли будет возражать, если на деньги с кварца я заменю чертову кровлю — столько жизней спасем, одних только коз целое стадо, а за это Господь всегда благодарен. Также, если бы я использовал вас, чтобы попросту набить кошелек, меня обвинили бы в попытке подкупить связку, и я навлек бы на себя гнев всего местного населения, то есть почти никого, но достаточно, чтобы почувствовать нечто вроде стыда. В общем, раз уж вы здесь, есть еще одна причина, связанная со славой и Господом. Представьте себе, этот кварц невиданной красоты не только очень редкий, но также обладает магическими свойствами. Он действительно может наделить своего хозяина ясновидением, способным в мгновение ока разрешить все тайны и проблемы. Кроме того, если вы до сих пор не поняли, то знайте, что именно здесь, за этим столом, сидит прекрасный альпинист, возможно лучший из своего поколения. Добыв кварц, он обретет силу для того, чтобы добраться до вершины Великой, не прилагая серьезных усилий.
Все повернулись к Гаспару, который продолжал ерзать на стуле и перекатываться с пятки на носок. Раздраженная Изе ответила, что до сих пор не понимает, к чему ведет отец.
— А вот к тому, что, как вы все знаете, этот скалолаз каждый раз упирается в ледяной коридор и не может его преодолеть. Попробую выразиться его словами: наверху он чувствует что-то вроде «нехватки вдохновения» и «иссушения духа», отчего и не способен побороть последнее препятствие. Однако моя козлиная интуиция подсказывает: если он захватит с собой кусок кварца в этот коридор, то тут же найдет выход и отправится прямиком на вершину!
Гаспар пытался слиться со стулом, не осмеливаясь произнести ни слова.
— Соглашусь с вами, конечно, упоминать Господа — это некое преувеличение. Но вы только представьте: наш великий скалолаз практикует иной подход в восхождении — подход, который я бы назвал новаторским или даже революционным. Короче, он уверен, что загадка горы — это материальное воплощение нашего духа. Иными словами, он полагает, что реальные препятствия, возникающие на пути смельчаков, связаны с их личными неразрешенными проблемами. Таким образом, Великая — это всего лишь образ внутреннего пути, который каждому из нас предстоит проделать! Если следовать этой логике, преодолеть Великую — значит, преодолеть самих себя, найти где-то в глубине за иллюзиями, травмами и страхами истину и сущность. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но Великая — это метафора наших духовных поисков, а ее вершина представляет из себя финальную цель наших мытарств, то есть, согласно моей интерпретации, нечто вроде совершенства, освобождения, рая, вечности! В общем, вершина предлагает встречу с Господом, который, как и она, бесконечно укрывается от нашего умозрения. Вот почему в этом путешествии речь идет о Боге.
Он прервался, сделал глоток красного вина и окинул веселым взглядом собравшихся: Гаспар смущался, Изе едва подавляла гнев, Соляль закипал от возбуждения, Вик, казалось, замер в недоумении.
— Думаю, с объяснением истинных причин вашего визита покончено, дети мои; надеюсь, я вас не разочаровал. Теперь мне бы хотелось разузнать о практической стороне восхождения у нашего великого скалолаза. — Отец Саломон умолк.
Изе повернулась к Шефу и заговорила:
— Гаспар, скажи что-нибудь, пожалуйста. Скажи, что вся эта стариковская болтовня — неправда.
Гаспар сидел тихо.
— То есть это ты у нас великий скалолаз? И что все это значит? Ты снова полезешь на Великую, причем завтра?
Он встал, набрал в грудь воздуха и заявил, приняв самый решительный вид:
— Да, я ухожу. Завтра с рассветом.
— То есть мы проделали весь этот путь ради тебя? Ради твоих личных амбиций относительно восхождения? А история с починкой — лишь прикрытие?
— Авария и вправду случилась, Изе. И наш долг — приносить свет и приходить на помощь людям в этой долине, где бы они ни были и в любую погоду. Починить линию не удалось, то есть наша миссия не завершена, в ближайшие дни придется снова ею заняться. Что же касается восхождения, я согласен с отцом Саломоном: это важнейшее дело. Там, где ты видишь лишь одержимость, мы предвосхищаем великое открытие и тень славы для каждого из нас.
— Ты же не отправишься туда один?
— С радостью возьму с собой кого-нибудь из связки. Но это личное решение, я не могу никого обязывать.
Изе ответила:
— Не буду повторять свой ответ, ты и так все прекрасно знаешь.
Вик зарычал, закурил и впервые заговорил:
— Если хочешь лезть на Великую, вперед, начальник. Ты у нас Шеф, тебе решать. Хотя тут речь даже не о том, что ты главный в связке, теперь ты отвечаешь за свою жизнь и действия. Только вот, если тебе интересно, я тоже не пойду с тобой.
Все повернулись к Солялю. Конечно, он испугался, но Гаспар предлагал ему увлекательнейшее приключение всей жизни: оказаться у подножия Великой, добраться до Насеста, а может, и того дальше, куда еще не ступала нога юнцов вроде Соляля, стать товарищем того, кто первым покорит эту вершину, вернуться с духовным кварцем, который можно отшлифовать, оправить и подарить Флоре. Он закрыл глаза, уже вдыхая высокогорный воздух, покусывающий кожу, вслушиваясь в скрип шипов и стук ледоруба о скалы, всматриваясь в пьянящие душу вершины.
— Я в деле.
Собравшиеся изумились.
— Нет, Юнец! Ты с ума сошел! — закричала Изе. — Гаспар, отговори его… Ты же не потащишь туда Юнца?
— Изе, я принял решение, — ответил Соляль. — Мы только что согласились, что сами ответственны за свои действия, не так ли? Так вот знайте: пусть я и юнец, но хочу сам за себя отвечать.
Гаспар торопливо одобрил:
— Таков твой выбор. Что же касается меня, полагаю, Соляль обладает всеми необходимыми качествами, чтобы добраться до Насеста.
Вик открыл было рот, но отец Саломон опередил его:
— Вот и славненько! Потрясающе! Теперь, когда все разрешилось, Гаспар, каков твой план?
Тот и бровью не повел. Шеф выложил готовый план, который зрел у него в голове с тех пор, как они покинули Город:
— Мы, получается, с Солялем отправимся на рассвете. К полудню окажемся у подножия Великой, а в полдень уже преодолеем Плитняк. Днем полезем по диагонали к Каменному лесу и, выходит, доберемся до Насеста к вечеру. На следующий день я собираюсь к уступу за кварцем. Соляль подстрахует. Как только добудем кристаллы, вернемся в Насест и оставим их. Соляль тоже там останется, а я начну взбираться к коридору. Попробую покорить вершину, затем спущусь в хижину, откуда мы вместе с Солялем проделаем обратный путь. Все это время Вик и Изе будут здесь и помогут отцу Саломону починить линию, установить столбы и подлечить скот.
— А если ты не вернешься? — спросила Изе.
— Вернусь. С кварцем и картинкой вершины Великой, запечатленной в памяти. Это будет целый подвиг. Ученые со всего мира съедутся в Город пообщаться с нами. Мы разбогатеем, станем знаменитыми. Теперь уже поздно, а мы все устали. Если нечего добавить, оставьте нас с Солялем, чтобы мы снарядились и отдохнули.
Они встали, повисла свинцовая тишина, Изе и Вик убрали со стола, развернули матрасы и одеяла прямо на каменном полу.
Гаспар, Соляль и отец Саломон отправились в соседнюю комнату, где находилось все необходимое для экспедиции. Отец уже все приготовил: он выложил на стол две каски, конопляную веревку, маленькую тряпичную сумку, из которой торчали стальные крюки, несколько карабинов, четыре ледоруба — по два на каждого, — гетры и кошки с двенадцатью шипами. На балке болталась сумка побольше, куда отец поместил молоток и стамеску, чтобы вгонять в скалы страховочные крюки и собирать кристаллы. Он подошел к Гаспару и прошептал:
— Гаспар, отойдем в сторонку, я должен кое-что тебе дать.
Они удалились в темный угол комнаты, и отец протянул ему пару перчаток из толстой кожи:
— Возьми их с собой, надень, когда будешь работать с кварцем. Также не снимай очки при добыче. Пусть духовный кварц и скрывается подо льдом, я слышал, будто он способен сжечь человеческую кожу и лишить зрения.
— Понял, отец мой.
— Также может выйти, что даже в перчатках долгое пребывание с кварцем может свести тебя с ума, хотя, возможно, именно это и называют вдохновением? Короче, если почувствуешь, что разум ускользает, будь осторожен.
— Да, отец мой.
— И последнее: вероятно, вы будете не одни у Насеста. Зимой там бродит печальный дух. Если память не подводит, кажется, его зовут Старейшина Мира, или старик Мире, или…
— Старик Миро. Да, Маша говорила о нем. — Гаспар показал амулет на шее.
— А! Вижу, Маша тебя уже предупредила. Очень хорошо.
— Что-то еще, отец мой?
— Не знаю, стоит ли того… После твоего звонка я изучал…
— Что?
— Как бы сказать… Если твои предположения верны, Великая — это материальное воплощение пути к вечности, не правда ли?
— Да.
