Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Оценивая потенциальную жертву, вор с любым уровнем интеллекта должен ответить на один важный вопрос, прежде чем взяться за дело.

Стоит ли риск приза?

Я знаю, это звучит достаточно просто. Поверьте, это совсем не так.

Возьмем в качестве примера мою текущую ситуацию. После нескольких недель кропотливого планирования и перелета на самолете через полмира я сижу в удобном кресле за столиком в баре на открытом воздухе на роскошном курорте в Сент-Круа, потягиваю клубничный дайкири и делаю вид, что листаю туристический журнал, хотя на самом деле провожу тайную разведку через зеркальные линзы своих солнцезащитных очков. Моя цель — или метка, на криминальном жаргоне — сидит на краю бесконечного бассейна в нескольких метрах от меня, громко смеется, запрокинув белокурую голову, ровные белые зубы сверкают на тропическом солнце.

Американцы. Всегда такой громкий смех и хорошая работа стоматологов. Я завидую всему, что у них есть.

У этого парня мускулистое телосложение и золотистая кожа, как у Хемсворта. На первый взгляд его можно принять за актера или модель, может быть, за одного из тех самовлюбленных псевдознаменитостей из Instagram, которые рекламируют безалкогольные напитки и дизайнерскую одежду для легиона фанатов-подростков. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживаются интересные детали.

Татуировка Корпуса морской пехоты на его левом плече. Ястребиная проницательность в его голубых глазах. Три блестящих круглых шрама на подтянутом животе.

Я видела достаточно шрамов от пуль, чтобы узнать их. То, что он выжил после трех выстрелов в живот, делает его еще более загадочным. По моему опыту, большинство людей умирают после первого выстрела.

Золотой мальчик¹ сидит на краю бассейна, свесив ноги в кристально чистую воду, болтает и смеется с самыми неожиданными собеседниками. Рыжеволосая девушка с созвездием татуировок на руках обнимает за талию огромного мужчину с широкими плечами, коротко стриженными черными волосами и мегаваттной улыбкой. Афроамериканка весом не менее 200 фунтов в неоново-желтом бикини и тюрбане в тон — и то, и другое она каким-то образом умудряется носить элегантно, — плавает на надувном матрасе с бледным мужчиной вдвое ниже ее ростом в черных плавках, с копной спутанных волос и безумными глазами.

Самая странная из всех — девочка-подросток с крысой на голове.

Она плавает в бассейне на небольшом расстоянии от своих спутников. С вьющимися каштановыми волосами и явно латинскими чертами лица и оттенком кожи она не похожа ни на кого из взрослых. Толстая черно-белая крыса, с довольным видом взгромоздившаяся на макушку девушки, словно это ее постоянное украшение, похоже, наслаждается беседой не меньше, чем теплым послеполуденным солнцем.

Через несколько мгновений девушка подплывает к краю бассейна и подтягивается на своих худеньких ручках, чтобы сесть рядом с золотоволосым мужчиной, повернувшись ко мне спиной.

Я вздрагиваю, когда вижу шрам.

Рваный и багровый шрам тянется от ее узких лопаток к пояснице. Он слишком неровный, чтобы быть хирургическим. Может, это был несчастный случай? Каким бы ни было его происхождение, он появился недавно. По моим прикидкам, не больше нескольких месяцев назад.

Боже мой, бедная малышка.

Я подозреваю, что из всех ее спутников у нас с ней больше всего общего.

— Еще дайкири, мэм? — Улыбающийся официант в белых шортах и шлепанцах склоняется надо мной.

— Нет, спасибо.

Официант кивает и уходит.

На бумаге эта работа выглядит просто. Проникнуть в номер саудовского принца Халида, который проводит медовый месяц со своей молодой женой, избавить ее от свадебного подарка — рубинового ожерелья весом в сто карат с безупречным двадцатикаратным камнем в центре — и уйти целой и невредимой.

На самом деле есть несколько существенных нюансов.

Во-первых, принц Халид путешествует в сопровождении группы вооруженных до зубов телохранителей.

Во-вторых, ожерелье не будет лежать на кофейном столике в ожидании, когда его украдут. Взлом сейфа неизбежен. Что требует времени, особенно если делать это тихо.

В-третьих, есть только одна дорога на этот эксклюзивный курорт и обратно, которая будет быстро перекрыта, если обнаружится пропажа ожерелья, тем самым блокируя мой выезд, если я не смогу организовать побег с помощью снаряжения для подводного плавания в Карибское море. Чего я не сделаю, потому что не умею плавать.

И последнее, но не менее важное: есть Золотой мальчик, который остановился в комнате прямо под апартаментами принца Халида.

Он, при надлежащем обращении, мог бы пригласить меня на чашечку кофе перед сном, тем самым обеспечив доступ в апартаменты принца Халида через балкон. Для этого нужно будет взобраться по водосточной трубе и ряду выступов на стене. Я не могу взломать считыватель карты-ключа входной двери, как делала бы обычно, потому что дверь Халида охраняют люди с полуавтоматическим оружием, так что единственный другой путь внутрь — через балкон. И попасть туда можно только с балкона нижнего номера.

К сожалению, в прошлом в номер отеля, где остановился Золотой мальчик, уже проникали, потому что в дополнение к считывателю карт-ключей он установил переносной дверной замок с сигнализацией, которая срабатывает, если дверь открывается. А если он потрудился это сделать, то велика вероятность, что внутри есть и другие устройства безопасности. Это значит, что лучший способ безопасно попасть в его номер — «подружиться» с самим мужчиной.

К счастью, он взглянул на меня уже в третий раз за пять минут.

Боже, благослови мою мать. Мои длинные ноги и высокие скулы — всё от нее. Если бы я пошла в своего отца, то была бы похожа на хоббита. Само по себе это неплохо, но уж точно не помогает соблазнять красивых американских мужчин, которые ведут себя так, словно вся их жизнь — это одна затянувшаяся вечеринка по случаю коронации короля.

Но Золотой мальчик не обычный плейбой, гоняющийся за юбками, у которого денег больше, чем мозгов. Хотя он изо всех сил старается казаться непринужденным и обычным, я вижу его насквозь. Он волк в овечьей шкуре. Это возвращает меня к первоначальному вопросу.

Стоит ли риск приза?

Конечно, стоит. Волки мне не ровня.

Улыбаясь, я поднимаюсь из кресла и направляюсь к бару, идя медленно, чтобы американец мог не спеша любоваться моими голыми ногами. Он соскальзывает с края бассейна и стоит по пояс в воде, чтобы получше рассмотреть меня.

Я заключаю пари сама с собой на то, сколько времени ему потребуется, чтобы сделать свой ход. Судя по тому, как он пялится, максимум еще пять минут.

— У вас есть обеденное меню? — спрашиваю я бармена, забираясь на барный стул и скрещивая ноги. На мне откровенное белое платье, которое подчеркивает мою загорелую кожу и демонстрирует декольте, белые туфли-лодочки и прозрачная накидка, которая едва прикрывает мои обнаженные бедра. Даже с такого расстояния я чувствую на себе взгляд Золотого мальчика, обжигающий, как карибское солнце.

— Конечно, — говорит бармен, серьезный молодой человек с щелью между кривыми передними зубами. Не американец. Он протягивает мне кожаную папку. — Крокеты из моллюсков просто потрясающие.

Я делаю вид, что изучаю меню, а сама подслушиваю разговор Золотого мальчика и его приятелей. Первое, что замечаю, — это то, что у моего объекта есть тягучий южный акцент, который сочетается с его мускулами и детской наивностью. Техас? Нет, Джорджия.

— Я попробую их, спасибо, — говорю я бармену, позволяя ноткам фальшивого парижского акцента проникнуть в мои слова. Затем закрываю глаза, откидываю голову назад и обмахиваюсь меню, одновременно вытягивая шею. Мои волосы соскальзывают с плеч и стекают по спине. Дуновение влажного воздуха проникает между грудей. Золотой мальчик запинается на середине предложения, а затем резко продолжает.

— …посадил Табби в самолет.

— Коннор умеет невероятно воодушевлять, — говорит женский голос, в котором слышится смех. — Думаю, этот мужчина мог бы убедить меня сделать что угодно.

— Да неужели? — говорит мужской голос, но не голос Золотого мальчика. Судя по глубокому, властному тону, я ставлю на большого зверя, а не на бледного с афроамериканкой. Значит, Табби — рыжая.

Я слушаю, лениво обмахивая меню ложбинку между грудей и покачивая ногой взад-вперед, словно черная вдова, терпеливо ожидающая, когда добыча попадет в паутину.

— Есть несколько вещей, которые я определенно хотел бы убедить тебя сделать, женщина, — посмеиваясь, говорит зверь. Затем раздаются несколько преувеличенных звуков поцелуя, которые вызывают хор стонов.

— Идите в комнату, вы двое! — ругает другая женщина. Должно быть, желтое бикини. Голос слишком взрослый, чтобы принадлежать девушке со шрамом.

— Если они еще немного побудут в своей комнате, Дарси, мы их вообще не увидим, — растягивает слова Золотой мальчик.

— Они молодожены! Дайте им побыть вдвоем! — говорит другой мужской голос. У него немецкий акцент. Черные плавки.

— Раз уж мы заговорили о передышке, мне нужно еще пива. Кто-нибудь еще хочет?

Золотой мальчик принимает заказы на напитки от своих товарищей. Я слышу всплеск, когда он выпрыгивает из бассейна. Стараясь не ухмыляться, я начинаю мысленно вести обратный отсчет. Пять, четыре, три, два…

— Прошу прощения, бармен? Можно нам еще по стаканчику?

Я открываю глаза и вижу американца, стоящего рядом со мной. Он смотрит на бармена в конце стойки, который кивает в знак согласия. Затем американец поворачивает голову и смотрит на меня.

Когда наши взгляды встречаются, меня словно током бьет. Это так сильно, что даже пугает. Я уже много лет ни к кому не испытывала серьезного влечения, да и мускулистые блондины вообще не в моем вкусе. Мне больше по душе темные и опасные.

Хотя, надо признать, у Золотого мальчика есть и опасная сторона. Взгляд его глаз совсем не безобидный.

— Привет, — говорит он, пристально глядя на меня.

Вот тут-то мне и нужно понять, какой он. Предпочитает глупых и веселых? Соблазнительных? Девушек по соседству? Есть ключ, который открывает дверь к либидо любого мужчины. А как только либидо пробуждается, мозг на время отключается.

Я так благодарна, что я женщина. Мы можем возбуждаться, не теряя полностью контроль над своим интеллектом.

— Привет, — говорю я нейтрально и снимаю солнцезащитные очки. Никто из нас не улыбается.

Он спрашивает: — Вы из какой части Парижа?

Мне приходится прилагать физические усилия, чтобы не моргать. Парижский акцент немного отличается от других французских акцентов, и тот факт, что он его выделил, настораживает.

И впечатляет. Он мне начинает нравиться, но, конечно, я себе этого не могу позволить.

— Вы знаете Париж? — застенчиво спрашиваю я, избегая его вопроса.

Он наклоняет голову.

— Немного.

Хм. Это может означать как то, что он видел город только в кино, так и то, что он жил там много лет. Золотой мальчик рассказывает примерно столько же, сколько и я.

— Восьмой округ, — парирую я, испытывая его. — Вокзал Сен-Лазар.

Его лицо остается бесстрастным.

— Шикарный район. Вы родом оттуда?

У меня такое чувство, что он тоже проверяет меня. Почему мне это нравится? Я решаю сменить тему, чтобы посмотреть, как он сам справится с этим.

— Как вас зовут?

Уголок его рта приподнимается. На щеке появляется маленькая шаловливая ямочка.

— Вы уклонились от моего вопроса.

— А вы только что избежали моего.

— Да, но только потому, что вы сами это начали.

— Забавно, вы не производите впечатления человека, который позволяет кому-то другому брать инициативу в свои руки.

Он усмехается.

— С таким прекрасным видом сзади, как у вас, дорогая, вы можешь взять инициативу в свои руки в любой момент.

Теперь мы улыбаемся друг другу. Впервые за долгое время мне становится почти весело.

Появляется бармен с напитками.

— Мне оставить их здесь, мистер Маклин?

— Ага, — отвечает Золотой мальчик, не сводя с меня глаз.

Бармен уходит, пообещав, что мои крокеты из моллюсков почти готовы.

— Итак, мистер Маклин, откуда вы родом в Джорджии?

Если он и удивлен, что я распознала его акцент, то этого не показывает. Просто уверенно и непринужденно пожимает плечами.

— Маленький городок, о котором никто не слышал.

— Да ладно вам. Теперь вы должны мне сказать.

Ямочка на его щеке становится глубже.

— Перри.

Моя улыбка становится шире. К несчастью для него и его эго, я провела много времени на юге Америки.

— Там проходит ежегодная Национальная ярмарка Джорджии. Симпатичный маленький исторический центр города. В Перри сколько, десять тысяч жителей?

Золотой мальчик пристально смотрит на меня.

— Пятнадцать. Как, вы сказали, вас зовут?

Я позволяю тишине затянуться, прежде чем тихо произнести: — Я не говорила.

Когда в его глазах вспыхивает желание, я понимаю, как буду с ним играть. Ему нравится, когда бросают вызов. А это значит, что девушка-соседка, глупая и веселая отходят на второй план, а на первый выходит пылкая соблазнительница. Я облизываю губы кончиком языка, опускаю подбородок и смотрю на него из-под ресниц.

Мистер Маклин ставит пустую пивную бутылку на стойку и садится на барный стул рядом со мной, не отрывая взгляда от моего лица. Его большие бедра широко расставлены по обе стороны от меня, фактически запирая меня в ловушке.

— Итак, — говорит он, — прекрасная безымянная мадемуазель. Мы будем друзьями или нет?

Я ничего не могу с собой поделать и смеюсь над его прямотой.

— Я не знаю, красивый американский морской пехотинец. Возможно, нам стоит обсудить, что вы подразумеваете под словом «друзья».

Мистер Маклин наклоняется ближе. Он с обнаженным торсом, босиком и весь мокрый ниже пояса. В его черных плавательных шортах отчетливо видна внушительная выпуклость. На его квадратном подбородке блестит медная щетина. Будь я любой другой женщиной, этот мужчина был бы для меня неотразим.

Американец тихо шепчет мне на ухо: — Всё, что вы захотите.

Он что, думает, я проститутка?

Я не обижаюсь, но эту ужасную прямолинейность. Большинству мужчин требуется гораздо больше пяти минут, чтобы сделать предложение.

Очевидно, он не такой, как остальные мужчин. С этим мне нужно быть осторожной.

Когда он откидывается назад, я наклоняю голову и рассматриваю его.

Вблизи мужчина еще красивее, чем выглядел в бассейне. Мужественный и немного суровый, несмотря на тягучий южный акцент и небесно-голубые глаза. У него большие грубые руки, квадратная челюсть супергероя, привлекательная ямочка на подбородке и множество татуировок на груди и руках, по которым я бы хотела пройтись пальцами. Или языком.

Но я не сплю с объектом. Это правило, которое я никогда не нарушала. Если он поведет меня в свою комнату, я подмешаю ему в напиток две сильнодействующие таблетки, которые позволят мне избежать минного поля под названием «секс с незнакомцем».

Я могу быстро заглянуть в его трусы, пока мужчина будет без сознания, чтобы посмотреть, что у него там выпирает, но не более того.

— У меня уже много друзей. — Я говорю это с такой теплотой, что он понимает: я не отмахиваюсь от него.

— Держу пари, что так оно и есть. — Теперь его голос звучит хрипло. Мистер Маклин переводит взгляд на мои губы, затем на ложбинку между грудей, потом на ноги, дерзко и беззастенчиво пожирая меня глазами.

Под его восхищенным взглядом я чувствую себя кошкой, которую погладили по спине. Не удивлюсь, если я начну мурлыкать.