— Получается, как я и говорил за столом, вершина должна обладать теми же качествами, что и вечность?
— Следуя этой логике, да.
— Тогда тот, кто до нее доберется, должен тоже обладать этими качествами?
— Наверное, да.
— А какие свойства у вечности?
— Понятия не имею, отец мой. Неподкупность? Совершенство?
— Например. А можно сказать, что наш мир — вечный?
— Нет, потому что здесь все меняется и преображается, отец мой.
— Вот. Получается, если человек доберется до вершины Великой, он сам станет вечностью и покинет этот мир?
— Наверняка. Короче, я не знаю. Возможно, вечность и есть движение нашего мира, отец мой, и за его пределами. Лучше скажите, к чему вы клоните?
— Если честно, сам еще не понял. Вынужден согласиться, предположения мои слишком туманны. Ты что-нибудь слышал о таком странном феномене, как световое тело?
— Нет. А должен был?
Казалось, отец Саломон колебался.
— Нет. Ни к чему. Я стар, я устал, разум играет со мной злые шутки! Лишние разглагольствования. Здесь такие длинные ночи! В общем, возвращайся с кварцем и вершиной, отпечатавшейся в памяти, и мы наконец-то разбогатеем! Вот это приключение! Однако ты прав, пора ложиться спать. Увидимся завтра на рассвете, перед вашим отправлением, не так ли, Гаспар-ловкий-словно-серна?
— Да, отец мой.
— Хорошо, сынок, тогда спокойной ночи!
Снаружи тьма сшила между собой звезды. Только Мойра не спала. Люди, эти лишенные шерсти собаки, улеглись уже давно. Закрыв глаза, Мойра стояла у порога и вдыхала свежий ветер, щекотавший нос. Она чуяла ночь, населенную видёниями: человеческими снами, взмывающими из каминных труб длинными завитками, и снами волков, которые свернулись в глубине своих нор и с испугом грезили о чудовищных образах полулюдей, полуволков. Вдалеке она слышала вой стаи — пение ее предков. В жилах леденела кровь: Мойра вспомнила о диких бесконечных ночах, когда голод пожирал ее изнутри. Она думала о великих кровопролитиях и о зове плоти. Связки рвались, кости хрустели, в горло брызгала горячая кровь, мышцы сжимались. В то время никакой контракт не связывал ее с людьми, в ту эпоху она была волчицей, а не собакой,
Поговаривают, будто у гор нет души. Будто они лишь груда неподвижных камней, смехотворные неровности на поверхности глобуса, рога Земли.
Поговаривают, будто гора — это пустыня, приобретающая лишь те значения, которыми наделяет ее человек. Они утверждают, что весь ее образ сводится к зеркалу, показывающему человеку недостижимый идеал, собственную фантазию или лицо, которое лишь он один желает видеть.
Поговаривают даже, будто гор вовсе не существует.
Будто их нет без людского взгляда, будто они не могут воплотиться без оживляющего присутствия духа, который приводит их в движение и боготворит.
Приближаясь к подножию Великой в полной темноте, Гаспар плевать хотел на все эти бредни. Он-то знал, что каждая великанша обладает собственной душой, то есть особенным характером, причудливой атмосферой, которые не зависят от человеческого восприятия. По своему опыту Гаспар мог утверждать, что черты той или иной вершины влияют на темперамент людей и животных: например, на пике Штандарта округлые скалы являют мощь, но при этом демонстрируют долю смирения и даже нечто, что можно принять за гостеприимные объятия. В Лощине водопадов камень оранжевый, склон пологий, а трава сочная и ароматная. Хребты окружают пастбище, посреди которого блестит голубоватая жемчужина — горное озеро. Там, в щедрой зелени, прячутся тысячи насекомых, и сытые здоровые овцы с бойким взглядом бродят по округе. Там хочется остаться, покататься по траве и написать живительные стихи. Разве не это называется душой горы, спрашивал себя Гаспар. Разве это не впечатление, влияние или особая энергия, исходящие от массива?
Если это так, то Великая обладала исключительной душой. Гаспару никогда не удавалось описать то двойственное чувство, возникающее внутри при виде ее: эта необъятность, длинные череды валунов, провалы, склоны и трещины вызывали одновременно приятное эстетическое восхищение и ощущение ужаса. Временами он усматривал в Великой воплощение идеальной формы, совершенную архитектуру, но всего через несколько секунд видел перед собой лишь гигантский стержень с зияющими черными дырами, дробленый камень, груды щебня — уродливое и беспокойное чудовище. В этих долинах животные отличались тревожностью: глаза овец были красные, налитые кровью, время от времени звери в резком порыве избирали странные маршруты, после чего бросались в бездну, где их тела разбивались о скалы и приземлялись прямо у ног стариков, которые перекладывали всю вину на духов, обитавших в ущельях. Здесь больше нет волков. Суслики и те сбежали. Казалось, только стервятникам по сердцу такие вершины, правда, те в них тоже не гнездились. Созерцание Великой — это сладкий кошмар, и охватившее душу отчаяние объясняется, наверное, тем, что гора всей своей необъятной бесконечностью напоминает человеку о его посредственности и, пожалуй, ничтожности.
Но Великая — это не напоминание об аде, а человек не ничтожество, подумал Гаспар. Он так же велик, как и вершины вокруг! Стоит ему только столкнуться в битве с отвесной скалой, перебраться через уступ над Насестом — тот самый уступ, где покоится духовный кварц, — как гора перестает казаться врагом и превращается в союзника.
Там, прямо над хижиной, можно услышать мелодию, спускающуюся с самых небес. Прозрачные ноты стекают по коже и проникают в тело, отчего на душе легчает и пробуждается великая радость. Человек дрожит, на глаза наворачиваются слезы, в голове рождаются слова — причем не просто слова, а поэмы, сыплющиеся сверху от ангелов, о которых иногда рассказывают книги в «Берлоге», заточив их в бумагу и кожаный переплет. Соляль слышит их, даже не прочтя ни строчки.
Она увлекает его ввысь, словно помогает достичь самой благородной и бесконечной части его самого. Ее очертания вещают о мире, который построен по иным законам, чем существование внизу. Она воплощает настолько тонкую истину, что Гаспару не удается ее познать, и именно поэтому он возвращается к Великой — чтобы расслышать тихий шепот, увлекающий вверх, испытать возникающее и внезапно исчезающее вдохновение в ледяном коридоре.
вязкая темнота склеивает между собой окружающие формы: руки смешались с землей, земля — со скалами, а скалы — с небом. Человек вплетается в огромное тело мира. Чтобы прозреть, ему придется дождаться, пока лучи солнца разбавят ночь и обнажат контуры материи.
без света остается лишь брести с фонариком на лбу. Гаспар идет впереди, чуть за ним — Соляль, обернувший вокруг торса старую веревку. Карабины звенят, ударяясь о бедра, на сумках висят каски, пара кошек и два ледоруба, закрепленных крест-накрест.
Они бесшумно собрались посреди ночи. Огонь в печи еще потрескивал, Изе с Виком спали, только отец Саломон бодрствовал и поджидал их у порога, укутавшись в дубленку. С серьезным лицом он достал крест, приложил его ко лбам путешественников, а затем, не сказав ни слова, распахнул дверь. Благословленные ржавым распятием, они отправились в экспедицию под Млечным Путем.
Они брели уже три часа, когда небо едва посинело и начало прорисовывать контуры Великой. Как только первые лучи коснулись вершин, Гаспар остановился на ковре из сухой травы — одном из последних до морены, — достал все необходимое, чтобы приготовить кофе, и протянул дымящуюся чашку Солялю, куда Юнец тут же окунул кусочек печенья. Тепло кружек проникало через пальцы, сочилось сквозь поры в тело. Впереди просыпалась Великая, одетая в зимнее платье: казалось, она потягивается на солнышке и ледниковый панцирь вот-вот треснет. С каждым лучом стена простиралась все дальше и выше: у подножия лежал снег, над ним резко устремлялись вверх побелевшие ото льда скалы, словно небо засасывало их.
— Откуда зайдем? — поинтересовался Соляль, указывая на гору.
— Где-то через час мы должны добраться до сугробов. Придется надеть шипы и двигаться к основанию той скалы. Там начнем взбираться: сначала преодолеем Плитняк, это что-то вроде гладкого каменного трамплина к вершинам. После него надо залезть на уступ, который пересекает Великую по диагонали направо до Каменного леса. По идее, за ним находится Насест. Должны добраться к концу дня.
Соляль с дрожью глядел на предстоящий маршрут. Гаспар показывал пальцем на самую верхнюю видимую часть Великой, пока та не скрылась в облаках.
— А ты уверен, что мы успеем?..
— Да, отсюда кажется невозможным, но на самом деле там немного лезть, не волнуйся!
— Что чувствуешь на такой высоте?
— О! Оттуда можно увидеть звезды посреди дня.
— Что?! Звезды? Днем?
— Да, там, наверху, небо меняет окрас, становится темнее, насыщеннее, и голубизна превращается в нечто иссиня-черное, этакое преддверие космоса… Вот и получается, что днем там видно, как сияют звезды! — Гаспар сделал глоток кофе и продолжил: — Кроме того, там так высоко, что почти не хватает воздуха. Высота сжимает череп, в горле пересыхает, хочется блевать. Каждый шаг, каждый жест требует неимоверных усилий, словно несешь на плечах всю тяжесть неба, поэтому приходится идти медленно: вот ты бредешь, а пространство ширится, время сжимается, минуты кажутся часами, а метры — километрами!
— Что?
— Все замедляется, занимает больше времени: на триста метров по пологому склону может уйти целый день! А солнце катится по небу с прежней скоростью. Поэтому дни проходят быстрее, а пространство выглядит шире, больше.
Соляль поднял голову и с любопытством посмотрел на вершины.
— Но сложнее всего устоять перед опьянением высотой: нехватка кислорода мешает сосредоточиться. Тебя бросает из эйфории в невыносимую усталость, глаза слипаются, тебе захочется прилечь на землю посреди дня, потому что ты будешь уверен: снег — это мягкая теплая постель, как простыни в Шлее. И вот ты засыпаешь с улыбкой на лице, уверенный, что хорошенько отдохнешь за ночь, только вот эта ночь будет бесконечной, а потом, тридцать лет спустя, найдут твое замороженное, прекрасно сохранившееся тело все с той же улыбкой на лице. Либо ты вдруг снимешь всю страховку и понесешься вприпрыжку к хребтам, будто на прогулку вдоль озера. Опасная штука — опьянение высотой! Именно поэтому нужен надежный товарищ, способный привести тебя в чувство. Однажды мы застряли на южном склоне у Ангельского пальца, одна из спутниц вдруг заявляет, будто у нее «в районе подмышек образовалось облако». Она почувствовала себя такой легкой, словно «сможет взлететь до вершины» — ее слова! Ты бы только видел! Она размахивала руками, несла полную чушь. Пришлось силой притащить ее в хижину, привязать веревкой к кровати да еще и карабином закрепить! Представляешь? «Клик» — от полета ее удерживал только чертов карабин. Мы тогда прервали экспедицию и переночевали в хижине. Наблюдали за спятившей и ждали, пока это горное похмелье пройдет.
— Гаспар, но мы же не станем сходить с ума?
— Нет, Юнец, Насест не так высоко, а если кто-то начнет бредить, второй быстро приведет его в чувство! Ну же, не переживай, вот увидишь, там наверху так красиво! Однако рассиживаться нечего, вот уже рассвет!
Мир гораздо шире, чем мы думаем. Всю жизнь мы пытаемся его уменьшить, свести неизвестное к известному и отличное — к схожему. Больше не осталось неизведанных краев, мы позабыли об открытиях. Живем на своих территориях, обитаем в одних и тех же местах, любим одних и тех же людей, пока не доберемся до формулы «таков мир». Но мир не таков. Он гораздо шире, чем мы думаем. В нем скрывается бездна новинок и диковинок — огромная картина, ждущая, что ее найдут. Путь к Краю света учит нас именно этому. Каждый шаг — это преодоление себя, приближающее к истине, которая и является забвением.
— А что там наверху? — спрашивал Соляль. — Какая сторона мира открывается на вершине Великой? Может, там изнанка этой каменной пирамиды? Может,
Соляль замечтался. Лед скрипел под шипами кошек. Юнец продвигался за Гаспаром, который положил конец всем разговорам, когда они добрались до сугробов. Теперь шеф шел впереди решительно и сосредоточенно. Он надел темные очки и опирался на один из ледорубов, вонзая его в склон. Обмотанный веревкой Соляль держался в двадцати метрах за Гаспаром.
Белизна ледника рассеивала внимание. Соляль думал о Флоре, о ночном приключении в объятиях ее бедер, о волосах, скрывающих и открывающих лицо, словно чернильная вязь, словно тучи на грозовом небе — гроза, которая не разразится никогда… Ах! Он бы предпочел оказаться в ее руках вместо того, чтобы вонзать металл в лед и пытаться покорить Край света! А еще лучше, чтобы она оказалась здесь, прямо перед ним, указывала, куда ставить ноги, взбираясь по скале.
— Соляль, хватит мечтать! Смотри, как бы шипы с ботинок не свалились, и иди по моим следам, чтобы не угодить в трещину! — крикнул ему Гаспар.
Соляль вздрогнул, закрепил правую кошку, слегка стукнул по ней ледорубом, чтобы стряхнуть налипший снег, и побрел дальше по леднику.
Как и ожидалось, они добрались до подножия Плитняка через час. В этом месте скала взмывала вверх настолько круто, что на ней не оставалось льда. Гаспар молча снял шипы и соскользнул к косогору, привязанный веревкой к торсу Соляля. Он ловко приступил к первому этапу восхождения: широко расставив ноги так, чтобы крепко на них устоять, он принял форму ровного треугольника и протянул вверх правую руку, нащупывая опору. В считаные движения он добрался до следующего этапа — крюка, который он оставил в скале при прошлой экспедиции. Достав из рюкзака молоток, трижды постучал по страховке, стараясь вогнать ее поглубже, расстегнул карабин и закрепил его на крюке, после чего протянул через его петлю веревку, создав тем самым крепление на случай падения. Покончив с операцией, он позвал Соляля и принялся страховать его, крепко держась за веревку. Затем, когда Юнец поравнялся с Гаспаром, тот полез дальше, поддерживаемый товарищем снизу. Они повторяли операцию раз за разом, пока не добрались до края Плитняка, где их поджидало крошечное плато. Повернувшись к горизонту, они вдруг поняли, что оказались очень высоко над землей: отсюда те немногие домишки в Шлее уменьшились до скопления черных точек, затерянного в белоснежном океане. Прищурившись, можно было разглядеть черную линию — электрические провода, поднимавшиеся из Шлеи по хребту Затонувшей Церкви.
— Видишь хребет Церкви? Больше похож на какие-то холмики! — в эйфории закричал Соляль.
Но Гаспар не ответил: он смотрел в небо, которое затягивалось тучами. Казалось, он волновался. Нахмурившись, он бормотал под нос:
— Это нехорошо, это совсем нехорошо! Черт!
— Что такое?
— Старик сказал, что погода будет ясная, только, видимо, он ошибся. Вот дурак! Так жаждет заполучить свои камешки, что… если это возможно…
— Да что случилось?
— Посмотри на небо. Тучи собираются.
— И что? Они же не грозовые.
— Ага, только после таких туч быстро прилетает метель: вот увидишь, через час горизонт почернеет, поднимется сильный ветер, а может, и снег пойдет сегодня днем.
Эйфория Соляля улетучилась.
— И что же нам делать?
— Для начала поедим, затем продолжим лезть вверх. Проделать этот путь под силу даже в метель.
Достав ржаной хлеб, сушеное мясо и овечий сыр, Гаспар принялся торопливо есть, наблюдая, как тучи собираются на горизонте, плотнеют над их головами и натыкаются на зазубрины Великой.
— Скажи, зачем ты взбираешься? — спросил Соляль, пытаясь унять беспокойство.
— Думаешь, сейчас самое время для подобных вопросов?!
Соляль опустил голову, но Гаспар продолжил:
— Я взбираюсь, чтобы спуститься.
— Это как?
— Взбираюсь, чтобы спуститься, испытать радость от возвращения в долину, к животным, цветам и любимым людям.
— Но ты ведь можешь наслаждаться жизнью и без покорения вершин, разве нет? — недоумевал Соляль, показывая на несуществующую вершину Великой.
— А вот не получается, — ответил раздосадованный Гаспар. — Если я надолго остаюсь в долине, кажется, будто гнию и покрываюсь плесенью. Быт превращается в рутину, все вокруг становится безвкусным и бесцветным. Я забываю об удовольствии, об ощущении солнечного тепла на коже, о радости жить бок о бок с близкими! В каком-то смысле я умираю, медленно сгораю изнутри. Мне чудится, будто жизнь проходит мимо. Здесь, наверху, проведя несколько дней вплотную к скале и льду, рискуя в любой момент сгинуть, я вспоминаю, насколько жизнь в долине — то есть настоящая жизнь — прекрасна. — Гаспар выдержал паузу, затем повернулся к Солялю: — Понимаешь, я взбираюсь не из любви к адреналину и не в поисках смерти, наоборот, каждый шаг наверх оттачивает мою волю к жизни. Вершины в самом деле показывают нам на контрасте, как хрупко существование: после спуска все кажется таким красивым, отрадным и насыщенным. Я чувствую, как расслабляются мышцы, обостряются чувства, расширяются поры. Просто взглянув на ручеек, я ощущаю, как вода струится по коже, а прикоснувшись к горным цветам, понимаю их язык! Ах! Если бы ты знал, какие они забавные! Невинные, словно дети. Иногда, к собственному удивлению, я смеюсь вместе с ними! — Он прервался и стыдливо потупил глаза: — Ты же никому не расскажешь, особенно Вику и Изе? Только Маша способна понять подобные вещи. Кроме того, когда я возвращаюсь к близким людям, меня охватывает такая мощная волна любви: понимаешь, страх никогда больше их не увидеть открывает мне глаза на их значимость. В общем, не смерти я ищу, а жизни! Потому что гора — это усилитель вкуса, усилитель жизни! — Он выдержал паузу, доел и встал. — Впрочем, зачем я об этом рассказываю теперь? Момент не самый подходящий. Хватит болтовни! Продолжим взбираться, пока метель не поднялась.