— И у вас тоже, — я киваю в сторону его товарищей в бассейне, которые наблюдают за нами с неподдельным интересом.

— Они могут подождать. Сначала я хочу узнать вас получше.

Я подавляю желание снова рассмеяться. Он делает это слишком просто.

— Какой вы нетерпеливый!

Его взгляд становится еще более горячим.

— Дам вам совет, дорогая, — протягивает он, ухмыляясь. — Не произносите никаких двусмысленных фраз, если только не хотите, чтобы я подумал, что вы со мной флиртуете.

— Понятно. Никаких упоминаний о кексах, печенье, тайных садах или кабинах пилотов.

Его улыбка такая широкая, что практически ослепляет.

— Вы со мной заигрываете.

Я хлопаю ресницами.

— Вы были бы против?

Его улыбка исчезает. Мужчина протягивает руку, нежно убирает прядь волос с моего плеча и медленно проводит кончиками пальцев вниз по моей руке, пока не достигает запястья. От его прикосновения по моей коже пробегают искры.

Он обхватывает мое запястье своей большой рукой, прижимает указательный палец к моему пульсу и после минутного молчания, во время которого я думаю, что он считает мои удары сердца, грубо говорит: — Вы же знаете, что я не против. Но у меня есть для вас еще одно предупреждение, прекрасная мадемуазель. Я не веду светских бесед. Когда мне нужна женщина, я иду и беру ее.

Мужчина подносит мое запястье к своим губам и нежно целует пульсирующую жилку. По моему телу пробегает электрический разряд. Все мои нервные окончания оживают, и я испуганно втягиваю воздух.

Глядя мне в глаза, мой новый друг мистер Маклин говорит: — Так что, если вы прямо сейчас не скажете мне, что не хотите играть в эту игру, я приду за вами.

Черт возьми. Этому мужчине, должно быть, дают по дюжине раз в неделю.

Внезапно меня охватывает такое сильное и горько-сладкое чувство тоски, что перехватывает дыхание. Я бы хотела быть обычной женщиной, туристкой, приехавшей в отпуск с друзьями, которая могла бы позволить себе летний роман с сексуальным незнакомцем. Я бы хотела сказать «да» этому прекрасному мужчине, позволить ему заняться со мной любовью, отпустить себя.

Я хотела бы забыть все грехи, которые привели меня к этому моменту.

Но я не могу. Они следуют за мной, как тени, отслеживая каждый мой шаг. Мой единственный путь к свободе — это выплата моих долгов, и рубиновое ожерелье невесты принца Халида следующее в моем списке.

Поэтому я улыбаюсь, встряхиваю волосами и притворяюсь той, кем не являюсь, запихивая свою тоску по другой жизни в темный, заброшенный уголок своего сердца, куда отправляются все мои бесполезные стремления.

— Я люблю играть в игры, мистер Маклин, — говорю я беспечно. — Но поскольку вы предупредили меня, я должна предупредить и вас. Я всегда выигрываю.

Когда он улыбается, то делает это всем телом, словно светится изнутри.

— Меня зовут Райан, — говорит он. — И, черт возьми, это будет весело. Скажите мне свое имя.

Я использую вымышленное имя в своем фальшивом паспорте и говорю: — Ангелина Лемер.

Райан кивает.

— Рад познакомиться с тобой, Ангелина.

Прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, он притягивает меня ближе и прижимается своими губами к моим.

Она пахнет клубникой, солнцем и тайнами, которые скрываются глубоко внутри, и целуется так, словно это ее последний день. Кем бы ни была эта сирена, называющая себя Ангелиной, она чертовски сексуальна.

А еще явно опасна.

Если бы мой член мог стать еще тверже, он был бы титановым.

Она сжимает руки в кулаки у меня на груди — единственный признак сопротивления в ее теле, которое полностью отдается поцелую. Как и всё в ней, это интригующее противоречие. Как и печаль в ее глазах, которая сочетается с холодным расчетом. Уверенность в себе, которая сочетается с уязвимостью. Учащенный пульс, который сочетается с безразличной улыбкой.

Ангелина издает глубокий горловой звук, тихий, женственный стон. От этого мой член дергается, а я крепче обнимаю ее и притягиваю ближе.

— Подожди! — выдыхает она, отстраняясь. В ее глазах изумление. Она издает удивленный смешок. — Подожди минутку!

Тяжело дыша, мы смотрим друг на друга, мой нос находятся в нескольких сантиметрах от ее носа. Я даю ей пять секунд, чтобы прийти в себя. Затем рычу: — Это всё, что я могу выдержать, — и снова целую, запустив руки в ее волосы, чтобы удержать ее голову на месте.

Откуда-то издалека я слышу свист и хлопки.

Ее руки опускаются на мои плечи. Через мгновение она обвивает меня ими, а затем всем телом наваливается на меня, слегка вздыхая и прижимаясь ко мне. Поцелуй становится мягче, но в то же время глубже, теперь он медленнее и не такой жадный, но почему-то даже более страстный.

Судя по тому, как напряглись ее соски на моей обнаженной груди, как неровно она дышит и как впивается ногтями в мою кожу, я бы сказал, что она так же возбуждена, как и я.

Когда поцелуй наконец заканчивается, минуту или столетие спустя, у меня кружится голова. Я бормочу: — Черт. — Мой голос звучит так, словно я проглотил жменю гравия.

Ее смех низкий и хриплый.

— Хорошо сказано.

Я открываю глаза и смотрю на нее. Ангелина покраснела. Ее глаза полуприкрыты. У нее тот затуманенный, удовлетворенный вид, который бывает у женщины после того, как она кончает.

Количество крови, которое покидает мое тело и устремляется к члену, не может быть полезным для здоровья. Очень скоро я не смогу стоять на ногах.

Я улыбаюсь ей.

— Это сейчас уже похоже на фантастическую дружбу.

Она секунду смотрит на меня, а затем заливается громким смехом, запрокинув голову.

Черт возьми. Если раньше я думал, что эта женщина великолепна, то теперь, когда я вижу, как она смеется, я понимаю, что она просто сногсшибательна.

Официант приносит ей крокеты из моллюсков. Когда он бросает на меня сердитый взгляд, ставя тарелку на барную стойку, я понимаю, что он надеялся оказаться на моем месте.

Как и все остальные парни в этом заведении, приятель.

Я мило улыбаюсь ему, и он уходит, как раненый щенок.

Ангелина мягко отталкивает меня, проводит рукой по волосам и, кажется, пытается придать своему лицу более сдержанное выражение, чем то, с которым она сейчас смотрит на меня, как похотливый сексуальный котенок.

— Привет, Ангел. — Когда она резко оборачивается, я объясняю. — Теперь я буду звать тебя Ангел. Так проще, ведь мы с тобой такие хорошие друзья. Как я и говорил, Ангел, мне нужно раздать эти напитки, пока кто-нибудь из этих животных в бассейне не бросил в меня что-нибудь, так что я хочу, чтобы ты села здесь и подумала, что скажешь мне, когда я вернусь.

Я встаю, кладу в рот один из ее крокетов, жую и проглатываю.

— И пусть тебе повезет. Если я узнаю, что ты просто хорошенькое личико, я буду очень разочарован.

Ее улыбка — это определение самодовольства.

— Хорошенькое личико, способное заставить солдата, пережившего три выстрела в живот, упасть в обморок от одного поцелуя, — говорит она со своим соблазнительным акцентом.

Ангелина берет один из крокетов и откусывает от него с непринужденной элегантностью королевы. Мне хочется схватить ее, перекинуть через плечо, отнести в свою комнату и трахать до потери пульса, пока мы оба не выдохнемся, но вместо этого я улыбаюсь.

Для этого будет достаточно времени позже. Прямо сейчас мне нужно раздать напитки.

Я беру пиво и воду Табби и, подмигнув Ангелине, ухожу. Она закатывает глаза и качает головой, но при этом улыбается, так что я знаю, что она считает меня милым. Делая вид, что мой член не выпирает из шорт, превращая их в купол цирка, я с важным видом возвращаюсь к бассейну.

Когда прихожу туда, Дарси бросает один взгляд на мою промежность и говорит: — Э-э, Райан? Если только ты не снимаешься в рекламе виагры, о которой мы не знаем, тебе стоит обернуть полотенце вокруг талии. Эта штука довольно большая.

Коннор хохочет. Табби и Кай вежливо отводят взгляды.

— Фу, — говорит Хуанита с присущим подросткам презрением.

— Пожалейте беднягу, — усмехается Коннор. — Он в отпуске.

Дарси фыркает.

— То есть мы все должны смотреть на его огромный член в первом ряду? Не думаю. Я хочу сказать, что это прекрасное зрелище, Рай, но, серьезно, с таким же успехом ты мог бы быть голым.

Она смотрит прямо на мой член все время, пока говорит. Кай хмурится и толкает ее локтем.

— Что? — невинно спрашивает она. — Я говорю ему, чтобы он убрал это!

Хуанита соскальзывает в бассейн, пробормотав: — Вы, ребята, отвратительны, — и уплывает.

Я присаживаюсь на корточки, ставлю все напитки на край бассейна и тихо говорю: — Не удивляйтесь, если я сегодня не приду на ужин. Возникли кое-какие дела.

Дарси хихикает.

— Да неужели!

Я свирепо смотрю на нее. Почему эта женщина всегда говорит громче зазывалы на карнавале, выше моего понимания. Я думаю, что с тех пор, как я встретил ее, мой слух снизился как минимум на 20 процентов.

— Почему бы тебе не пригласить свою новою подруга поужинать с нами? — спрашивает Табби.

Когда я бросаю на нее сомневающийся взгляд, она вздыхает.

— Это наша последняя ночь на острове, Райан. Кто знает, когда мы снова соберемся все вместе. Давай. Ты можешь пожертвовать одним часом между… — Она неопределенно машет рукой. — Чем бы ты ни занимался.

Если честно, не думаю, что могу. Один вкус Ангелины сбил меня с ног. Я чувствую себя как наркоман после кайфа. Все, чего я хочу, — это больше, больше, больше.

Но завтра Коннор и Табби отправятся в свадебное путешествие по островам, а мы все вернемся к своей реальной жизни в Нью-Йорке, так что Табби права. Было бы невежливо отказаться от нашего последнего совместного ужина ради умопомрачительно горячего секса с невероятно красивой, чувственной и очаровательной незнакомкой.

Я имею в виду… верно?

Увидев выражение моего лица, Табби сухо говорит: — Не ломай голову, пытаясь принять решение, Стояк.

— Оставь его в покое, женщина. — Коннор обнимает Табби за талию, притягивает к себе и улыбается ей сверху вниз. — Если у него получится, значит, получится. Если нет, я не могу сказать, что виню его. — Он понижает голос. — Серьезно, принцесса. Посмотри на нее.

Брови Табби приподнимаются.

— О, ты думаешь, она горячая штучка, придурок?

Дарси бормочет: — Ого.

— Не в моем вкусе, — тут же отвечает Коннор. — Но я понимаю, чем она привлекательна. — Когда Табби продолжает смотреть на него, он откашливается. — Для кого-то другого. Не для меня, очевидно.

— М-м-м, — говорит Табби.

Дарси издает звук, похожий на «ты покойник», а Кай наблюдает за происходящим со своей обычной безумной ухмылкой.

Мои друзья такие странные.

— Ладно, во имя семейной гармонии, я соглашаюсь на ужин, — говорю я, горя желанием вернуться к Ангелине и ее рту с клубничным вкусом. Поэтому встаю и отдаю честь Коннору, который бросает на меня умоляющий взгляд, как будто действительно хочет, чтобы я остался и помог разрядить ситуацию.

Я ухожу от него с ухмылкой. Он мой брат по оружию, и я люблю этого парня, но я бы предпочел получить еще три выстрела в живот, чем иметь дело с разъяренной Табитой Уэст.

Ангелина наблюдает за моим возвращением с сосредоточенностью хищника, готовящегося к трапезе. Почему это так чертовски меня заводит, понятия не имею.

Я останавливаюсь рядом с ней и опираюсь локтем на стойку.

— Итак. Что ты придумала, Ангел? — Когда она открывает рот, я предупреждаю ее: — И помни, лучше бы это было что-то хорошее.

Она немного ждёт, а затем язвительно спрашивает: — Теперь моя очередь говорить?

Боже, мне конец.

— Пожалуйста, — мягко говорю я.

На ее губах играет загадочная улыбка. Она манит меня пальцем, приглашая подойти ближе. И я оказываюсь перед ней так быстро, что, наверное, установил новый рекорд. Она прижимается губами к моему уху и шепчет: —Ты же не думаешь, что я собираюсь переспать с мужчиной, которого встретила пять минут назад, правда?

Что-то внутри моей груди бьется, как умирающая рыба, и это не похоже на здоровое состояние. Мне приходится подавить стон. Я так сильно хочу эту женщину, что чувствую ее вкус.

Я слегка поворачиваю голову, и теперь мы стоим нос к носу, глядя друг другу в глаза. Ее глаза цвета карамели озорно блестят.

— Конечно, нет, — говорю я. — Я джентльмен, поэтому я собирался позволить тебе сначала доесть те крокеты с моллюсками.

Ангелина медленно моргает и улыбается.

Мой титановый стояк вот-вот взорвется прямо в шортах.

— Ты даже не спросил, что я делаю в Сент-Круа. — она откидывается на спинку стула и лениво выбирает еще один крокет с тарелки. — Я могла бы отдыхать тут со своим мужем.

— Кольца нет, — возражаю я, наблюдая, как она превращает поедание кусочка жареных морепродуктов в грязное фетишистское порно.

Ангелина сглатывает и облизывает губы, явно наслаждаясь тем, что мучает меня.

— Значит с парнем.

— У тебя нет парня.

Мой абсолютно уверенный тон заставляет ее приподнять бровь.

— Нет? Почему ты так в этом уверен?

— Потому что ты целуешься так, словно умираешь с голоду, ты смотришь на меня, как маленький ребенок смотрит на подарки под елкой рождественским утром, и ты не из тех женщин, которые изменяют своему мужчине. Ты слишком серьезна для этого, хотя и пытаешься казаться беззаботной.

На ее лице мелькает выражение удивления или раздражения, которое тут же исчезает.

— Я и не подозревала, что так очевидна.

Хотя ее тон небрежен, я могу сказать, что она встревожена. Она не хочет, чтобы я присматривался слишком пристально, замечал что-то в ней. Естественно, это вызывает у меня желание еще лучше присмотреться. Я как ищейка, которая чует свежий запах лисы.

Да начнется охота.

— Не обращай на меня внимания, — говорю я, наблюдая за тем, как она приходит в себя. — Я слишком долго пробыл на солнце. Так что, Ангел, что привело тебя на Санта-Крус?

Она перекидывает через плечо прядь длинных каштановых волос и поворачивается на стуле так, чтобы видеть барную стойку, но не смотреть на посетителей.

— Работа.

Я смотрю на бассейн, на пышные зеленые горы вдалеке, на сверкающее Карибское море, усеянное парусниками. Затем я снова смотрю на нее, во всей ее экзотической красе.

— Дай угадаю. Ты модель.

— Я журналист, пишущий о путешествиях, готовлю материал о прекрасных курортах Карибского бассейна.

— Журналист. — Конечно, журналист. А я Долли Партон². Я сажусь на барный стул рядом с ней и делаю большой глоток теплого пива. — Похоже, ты все-таки не просто хорошенькое личико.

Я снова наслаждаюсь ее заливистым смехом.

— То есть ты не понял, что я имела в виду, когда ты вернулся из бассейна?

— Это была уловка, — протягиваю я, легонько толкая ее плечом. Она смотрит на меня, и я ухмыляюсь. — Ты переспишь со мной.

Ангелина пытается выглядеть оскорбленной, но ей это совершенно не удается.

— Ты считаешь себя чрезвычайно очаровательным, не так ли? — говорит она, вся такая чопорная и правильная. Теперь моя очередь смеяться.