Он убрал остатки еды и направился к уступу.
Посреди дня тучи окончательно сгустились вокруг. Как Гаспар и предсказывал, температура резко упала, подул ветер и посыпались первые снежинки. Все погодные явления превратились в ноты, встающие по местам в этой зимней мелодии: мало-помалу небо писало партитуру из белых точек.
Только Гаспар не очень то радовался спектаклю. На уступе его движения ускорились, а мышцы лица напряглись. Когда склон резко устремился вверх, Шеф полез первым, он сохранял прежний энергичным темп, но потерял в плавности, каждый рывок давался с большим трудом Временами Солялю казалось, будто Гаспар ругается, шипит и чуть ли не колотит скалу кулаками в перчатках, словно вступил в борьбу с косогором. Добравшись до крошечного плато, Шеф фыркнул, сдувая тонкую корочку льда, которая уже начала формироваться на лице, после чего крикнул:
— Эй ты, пошевеливайся, быстрее!
И Соляль, удерживаемый крепкой хваткой, изо всех сил старался не отставать от ритма, заданного Гаспаром, и не думать о пустоте, растущей под его ногами. Поравнявшись с Шефом, он едва успел выдохнуть, как тот уже полез выше:
— Ну же, Соляль, нет времени на возню. Надвигается настоящая буря.
И буря действительно догнала их под конец дня: она налетела с запада, как обычно; белое небо потемнело, кое-где мелькнули молнии, ветер усилился, и стало еще холоднее. Снежинки больше не щекотали щеки, а хлестали по лицу, превращаясь в свистящие пули с каждым порывом. Гаспар молчал. Его ресницы заиндевели. Кожа огрубела. У уголков губ образовались крошечные льдинки, грозящие вот-вот залепить рот — последнюю отдушину, оставшуюся человеку в мире, где господствуют метель, буран и мороз. Гаспар исступленно отряхивал скопившийся на одежде снег, поднимал голову, стремясь рассмотреть вершину склона, но видел лишь кремовобелый занавес, чуть затемненный стеклами очков. За дымчатой оправой бушевал апокалипсис,
Когда они добрались до Каменного леса, небо переменилось еще сильнее: тучи из белых превратились в серые, а затем и серый цвет стал клейкозеленым. Вокруг гигантские скалы устремлялись ввысь, разрывали тучи, в эти щели врывался ветер, гнусно посмеиваясь над искателями приключений. Великая гневалась. Продолжительные раскаты грома обращались в молнии. Скала затрещала и сбросила кусок камня на тысячу метров вниз, небо рычало, земля буйствовала, воздух сжимался и разрывался сотнями оргазмов. Зигзаг рассек склон, распадаясь на множество лучиков света, которые побежали по всей поверхности мимо веревок и укреплений… Целая гора купалась в молниях, плескалась в громе, а посреди этой бури наши герои цеплялись изо всех сил — два затерявшихся живых существа, угодивших в каменный орган, исполняющий гимн ада.
Проснулись падшие. Грохот, ветер и два заблудившихся путешественника призвали их из глубин. Теперь призраки скользили сквозь ущелья, трещины и впадинки монолитов, льнули к ушам, коварно шепча и поджидая, что вот-вот молния поджарит одного из смельчаков, что они упадут, переломают все кости и очутятся в ледяном одиночестве. Снизу Соляль видел, как падшие вьются вокруг Гаспара, пока тот качается, нерешительно пошатывается среди скал и некогда угасших теней. Сможет ли он им противостоять? Найдет ли он дорогу к Насесту до наступления ночи, до того, как мышцы окоченеют, тьма поглотит их и потушит последние огоньки надежды?
— Гаспар, Гаспар, быстрее! В какой стороне Насест? — кричал Соляль ветру.
Ему ответила молния, сверкнув в небе, и тут Юнец увидел невообразимое: прямо над Гаспаром отчетливо висел какой-то силуэт. Третий человек, облаченный в бежевый плащ и дырявую шляпу, смотрел на них, сидя на уступе и скрестив руки на широкой груди. В свете молнии Солялю показалось, будто на асимметричном лице под серой бородой притаилась странная ухмылка. Вдруг видение рассеялось.
— Гаспар, там, наверху! — крикнул Юнец, показывая на пустое место, но Шеф не слышал его.
Гаспар решительно продвигался по склону, забирая вправо. Он выбрался к Каменному лесу и ледяной тропинке, ведущей, судя по всему, в укрытие. Соляль наблюдал, как Шеф надевает шипы и ловко поднимается вдоль хребта, время от времени останавливаясь и крепко хватаясь обеими руками за вонзенный в склон ледоруб в неравной борьбе с ветром, который грозил вот-вот оторвать человека от земли. Гаспар обернулся и наконец крикнул:
— Соляль, сюда, быстрее! Все хорошо! Насест рядом!
Юнец с трудом добрел до Шефа. Гаспар похлопал его по спине и показал пальцем на выступ: вдалеке виднелась какая-то металлическая платформа на сваях. На ней — квадратная конструкция из листовой жести, намертво прикрепленная толстыми веревками к граниту.
Книги — всего лишь тени того, что мы переживаем, мимолетные следы прожитого на земле мгновения, чувства, превращенные в материю. Книги — это попытки возразить смерти, предложить нечто, способное ей сопротивляться. Но разве можно противиться смерти? Что никогда не заканчивается и находит свое место в книгах? Какой проблеск вечности может противостоять невыносимой конечности? Накопленный опыт? Истина скоротечного мига, проведенного на земле? Грубое предчувствие бесконечности? Встреча с прекрасным? Или же все это — иллюзия, отчаянное усилие оставить хоть что-нибудь после себя, что сотрется со временем, но побудет еще в книгах, воплотившись в бумаге и кожаном переплете?
Гаспар нацарапал несколько слов на пожелтевших страницах блокнота в Насесте. Обмороженная кожа жгла огнем. С бороды на страницы капала вода: льдинки таяли от жара, который исходил из печи, потрескивающей в центре комнаты. Одеревеневшие пальцы пытались оставить след, способный ускользнуть от смерти, а именно — от мгновений страха и опьянения, прожитых при восхождении. Изнуренный Шеф мечтал тут же рухнуть на металлическую кровать убежища, но если не описать прошедший день, то что от него останется? Он с трудом подбирал слова, чтобы описать красоту Великой, накрывшего скалы снега, ужаса от сверкнувшей молнии. Он вспоминал танцы с Машей, песни Вика, разговоры с Солялем. Мысли парили далеко, усталость навевала сцены длинных осенних дней, несколькими месяцами ранее, когда природа замерла в ожидании морозов. Луга краснели, лиственницы горели необъятным костром — в те мгновения лето оседало в душе, словно первые снега на вершинах, а за сухими листьями таились былые впечатления и упущенная любовь. Все это — сугробы, гром, пылающие лиственницы, лицо Маши — неужели все это лишь краткий миг, который мы силимся сохранить в ожидании смерти? Однако теперь нужно рассказать обо всем на желтых страницах блокнота, чтобы он тоже запомнил, насколько драгоценна жизнь. Ее нельзя утратить наверху, в когтях Великой.
На печке поджаривались ломтики ржаного хлеба и посвистывал вечерний суп. Время от времени Соляль приподнимал крышку, добавлял горсть снега, чтобы увеличить порцию, и возвращался к окну в передней части хижины: снаружи вершины превратились в волны, снег бомбил землю, ветер завывал так пронзительно, что все убежище поскрипывало. Юнец вцепился в спинку стула, словно стремясь сохранить равновесие. Будет ли разумным продолжать восхождение завтра и лезть за Насест в поисках кварца? Может, лучше подождать, пока буря уляжется, и при первой же возможности спуститься обратно? И что это за человек? Что за жуткий силуэт, мелькнувший в мокром свете молнии? Соляль повернулся к Гаспару:
— Что будем делать завтра?
Тот сделал вид, будто не услышал, дописал еще несколько строк в блокноте и поставил точку.
— Отправимся в путь! А ты чего хотел?
Соляль скривился и снова взглянул в окно:
— Переждать! Переждать, пока все не уляжется, а затем спуститься обратно! Какого черта мы тут забыли, вцепились в эту скалу? Я больше не могу, у меня сейчас голова лопнет из-за высоты, а снаружи апокалипсис. Ты только вслушайся!
Ветер налетел на платформу корабля-Насеста, хижина слегка качнулась, грозясь перевернуть кастрюлю, которая грелась на печи. Гаспар молча порылся во внутреннем кармане куртки, достал зубчик чеснока, очистил его ножом и протянул Солялю:
— На, добавь в суп. Поможет от гипоксии, разгонит кислород в крови.
Соляль бросил приправу в кипящую воду. Чесночный запах заполнил комнату.
— Ты что, испугался? — спросил Гаспар.
— Да, испугался! Я хочу вернуться как можно скорее, выбраться из этой дыры и отправиться в «Берлогу».