— Вряд ли. Моя мама всегда говорила, что я унаследовал манеры от козла. Я просто старый добрый парень из Джорджии, который пьет пиво и у которого больше яиц, чем мозгов.

Ангелина смотрит на меня. Она позволяет своему взгляду задержаться на моих татуировках, шрамах на животе и руках, которые провели на клавишах пианино почти столько же времени, сколько на винтовке М16.

— А может, ты просто хочешь, чтобы люди так думали, — тихо говорит она.

Наши взгляды встречаются. Странное ощущение пробегает по моему животу. Оно шипучее. Трепещущее. Если бы я, блядь, не знал лучше, я бы описал это как «бабочки».

— Я уезжаю завтра, — резко говорю я, удерживая ее взгляд.

— Я тоже.

— Так что… тик-так, прекрасная мадемуазель.

Она прекрасно понимает, что я имею в виду. Ее губы изгибаются вверх.

— Я ценю вашу искренность, мистер Маклин…

— Райан, — поправляю я ее. — Хорошие друзья называют друг друга по именам, Ангел.

Когда она улыбается, в ее глазах происходит что-то невероятное. Они сверкают, как солнечные лучи, отражающиеся в воде. Или это у меня в глазах звезды?

Боже, я теряю самообладание. Возьми себя в руки, придурок!

— Хорошо, — говорит Ангелина. — Как я уже говорила, я ценю твою откровенность, Райан. И я бы солгала, если бы сказала, что не испытывала искушения. Ты очень сексуальный.

Ее взгляд жадно путешествует вверх и вниз по моему телу, когда звучит слово «сексуальный». Если она продолжит так смотреть на меня, у меня может случиться конфуз в шортах.

Затем она печально вздыхает и приподнимает плечо.

— Но я не занимаюсь сексом на одну ночь. Это не мое.

Как будто я позволю этому остановить меня. Я немедленно переключаюсь в режим решения проблем.

— Никаких интрижек на одну ночь. Никаких проблем. Ты ведь живешь в Париже, верно?

Она хмурится.

— Да. А что?

— Я в Нью-Йорке.

Она склоняет голову набок и ждет.

— Перелет между ними занимает всего около восьми часов, а у меня куча миль для часто летающих пассажиров. И раз уж ты пишешь о путешествиях, то, думаю, у тебя их тоже полно.

Ангелина смотрит на меня не мигая.

— Мы знакомы десять минут, а ты уже предлагаешь мне отношения на расстоянии?

Я пожимаю плечами, но не прерываю зрительный контакт.

— Ты хочешь меня. Я хочу тебя. Ты не занимаешься сексом на одну ночь. У тебя есть решение получше?

Я не уверен, выражается ли на ее лице ужас или веселье.

— Ты это серьезно?

— Как сердечный приступ, Ангел.

Качав головой, она издает тихий удивленный смешок и что-то бормочет себе под нос по-французски.

Я наклоняюсь ближе, беру ее за руку и сжимаю. Когда она смотрит на меня, я тихо говорю.

— То, как ты двигаешься и смотришь на меня. Твой смех. Тот поцелуй. Мне тридцать четыре года, Ангелина, и у меня было немало женщин. Ни одна из них никогда не бросала мне вызов, не смешила меня, не указывала мне на мое дерьмо, не смотрела на меня так, будто понимала меня, и не вызывала у меня стояк, об который можно было бы порезаться, и в то же время не заставляла меня чувствовать себя подростком, впервые влюбившимся. Мне было бы всё равно, даже если бы ты жила в гребаной Антарктиде. Это произойдет.

Даже если ты лжешь мне о том, кто ты такая.

Спустя долгое время она просто говорит: — Вау.

Я улыбаюсь ей.

— Ты только что влюбилась в меня, не так ли?

В ее смехе слышится недоверие.

— Или мне просто интересно, где находится ближайший полицейский участок, чтобы я могла подать судебный запрет!

— Не-а. Говорю тебе, это любовь. Через год мы вернемся сюда в наш медовый месяц.

Она закрывает лицо руками и стонет. — Mon Dieu³, пожалуйста, перестань болтать.

Из бассейна доносится крик.

— Что бы он ни сказал, он имел в виду именно это, милая!

Это Коннор. Я небрежно показываю ему средний палец через плечо. Его громкий смех разносится по всему бассейну и бару.

— Послушай, — говорю я.

Ангелина настороженно смотрит на меня.

— Сегодня вечером мы ужинаем в ресторане отеля, вшестером. Я указываю большим пальцем в сторону бассейна и банды неудачников, которых я называю друзьями. — Теперь семеро, включая тебя. После ужина мы с тобой поднимемся в мой номер, поговорим, выпьем, притворимся, что ты не безумно влюблена в меня и не мечтаешь иметь от меня детей.

Она прерывает меня прежде, чем я успеваю произнести последнее слово.

— С тобой что-то серьезно не так, Райан Маклин. Тебе известно об этом?

— Да, но ты все еще считаешь меня милым. А это значит, что с тобой тоже что-то серьезно не так. Что делает нас идеальной парой.

Она начинает смеяться и не может остановиться. Я продолжаю говорить.

— Затем ты решишь, применимо ли твое правило «секс на одну ночь» к началу отношений на расстоянии с мужчиной твоей мечты. И я просто хочу сказать, что это не будет «секс на одну ночь», если это начало отношений. В любом случае. Что бы ты ни решила, мы проведем какое-то время вместе, узнаем друг друга получше, поделимся историями, будем целоваться. Скорее всего, будем в основном целоваться.

Она продолжает смеяться. Мне трудно сохранять серьезное выражение лица.

— Так что ты скажешь, Ангел?

Когда она, наконец, переводит дыхание, ее глаза горят, щеки розовеют, а улыбка сияет, как солнце.

— Ладно, ковбой, — говорит она. — Я согласна. Но даже не думай переступать со мной черту, потому что я эксперт по фехтованию на ножах. Только сунь руку куда не надо — и лишишься ее.

Теперь смеюсь я, но не потому, что я ей не верю. Я верю. И это серьезный прогресс.

Это первое, что она рассказала мне о себе, и это правда.

Какая-то часть меня в восторге от того, как всё складывается. Райан очень мне помогает, это точно. Но есть и другая часть меня — более значительная — которая беспокоится.

Он мне нравится.

Для человека моей профессии это может быть смертельно опасно.

Дело не только в том, как Райан выглядит, как целуется или в его прямолинейном, бескомпромиссном стиле. Дело не только в его дурацком чувстве юмора или очевидном интеллекте. Дело во всём этом, а еще в том, что он — крупный, мужественный морской пехотинец с дерзкой походкой, который достаточно силен, чтобы выдержать выстрелы, но при этом прикасается ко мне с искренней нежностью, и руками, и взглядом.

У этого мужчины есть чувствительная сторона.

Нет ничего более неотразимого для моего циничного сердца, чем грубая мужественность в сочетании с нежностью. Каждый второй мужчина, которого я знаю, безжалостен до глубины души.

В такие моменты я жалею, что не могу быть чуть менее наблюдательной.

— Ужин в восемь, — говорит Райан, улыбаясь своей фирменной самоуверенной улыбкой. — В каком номере ты остановилась, Ангел? Я зайду за тобой.

Неважно, как сильно он мне нравится, шансы на то, что я впущу этого мужчину в свою комнату, примерно такие же, как шансы на то, что молния убьет меня прямо на месте.

— Давай встретимся в вестибюле.

Прежде чем он успевает спросить почему, я наклоняюсь вперед и целую его.

Это помогает эффективно отвлечь внимание.

Он обхватывает мое лицо руками — еще одна вещь, которая нравится мне больше, чем следовало бы, — и тихо стонет мне в рот, когда наши языки сплетаются. Мои вены наполняются опасным адреналином. Я пытаюсь сохранять интеллектуальную дистанцию, как сторонний наблюдатель, но этот мужчина — чемпион по поцелуям. Его губы наполнены химикатами, изменяющими сознание. Должно быть, так и есть, потому что через несколько секунд я уже теряю самообладание и цепляюсь за него, как будто тону, а он — единственное, что может спасти меня от следующей большой волны.

— Мне нравятся те тихие звуки, которые ты издаешь, — шепчет он, нежно прикусывая мою нижнюю губу и поддерживая мою голову.

— Звуки? — повторяю я, слишком счастливая, чтобы ужасаться тому, что я могу издавать какие-то непривлекательные животные звуки у него во рту.

Когда меня в последний раз так целовали?

Никогда.

— Маленький рычащий котенок. — Райан целует один уголок моего рта, затем другой, и горячо шепчет мне на ухо: — Интересно, какие звуки ты будешь издавать, когда мое лицо окажется у тебя между ног.

Я мысленно представляю себя обнаженной, лежащей на спине в постели, с золотистой головой Райана между моих бедер, извивающейся и кричащей от термоядерного оргазма, и стараюсь не дышать слишком часто.

Он позволяет мне отстраниться, но выражение его лица мрачное и напряженное. Я думаю, что он может схватить меня в любой момент и утащить в кусты, как пещерный человек.

Перекрывая бешеный стук своего пульса, я хладнокровно говорю: — Не забегай вперед, ковбой. Ты все еще во френдзоне. Еще какие-нибудь предположения о том, к чему это приведет, и ты останешься там навсегда.

Я забавляю его, о чем свидетельствует его грубоватый смешок и шутливый ответ.

— Да, мэм.

Я встряхиваю волосами и поднимаюсь с барного стула. Райан тоже мгновенно вскакивает на ноги.

— Увидимся в восемь, — говорю я.

Он выглядит удрученным, как маленький мальчик, которого оставили одного на игровой площадке.

— Ты уже уходишь? Еще даже не четыре!

Mierde⁴. Почему он должен быть таким очаровательным?

Контраст между его милой мальчишеской внешностью и дерзким языком сводит с ума.

— Мне нужно сделать кое-какую работу. Моя статья должна быть сегодня у редактора, а я ее еще не закончила.

Какое-то мгновение он смотрит на меня. Выражение его лица меняется на что-то нечитаемое. Маленький мальчик исчез. На его месте появился настороженный и проницательный мужчина с холодными, как айсберг, голубыми глазами. Это тот самый волк, которого я видела раньше, тот, что скрывается за развязностью и улыбками.

— Конечно, — говорит Райан без тени эмоций в голосе. — Я понимаю. Долг зовет.

На этот раз, когда он улыбается, у меня по спине пробегают мурашки.

Я достаю немного наличных из сумки, которую захватила с собой в бассейн, и кладу их на барную стойку за крокеты из моллюсков. Райан смотрит в потолок и вздыхает. Он берет деньги и машет ими у меня перед носом. Я в замешательстве беру их.

— Не оскорбляй меня, Ангел. И, прежде чем у тебя появятся еще какие-нибудь дурацкие идеи, ужином угощаю тоже я, compris⁵?

Мое сердце замирает.

— Ты говоришь по-французски?

Он небрежно пожимает плечами.

— Немного, — говорит он. — Раньше встречался с француженкой.

Ну конечно же.

Я прищуриваюсь. Его сдержанная улыбка становится подозрительно широкой. Внезапно мне кажется, что мы находимся в центре нуарного противостояния, как два шпиона на противоположных концах моста, которые ждут, кто первым достанет пистолет.

— Увидимся в восемь, Ангел. Райан целует меня в щеку, шлепает по заднице и, насвистывая, направляется к бассейну.

Я смотрю ему вслед, убежденная, что допустила просчет.

Я имею дело с чем-то гораздо более опасным, чем волк.

В своем номере я открываю сейф, достаю одноразовый телефон, купленный в аэропорту, и набираю номер, который знаю наизусть. Раздается отдаленное шипение, затем щелчок — на линии отвечают.

— Рейнард, — произносит культурный британский голос.

— Это Стрекоза, — с облегчением говорю я. Рейнард всегда отвечает на звонки, и он так же надежен, как Биг-Бен, но в этом мире так мало надежных вещей, что я всё еще не могу воспринимать его как должное.

— Дорогая моя! — говорит он, довольный. — Ты уже закончила свою статью?

— Мне нужно проверить источник.

Следует короткая пауза.

— Понятно. Минуточку. — Пальцы стучат по клавиатуре за тысячи миль отсюда. — Продолжай.

— Райан Маклин. Мужчина, тридцати четырех лет, американец, из Перри, Джорджия. Служил в морской пехоте. Не уверена в сроках службы. Светлые волосы, голубые глаза, рост примерно шесть футов два дюйма, вес двести двадцать фунтов. Множество татуировок. Идеальные зубы.

Снова стук клавиш. Я знаю, что это ненадолго, но всё равно мне не терпится, и я постукиваю ногой по плюшевому ковру в ожидании.

Наконец в трубке раздается тихий смешок.

— О боже. Что за улыбка. Я видел акул менее смертоносных. Осторожнее, моя дорогая, у этого серьезный укус.

— Я знаю.

— Райан Тиберий Маклин…

— Тиберий? — Я не верю. — Его назвали в честь римского императора? Кто так поступает со своим ребенком?

— Могу я продолжать или ты хочешь развлечь себя, повторяя всё, что я говорю, и задавая риторические вопросы?

Я улыбаюсь, но не смеюсь. Ни при каких обстоятельствах нельзя смеяться над Рейнардом.

— Прошу прощения. Пожалуйста, продолжай.

— Как я и говорил. Райан Тиберий Маклин, родился десятого августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года в семье Бетти Энн Расмуссен, домохозяйки, и Томаса Роберта Маклина, фермера, выращивавшего персики. — В паузе Рейнарда сквозит снисходительность. — Действительно, скромное начало.

Я не говорю о том, что мой отец тоже был фермером. Авокадо. Я до сих пор не могу на них смотреть. В моей памяти они навсегда связаны с выстрелами, телами и кровью.

— Десятое августа, — размышляю я. — Значит, он Лев. Это подходит.

Рейнард вздыхает. Я почти слышу, как он закатывает глаза.

— Моя дорогая. Астрология — это не настоящая наука.

— Я знаю, но в этом тоже что-то есть. Если бы ты с ним познакомился, то согласился бы, что он очень похож на льва.

Хотя Рейнард не отвечает, я точно знаю, что он делает в этот момент: качает головой в безмолвном разочаровании. Я скучаю по нему с внезапной, неистовой болью.

Он самый близкий мне человек из всех, кто у меня есть.

Рейнард продолжает скучающим тоном.

— Старшие брат и сестра, Мисси и Клео — ты права, эти имена ужасны — закончили среднюю школу Перри лучшими в своем классе, получили футбольную стипендию в штате Джорджия… — Рейнард делает паузу. — Оба родителя погибли в результате стрельбы из проезжавшего мимо автомобиля во время поездки в Лос-Анджелес, куда они отправились, чтобы отпраздновать двадцатую годовщину свадьбы.

Дыхание с шумом вырывается из моей груди. Комната начинает вращаться. Слова застревают у меня в голове, прокручиваясь снова и снова, пока мне не хочется зажать уши руками и закричать.

Родители убиты. Стрельба. Родители убиты. Стрельба.

Убиты.

Убиты.

Убиты.

Я тяжело сажусь на край кровати и проглатываю горячую, едкую желчь.

Если Рейнард и догадывается, какой эффект произвели на меня эти слова, он не упоминает об этом и продолжает тем же монотонным тоном, что и раньше.

— Окончил университет Джорджии и поступил в морскую пехоту Соединенных Штатов. Кажется, твой мистер Маклин преуспел там. Множество благодарностей, быстрое продвижение по служебной лестнице, отбор в Специальные операции и так далее, и тому подобное… О, это интересно. Области специализации включают разведку, тактику ближнего боя и холодное оружие.

— Он эксперт боя на ножах, — тупо говорю я. — Почему Бог ненавидит меня, Рейнард?

— Снова эти риторические вопросы. Я еще не закончил, дорогая.

Я стону.

— Только не говори мне, что есть что-то еще.

— Тебе это понравится. После окончания службы в спецподразделениях и ухода из корпуса он был принят на работу в частную охранную фирму…

— Охранная фирма? — Мои глаза выпучиваются от ужаса.

— Подожди… Где он предоставляет услуги вооруженной охраны высокопоставленным клиентам, федеральным и местным органам власти, правоохранительным органам и разведывательным агентствам, а также транснациональным корпорациям. Похоже, сейчас он в основном занимается экстракцией. Вызволение похищенной дочери российского олигарха из лап сербской мафии, что-то в этом роде.

Мое молчание, должно быть, длится долго, потому что Рейнард в конце концов спрашивает: — Ты всё еще здесь?

— Он наемник, — говорю я, не веря своим ушам. — Из всех мужчин в мире, которые могли бы остановиться в той комнате, он оказался наемником. Наемником, экспертом боя на ножах, который вызволяет похищенных дочерей, черт возьми.

— Да, — растягивает слова Рейнард, забавляясь. — Это точно. Я так понимаю, твоя статья не будет готова к сроку? Это может стать проблемой, моя дорогая.

Я стискиваю зубы и выпрямляю спину.

— Я ведь еще ни разу не срывала сроки, верно?

— Вот это моя девочка, — говорит Рейнард, и в его голосе слышится мурлыканье. — Увидимся на той стороне.

Как всегда, он вешает трубку, загадочно попрощавшись.

— Ну, могло быть и хуже, — говорю я вслух пустой комнате. — По крайней мере, дождя нет. Подниматься на балкон Халида было бы действительно опасно в дождь.

Где-то в далеких горах раздается низкий раскат грома. Я откидываюсь на спину и закрываю глаза.

Это должно быть шутка.

Если мой стояк не пройдет в ближайшее время, мне придется обратиться за медицинской помощью.

— Черт возьми, — бормочу я, глядя вниз на здоровяка, торчащего из-под полотенца, обернутого вокруг моей талии. — Ты будешь вести себя прилично?

Он не отвечает, а также не двигается с места. У меня есть орган, который последние три с половиной часа торчит из моего тела под углом в девяносто градусов. Если бы я его так сильно не любил, то бы взял скотч и приклеил его к своей ноге.

Я протираю запотевшее зеркало в ванной, намазываю лицо пеной и начинаю бриться. Это неудобно, потому что мне приходится отводить бедра назад, чтобы не удариться членом о край раковины. Затем я чищу зубы, расчесываю мокрые волосы и надеваю чистую одежду, всё это время думая о шатенке, которая с такой же вероятностью может меня поцеловать, как и пырнуть в спину ножом для колки льда.

Я уже много лет не был так возбужден.

Насвистывая, я включаю датчики движения и сигнализацию, которые в случае срабатывания отправят сигнал на мой мобильный, и запираю дверь. Я пришел на десять минут раньше, но не хочу пропустить, как Ангелина выйдет из лифта. Эта женщина двигается как поэтесса. Я уже придумал идеальное место, где буду стоять и ждать, пока она спустится.

Ангелина Лемер, двадцать шесть лет, родилась и выросла в Париже, Франция. Независимый автор статей о путешествиях для Condé Nast и National Geographic Travel, среди прочих. Окончила Сорбонну по специальности журналистика, никогда не была замужем, детей нет, судимостей нет, вовремя платит налоги.

Самая большая чушь из всех, что когда-либо были придуманы. К тому же скучная. Если бы мне пришлось выдумывать себе биографию, можете быть уверены, я бы выбрал что-нибудь крутое, например, астронавт или автогонщик. Журналист? Серьезно? Она похожа на девушку из фильмов о Джеймсе Бонде: плавные движения и взгляд, как лезвие ножа. Ей стоило выбрать «международная модель нижнего белья/возбудителя». Это было бы гораздо правдоподобнее.

Черт, это будет весело.

Очень. Весело.

Нужно не забыть поблагодарить Табби за обновление компьютерных систем Metrix. Поисковая программа, которую она установила, просто потрясающая. У меня есть подозрение, что она каким-то образом связана с базой данных Управления национальной безопасности, но, черт возьми, я не собираюсь спрашивать. Чем меньше я знаю, тем лучше.

Я не тороплюсь, пока иду через весь отель к вестибюлю. В животе у меня всё сжимается от предвкушения, как будто я проглотил улей. Все мои чувства обострены. Напряжены. У меня такое ощущение, будто я готов к полуночному рейду.

Вестибюль отеля роскошный, но сдержанный, оформленный в классическом непринужденном островном стиле. В воздухе витает аромат дождя и орхидей. Одна из стен полностью открыта, и в нее врывается приятный вечерний бриз. Гости тоже роскошные — сливки общества со всего мира, сверкающие бриллиантами и презирающие всех вокруг.

Я быстро пересекаю вестибюль, чтобы проверить выходы — от старых привычек трудно избавиться, — затем занимаю позицию перед аллеей с пальмами в кадках между главными лифтами и входом в ресторан. По моим расчетам, Ангелине придется идти ко мне добрых тридцать секунд, давая мне достаточно времени, чтобы насладиться видом.

К сожалению, Дарси и Кай выходят из лифта первыми и сразу замечают меня.

— Райан! — кричит Дарси с середины коридора. Несколько человек испуганно оборачиваются, чтобы посмотреть, что за суматоха.

Я поднимаю руку, пытаясь не улыбнуться.

— Привет, Дарси.

Она спешит к нам, таща за собой Кая, а люди завороженно наблюдают за ними. На ней короткое платье с глубоким вырезом и принтом под зебру, а также сапоги на высоком каблуке в тон. У нее такое декольте, что я уверен, что вместо бюстгальтера она носит строительные леса. Она идет как бульдозер и позвякивает золотыми браслетами, которые закрывают половину рук. На Кае фиолетовые брюки, белые туфли на шнуровке и рубашка кричащего оранжевого цвета, а на голове — кепка для гольфа, сдвинутая набок.

Они похожи на цирковых артистов.

Когда эта парочка останавливаются рядом со мной, Дарси фыркает и бросает на меня косой взгляд.

— Что ты здесь делаешь, прячась за растениями?

— Я не прячусь. Я жду.

Дарси смотрит на Кая и непристойно поводит бровями.

— Мисс Штучку.

Кай улыбается ей.

— Любовь зла, mein kleines Häschen⁶.

Я не позволяю себе реагировать на то, что он называет ее своим маленьким зайчиком на немецком. В конце концов, это мои друзья. Было бы невежливо расхохотаться.

Но затем разговор резко обрывается, потому что двери лифта снова открываются. Ангелина входит в комнату, из которой, по ощущениям, выходит весь воздух.

У меня такое чувство, будто меня ударили ножом в живот.

— Срань господня, — еле слышно произношу я.

Дарси и Кай поворачиваются в ту сторону, куда смотрю я. Когда Дарси видит Ангелину, она возвращает свой взгляд ко мне, посмеиваясь.

— Она настроена серьезно! Удачи. Мы будем в баре.

Она хлопает меня по плечу, а затем уводит Кая в ресторан, оставляя меня стоять с открытым ртом, как будто я пытаюсь поймать муху.

Ангелина — супермодель, а вестибюль — ее подиум. Алые губы, красное платье с разрезом от щиколотки до бедра, длинные ноги, мелькающие как в замедленной съемке. Блестящие волосы ниспадают на плечи. Опасный взгляд. Сияющая улыбка. Впечатления обрушиваются на меня одно за другим, пока она движется ко мне. Длинная юбка ее платья развевается за спиной, как парус.

У нее узкая талия и округлые бедра, поэтому мой член и мой мозг полностью согласны: она сногсшибательна.

Подойдя ко мне, Ангелина кладет руки мне на плечи и легонько целует в обе щеки. Я вдыхаю аромат ее кожи, свежий и пряный, как у кресс-салата.

— Ты выглядишь чудесно, — мягко говорит она, удерживая мой взгляд. — Давно ждешь?

Несмотря ни на что, я вновь обретаю дар речи.

— Всю свою жизнь.

Она смеется, думая, что я шучу.

Я показываю указательным пальцем, чтобы она повернулась. Мне нужно рассмотреть этот шедевр со всех сторон. Она делает шаг назад и кружится. Это выглядит профессионально, как будто она годами кружилась перед камерой. У двух парней у стойки регистрации, которые наблюдают за происходящим, похоже, случился сердечный приступ.

— Это отличное платье, Ангел.

— Это старье? — Она хлопает ресницами, глядя на меня. Моя очередь смеяться.

Я хватаю ее, прижимаю к своей груди, зарываюсь лицом в ее волосы и глубоко вдыхаю.

— Ты что, валялась на клеверном поле? — шепчу я ей на ухо. — От тебя пахнет весной. И специями.

— Это мои духи. Caron Poivre. Тебе нравится?

Я легонько кусаю ее за шею.

— Это съедобно. Мне нравится.

Легкая дрожь пробегает по ее телу. Она отстраняется и поворачивает голову в сторону ресторана.

— Пойдем?

— Да. Но не удивляйся, если я утащу тебя посреди ужина. Это платье испытывает мой самоконтроль на прочность.

Ангелина довольно улыбается. Судя по всему, ее целью при выборе наряда было свести с ума всё мужское население. И ей это удалось.

Она берет меня под руку. Мы направляемся к ресторану, и я наслаждаюсь неожиданным удовольствием — быть предметом зависти всех мужчин в округе. Даже некоторые женщины смотрят на меня так, будто хотели бы оказаться на моем месте. Остальные смотрят так, будто надеются, что Ангелина споткнется.

— Итак, ты закончила свою статью?

В ее голосе нет ни малейшей дрожи, когда она отвечает.

— Да.

— Как все прошло?

Краем глаза я замечаю ее загадочную улыбку.

— Ближе к концу всегда возникают какие-то неожиданные трудности, но нет ничего непреодолимого. Думаю, мой редактор будет очень доволен результатом.

«Результатом», а не «полученным результатом». Это говорит о том, что работа еще не закончена, но она только что сказала, что закончила ее.

Интересно. Я издаю неопределенный звук «хм» и обнимаю ее за талию. Мы идем в ногу, как будто знакомы уже много лет.

Когда мы подходим к ресторану, я здороваюсь с администратором. Она говорит, что остальные члены нашей компании в баре, и мы идем туда, держась за руки.

— Привет, ребята, — говорю я, когда мы подходим к ним. — Это Ангелина.

Я знакомлю ее с Табби, у которой волосы собраны в хвостики, а вместо платья на ней что-то похожее на бирюзовый носок, с Коннором, который, как обычно, одет во всё черное: футболку, брюки карго и ботинки, а также с Дарси и Каем. Хуаниты нигде не видно.

После того, как мы представились друг другу и все дружески поздоровались, я спрашиваю Табби: — Где Хуанита?

— Она нашла матч по ММА по кабельному телевидению. Я оставила ее перед телевизором с Элвисом и таким количеством Red Bull и Cheetos, что их хватит на всю жизнь.

— Элвисом? — спрашивает Ангелина.

Табби кивает.

— Крыса, без которой она никуда не ходит.

Когда брови Ангелины приподнимаются, Табби ухмыляется.

— Это долгая история. Кстати, мне нравится твое платье.

— А мне нравится твоя татуировка Динь-Динь, — парирует Ангелина, глядя на лодыжку Табби. — Она всегда была моим любимым диснеевским персонажем.

— Моим тоже! — говорит Табби, улыбаясь. — Она крутая.

— Но и хрупкая. Она не сможет существовать, пока Питер не поверит в нее. Вера — единственное, что поддерживает в ней жизнь.

Я вижу это в тот момент, когда любопытство Табби выходит на первый план. Если бы она была кошкой, то навострила бы уши и начала бы вилять хвостом.

— Всё, что тебе нужно, — это вера, доверие и немного волшебной пыльцы.

Ангелина отвечает без колебаний: — Никогда не говори «прощай», потому что прощание означает уход, а уход означает забвение.

Табби хлопает в ладоши и кричит.

— Боже мой! Кажется, я люблю тебя, Ангелина!

Я смотрю на Коннора.

— Брат, хоть ты понимаешь, что происходит?

— Белые девушки — сумасшедшие, Райан, ты это знаешь, — пренебрежительно говорит Дарси и допивает остатки своего мартини.

— Давайте поедим, — говорит Кай, поглаживая Дарси по руке и глядя на нее с обожанием. — Mein Häschen нужно топливо на потом.

Они обмениваются парой по-настоящему похотливых улыбок. Прежде чем разговор может стать еще более странным, я жестом прошу администратора усадить нас.

Час спустя ужин заканчивается, Кай и Дарси ласкают друг друга под столом, а Табби и Ангелина быстро находят общий язык.

— Не может быть, что тебе нравится Hello Kitty! — заявляет Табби. Последние двадцать минут она засыпала Ангелину вопросами, а мы с Коннором слушали и обменивались удивленными взглядами.

Ангелина кивает, проглатывая очередную ложку десерта, и деликатно промокает губы салфеткой.

— Я знаю, ты, наверное, думаешь, что это глупо, но я была одержима ею все свои подростковые годы. У меня был этот рюкзак, который я повсюду носила с собой, такой розовый, с маленькими бабочками и цветочками…

— А на Kitty было вышитое кимоно, — перебивает Табби низким взволнованным голосом. — У меня был точно такой же.

Ангелина моргает.

— Тебе нравится Hello Kitty?

Табби стучит обоими кулаками по столу и кричит: — Я, черт возьми, обожаю ее!

Они лучезарно улыбаются друг другу.

— Вы двое не хотели бы снять комнату? — спрашиваю я.

— Не надо ненависти, Райан, — говорит Табби. — Kitty приносит семь миллиардов долларов в год. А сколько ты зарабатываешь ежегодно?

— Недостаточно, — говорит Коннор. — Ему пора повысить зарплату.

Теперь он завладел моим вниманием.

— Да? Это новость.

Коннор улыбается и кладет руку на спинку стула Табби.

— Я только что получил премию от Карпова. Большую. И всё благодаря тебе, брат. Эта работа никогда бы не прошла так гладко, если бы не ты. Думаю, этот парень хочет включить тебя в свое завещание или что-то в этом роде. Он без умолку рассказывал о том, как ты спас жизнь его дочери.

Я усмехаюсь.

— Ну, никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться услуга от российского олигарха. Когда-нибудь его благодарность может пригодиться.

Ангелина рядом со мной замирает. Ее взгляд перебегает с Коннора на меня.

— Вы двое работаете вместе?

— Ага. Эта большая обезьяна завербовал меня прямо из корпуса в свою охранную фирму. Я думал, мы говорили об этом.

— Нет. Ты сказал, что вы знали друг друга в армии, а потом вы все заговорили о свадьбе.

Я на минуту задумываюсь.

— О, да. — Я пожимаю плечами. — В любом случае, мы работаем вместе. Табби тоже помогает.

Ангелина поворачивается к Табби с новым выражением лица, с настороженностью, как будто видит ее впервые.

— Вот как?

Табита откидывается на руку Коннора и улыбается ему.

— Технически я работаю на правительство, но этим придуркам время от времени нужна небольшая помощь.

— Помощь? — напряженно спрашивает Ангелина.

Табби оглядывается на нее и говорит то, что всегда говорит, когда кто-то спрашивает, чем она занимается. Её тон не допускает дальнейших расспросов.

— Я работаю с компьютерами.

Лицо Ангелины словно каменеет. Ее улыбка исчезает. В глазах гаснет свет.

— Ты хакер, — безэмоционально произносит она.

Это почти выбивает меня из колеи.

Как, черт возьми, ей это удалось?

Мы с Коннором пристально смотрим друг на друга. Табби просто улыбается.

— Я предпочитаю термин «социальный инженер».

Ангелина осторожно кладет ложку на край десертной тарелки.

— Как интересно. Вообще-то, я подумывала написать книгу о хакерах. На какую ветвь власти ты работаешь?

Табби слишком умна, чтобы не заметить внезапную перемену в настроении Ангелины, но она также слишком умна, чтобы показать это.