— Эх! Юнец! Ты увидишься с Флорой завтра, послезавтра и потом тоже! — засмеялся Гаспар. — С рассветом мы полезем над Насестом, что бы там ни было с погодой. Ты подстрахуешь меня снизу, а я быстренько слетаю до уступа с кварцем. За час управимся, как и планировали. Потом посмотрим.
Раздосадованный Соляль заворчал. Гаспар снял кастрюлю с огня, взял две миски и налил горячего супа.
— Скажи, Гаспар, если получится добыть кварц, что будем делать с деньгами отца Саломона?
— Ты и вправду хочешь знать?
Соляль кивнул.
— На выручку с побрякушек можно будет вернуться домой, для начала. Затем мы накупим земель, богатств и безделушек, полагая, будто все это принадлежит нам. Тогда мы перестанем ценить людей за то, какие они на самом деле, и станем радоваться только их дарам. По вечерам мы будем ложиться спать, отъевшись досыта, только вот сны забудут дорогу в наш дом. Мысли застынут, как и тело, а мнения превратятся в убеждения. Наше воображение умрет. Книги пропадут с полок «Берлоги». Падшие исчезнут навсегда. Мойра не вспомнит о волках. Отец Саломон забудет знахарские тайны, а Вик — куплеты Севера. А Великая больше не станет петь. — К горлу Гаспара подкатил ком. — Она… она превратится в груду камней, источник природных ресурсов. Потому что деньги с кварца закончатся. Опустошив ее недра от всего драгоценного, мы начнем продавать ее образ, ее красоту — или уродство — туристам, готовым провести денек на природе. Вот что я предчувствую, если мы положимся на богатство, Соляль! Город разрастется, поглотит долины, которые лишатся своих постоянных обитателей, и лишь редкие путешественники будут заглядывать туда на выходные. А мы заживем в домах, согреваясь в собственных убеждениях. Да, город разрастется! Он разрастется настолько, что ледники Великой сначала отступят, а потом и вовсе истают…
— Нет! Не истают! Того, о чем ты говоришь, не может быть!
— Великая будет стоять на прежнем месте только летними вечерами… — Голос Гаспара снова дрогнул. — Если прислушаешься, услышишь ее безмолвные страдания, ведь она лишится льда, защищавшего ее от солнца… Ведь никто больше не споет ей гимн, ведь наше воображение покинуло долины. Вот что будет с деньгами от кварца, вот что произойдет, если мы это примем.
— Но это ужасно… Получается, ты не собираешься тратить эти деньги? Не хочешь? Тебе бы они пригодились, если верить отцу Саломону…
— Я ни за что не приму деньги с кварца! — оглушительно воскликнул Гаспар. — На городской площади я гордо положу их в правый карман, чтобы показать, чего стоит наша работа. Но в тот же вечер отправлюсь на реку в час, когда солнце опаляет вершины, и выброшу в течение чертовы деньги с кварца. Затем я поднимусь, подберу рюкзак и продолжу разгуливать по долинам, продавая настойку и книги, помогая тем, кто оказался на краю смерти в горах. Бедный и изнуренный, иногда я буду засыпать на пустой желудок, а деньги с кварца прилипнут к речному дну, но так мои ночи не лишатся снов. — На этих словах Гаспар вытер рот рукавом. Крошечная слеза катилась по его щеке.
Он скрутил две сигареты, поджег их от пламени печи и отдал одну Солялю. Длинные завитки дыма устремились к потолку. Путешественники парили на грани между сном и реальностью, убаюканные теплом и покачиванием хижины.
— Гаспар, я хотел сказать тебе одну странную вещь.
— Какую?
— Когда мы были в Каменном лесу, я шел позади и увидел в проблеске молнии… силуэт.
— Что?
— Да, прямо над тобой старика в бежевом плаще, дырявой шляпе, с причудливым лицом. Он тут же исчез, как только молния погасла.
— Хм-м-м. — Гаспар затянулся. — Наверное, это был старик Миро.
— Кто?
— Падший, о котором меня предупреждали Маша и отец Саломон. Дух, бродящий по округе.
— А кто он?
— Понятия не имею.
— Что делать, если он к нам подберется?
— Не обращать внимания.
— Легко сказать!
— Это всего лишь падший. Он здесь, но его нет. Только ты наделяешь его сущностью. Нужно попросту предоставить его этой призрачной жизни: если он явится к тебе, игнорируй. Будет настаивать — прояви вежливость, предложи еды и питья, выслушай, но не вмешивайся, отвечай короткими незначительными фразами.
— А если он не отстанет? Если проявит агрессию?
Гаспар расстегнул рубашку, показал амулет, снял его с шеи и протянул Юнцу, чтобы тот успокоился:
— Тогда покачай этим перед его лицом. Маша говорит, что он якобы исчезнет.
Соляль взял амулет, надел его на шею и зевнул.
— Что ж. Мне… мне хочется спать, Гаспар.
— Конечно, надо укладываться. Завтра будет длинный день.
Гаспар подбросил дров в печь, и путешественники устроились в кроватях.
Весь мир — белый. Ветер чуть утих под утро, забрезжил свет, но снегопад продолжался. На поясе Соляля позвякивали карабины, он наблюдал, как Гаспар осторожно лезет над Насестом, опираясь преимущественно на правую руку. Иногда сверху сыпались горсти пухляка прямо на плечи, тут же исчезая сверкающей россыпью. В такие моменты нужно крепко зажмуриться, вцепиться в склон и ждать, пока все закончится, затем отряхнуть лицо, влепить себе пару пощечин, чтобы прийти в чувство, и взбираться дальше, медленно продвигаясь к уступу. Регулярный холодный душ из снежинок бодрил Соляля. Каждая упавшая пригоршня отгоняла сонливость, на мгновение стирала свинцовую тяжесть в голове и возвращала к суровой реальности скалы. Казалось, Гаспар набрался за ночь энергии: он насвистывал странные мелодии, иногда прерывался, оборачивался к Юнцу и говорил:
— Великий день, сегодня великий день, мы покорим небеса!
Он ловко взобрался на выступ над Насестом, забрал вправо и оказался на удобном небольшом плато. Снова приняв серьезный вид, он потер руки и объявил Солялю:
— Мы пришли. — Он посмотрел в небо и показал пальцем: — Видишь, там наверху гранит чуть светлеет? Это и есть уступ, о котором говорил отец Саломон.
— Хорошо. Что теперь?
— Я поднимусь на несколько метров, закреплю крюк, уйду чуть вправо, доберусь до уступа, где установлю еще одну страховку. Ты стой тут: если сорвусь, крепко упрись ногами в землю, чтобы смягчить удар.
Соляль кивнул, и Гаспар начал восхождение. Он довольно быстро залез к уступу, где закрепил второй крюк и продел сквозь него страховочную веревку. Затем он положил сумку на выступ, достал ледоруб и принялся очищать снег, добираясь до гранита.
Шли часы. Соляль стоял на месте, на морозе, практически подвешенный над пропастью. Одежду покрывал снег, который он не переставал отряхивать. Небо оставалось равномерно белым, снежинки стирали время, казалось, будто минуты коченели в пространстве. Иногда пролетала галка, словно мимолетная тень, напоминающая двум мужчинам, что нижний мир животных и людей по-прежнему существует. Гаспар терял терпение за возней на утесе. Он очистил от снега всю поверхность, рассматривая камень, который упорно оставался гладким — лишь изредка его пересекали линии льда.
— Ничего, ничего, ничего, Саломон! Ни черта нет на твоем уступе! Лишь гранит и мороз!
Пока Гаспар искал кварц, Соляль боролся со сном: голова болела, глаза щипало, хотелось присесть прямо здесь, на белом облаке, опускавшемся на волосы. Он даже задремал на мгновение. Вдруг до Юнца донеслась печальная мелодия. Он открыл глаза и увидел, что рядом с ним сидит старик в толстых кожаных перчатках и играет на скрипке.
— Как дела, Юнец? — спросил странный незнакомец, инструмент которого растворился в воздухе.
Сначала Соляль подпрыгнул, но тут же принял решение игнорировать старика и сконцентрироваться на Гаспаре, обыскивающем уступ над его головой.
— Скверная погодка, не правда ли?
Соляль молчал, но пришелец продолжал вещать медовым голосом:
— Да уж, видали и получше. Зря вы задумали лазить тут в такой день. Покорять Великую в подобную метель — чистое безумие!
Заметив, что Соляль по-прежнему его игнорирует, старик приподнял шляпу и протянул ладонь в перчатке:
— Однако прости, я только что понял, что до сих пор не представился. Пьер Миро, к вашей кончине… Ой, извини! К вашим услугам, конечно же! Пьер Миро, родился тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в халупе моих родителей прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад вот на этом склоне. Для одних — падший, для других — сам дьявол во плоти! — Он громко расхохотался: — Однако не бойся, я не злодей! Скажем так: мне просто не хватает общения. Видел я вас, тебя и твоего друга, в Каменном лесу! Ах, чудесный спектакль, не правда ли? Молнии, ветер, отвратительное зеленое небо, а посреди всего этого ада — вы, ну не прелесть ли? Вот так сюрприз! — Он перестал хохотать и снова заговорил серьезно: — Если бы ты знал, как здесь холодно. Да еще и ни души, одни только галки, целая армия галок, чертовы шакалы. — Он выплюнул красную мокроту, которая воспламенилась, едва коснувшись снега. — Я умираю со скуки, поэтому зимой развожу печь в Насесте и играю на скрипке.