— Ну, я могла бы тебе рассказать, но тогда мне пришлось бы тебя убить! — весело говорит она, а затем смеется.

Ангелина подавляет легкую дрожь в правой руке, кладя ее на колени и сжимая в кулак.

— А ты, Дарси? Ты тоже работаешь на правительство?

Дарси фыркает, как животное на ферме.

— Подруга, я не смогла бы работать на дядю Сэма, даже если бы захотела. У меня в шкафу слишком много скелетов. Там как на чертовом кладбище. Нет, я кулинарный блогер. И мы с моим малышом, — она нежно целует Кая в висок, — только что опубликовали нашу первую кулинарную книгу!

Улыбка Ангелины выглядит так, будто кто-то приставляет пистолет к ее голове и приказывает ей вести себя нормально под страхом смерти.

— Это замечательно. Значит, вы тоже писатели.

Кай рыгает, вежливо прикрывая рот рукой.

— Я шеф-повар. Дарси пишет. У нее талант.

Дарси гладит его кепку для гольфа, как будто он ее любимый чихуахуа, которого она нарядила и привела на ужин.

— О, малыш, это так мило! Но без твоих рецептов не было бы кулинарной книги. Ты талант. Я просто переношу твою гениальность на бумагу.

Кай светится от гордости. Тем временем я слишком сосредоточен на каждом нюансе реакции Ангелины на этот разговор, чтобы обращать внимание на что-то еще.

Она довольно хорошо скрывает свои эмоции, но я лучше разбираюсь в людях. И прямо сейчас ей больше всего хочется сбежать.

Я протягиваю руку и сжимаю ее кулак, который мгновенно расслабляется. Ангелина переплетает свои пальцы с моими и посылает мне легкую улыбку.

Я наклоняюсь к ней и шепчу: — Ты готова идти?

— Да. — Она с благодарностью смотрит на меня, как будто ее окружают бандиты с большой дороги, а я только что ворвался на своем белом коне, размахивая мечом.

— Что ж, ребята, было весело, — говорю я, обращаясь к группе. — Сайонара⁷.

Я встаю, достаю из бумажника пачку наличных, бросаю ее на стол, хватаю Ангелину за руку и поднимаю ее на ноги.

— Думаю, мы попрощаемся утром! — кричит нам вслед Коннор, когда я, не оглядываясь, ухожу от стола. Смех в зале быстро стихает, когда я веду Ангелину через вестибюль.

Мы подходим к лифтам, и я нажимаю кнопку вызова. Ангелина рядом со мной молчит и напряжена. Двери открываются, мы заходим, и двери закрываются за нами. Как только мы начинаем движение, я поворачиваюсь и нажимаю кнопку аварийной остановки. Лифт резко замирает.

Ангелина издает негромкий возглас удивления и хватается за поручень для равновесия. Затем прижимается к стене, когда я приближаюсь. Ее глаза расширяются. Когда мы оказываемся лицом к лицу, я говорю: — Давай поиграем, Ангел. Игра называется «Правда или действие».

Она сглатывает.

— Я начну первым и выбираю правду. Спрашивай меня о чем хочешь, и я отвечу честно.

Ангелина молча вглядывается в мое лицо. Интересно, что она там видит.

Хриплым шепотом она спрашивает: — Могу ли я доверять тебе?

— А вот это интересный вопрос. — Я провожу кончиками пальцев по ее подбородку, запускаю руку в волосы и обхватываю ее затылок. — Я мог бы спросить тебя о том же. Но раз сейчас моя очередь, я буду следовать правилам игры и дам тебе ответ. — Я наклоняюсь, нежно прижимаясь губами к ее губам, и шепчу: — Это зависит от…

Звучит сигнал тревоги. Мы игнорируем его.

— Зависит от чего?

— Как ты понимаешь слово «доверие».

Она роняет свою крошечную сумочку и хватает меня за рубашку, упираясь руками мне в грудь и одновременно притягивая меня к себе.

— Это не ответ.

Я опускаю голову и провожу носом по ее шее к ключице. Ангелина вздрагивает, но пытается скрыть это, и я улыбаюсь. Я обнимаю ее и зарываюсь лицом в ее волосы. Мои руки находят ее округлую попку и сжимают.

— Я могу доверять тебе? — спрашиваю я, уткнувшись ей в шею.

Она выгибается подо мной и тихо стонет, когда чувствует, что я возбужден. Я прижимаюсь губами к ее шее, и ее следующий стон почти заглушает этот чертов сигнал.

Подняв голову, я смотрю ей в глаза.

— Могу ли я доверять тебе, Ангелина?

— Конечно, можешь, — говорит она, серьезно глядя на меня в ответ.

Я откидываю голову назад и смеюсь.

— Черт возьми, мне нравится, как ты лжешь!

Затем я целую ее, пока мы оба не начинаем задыхаться, а сигнал не становится слишком громким, чтобы его игнорировать. Я нажимаю кнопку своего этажа и с улыбкой поворачиваюсь к Ангелине.

— Ладно, милая. Поскольку с «Правдой» у нас явно не ладится, давай перейдем к «Действию».

Мой взгляд опускается к вырезу ее платья.

Взгляд Райана — дикий. Я точно знаю, что будет дальше.

Пора нажать на тормоза.

Я кладу руку ему на грудь, сгибаю локоть и смотрю ему в глаза.

— Давай не будем переходить к «Действию», а просто выпьем, ковбой, и замедлим это родео.

Под моей рукой его сердце колотится так, словно кто-то внутри его грудной клетки бьет по нему кувалдой. Мое делает то же самое. Не только потому, что он заводит меня, как никто другой, но и потому, что я не в себе.

Этот человек может учуять ложь, как собака чует крысу.

И что еще хуже? Намного хуже?

Он знает, что я лгу, и ему всё равно.

Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, что он запланировал. Я знаю только, что нахожусь далеко от берега в неспокойных водах, где есть опасное течение, и что-то с полным ртом острых, голодных зубов приближается ко мне.

Райан убирает мою руку с груди, целует ее и посылает мне ослепительную улыбку ведущего игрового шоу.

— Конечно, дорогая. Я могу двигаться так медленно, как ты захочешь.

Его улыбка становится пошлой. Неожиданно я смеюсь.

— У тебя грязные мысли.

Посмеиваясь, он нажимает кнопку, чтобы лифт начал подъем.

— Ангел, ты даже не представляешь насколько.

Но я представляю, и это меня интригует. Это еще одна часть проблемы.

Когда мы приходим в его номер, я зачарованно наблюдаю, как ему требуется несколько минут, чтобы отключить и разблокировать серию электронных и механических устройств безопасности, спрятанных за различными предметами мебели и на всех дверях, включая дверь в ванную. Его паранойя кажется излишеством даже женщине, планирующей подсыпать ему наркотик в напиток.

Удивленная, я спрашиваю: — Ты ожидал компанию? Я имею в виду, кроме меня.

Райан поворачивается ко мне с огоньком в глазах.

— По моему опыту, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Никогда не знаешь, когда вор может войти в твою дверь.

Мое сердце останавливается. Оно снова начинает болезненно биться, затем беспорядочно трепыхаться, пока я делаю вдох.

Я решаю, что лучший способ справиться с этим — лобовая атака. Он все равно поймет, что я несу чушь. Глядя ему прямо в глаза, я говорю: — Я здесь не для того, чтобы красть у тебя.

Райан медленно улыбается. Он подходит ко мне, двигаясь непринужденно, опустив руки. Затем останавливается передо мной и шепчет: — Я знаю. Я просто не понял, зачем ты здесь.

Я не могу сказать, о чем он говорит — здесь, в этом номере, здесь, в этом отеле, или здесь, на этом острове. Возможно, обо всём сразу. Всё, что он мне сейчас говорит, кажется многозначительным. Всё это намеки и подтексты. Я бы даже сказала, намеки — его второе имя.

Лучше, чем Тиберий.

Он касается моей щеки.

— Почему ты так улыбаешься, Ангел?

— Я пытаюсь решить, нравишься ты мне или нет.

— О, точно нравлюсь. Просто ты этого не хочешь. Вопрос в том, почему.

Внезапно я чувствую себя уставшей и даже немного подавленной. Он измотал меня своей орлиной интуицией. Я никогда не встречала такого проницательного человека. Это утомительно.

— Могу я попросить тебя об одолжении, Райан? — тихо спрашиваю я, удерживая его взгляд.

Он отвечает без колебаний: — Да.

Можем ли мы притвориться, хотя бы на эту ночь, что ни с одним из нас не случилось ничего плохого? Что мы всё еще верим в то, что мир — хорошее место, наполненное хорошими людьми? Что все наши завтрашние дни могут быть такими же хорошими, как сегодняшний?

Он молча изучает мое лицо. Затем поднимает руку и обхватывает мою щеку. Райан говорит, и его голос дрожит от волнения.

— Когда ты позволяешь себе быть настоящей, это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Если ты дашь мне еще немного этого, я сделаю всё, что ты захочешь.

Мы смотрим друг на друга. Мой пульс скачет, как взбесившаяся лошадь. Наконец я решаюсь: какого черта. Я больше никогда его не увижу. У меня есть два часа до того, как Халид вырубится — как и каждый вечер, как по часам, после полудюжины коктейлей. Я могу это время быть самой собой с незнакомцем, пока мы притворяемся, что всё не так, как есть.

Я киваю.

— Хорошо. На мой вкус, это достаточно извращенно. Но предупреждаю тебя, я так давно не была собой, что мне может потребоваться минута, чтобы вспомнить, кто я такая. У меня есть одно условие, и оно не подлежит обсуждению.

Райан мог бы быть оголенным проводом из-за всей этой бьющей через край энергии.

— Какое?

— Мы не говорим о работе. Моей или твоей.

Он отвечает мгновенно.

— Договорились.

Я испытываю такое облегчение, что мне хочется рухнуть от истерического смеха на пол.

— Хорошо. Налей мне выпить, пока я снимаю эти туфли на каблуках. Они меня убивают. Быть роковой женщиной — это ад для ног.

Райан моргает. Затем смеется. Этот звук доставляет мне слишком большое удовольствие.

— У меня полный мини-бар, Ангел, — говорит он, ухмыляясь. — Что будешь пить?

— Бурбон.

Его брови приподнимаются. Он одобрительно кивает.

— Дух Америки номер один⁸. Интересный выбор для девушки из Парижа. — Он подмигивает и направляется через комнату к барной стойке, снова заставая меня врасплох.

Райан знает, что я не из Парижа.

Откуда он знает?

Кто такой этот парень?

— Я собираюсь осмотреться, — заявляю я.

— Не стесняйся, милая. Мне нечего от тебя скрывать. — Он даже не оборачивается, а просто продолжает наливать нам напитки.

Разрываясь между раздражением, восторгом и желанием вообще бросить работу и убежать как можно быстрее, я сбрасываю туфли, ставлю сумочку на консоль телевизора и оглядываюсь.

Его номер большой, с панорамным окном, из которого открывается вид на море, как и из всех других номеров. Курорт, построенный прямо в склоне горы, — это место для богатых и знаменитых, для тех, кому нужны и роскошь, и уединение. Всё в декоре и архитектуре отвечает этим потребностям: от простыней из египетского хлопка плотностью в тысячу нитей до огромных детских бассейнов на балконах и запрета на использование камер во всех общественных местах.

Я прохожу через гостиную и любуюсь видом. Вдалеке океан сверкает в прерывистом лунном свете. По холмам ползут толстые серые грозовые тучи. Влажный ветерок колышет мои волосы.

Райан бесшумно появляется рядом со мной и протягивает мне мой напиток.

— Сегодня вечером будет буря. — Он искоса смотрит на меня и не улыбается.

Я залпом выпиваю бурбон, обжигающий мне горло.

Спокойно, Мари. Спокойно.

И начинаю осмотр комнаты.

Первая остановка — комод. Я выдвигаю ящик и заглядываю внутрь. Нижнее белье. Белые хлопковые трусы, сложенные с военной точностью. Я сдерживаюсь, чтобы не потрогать их, и закрываю ящик. В следующем ящике лежат футболки, все однотонные, черные, и все как одна. Должно быть, он выглядит в них потрясающе: татуированные бицепсы выглядывают из-под рукавов, а цвет подчеркивает его золотистую кожу и волосы…

Кто руководит этим шоу, Мари? Ты или твои яичники?

Я закрываю глаза, делаю еще глоток своего напитка и задвигаю этот ящик тоже.

Райан расслабленно откидывается на спинку дивана. Он с циничным интересом наблюдает за тем, как я выдвигаю и задвигаю остальные ящики комода.

— Если ты ищешь мой пистолет, Ангел, — протягивает он, — то он у меня.

Я улыбаюсь ему и говорю: — Hammerless slimline 38-го калибра, прикрепленный к твоей левой лодыжке. Я знаю.

Его взгляд, словно лазерный луч, мог бы разрубить на две части любую другую женщину, но я лишь улыбаюсь еще шире, наслаждаясь происходящим, подхожу к шкафу из тикового дерева и распахиваю дверцу.

Ряд белых классических рубашек, безупречных и накрахмаленных, как та, что на нем. Темно-синие джинсы, такие же, как на нем, висят рядом с рубашками. На полу стоят три пары обуви: черные кожаные туфли Ferragamo, такие же, как на нем, и одна пара шлепанцев. Я оборачиваюсь и смотрю на Райана.

— У тебя очень специфический вкус в одежде.

— И в женщинах.

Он делает глоток и смотрит на меня поверх бокала. Одна рука небрежно закинута на спинку дивана. Ноги широко расставлены. Он занимает много места, даже просто сидя, заполняя собой всю комнату. Я никогда не встречала такого харизматичного мужчину.

Ожерелье, Мари. Не своди глаз с приза.

Я отворачиваюсь от Райана и иду в ванную, задумчиво взбалтывая остатки бурбона в своем бокале.

Бритва, расческа, крем для бритья, зубная щетка и тюбик зубной пасты ровным рядом выложены на мраморную стойку в ванной комнате. Хотя я знаю, что он принял душ и побрился перед ужином, не видно ни единого волоска или капли воды. Все полотенца висят на вешалках в идеально сложенном виде.

— Ты чертовски аккуратный, — замечаю я вслух.

— Или, может быть, во время ужина вошла горничная и привела здесь всё в порядок.

Я смотрю на него через плечо.

— Не включив ни одну из твоих сигнализаций? Я так не думаю.

Уголки его рта приподнимаются. Я могу сказать, что он наслаждается нашей странной маленькой игрой так же сильно, как и я.

— Ты уже закончила осмотр? — спрашивает Райан так небрежно, что в его голосе звучит почти скука.

Я бросаю взгляд на ноутбук на кофейном столике.

— Ты сказала, никакой работы, — напоминает он мне. — А это, — он кивает на ноутбук, — и есть работа.

Я точно знаю, что буду делать, как только он отключится. Желание узнать о Райане больше похоже на привычку грызть ногти, которая была у меня в детстве. Непреодолимое. Навязчивое. То, что, как вы знаете, не принесет вам пользы, но вы не в силах это прекратить.

— Ты прав, — беспечно соглашаюсь я. — Никакой работы. Достань бумажник.

Он усмехается.

— Он у меня в заднем кармане, Ангел. Хочешь пошарить в нем? Подойди и возьми.

Я колеблюсь. Не верю, что он причинит мне вред, но это опасно. Находиться с ним в физической близости опасно. Это заставляет меня думать о горячих поцелуях, больших, грубых руках, и пульсации между ног, похожей на биение маленького сердечка, когда он прикасается к моей коже.

Я делаю паузу, чтобы подкрепиться последним глотком бурбона, затем подхожу к нему и ставлю пустой бокал на кофейный столик. Я жду, что Райан встанет, но он просто смотрит на меня, и в его голубых глазах мелькает озорной огонек.

Сукин сын.

Я задираю юбку и сажусь на него верхом.

Чего он, конечно же, и добивался, о чем свидетельствует его самодовольная улыбка.

— Ну, привет, милая, — протягивает он, кладя одну руку на спинку дивана, а другую опуская на мое обнаженное бедро. Его рука тяжелая и теплая, и в этом жесте чувствуется странное собственническое чувство.

— И тебе привет. — Я протягиваю руку, пытаясь просунуть ее под его задницу, чтобы добраться до заднего кармана. Это почти невозможно. Я могу просунуть пальцы чуть выше его бедра, но он слишком тяжелый, чтобы продвинуться дальше.

Разумеется, он не помогает мне, а просто улыбается, пока я пытаюсь справиться.

— Никогда еще женщина не ласкала мою задницу на первом свидании, — размышляет Райан.

— Я не ласкаюсь, ковбой, я расследую. И, между прочим, ты мне не помогаешь.

— С какой стати мне помогать, когда так весело смотреть, как ты работаешь?

Его взгляд опускается на мою грудь.

У моего платья низкий вырез и тонкие бретельки, а бюстгальтера на мне нет, так что моя грудь не особо скрыта. На самом деле она вываливается наружу всего в нескольких сантиметрах от его лица.

Райан облизывает губы.

Это такая простая вещь, но невероятно соблазнительная. Я представляю, как эти губы обхватывают один из моих сосков и втягивают его во влажный жар своего рта. Похоть пронизывает меня насквозь, острая, как бритва.

Его пристальный взгляд встречается с моим. От него исходит обжигающее тепло.

— Твое сердце только что пустилось вскачь, дорогая.

— Твои губы такие…

Румянец заливает мое лицо.

— Какие? — подсказывает он, оставаясь совершенно неподвижным.

Я сглатываю. Жар между нами подобен току в цепи, который циркулирует по кругу, становясь всё горячее и ярче с каждым вздохом. Мой ответ звучит едва слышно.

— Чувственные.

Его рука сжимается на моем бедре, но в остальном Райан никак не реагирует. Даже его голос остается невозмутимым.

— И ты говоришь, что у меня грязные мысли.

— Я ничего не могу поделать, если у тебя ненормально красивые губы, — произношу я, уставившись на объект, о котором идет речь.

— Красивые? — повторяет он, обидевшись.

— Полные и красивые, как у девушки. — Мне удается сделать свой тон более непринужденным и контролируемым, но Райан смотрит на меня так, будто его самообладание вот-вот даст трещину.

— Теперь ты просто злишься, — грубо говорит он.

Я касаюсь пальцем его рта, а затем провожу им по изгибу до уголка его полных и идеально очерченных губ.

— Нет, — говорю я слабым голосом. — Это не так.

Наши взгляды встречаются. Жар разливается по моему телу. По коже бегут мурашки.

— Скажи мне, что я не сумасшедший и ты тоже это чувствуешь, — шепчет Райан.

Секунды тянутся в тишине, пока мы смотрим друг на друга. На лице Райана выражение человека, который пытается решить увлекательную, но сложную головоломку.

Он ставит свой бокал на спинку дивана и запускает обе руки в мои волосы. Затем притягивает меня ближе и зарывается в них носом, глубоко вдыхая, перебирая пальцами пряди. Я позволяю ему это и сосредотачиваюсь на том, чтобы унять дрожь в теле. Я впиваюсь пальцами в его плечи, вдыхаю и выдыхаю с закрытыми глазами, каждым нервом ощущая его прикосновения.

Это непрофессионально. И опасно. Ты не должна этого делать. Так никогда не поступают!

— Я не сделаю ничего такого, чего ты не захочешь, — шепчет Райан мне в шею. — Ты всё контролируешь. Скажи мне остановиться, и я это сделаю.

У него сверхъестественная интуиция. Откуда он знает, что мне нужно услышать прямо сейчас? Каким-то образом я должна заставить свой разум отключиться.

Подумай о Рейнарде. Подумай об ожерелье. Подумай о том, как ты близка к свободе.

А потом я вообще перестаю думать, потому что Райан медленно откидывает мою голову назад, обнажая шею, и проводит губами от мочки моего уха до ключицы, вдыхая мой запах.

— Черт возьми, мне нравится, как ты пахнешь.

Его голос гортанный от желания. Я прикусываю губу, чтобы сдержать стон.

Придерживая меня за волосы и не выпуская из объятий, он проводит носом по моей груди и зарывается им в ложбинку между ключицами. Его дыхание обжигает мою кожу, а эрекция упирается мне в бедро. Я перестаю бороться с дрожью, и меня пробирает озноб.

Я так напряжена, что, когда кончик его языка касается моей кожи, я вздрагиваю.

Райан издает низкий мужской звук и двигает бедрами. Я едва сдерживаюсь, чтобы не потереться о выпуклость на его джинсах.

Едва.

Я чувствую, что он улыбается, но не могу посмотреть вниз, чтобы убедиться.

Мягкие поцелуи покрывают выпуклости моей груди. Он такой нежный. Такой неторопливый. Это сводит с ума.

— Ты задыхаешься, Ангел, — говорит Райан, крепче обнимая меня. — Хочешь, чтобы я остановился?

— Да. Нет. Да. Черт возьми.

Его смех звучит мягко и приглушенно.

— Хм. Я бы сказал, что тебе нужно больше информации, прежде чем ты сможешь принять взвешенное решение.

Прямо сквозь тонкую материю моего платья он нежно покусывает мой твердый сосок.

Это невероятно. Я стону, как порнозвезда.

По-прежнему полностью контролируя ситуацию, он убирает одну руку с моих волос, чтобы сжать мою грудь, и посасывает мой сосок через ткань. Я беспомощно всхлипываю, а по моим венам разливается огонь.

Райан опускает вырез моего платья. Теплый воздух ласкает мою грудь. Я чувствую, как его рука, грубая и сильная, сжимает мою плоть, а затем его язык и губы, горячие и страстные, касаются моего соска.

Потерявшись в ощущениях, я выгибаюсь навстречу его рту.

Он снова издает этот горловой звук и сосет сильнее.

Мои дрожащие пальцы скользят по его шее. Он отпускает мои волосы и обхватывает обеими руками мою грудь, отводя ткань в сторону, чтобы я была полностью обнажена. Моя грудь быстро поднимается и опускается от прерывистого дыхания. Затем Райан начинает ласкать ее, облизывая, посасывая и нежно покусывая мои соски и кожу вокруг них, пока я не начинаю думать, что вот-вот потеряю сознание.

Я никогда не чувствовала себя такой привлекательной. Такой боготворимой. Желание поерзать у него на коленях, чтобы хоть как-то унять боль между ног, почти непреодолимо.

— Поговори со мной, Ангел, — бормочет он, водя большими пальцами по твердым бугоркам моих сосков. — Если ты хочешь, чтобы я остановился, сейчас самое время сказать об этом, потому что потом я уложу тебя на спину, просуну лицо между твоих ног и буду лизать твою киску, пока ты не выкрикнешь мое имя.

Mierda santa⁹. Мое тело так сильно этого хочет, что внутри меня вспыхивает бунт. Мой мозг разрывается от гормонов похоти, которые бьют молотом по рассудку, пока рациональное мышление становится практически невозможным.

— Я… я хочу… пожалуйста…

Мой голос — хриплый тенор оператора секс-чата. Я его совсем не узнаю.

— Если я когда-нибудь слышал «да», то это оно и есть, — бормочет Райан. Одним молниеносным движением он переворачивает меня на спину и опускается на колени между моих раздвинутых ног.

Платье медленно сползает по моим обнаженным бедрам и собирается в складки на талии. Райан смотрит на меня сверху вниз так, словно его ударило током.

— Боже милостивый, женщина, — шепчет он. — Ты прекрасна.

В темном ночном небе гремит гром. Поднимается ветер, перелистывая страницы журнала на кофейном столике. И мое сердце болит так сильно, словно оно вот-вот остановится.

Никто никогда не смотрел на меня так. Словно я дикое животное, находящееся под угрозой исчезновения, которое нужно беречь и защищать, чтобы оно выжило. С таким же успехом Райан мог бы стоять на коленях перед крестом, настолько благоговейным был его взгляд, в котором читалась религиозная страсть.

Он медленно скользит руками вниз по моим раздвинутым бедрам. Добравшись до талии, обводит ее и сжимает, изучая мои формы. Затем задирает платье еще выше, обнажая мой живот до самых ребер, и всё это время пристально смотрит вниз.

Райан нежно проводит указательным пальцем по татуировке у меня на левом бедре. Его вопрошающий взгляд встречается с моим.

— Стрекозы живут короткой жизнью, — шепчу я, завороженная страстью в его глазах. — Они знают, что должны придавать значение каждому моменту.

Его взгляд пронзителен.

— Я слышал, что, если на тебя сядет стрекоза, значит, к тебе в гости придет умерший любимый человек.

Мое сердце бьется так сильно, что я задерживаю дыхание. Я отворачиваю голову и закрываю глаза, чтобы спрятаться.

Райан опускается на меня, перенося свой вес на локти и шепчет мне на ухо: — Ладно. Больная тема. Сегодня мы туда не пойдем.

Однако то, как он произносит «сегодня», дает мне понять, что в будущем он непременно добьется от меня ответа.

Но у нас нет будущего. Это одна из тех неожиданных вещей, которые случайно появляются в жизни. Мимолетная искра между двумя незнакомцами, момент, который особенный именно потому, что он такой короткий.

Таким вещам не суждено длиться долго. Несколько часов удовольствия за всю жизнь, полную боли, — лучшее, на что мы можем надеяться.

До меня доходит, что мне предлагают невероятный подарок.

На самом деле не имеет значения, что я здесь по работе и изначально собиралась использовать его как пешку в своей игре. Не имеет значения, что я никогда раньше не переступала эту черту или что после сегодняшнего вечера я больше никогда не увижу этого человека.

Важно то, что эта связь — странная и прекрасная — реальна. С Райаном я чувствую себя живой. С ним я чувствую себя особенной. Чувствую, что меня видят, чего я никогда по-настоящему не ощущала.

Я буду дурой, если позволю ему ускользнуть, когда у меня может остаться воспоминание, которое будет поддерживать меня во все грядущие мрачные времена.

Приняв решение, я расслабляюсь на нескольких уровнях. Преодолеваю последнее сопротивление, беру его лицо в свои руки и смотрю в его прекрасные глаза, голубые, как опалы и ясное летнее небо.

— Нет, мы не пойдем туда сегодня. Но давай сходим куда-нибудь еще, Райан. Давай сходим во все места, куда нам нужно. Давай сделаем всё это.

Наступает долгий, напряженный момент, когда он не отвечает, а просто смотрит на меня, вглядываясь в мое лицо. Затем на его губах появляется опасная в своей интенсивности улыбка.

— Вот и настоящая ты, — тихо говорит он.

— У тебя есть всего несколько часов, прежде чем я превращусь в тыкву, — предупреждаю я его. — Проведи их с пользой.

Он усмехается.

— Черт возьми, я люблю властных женщин.

— Тогда тебе повезло, ковбой. — Я притягиваю его лицо к себе. — А теперь заткнись. — Когда я целую его, он всё еще улыбается.

Есть поцелуи, а есть поцелуи. Этот — медленный, глубокий и невероятно страстный — побеждает в номинации «Лучший поцелуй». Всего несколько секунд, и я уже беспомощно извиваюсь.

Я на мгновение задумываюсь, сколько женщин, должно быть, потребовалось ему, чтобы усовершенствовать свою технику, затем решаю, что мне всё равно. На сегодняшний вечер его талантливый рот полностью мой.

Это так приятно, что я прикусываю его нижнюю губу и впиваюсь ногтями в его спину, отчаянно желая большего.

Райан тихо смеется, касаясь моих жадных губ.

— Полегче, убийца. Куда ты так спешишь?

— Прошло слишком много времени. А ты такой потрясающий. — Я тяжело дышу. Почти умоляю. Давно бездействовавшие нервные окончания пробуждаются, изголодавшиеся, как вампиры в сумерках.

— Мне тоже очень приятно, Ангел. Но мы никуда не спешим. — Его глаза потемнели и стали почти черными. Его голос понижается до рычания. — Я буду наслаждаться тобой, сантиметр за сантиметром.

Я вздрагиваю, взволнованная этими словами, и он снова смеется надо мной. Мое нетерпение ему нравится. Он дьявольски улыбается. Мы оба знаем, что он добился от меня именно того, чего хотел.

Пока.

— Ладно, — говорю я. — Только поторопись.

Райан прикладывает палец к моим губам и продолжает игнорировать мое требование.

Он начинает с чувствительного местечка чуть ниже мочки моего уха, исследуя его губами, нежно поглаживая кожу кончиком языка. Затем медленно перемещает свой рот вниз по моей шее, покрывая нежными поцелуями каждые полдюйма, и обхватывает мою голову руками, пока его губы ласкают меня.

Я закрываю глаза. Это рай. Я должна это запомнить. Должна запечатлеть это воспоминание в своей памяти, чтобы потом извлечь его и любоваться им.

Я издаю тихий звук отчаяния. Райан тихо шикает на меня. Его руки скользят к моим плечам, а пальцы играют с бретельками моего платья.

На мгновение он прижимается щекой к моей груди, прислушиваясь к стуку моего сердца. Это ужасно интимно. Я знаю, что мое сердцебиение звучит как стрельба. Мои щеки горят, я утыкаюсь лицом в подушку и сжимаю руки в кулаки.

— Не прячься, — шепчет он, поднимая голову. — Для этого уже слишком поздно, Ангел.

Я держу глаза закрытыми и не подаю виду, что слышу его. Когда его рука скользит по моему горлу и слегка сжимает его, я резко распахиваю глаза. Всё мое тело напрягается.

Райан тут же отпускает мое горло. Его взгляд устремляется в мои глаза.

— Не удерживай меня, — говорю я дрожащим голосом. — Я этого не вынесу.

Между его бровями появляется морщинка. Он молча рассматривает меня, затем мягко говорит.

— Спасибо, что рассказала мне. Ты хочешь остановиться?

Сердце пронзает острая боль.

Со страстью я справлюсь. Хоть это и неожиданно, но приятно. А вот эта нежность, это заботливое внимание к моему эмоциональному состоянию… Что это, черт возьми, такое? Я не привыкла к этому от мужчин и понятия не имею, что с этим делать. Это пугает.

Наконец, я отвечаю.

— Нет. Просто не удерживай меня.

В награду я получаю череду самых нежных поцелуев в грудь, прямо над тем местом, где бешено колотится мое сердце. Его голос звучит одновременно мягко и грубо.

— Если тебе что-то не понравится, просто скажи мне, милая. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Мне это снится. Этого не может быть. Очевидно, я где-то неудачно упала и теперь лежу на больничной койке в медикаментозной коме.

Этот человек — наемник. Правительство обучило его охотиться, калечить и убивать. Его паранойя такова, что он носит с собой спрятанное оружие даже в отпуске и обставляет свой гостиничный номер шпионским снаряжением, как в фильме о Бонде. Этот мужчина, очевидно, знает, что я не говорю правду о многих вещах, и всё же обращается со мной, как с хрупким изделием из дорогого фарфора. Как с сокровищем.

Как с подарком.

Отчаянно пытаясь унять пульс, я прерывисто выдыхаю. Райан хрипло вздыхает, поддерживая меня. Он знает, что мне тяжело. И если продолжит в том же духе, я не выдержу.

Он покрывает поцелуями мою грудь, плечи и шею. Его волосы щекочут мою щеку. Он тяжелый и горячий, но мне нравится, как он ощущается. Мне нравится его запах — чистый мужской аромат с легким мускусом. Мне нравится его вкус, и то, как он пробует меня на вкус.

Мне нравится в нем всё.

Mierde! Что, черт возьми, со мной не так?

— Открой глаза, — приказывает он.