Не глядя на него, Соляль сказал:
— Простите, месье, не хочу вас обидеть, но я знаю, что вы не существуете. Мой уставший мозг играет злую шутку. Но я должен сосредоточиться, чтобы подстраховать друга, поэтому вынужден попросить вас оставить меня в покое. — Он повернул голову к Гаспару, чтобы поинтересоваться, как у того дела.
Старик вежливо дождался ответа Шефа и продолжил беседу:
— О! Вот еще! Однако кое-что я могу сказать тебе наверняка: хочешь ты того или нет, скоро твой друг сойдет с ума.
— Что вы болтаете? Небылицы! У Гаспара трезвый рассудок, он владеет ситуацией. — Соляль вышел из себя; он резко повернулся к старику, увидев наконец его испещренное морщинами лицо и легкую аномалию в глазах: правый глаз был зеленого цвета, в то время как левый — карий.
Ну-ну-ну! Миро знает прошлое, настоящее и будущее! За шесть поколений он стал экспертом в области черной магии, дружочек!
— Я вам не дружочек, — беспокойно возразил Соляль, — и простите, месье, я не хочу вас обидеть по второй раз, но по прежнему считаю, что вы не существуете. Поэтому снова попрошу избавить меня от нашего присутствия.
— Ах! До чего же упрямы эти живые. Ну-ка, расскажи, как дела у Маши? Какие новости от отца Саломона? Эти двое добры. Представь себе, Маша иногда оставляет мне в миске мясо серны у двери посреди зимы!
— Вы не можете знать ни Машу, ни отца Саломона.
До Соляля донесся голос Гаспара, в мгновение ока прогнав призрака:
— Соляль, какого черта ты там сам с собой разболтался?
— Э-э-э… Падший пришел, который…
— Нет, нет и нет, ты же помнишь, его не существует, это всего лишь твой двойник, хорошо?
— Хорошо. Но он спрашивал про Машу и отца Саломона, а еще видел нас вчера в Каменном лесу. Такое ощущение, будто он нас неплохо знает.
— Он пытается посеять сомнения. Сохраняй дистанцию, игнорируй его, если вернется.
— Хорошо. А ты что-нибудь нашел?
— Нет, ничего, тут ничего нет, никакого тебе кварца… Сейчас перекушу и продолжу поиски. — Гаспар порылся в сумке, достал кусок хлеба и бросил его Солялю. На, поешь тоже, чтобы прийти и себя.
Поймав хлеб. Юнец увидел, как с севера летит стая ворон, кружась вад Гаспаром и спускаясь все ниже и ниже. Пространство между птицами умень шилось, они сложились в плотный шар, который, растворившись в воздухе, оставил после себя старика — теперь тот сидел подле Сол ял я, скрестив ноги по-турецки.
— Я голоден. Дай чего-нибудь пожевать.
— Куда делись вороны? Откуда вы?
— Помимо человеческих языков, я умею говорить по-вороньи. Я голоден. Дай чего-нибудь пожевать.
Дрожа от тревоги. Соляль отрезал кусочек хлеба и протянул его падшему.
— Спасибо, — сухо ответил тот.
Он засунул кусок в рот, мякиш пролетел насквозь и упал на землю. Старик поднял его и повторил действие еще раз — напрасно. В конце концов он бросил хлеб в пропасть.
— Эй! Это мой хлеб! Я был с вами любезен, а вы выбросили еду!
— Я хочу пить, дай мне что-нибудь, чтобы утолить жажду.
— Нет, если вы провернете то же самое, не дам.
— Я хочу пить, дай мне что-нибудь, чтобы утолить жажду.
Соляль протянул ему флягу, решив, что это лучшая реакция на непредсказуемое поведение старика. Тот поднес ее к губам, но струя тоже пронзила его насквозь. Опустошив флягу, он ругнулся:
— Чертова вода, пить невозможно! — Он щелкнул пальцами, и фляга наполнилась снова. В очередной раз старик поднес ее к губам, на этот раз зеленоватая жидкость спускалась по горлу, не выливаясь сквозь плоть. — Вот это, я понимаю, настойка! Так-то лучше, не правда ли? — Он отдал Солялю флягу, теперь полную тошнотворного ликера.
— Мне нужна вода, вода!
— Да нет, нет же, на горных вершинах нет ничего лучше настойки!
— Ну пожалуйста.
Старик снова щелкнул пальцами, и ликер превратился в воду. Соляль лишился дара речи. Пришелец заметил:
— А, и спасибо за одеяло вчера вечером.
— Эй! Вы даже не попросили! Просто заявились посреди ночи и стянули его с меня! Страшно было до дрожи!
— Я промерз до костей, говорю же, вы заняли мое место в Насесте, я остался один снаружи, посреди сугробов, как в аду!
— Но ведь падший не может замерзнуть. Если еда и вода проходят сквозь ваше тело, как вы можете чувствовать холод?
— Мы мерзнем от одиночества, а не от метелей! Вижу, ты не просто начал со мной разговаривать, да еще и заинтересовался моей персоной, это приятно!
Соляль успокоился и вспомнил советы Гаспара:
— Да, конечно, ваша жизнь очень увлекательна, месье, расскажите мне все.
— С удовольствием. Как я и говорил, родился я тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в родительской халупе прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад на этом самом склоне. Классика, быстрая смерть: одинокий охотник за кристаллами, как отец Саломон, только менее верующий, ха-ха! — Хохочущие губы обнажили резцы. Один был длиннее другого. — Однажды на этом самом уступе я искал дымчатый кварц, было темно, как ночью, и я поскользнулся, упал и умер. Потом путешествовал во времени… А ты знал, что раньше на этом месте был океан, давным-давно?
— Это невозможно.
— Так и было, представь себе, я сидел тут, на этом самом плато, ровно до вашего прихода, нырял в прозрачную соленую воду.
— Вы несете какую-то ерунду.
— Посмотри-ка, в доказательство я принес тебе аммонит. Это моллюск, который когда-то здесь плавал, не раньше чем позавчера. — Он достал из кармана доисторического моллюска, на удивление живого, по-прежнему склизкого и мокрого от морской воды. Старик положил его на снег, и тот тут же сжался от холода.
— Какой ужас! Спасите его!
— Я бы с удовольствием, только как? Как? Мы в шести или семи тысячах метров над уровнем моря, как его спасти?
— Вы же только что сказали, что достали его из океана вчера, так и верните его обратно!
— Вот оно что! Теперь ты мне веришь! Прекрасно, прекрасно.
У Соляля разболелась голова, старик утомил его, отвлек все внимание от Гаспара. Юнец воскликнул:
— Я ничего не пониманию! Кто вы такой?
— Пьер Миро, родился тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в родительской халупе прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад на этом самом склоне. Для одних — падший, для других — дьявол во плоти! Классика, быстрая смерть: одинокий охотник за кристаллами, как отец…
— Это я слышал! Вы уже рассказывали!
— Так чего ты бесишься?
— Вы меня с ума сведете, в самом деле, вы воистину приспешник дьявола!
На этих словах старик резко встал, размножился до трех призраков, занес над головой Соляля крючковатый ледоруб, выставил вперед большой резец и громогласно завопил:
— НИКОГДА НЕ УПОМИНАЙ ХОЗЯИНА!
Соляль в ужасе закричал и отпрыгнул назад, едва не свалившись в пропасть. К счастью, старик телепортировался за его спину и удержал от падения. Он вернулся к обычному облику и заговорил прежним медовым голосом:
— Прости, Юнец, я заигрался. Вижу, что утомил тебя, а ты ведь проявил доброту, дал мне еды и питья! Как тебе помочь, чтобы заслужить прощение?
— Исчезните, исчезните сейчас же.
Старик пропустил ответ мимо ушей.
— Твой друг наверху ищет духовный кварц, не так ли?
— Исчезните.
— А ты скажи ему хорошенько вдарить по ледяным прожилкам! Прямо за ними кроется кварц — прозрачный, словно слеза ангела, так поговаривают! Но осторожно, от этого камня сходят с ума! На этом я выполню твою просьбу и оставлю тебя. Хорошего восхождения, друзья!
И он растворился в воздухе, оставив вместо себя корчившегося на снегу одинокого моллюска.
— Соляль, будь осторожен! Ты чуть не упал! Что с тобой?
— Это все падший. Он меня напугал, но теперь исчез.
— Тем лучше, тем лучше. В следующий раз сунь амулет ему прямо в рожу, понял?
— Я забыл. Он силен. Кстати, он мне подсказал, что тебе следует ударить ледорубом по ледяным прожилкам, кварц под ними!
Гаспар выпрямился, отклонился назад, чтобы лучше рассмотреть откос, и забубнил:
— Точно. Лед, замерзшие трещины. Почему бы и нет.
Он приложил лезвие ледоруба к забитой льдом трещине и ударил. Ему в лицо вырвалась блестящая пыль, вдруг кусок камня отвалился и обнажил нечто прозрачнее льда. Удар расколол его, и в отверстии заблестела россыпь кристаллов, складывающаяся в серебристую розу —
— Он прав! Духовный кварц! Здесь! Целая жила! Повсюду!
Гаспар снял перчатки и изо всех сил заколотил по скале. Добычу он жадно прятал в сумку.
Соляль снизу наблюдал за ним. Добравшись до залежи, Гаспар принялся весело насвистывать. Чем дальше, тем быстрее лилась мелодия, пока не превратилась в неразборчивые звуки: свист, прищелкивание языком, хрипение. Соляль видел, как краснеют руки Гаспара при контакте с кварцем, как пульсируют виски, а по лицу течет пот.
— Гаспар, все нормально? — забеспокоился Юнец.
Гаспар повернулся к нему, и Соляль с тревогой заглянул в его пустые глаза. Они необыкновенно посветлели, подернулись дымкой и стали почти прозрачными. Конечно, он смотрел на Юнца, но взгляд его отсутствовал, словно его высосали далекие края. Однако какая-то жизнь по-прежнему теплилась в нем. На мгновение Солялю показалось, что в глазах Гаспара мелькнула серо-голубая волна цвета поверхностного льда — стремительный виток, вырывающийся из тела, из материи. Гаспар закричал с подозрительным энтузиазмом:
— Все хорошо! Хорошо! Соляль, мы не из этого мира!
— Это как?
— Мы не отсюда! Не отсюда!
Шеф жадно вцепился в очередной кристалл.
— Подними-ка меня повыше, ты…
— Гаспар, точно все нормально? — напрасно кричал Соляль.
— Ты, без начала и конца, подтяни меня к небесам, ты… — Вдруг он прервался, отвернулся и взглянул на горизонт.
На миг Соляль решил, что Гаспар пришел в себя, что эта проклятая гонка за кварцем окончена, что Шеф вот-вот спустится, они перекурят и выпьют горячего кофе в Насесте. Затем предпримут последний спуск под этим синим небом, отнесут кварц отцу Саломону, Вику и Изе, оставят самые красивые кристаллы в «Берлоге», и вся эта история с жилой и Горой-без-вершины закончится, но Гаспар не спускался.
Напротив, он снял каску, чтобы вытереть ослепительно блестящий лоб, распахнул куртку, оставшись лишь в красном шерстяном свитере, закатал штаны, стянул обувь и носки, после чего бросил все в пропасть — в качестве некоего подношения горе. Гаспар повторял, показывая пальцем на вершину:
— Соляль, мы не из этого мира! Наша истинная родина там, наверху!
Он издал первый орлиный крик, оставил сумку на выступе и полез с непокрытой головой и голыми ногами покорять облака. Веревка, связывавшая его с Солялем, быстро разматывалась в ритме этой адской горячки. Соляль запаниковал и начал взбираться к ближайшему крюку. Шеф замер на миг.
— Гаспар, остановись, это безумие! — кричал Юнец, но его слова отскакивали от скалы.
Веревка снова вытянулась в струну. Сила, влекущая Соляля вверх, превратилась в дьявольскую мощь — нечеловеческую, какую-то механическую.
Она сжимала Юнцу грудь и бедра, борясь со страховкой. Недолго думая, Соляль отстегнул один карабин. чтобы избавиться от давящего веса. и его тут же вздернуло наверх, где он избавился от всех креплений.
Так началась их безумная гонка ввысь — в небо, в никуда: Соляль не отрывал глаз от Гаспара, который поднимался по отвесному склону к вершине, к облакам, издавая крики хищной птицы. Соляль мчался, лез, скользил по косогору, ведомый дикими возгласами, оплевываясь снегом и кровью из потрескавшихся губ, и ему почудилось, будто лицо старика Миро парило в воздухе и насмехалось:
— Отличное восхождение, ребята, просто замечательное!
Не раздумывая, Соляль продолжал лезть вверх, куда его тянула веревка. Он без труда находил точки опоры, плавно превозмогал препятствия, словно бежал по вертикали. Усталость ушла, головная боль испарилась — теперь Юнец превратился в машину из мышц, влекомую неописуемой силой прямо к вершине. Он с ужасом обнаружил, что притяжение больше не действует на тело: густая пропасть постепенно растворялась, руки и ноги стали такими легкими, что, казалось, взбираются по скале, едва ее касаясь. Наверняка он вскоре попросту воспарит в воздухе, утянутый неестественной силой Гаспара. Где закончится эта безумная гонка? За облаками? На высшей точке хребта? Или Шеф в итоге оступится, поскользнется и пролетит тысячи метров в бездну, покоящуюся у подножия Великой? Вопросы исчезали, Гаспар продолжал свой вертикальный бег. Под ногами увеличивалась пропасть: сначала в два раза, затем — в три, десять, двадцать, тридцать. Насест превратился в далекое воспоминание, застывшее на несколько секунд на дне долины. Теперь они очутились в другом измерении — измерении Великой, непостижимом для человеческого ума, недосягаемом из Шлеи,
Вдруг гонка оборвалась. Гаспар добрался до широкого, на удивление гладкого плато, покрытого тонким слоем пороши, по которой змеилась веревка. Соляль решил молча идти за Шефом, внимательно высматривая следы на снегу. Они привели его к краю плато, где он обнаружил зияющую дыру — вход в грот, куда, наверное, отправился Гаспар. Соляль засомневался. Впрочем, разве он мог себе это позволить? Может, именно теперь необходимо положить этой погоне конец, дождаться ночи на краю неба и спуститься в реальный мир? Нет. Они в самом деле снялись с якоря, и отныне единственный исход находится не внизу, а на вершине Великой. Соляль вошел в грот. Внутри царила гробовая тишина. Снегопад унялся. Веревка перестала натягиваться, дав понять, что Гаспар замедлил бег. Шагая по темному гранитному коридору, Соляль увидел на том конце мягкий голубоватый свет, словно он пробивался сквозь прозрачную воду, извиваясь по стенам туннеля. Подойдя ближе, Соляль услышал глухой стук, эхом разносившийся по коридору: так-так-так, словно от удара ледорубом. Звуки разбивались о мерзлую землю. Соляль шел вперед, шум усиливался: так-так-так-фр-р-р-фр-р-р-ХРЯСЬ! Он добрался до конца коридора и оказался в идеально гладком круглом помещении. Прикоснувшись рукой к поверхности, он обнаружил лед — голый лед вокруг вместо камня. Он поднял голову и понял: стены стремились прямо в небо, формируя гигантскую вертикальную трубу, которая, казалось, упирается в свет на вершине.
— Ледяной коридор, — прошептал Соляль.
ХРЯСЬ! Кусок льда откололся и разбился прямо под его ногами. Юнец зарычал, снова взглянул вверх и увидел силуэт Гаспара, подвешенный посреди коридора. В горячке он сосредоточенно боролся со льдом шипами и ледорубами — так-так-так.
Перед лицом Юнца струилась веревка, угрожая вот-вот натянуться, как только Гаспар доберется до вершины. Нужно ли ее обрезать и оставить Шефа продолжать начатое? Тогда как он потом спустится? Он попросту потеряется… Нет, необходимо двигаться дальше — снова и снова, лезть к вершине Великой. Соляль нацепил шипы, вооружился вторым ледорубом и бросился на стену, вкладывая последнюю энергию в эту абсурдную погоню. Едва щеки коснулись льда, он почувствовал, как его вновь переполняет и тащит вверх невидимая сила: без малейшего труда Соляль поднялся над землей и ловко рванул вверх. «Так-так-так» — звенел металл о лед, пока бездна под ногами росла. Юнец преодолел треть коридора в состоянии транса и в надежде нагнать Гаспара, как вдруг донеслись скользящие по стенам голоса:
— Я был… как и ты… фр-р-р…
Соляль замедлился, потер лицо и прислушался.
— Как и ты… пока гора не поглотила меня… фр-р-р…
Бесконечно печальные голоса завывали:
— Я был… как и ты… пока тело не соскользнуло… в ледяной гроб…
Соляль остановился, нос к носу столкнувшись с чем-то, похожим на остатки деревянной рукоятки ледоруба, заключенной во льду. Голоса заговорили четче и громче:
— Я был… одним из вас, пока мир не выплюнул меня на эту стену, расшитую тишиной и инеем…
Соляль поднял голову и увидел над ледорубом часть ноги и ботинок с ржавыми гвоздями, торчащими из подошвы.
— Ты меня слышишь? Ты меня видишь? Ты, из крови, еще теплой крови, с живым взглядом?
Затем Соляль обнаружил бледное бородатое лицо с пустыми глазницами.
— Моя кожа посинела, орбиты превратились в дыры. Из них текут слезы, которые никогда не прольются.
Над лицом две ладони соединялись, словно в молитве.
— Взываю к тебе из глубин ледяной ночи, из бездны преисподней, откуда я смотрю в небо, надеясь однажды увидеть свет и погасшие звезды.