Я смотрю на него. Райан пристально смотрит на меня в ответ, как будто в мире нет ничего, кроме нас. Выговаривая каждый слог, он произносит: — Ты можешь мне доверять. Даю слово.

Это обещание висит между нами, опасное, как зажженная динамитная шашка.

Я хочу, чтобы он взял свои слова обратно. Обещания еще опаснее, чем взрывчатка.

— Нет, — говорю я.

Но я забыла кое-что важное о нем. Трудности — чем сложнее, тем лучше — это именно то, что его заводит.

— Может быть, не сегодня, — говорит он, затем улыбается. В этом тоже есть обещание.

Прежде чем я успеваю зарычать и оттолкнуть его, Райан зарывается лицом в ложбинку между моих грудей и прикусывает зубами один из моих сосков.

— Ай! — Я хлопаю его по плечу.

Посмеиваясь, он поглаживает языком покалывающий сосок, глядя на меня из-под ресниц, как будто провоцируя остановить его. Я обдумываю это, пока он не щиплет за другой сосок, заставляя меня задыхаться.

— Тебе это нравится, — шепчет Райан, пристально наблюдая за моим лицом. — А как насчет этого?

Он крепко сжимает оба соска одновременно. Горячая волна удовольствия пульсирует у меня между ног. С моих губ срывается непроизвольный стон. За этим следует мрачный, удовлетворенный звук его смеха.

— Меньше зубов, больше языка и пальцев, — говорит он. — Понял.

— Райан…

— Тише.

Я свирепо смотрю на него. Он слишком сосредоточен на моей груди, чтобы заметить мой убийственный взгляд. Когда он резко поднимается на колени и срывает с себя рубашку, я тоже отвлекаюсь.

Его тело — скульптура. Мышцы пульсируют и изгибаются при каждом движении. Мне кажется, температура в комнате только что подскочила градусов на двадцать.

Он опускается обратно в колыбель моих раздвинутых бедер. Мои руки сами собой начинают ласкать его. Он такой твердый. Везде. Кроме кожи, которая необъяснимо мягкая, как лепесток. Это всё равно что быть в объятиях стальной колонны, покрытой бархатом.

Райан оказывается у меня между ног каким-то движением в стиле ниндзя, настолько быстрым, что я даже не успеваю его заметить. Затем он снова замедляется, прижимается ко мне лицом и вдыхает мой запах со слышимым вздохом.

— Это даже не назовешь нижним бельем, — он дергает меня за крошечные стринги. По сути, это двухдюймовый кусочек ткани, скрепленный несколькими нитками.

— Зато они не выделяются под одеждой, — выдыхаю я.

Он смеется.

Следующий звук — мой резкий вдох, когда Райан просовывает язык мне под трусики и лениво облизывает мой клитор.

— О! — вздыхаю я, выгибаясь на диване.

— Мило, — бормочет он себе под нос.

Рывок, треск рвущейся ткани — и мои трусики оказываются у него на плече, а затем падают на пол в виде маленькой рваной кучки.

Он закидывает мои колени себе на плечи, сжимает мою задницу обеими руками и втягивает мой клитор во влажный жар своего рта. Я зарываюсь пальцами в его волосы и стону. Громко. Покачиваясь напротив его лица, я пытаюсь сохранить сознание.

Первые капли дождя со стуком падают на черепицу балкона.

— Да, — шепчу я. — О боже. Это хорошо. Это так… о…

Не нарушая ритма своего языка, Райан вводит в меня палец. Другой рукой он обхватывает мой твердый сосок. Из меня вырываются звуки, которые я не узнаю. Они даже не похожи на человеческие.

Когда я напрягаюсь и издаю низкий горловой стон, он предупреждает: — Не смей сдерживаться!

Слова вырываются из меня отчаянным, прерывистым шепотом.

— Я слишком близко. Это слишком быстро. Прошло слишком много времени, я уже… о боже…

Райан перестает меня слушать, не дав произнести и трех слов. Просто возвращается к своей восхитительной пытке, только теперь он сжимает обе мои груди в ладонях, щиплет и теребит мои соски, пока его язык скользит между моих ног, а мои бедра двигаются в такт его языку.

На моей груди выступил пот. Сердце бьется аритмично. Я стону, зажмурившись, и весь мир сужается до того, что происходит у меня между ног.

— Кончи для меня, Ангел. Ты знаешь, что тебе это нужно. — Его голос уговаривающий и порочно мягкий.

Я бы хотела, чтобы он перестал называть меня Ангелом.

Где-то в ночи начинает кукарекать петух. Они водятся по всему острову, глупые дикие птицы, которые кукарекают в полночь так же часто, как и на рассвете. Под шум дождя и слабое кукареканье я кончаю в рот незнакомца и выкрикиваю его имя.

Райан стонет в меня, пока я извиваюсь. Вместе с глубоким потрясением от того, что я оказалась здесь, меня пронзает шум. Затем мысли исчезают, и всё сводится к ощущениям.

Грубое прикосновение его челюсти к нежной коже моих бедер. Его мозолистые пальцы на моей груди. Кожа дивана, прохладная и гладкая под моей спиной. Пьянящий аромат цветов и секса в воздухе.

Его рот, владеющий мной. Управляющий мной. Заставляющий меня сдаться.

Мои пальцы запутались в его волосах. Я царапаю его кожу головы, но не могу остановиться. Я уже не сдерживаюсь. Я спрыгнула с безумно высокой скалы и несусь навстречу гибели.

— Черт возьми, да, — хрипло шепчет Райан. — Дай это мне.

И я даю. Я вздрагиваю, извиваюсь и вырываюсь из его ловкого языка, пока у меня не остается ничего, что можно было бы дать, и я не превращаюсь в желеобразную массу конечностей, судорожно дергающуюся, тяжело дышащую, потеющую, слабо смеющуюся, прикрывающую глаза рукой.

Я получаю нежные поцелуи на внутренней стороне каждого из своих бедер и слышу низкий, удовлетворенный смешок. Смотрю вниз и вижу Райана с задорной пиратской ухмылкой, голубые глаза сияют.

— Ты сможешь перевести дух по пути к кровати. — Он встает и берет меня на руки.

Я цепляюсь за его сильные плечи, пока он несет меня к большой кровати с балдахином. Райан ставит меня на ноги, поддерживает, а затем снимает с меня платье, словно разворачивает подарок. Он целует меня в шею, гладит мою кожу, шепчет слова, которые я слышу, как нежные звуки, мягкие, как вечерний воздух.

— Райан, — шепчу я, дрожа всем телом. У меня так сильно трясутся ноги, что я боюсь упасть.

Он берет мое лицо в ладони.

— Я знаю. Я тоже.

Его поцелуй подобен знаку собственности. Твердая и вечная печать.

Это безумие.

Он чувствует мою растущую панику.

— Всего несколько часов, а потом я позволю тебе сбежать. — Его голос становится мрачным. — На какое-то время.

Положив руки мне на плечи, он опускает меня на кровать и укладывает. Райан стоит и смотрит на меня сверху вниз. Я чувствую себя беззащитной и уязвимой под его взглядом. На его лице выражение полной сосредоточенности и контроля. Он медленно проводит тыльной стороной ладони по выпуклости на джинсах.

Когда я облизываю губы, его глаза вспыхивают.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — требует он.

— Тебя.

Его улыбка возвращается, только теперь в ней сквозит опасность.

— О, это ты получишь, — мягко говорит он.

Я дрожу в равной степени от предвкушения и страха. Я слышу невысказанное, нравится тебе это или нет, и знаю без тени сомнения, что он придет искать меня после того, как закончится сегодняшний вечер.

Возможно, я и имела в виду легкую интрижку, но Райан имел в виду нечто совершенно иное.

Он никогда не найдет меня. Никто не найдет. Я исчезну, как всегда.

Даже когда я успокаиваю себя этими словами, я всё равно сомневаюсь в них. Что-то в этом человеке заставляет меня поверить, что он последует за мной на край света.

— Мне нужно вытащить тебя из твоих мыслей, — говорит Райан, наблюдая за мной.

Эти чертовы глаза. Они видят всё.

Я резко сажусь, придвигаюсь к краю кровати и зажимаю между пальцами верхнюю пуговицу его ширинки. Глядя на него, я говорю: — Сколько раз мне нужно тебе сказать, чтобы ты заткнулся?

Его смех звучит хрипло, но превращается в стон, когда я расстегиваю его ширинку и беру в рот его возбужденный член.

Он большой и твердый, пульсирует и обжигает мой язык. Я открываю рот и беру его целиком, наслаждаясь звуком прерывистого дыхания Райана. Он кладет руки мне на голову, и они дрожат.

Адреналин бурлит во мне.

Я хочу, чтобы он сдался. Хочу, чтобы Райан почувствовал то же, что и я, — внезапную, резкую потерю равновесия, осознание того, что кто-то другой — совершенно незнакомый человек — завладел твоим телом и командует тобой. Я хочу сбить его с его самодовольного пьедестала и оставить скулить у моих ног.

Мне хочется врезать ему по его хорошенькому личику.

Кто такой он чтобы контролировать меня?

Затем, без предупреждения, я оказываюсь на спине, Райан сверху, его локти упираются по обе стороны от моей головы.

— Мы не будем этого делать, если ты злишься, — говорит он, тяжело дыша.

Теперь я хочу убить его.

— Я не злюсь!

— Соври мне еще раз, и я перекину тебя через колено, женщина, и отшлепаю, — рычит он.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком тяжелый. К тому же он упирается руками и ногами. Сдвинуть его с места невозможно. Я стискиваю зубы, кипя от злости. Он прижимается губами к моему уху.

— Обычно я бы связал тебя прямо сейчас и заставил рассказать мне, что, черт возьми, не так, но поскольку тебе не нравится, когда тебя ограничивают, нам просто нужно поговорить как взрослым.

Я с абсолютной ясностью помню, сколько раз в своей жизни я хотела совершить убийство. Это уже третий. Я хочу его задушить. Хочу сжать его толстую загорелую шею и выжать из него жизнь, а потом, может быть, поджечь его и танцевать вокруг него, пока он горит.

Я схожу с ума.

Я закрываю глаза и набираю воздух в легкие.

Райан хватает меня за голову. Мое сердце бешено колотится у меня в груди. Его член, влажный от моего рта и твердый как камень, упирается мне между ног.

— Будь со мной честной хоть раз! — шепчет он мне на ухо.

Рыдание застревает у меня в горле. Внезапно я борюсь со слезами, подавленная этими нелепыми эмоциями, ненавидя то, какой беспомощной я себя чувствую.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя слабой, — выпаливаю я, а затем стону от собственной глупости.

Напряжение покидает его тело. Его голос становится мягче.

— Ты постоянно забываешь, что ты всё контролируешь, Ангел. Это происходит, потому что ты этого хочешь. То, что ты испытываешь какие-то чувства ко мне, к тому, что между нами, не отменяет того факта, что ты здесь, лежишь подо мной обнаженная, и делаешь это по собственному желанию. Поверь в это. Ты не из тех женщин, которые оказались бы здесь случайно, как бы это ни отличалось от того, чем ты обычно занимаешься.

Моя грудь быстро вздымается и опускается.

— Откуда ты знаешь, какая я женщина?

Глядя мне в глаза, Райан говорит нарочито медленно.

— Потому что я вижу тебя. И знаю, что на самом деле тебя пугает. Никто никогда не видел тебя настоящую, кроме меня.

Нож вонзается в сердце, рассекая его надвое.

Боже, правда ужасна. И эта ужасная близость еще хуже. Я думаю, это, наверное, самое ужасное, что есть в мире.

Райан удерживает мою голову, когда я пытаюсь повернуть ее. Когда его терпение иссякает, он рявкает: — Либо ты перестаешь прятаться и проявляешь смелость, либо я вышвырну твою задницу из своей комнаты! Что ты выберешь?

Его взгляд обжигает. Я смотрю в ответ, ненавидя себя за то, что он мне нравится, проклиная всех богов, которые только могут существовать, за то, что они привели его в этот номер. Будь на его месте кто-то другой, я бы придерживалась своего плана, и он бы сейчас мирно спал под действием успокоительного. Но судьба решила свести меня с этим мужчиной, обученным убийцей с красивым смехом, завораживающими поцелуями и глазами, которые видят меня насквозь.

Наконец, тихим голосом я говорю: — Я буду храброй.

Не похоже, что у меня есть выбор. Если он выгонит меня, я не смогу взобраться через балкон в апартаменты принца Халида и украсть ожерелье. А о последствиях неудачи я даже думать не хочу.

Лучше страдать здесь, в этой постели, чем от рук хозяев, которым я служу.

Ноздри раздуваются, Райан медленно вдыхает. Его взгляд скользит по моему лицу.

— Я не шучу, — предупреждает он.

Я сглатываю, собираю волю в кулак и обнимаю его за плечи.

— Я знаю. — Мой голос звучит жалко и неуверенно. Когда из уголка глаза скатывается слеза, я не пытаюсь ее вытереть. Просто лежу и ненавижу себя.

— О черт, Ангел, — выдыхает Райан. Он выглядит ошеломленным, счастливо не верящим, как будто кто-то только что сказал ему, что он выиграл в лотерею. Из-за слезы.

Я не понимаю этого человека.

Вообще.

Он целует меня так нежно, что мне хочется разбить всю мебель в комнате.

— Прекрати, — умоляю я. — Перестань быть таким… милым. Я не могу этого вынести! Просто трахни меня, как любую другую!

— Откуда ты знаешь, что я не веду себя так ни с кем другим?

— Оттуда же, откуда ты знаешь, что я лгунья!

Какое-то мгновение Райан смотрит на меня, голубые глаза блестят.

— Справедливо, — говорит он с пугающим спокойствием. — Но просто, чтобы ты знала, если я не буду милым, могут остаться следы.

Я выдыхаю с облегчением.

— Слава Богу. С этим я знаю, как справиться.

Не проходит и доли секунды, как Райан показывает мне, что именно включает в себя не мило, когда его твердые, как камень, пальцы впиваются в мою кожу.

Если она хочет жесткого секса, она его получит, и да поможет ей Бог, если она передумает.

Как только мой зверь вырвется на свободу, его уже ничто не остановит.

Мой поцелуй яростный. Ангелина отвечает мне с благодарностью, впиваясь ногтями мне в спину. Она — сочная, жаркая и атласная подо мной. У нее убийственные изгибы, миллион противоречий и стены такие толстые, что мужчине нужны взрывные заряды, чтобы увидеть ее настоящую улыбку.

Кто ты, Ангел?

Я откидываю ее голову назад и целую в шею. Она вскрикивает, когда я кусаю ее, и царапает ногтями мне спину.

Я рад, что она не видит моей улыбки.

Я переворачиваю ее на живот и грубо ставлю на колени, приподнимая ее прекрасную обнаженную попку. Затем кусаю и ее, потому что хотел сделать это с того самого момента, как увидел ее. Она стонет, уткнувшись лицом в одеяло.

Я шлепаю ее по заднице и рявкаю: — Тихо!

Ангелина рычит, как котенок, и это значит, что она хочет оторвать мне голову.

Я вытаскиваю бумажник из заднего кармана, нахожу презерватив и зубами вскрываю упаковку из фольги. Я надеваю его за считаные секунды. Хватаю ее за волосы и придерживаю рукой за бедро.

Затем, без лишних слов или какого-либо предупреждения, я погружаю свой твердый член в нее.

На этот раз она кричит гортанным голосом. Ее спина выгибается. Она сжимает руками одеяло и пытается оттолкнуть меня.

— Именно так, милая, — отвечаю я хриплым голосом. — Потрахай себя моим членом.

Ангелина подчиняется без колебаний, отводя бедра назад, чтобы принять меня еще глубже внутрь. Мои яйца ударяются о ее гладкую киску. А моя рука сильнее сжимается в ее волосах.

Я даже джинсы не снял. И ботинки. И пистолет.

Я на небесах.