Голоса множились. Соляль окинул взглядом коридор и увидел над первым окоченевшим телом второе, третье, затем четвертое, сотни покойников в черных куртках, касках или шапках-ушанках. На некоторых мертвецки невыразительных лицах еще сидели темные очки. На шеях других висели карманные часы с застывшими стрелками. Все парили в синеве, которая, казалось, связывала их между собой. Это были падшие Великой, заточенные в лед при падении, чьи голоса складывались в гулкий морозный хор — высотный спектакль, вливающий в уши Соляля надежду «однажды увидеть свет, угасшие звезды, зеленые луга, луч солнца на странице, каплю росы… и глаза матерей, которые нас так любили». Соляль похлопал перчатками по лицу, чтобы прийти в себя. Раз. Два. Три. Он зажмурился и открыл глаза, но его по-прежнему окружала когорта падших, до его ушей доносилась песня утонувших в высотах ледника навечно.
Соляль продолжил погоню, впиваясь шипами в лед, подтягивая тело на стальных мышцах рук. Он взбирался быстро, стараясь позабыть об орде падших под ним. Чем выше он лез, тем глуше звучали их голоса, пока не умолкли окончательно, оставив его наедине с собственным дыханием, сердцебиением и лязгом шипов, обеспечивающих довольно слабую точку опоры. Несколько рывков спустя веревка перестала натягиваться. Замерев на мгновение, Соляль с трудом продолжил путь. Вдруг ему на плечи посыпалась горсть мелкого снега, отчего Юнец чуть не сорвался. Он выждал, пока ледяная пыль не рассеется, и поднял голову: Гаспар перестал взбираться. Его силуэт мелькнул в просвете на том конце. Теперь он изо всех сил боролся с пустотой, стараясь закрепиться на краю. То есть получилось. Он выбрался из коридора, того самого коридора, в котором застревал шесть раз подряд и откуда, по его же словам, можно достичь вершины Великой. Он исчез, и луч света хлестнул по лицу Соляля, по-прежнему висевшего в коридоре. Подтягивая Юнца вверх, веревка натянулась туго-туго, словно струна. Вдруг она странно завибрировала, Соляль увидел, как она обмякла, заскользила по-змеиному, но на этот раз — вниз. Падение ускорялось, веревка со свистом пронеслась, съезжая по стене, и Соляль в ужасе наблюдал, как другой ее конец пролетел над головой и устремился в пропасть. Запаниковав, он изо всех сил вцепился в ледорубы, чтобы его не увлекло за веревкой. Через несколько бесконечных секунд его тряхнуло, веревка резко остановилась, удерживаемая телом Соляля. Только в тот момент он в страхе посмотрел на болтающийся внизу и бьющийся о стенки бездны конец. Немыслимое произошло:
После этой абсурдной сцены, увидев конец обрезанной веревки, которая со свистом исчезла внизу, Соляль крепко задумался. Гаспар избавился от страховки и теперь оставался один с двумя ледорубами где-то между небом и землей, мечтой и реальностью, в месте, куда не ступала нога человека. Юнец в смятении представил расстояние, отделяющее его от Насеста, и с еще большим страхом — путь до Шлеи. Он никогда не представлял, что окажется так близко к небесам, над облаками, окутывающими вершину Великой. Что теперь делать? Бросить все? Отпустить ледорубы, прыгнуть в бездну и пополнить ряды падших? Или жить дальше? Но ради чего? Он представил Вика, Изе, Машу, Флору, вообразил зеленые луга, тепло печи, на которой закипает крепкий сладкий кофе, обжигающий кончики пальцев и согревающий нутро. Его охватило глубокое чувство умиротворения:
Соляль спокойно продолжил восхождение. Сначала вынул правый ледоруб из стены, вонзил его чуть выше, передвинув правую ногу, и проделал то же самое с левой стороны:
Сохраняя самообладание, он повторял одни и те же действия, пока не добрался до края и не выкарабкался из коридора. Яркий свет ослепил его. Соляль встал на ноги и обнаружил, что перед ним развернулось неестественно ровное плато, покрытое тонким слоем снега — таким же легким, как на платформе внизу коридора. Несколько снежинок закружилось в воздухе, слабый ветерок подул на дымку: Юнец очутился в облаках, но в этот раз они были сотканы из света. Он шел по равнине, шагая по следам Гаспара. Сзади по пороше волочилась веревка.
Вдруг он врезался носом во что-то и повалился на землю. Поднялся, попытался продвинуться вперед, но снова столкнулся с невидимой стеной. Соляль приложил руки к воздуху, ощупал препятствие и навалился всем весом. В абсурдной борьбе с незримой преградой он ругался, плевался, напирал из последних сил, пытаясь обойти заслоняющую путь силу, которая отрезала его от Гаспара. Соляль вздохнул и уселся в снегу. Скрипичная мелодия ворвалась сквозь парящие снежинки.
— Брось, Юнец, дальше ты не пройдешь.
Соляль обернулся и увидел старика Миро, который сидел по-турецки на земле.
— Только не вы! Только не сейчас! — воскликнул Соляль, нащупывая амулет на шее.
Старик Миро поднял руки в знак примирения:
— Амулет доставать ни к чему, Юнец, я здесь не за тем, чтобы досаждать тебе.
Соляль колебался, не достать ли ожерелье Маши, но все же поинтересовался:
— Тогда ответьте: где мы? Это сон или реальность? Мы были у Насеста, все шло нормально — ну, почти, на этой горе нет ни черта нормального, — потом появился кварц, вы собственной персоной, коридор с призраками, эта невидимая стена посреди… посреди пустыни! Что случилось с Гаспаром? Почему я не могу следовать за ним? Кроме того, где вершина? Где эта долбаная вершина?!
— Сон или реальность, сон или реальность — забавные категории у вас, живых. Сон и реальность смешиваются, спиваются воедино и исчезают в вышине этих земных гигантов, которые мы называем горами. Потому что все восходящее воссоединится.
— Старик Миро, я ничего не понимаю из ваших речей. Ответьте, иначе я достану амулет.
— Если честно, Юнец, я и сам не знаю, где мы. Я понятия не имею, что приключилось с твоим другом. В одном я уверен: ты не можешь пойти дальше.
— Почему?
— И это мне неизвестно. Знаю только, что твой час еще не пробил. Так решила Великая: тебе не позволено увидеть ее вершину.
— Почему? — повторил Соляль.
— Я не знаю. Могу только ответить, что подобное часто случается на Великой: когда альпинист достигает своих пределов, что-то мешает ему двигаться вперед совершенно необъяснимым образом.
— Но, выходит, у Гаспара получилось?
— И об этом, мой друг, я ничего не знаю. Я сам не могу преодолеть преграду перед тобой. Я пыта…
Старик Миро прервался, снежинки перестали падать. Огромное белое облако рассеивалось, дырявилось, и в эти проблески выглянуло небо — невозможное, иссиня-черное небо, днем усыпанное звездами.
А посреди этого неба в нескольких метрах над Солялем повисло невообразимое видение: смутные очертания свода с трещинами света, последние склоны Великой, стремящиеся к точке, залитой лучами высотного солнца. Немыслимая картина, подсмотренная тайна — трамплин в космос, его начало с оледеневшей рампой к местам, где материя парила в пустоте.
И по этим безупречным склонам
На глазах Соляля облако сомкнулось. Старик Миро испарился. Поднялся ветер, снежинки устилали землю. Гаспар исчез. Ничего не поделаешь. Надо спускаться.
Соляль спустился с гор. Он брел в ночи по направлению к Шлее. Несколько снежинок легло на его щеки. За спиной, словно скверное воспоминание, удалялась Великая. Временами он оборачивался и пытался рассмотреть красное пятно на невидимой вершине, но впустую, поскольку темнота накрыла собой мир, а Гаспар исчез.
На горизонте показалось освещенное окошко в домике отца Саломона. Там путника ждет черный кофе, разогретый на печи.
Соляль постучался и с порога объявил новость: похоже, Гаспар достиг вершины. Только вот он растворился, объятый небом над Великой. Отец Саломон ликовал. Вик и Изе опечалились. На следующий день они вернутся в «Берлогу» и расскажут о легендарном восхождении Гаспара. История разойдется из уст в уста сквозь время и переродится в эту книгу. Что случилось с Гаспаром? Он умер или попросту растаял в небе? Но разве это не одно и то же? Кто такой Гаспар? Святой или сумасшедший? Но разве и это не одно и то же?
Однако поговорим на эту тему завтра, ведь собравшиеся уже зевают, а огонь гаснет в печи. Лучше ляжем спать, насладимся черной ночью, населенной снами.
Я писал эту книгу три года в тени высоких вершин. Она никогда бы не появилась на свет без помощи команды издательства «Le Mot qui reste», Валида Бехти, Клары Арно, Эрика Байи, Люсиль Бон, а также всех тех, кто меня поддерживал вблизи и издалека в непростом выборе писать книги.
Издатель
Генеральный директор
Ответственный редактор
Литературный редактор
Художественный редактор
Дизайнер
Корректор
Верстка
Подписано в печать 03.08.2024.
Формат издания 84×108 1/32.
Печать офсетная. Тираж 3000 экз.
Заказ № 04836/24.
ООО «Поляндрия Ноу Эйдж»
197342, Санкт-Петербург, ул. Белоостровская, д. 6, лит. А, офис 422.
www.polyandria.ru, e-mail: noage@polyandria.ru
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами в ООО «ИПК Парето-Принт»,
170546, Тверская область, Промышленная юна Боровлево-1, комплекс № 3А,
Пер. Ю. Антоновского.