Снова шлепаю ее по заднице и мрачно смеюсь, когда она начинает ругаться. Отпечаток моей руки словно выжжен на ее коже. Рядом с маленькими вмятинами от моих зубов он выглядит как знак собственности.

Похоть и собственничество овладевают моим телом. Я хочу оставить на ней свои метки. Хочу, чтобы она помнила, кто был с ней, чувствовала боль от моей страсти. Завтра она увидит синяки на своей коже.

Я протягиваю руку и сжимаю ее набухший клитор, поглаживая его двумя пальцами. Она произносит мое имя, и я схожу с ума. Наклоняюсь над ней, обнимаю одной рукой за талию, упираюсь другой рукой в матрас и вхожу в нее снова и снова, рыча, как зверь.

Ей это чертовски нравится. Я знаю, потому что она мне сказала.

— Боже, да, Райан, так хорошо. Мне это нравится, так хорошо, пожалуйста, о боже, пожалуйста…

Я рычу на нее: — Кто тебе сказал, что ты можешь говорить, плохая девчонка? Кто?

Ангелина стонет и еще глубже зарывается лицом в одеяло.

Когда по ее прерывистым стонам я понимаю, что она на грани оргазма, я выхожу из нее и переворачиваю ее, чтобы она оказалась на спине, а ее лодыжки лежали у меня на плечах. Она не успевает отдышаться, как я снова вхожу в нее.

Ангелина выгибает спину и хватается за мои бицепсы, пока я безжалостно трахаю ее, давая ей именно то, что ей нужно.

Ее груди блестят от пота и подпрыгивают при каждом толчке. Ее губы приоткрыты, глаза закрыты, и она так прекрасна, что это как удар кинжалом в мое сердце.

— Пожалуйста, — умоляет она прерывистым шепотом. Я знаю, что она просит разрешения кончить.

Но я не в настроении быть щедрым. Я выпустил зверя на волю, и он говорит, что она может прийти, когда он будет готов.

Я замираю, и она стонет от разочарования.

— Еще один звук, и твоя задница станет ярко-красной и будет гореть.

Ангелина прикусывает пухлую нижнюю губу. Ее глаза распахиваются. Она смотрит на меня из-под опущенных век с таким видом, словно хочет перерезать мне горло.

— Я знаю, — бормочу я. — Ты думаешь, что ненавидишь меня. — Я протягиваю руку между нами и провожу большим пальцем по влажному, набухшему бугорку ее клитора. Она ахает, что заставляет меня победно улыбнуться. — Только это не так, Ангел. Совсем не так.

Она двигается, пытаясь прижаться к моему члену. Я слегка хлопаю ее по бедру в знак предупреждения. Ангелина бросает на меня взгляд, полный ярости, а я запрокидываю голову и смеюсь.

Затем опускаюсь на нее сверху, сгибая ее пополам. Положив ее икры себе на плечи, я проникаю глубоко в ее лоно, так глубоко, что она начинает задыхаться.

Глядя на нее сверху вниз, я отдаю ей приказ.

— Возьми каждый дюйм моего члена, и не смей кончать, пока я не разрешу тебе. Твой оргазм принадлежит мне, и, если ты кончишь раньше, чем я разрешу, ты об этом пожалеешь.

Ей нравится каждое слово, слетающее с моих губ, но ей все равно приходится стискивать зубы и хмуриться. Ангелина хотела, чтобы я был грубым, но сопротивляется, когда ее заставляют подчиняться. Она хочет этого, но только на своих условиях.

Что я прекрасно понимаю. Она львица. Ей нужен лев, но это не значит, что льва не будут царапать и кусать.

Я слегка отстраняюсь и вхожу в нее, и делаю это снова. И снова. И снова, пока она не начинает умолять.

— Лучше бы тебе этого не делать! — рычу я, чувствуя, как она сжимается вокруг моего члена. Ангелина в отчаянии кричит и бьет меня кулаками по плечам. Я смеюсь.

Она царапает ногтями мою грудь и кричит: — Еще раз засмеешься, и это будет твой последний смешок, самодовольный сукин сын!

Жжение от царапин на моей коже — ничто по сравнению с эйфорией, разливающейся в моей груди. Я вижу, что ей не нравится моя самодовольная ухмылка, потому что она дает мне пощечину.

Сильно.

Я смеюсь так громко, что, наверное, слышно в коридоре.

Ангелина пытается выбраться из-под меня, сопротивляясь и ругаясь, но всё это часть игры. Как только я наваливаюсь на нее всем весом и беру ее лицо в свои ладони, она замирает, тяжело дыша и глядя на меня с убийственным намерением в глазах.

— Обхвати меня ногами за спину, — говорю я, — и скажи, как сильно ты меня ненавидишь, пока я довожу тебя до оргазма.

Ее бедра сжимаются вокруг моей талии. Глаза горят.

— Я действительно ненавижу тебя.

Я изгибаю бедра, и ее ресницы трепещут.

— Да, — шепчет она.

Ее грудь прижата к моей груди. Наша кожа блестит от пота. Мы оба тяжело дышим. Наши сердца бьются в унисон, и электричество между нами сгущается в потрескивающий, опасный вихрь, похожий на воронку торнадо перед тем, как он коснется земли и уничтожит всё на своем пути.

Я целую ее, кусая губы. Затем чувствую вкус крови. Отчаянно желая освобождения, она всхлипывает у моих губ. Я знаю, что она больше не может сдерживаться.

— Да, Ангел, — шепчу я. — Сейчас.

Ее спина и шея выгибаются, а пальцы впиваются в мою задницу.

Затем, со стоном и дрожью, сотрясающей всё ее тело, она переходит грань, увлекая меня за собой, пока ее киска ритмично пульсирует вокруг моего члена.

Блядь. Блядь. Блядь.

Я понимаю, что постоянно повторяю это слово, но мои мысли бессвязны. У основания моего позвоночника собирается раскаленный добела шар энергии, который пульсирует, становясь всё горячее и нестабильнее с каждым вздохом. Удовольствие почти невыносимо. Это самая изысканная боль.

Затем Ангелина выкрикивает мое имя, и я теряю самообладание. Кусаю ее за плечо и кончаю так сильно, что в комнате темнеет.

Я падаю на нее сверху, на мгновение замираю, чтобы прийти в себя, затем снимаю брюки, ботинки и пистолет, пристегнутый к лодыжке, и начинаю всё сначала.

Ночью за окном непрерывно идет дождь. Поют сверчки. Квакают лягушки. Где-то вдалеке лает собака. Мы молча слушаем симфонию природы, пока пот стекает по нашим телам.

— Ты в порядке? — шепчу я ей в волосы.

Ангелина лежит на мне сверху, используя мое тело как подушку, ее голова уткнулась мне в шею. Она удовлетворенно вздыхает, кивает и прижимается ближе.

Последние десять минут я запускал пальцы в ее волосы, гладил руками ее кожу, запоминая каждый изгиб и плоскость ее тела, которые были в пределах досягаемости. Она такая приятная на ощупь: теплая, мягкая и женственная. Я бы хотел, чтобы она оставалась такой всегда.

— Кто знал, что мистер Хэппи окажется таким потрясающим негодяем? — сонно говорит Ангелина.

Я корчу гримасу.

— Мистер Хэппи? — с отвращением повторяю я.

— Да. Потому что ты такой сияющий, идеальный Золотой мальчик. Всегда улыбаешься, как будто тебе на все наплевать.

Она говорит обо мне так, будто я золотистый ретривер. Не знаю, смеяться мне или обижаться.

— Прости, Ангел, но, во-первых, мистер Хэппи — это то, как некоторые парни называют свой член. А во-вторых, это был не секс по принуждению. Это было…

Прежде чем я успеваю придумать что-нибудь, что могло бы точно описать сексуальную гимнастику, которой мы только что занимались, Ангелина прерывает меня.

— У парней есть названия для членов?

— Конечно. Ты же не думаешь, что мы оставим нашу самую ценную часть тела анонимной, не так ли?

Она поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза полны нежности.

— Должно быть, это американская черта, — говорит она, целуя меня в подбородок. — Вы все насмотрелись фильмов с Арнольдом Шварценеггером.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

— От имени Арнольда Шварценеггера заявляю, что я оскорблен. Он ни разу не назвал свой член в фильме.

— Значит ты, очевидно, видел их все.

— Я не понимаю, какая связь между этими двумя вещами.

Ангелина улыбается.

— Это потому, что ты мужчина.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что у женщин нет названий для того, о чем нельзя говорить?

Она смеется, сотрясая нас и кровать.

— То, о чем нельзя говорить? Ты что, начитался викторианских романов?

Я поджимаю губы, изображая чопорную библиотекаршу.

— Я также увлекаюсь вышивкой и декупажем, дорогая.

— Конечно, — говорит она. — В перерывах между тренировками по стрельбе и установкой устройств безопасности в гостиничном номере.

— Я думал, мы решили не говорить о работе, Ангел, — бормочу я. Когда она испускает вздох, который звучит почти с сожалением, я добавляю: — Если только ты не готова рассказать мне, чем на самом деле зарабатываешь на жизнь.

— Mon Dieu, — бормочет она. — Не мог бы ты, пожалуйста, перестать быть таким наблюдательным?

Я усмехаюсь.

— Не будь милым и не будь наблюдательным. Тебе нужен бестолковый придурок, верно?

— С ним, как правило, намного легче обращаться, — ворчит она.

— Но он гораздо скучнее.

— И менее опасен.

Это заставляет меня замолчать. Когда я заговариваю, мой голос звучит хрипло.

— Я тебе ни в коем случае не угрожаю.

Ангелина поворачивает лицо к моей шее.

— Глупый мужчина, — шепчет она. — Ты самое опасное существо, с которым я сталкивалась за последние годы. А может, и за всю жизнь.

В груди нарастает давление. По телу разливается тепло. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат ее волос, потому что могу, потому что она лежит обнаженная в моих объятиях, возможно, более обнаженная, чем с кем-либо другим.

Я чувствую себя привилегированным. И хочу большего.

— Значит, когда я навещу тебя в Париже…

Она тихо смеется.

— Ты невероятно упрямый.

— Как я уже говорил, когда я приеду к тебе в Париж, первое место, куда я хочу тебя отвести, — это бистро на улице Вертбуа с обветшалым декором XIX века, невероятно высокомерными официантами и неприлично огромными порциями, которые нельзя делить.

— L'Ami Louis, — говорит Ангелина, кивая. — Мне нравится это место. Утка-конфи может заставить тебя плакать¹⁰.

Я улыбаюсь, глядя в потолок. По тем же причинам, по которым я не верю, что она журналистка, я не верю, что она живет в Париже, но только тот, кто провел в этом городе много времени, мог бы так точно описать его. И ее парижский акцент, который проскальзывает лишь изредка.

Особенно когда выкрикивает мое имя, кончая.

Когда мой член возбуждается при этой мысли, Ангелина смеется.

— Ты в последнее время ел много устриц?

— Хмм? — Я отвлекся, поглаживая руками ее спину. Ее кожа гладкая, как стекло.

— Неважно. — Она резко меняет тему. — Мне интересно узнать о девушке, которая была с тобой у бассейна. Хуанита.

Я наклоняю голову на подушку, но не вижу выражения ее лица.

— А что насчет нее?

После долгого молчания она отвечает.

— Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Я жду, но Ангелина молчит, и я решаю, что ничего не теряю, рассказывая ей историю Хуаниты. И, судя по странному тону в ее голосе, я мог бы получить какую-то ценную информацию.

— Она соседка Табби. Младшая из семи детей, которые до сих пор живут с родителями. Мать постоянно работает, отца нет. Табби как бы взяла ее под свод крыло. Хочешь верь, хочешь нет, но у них много общего.

— Потому что они оба вундеркинды.

Мое внутреннее чутье напрягается.

— Да… Но откуда ты могла это знать? Ты разговаривала с Табби всего около часа и даже не познакомилась с Хуанитой.

— Мне и не нужно было. Гении всегда излучают некую мрачность. Они не вписываются в систему, они знают, что не вписываются, и то, что они являются аутсайдерами по отношению к остальной части человечества, формирует их таким образом, что обычные люди не могут этого понять. Если знать, что искать, то всегда можно это увидеть.

Теперь я очарован.

— Каким образом?

Ангелина колеблется, размышляя.

— В основном это видно по глазам. Даже когда гении прямо перед тобой, кажется, что они далеко. Но еще возникает странное ощущение, что они… — Она пытается подобрать слово. — Другие. Почти как инопланетяне. Это заметно во всем, что они делают. Как только ты привыкаешь к этому, уже невозможно ошибиться. — Она тихо смеется. — Например, когда ты знаешь, что кто-то — убийца.

Теперь моя интуиция сходит с ума.

— Да неужели, — протягиваю я, стараясь говорить непринужденно. — Ты что, многих убийц повидала, Ангел?

Из-за того, что наши груди прижаты друг к другу, я чувствую, как ее сердцебиение удваивается в течение двух секунд.

Бинго.

Одним плавным движением я переворачиваю ее, перекидываю ногу через ее тело и беру ее лицо в ладони.

— Я обещал, что мы не будем говорить о работе сегодня, и я собираюсь сдержать свое слово. Но завтра будет другая история. Как только взойдет солнце, все ставки отменяются.

Ангелина сглатывает. В полумраке ее глаза блестят.

— Да, — шепчет она. — Как только взойдет солнце.

Я киваю.

— Но сейчас ты расскажешь мне побольше о Хуаните, пока я чего-нибудь выпью. У меня во рту пересохло.

Я нежно целую ее в губы.

— Почему ты так интересуешься Хуанитой?

Она выкатывается из-под меня, садится на край кровати и вытягивает руки над головой.

— Я же говорила тебе. Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Я восхищаюсь тем, как ее длинные волосы струятся по спине, словно мазки красного дерева на золотом холсте ее кожи.

— Еще кое-что, о чем мы поговорим утром: кого напоминает.

Ангелина опускает руки и смотрит на меня через плечо. В ее глазах ничего не прочесть.

— Как скажешь, ковбой.

Она встает с кровати и направляется через комнату к маленькому холодильнику, стоящему под консолью рядом с телевизором. Я скрещиваю руки под головой и предаюсь чистому удовольствию наблюдать за движениями ее обнаженного тела. Поэзия.

Когда я говорю: — Ее похитили, — Ангелина оборачивается и смотрит на меня с ужасом. Она хватается за горло.

— Похитили! Кто?

— Психопат. Это долгая история.

Она начинает бледнеть.

— Этот шрам у нее на спине…

— Это длинная и неприятная история, — говорю я категорично.

Ангелина проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает.

— О боже, бедная малышка.

В ее реакции было нечто большее, чем обычное человеческое сочувствие, вызванное ужасной историей о человеке, которого вы не знаете, но сегодня я не смогу это выяснить. Поэтому я просто добавляю это в список дел на завтра.

— В общем, мы с Коннором и командой выяснили, где она, вошли и забрали ее…

— Ты спас ее?

Глаза Ангелины широко распахнуты. Мы смотрим друг на друга с разных концов комнаты.

— Это то, что я делаю, Ангел, — тихо говорю я. — Это моя работа. Я нахожу людей.

По какой-то странной причине она выглядит так, словно ее вот-вот вырвет.

Она резко отворачивается и идет к холодильнику. Рывком открывает дверь, хватает бутылку апельсинового сока, захлопывает дверцу, яростно откручивает крышку и выпивает залпом половину бутылки, не переводя дыхания.

Я лежу неподвижно, давая ей возможность пережить этот новый приступ паники, потому что инстинктивно понимаю, что любое резкое движение заставит ее выбежать за дверь. Ангелина долго стоит ко мне спиной, пока наконец не переводит дух и не поворачивается с дрожащей улыбкой.

— Должно быть, это очень приятная работа.

— Почти такая же, как писать о путешествиях.

Она закрывает глаза.

— Извини, не смог удержаться. Иди сюда.

Ангелина задумчиво крутит бутылочку.

— Только если ты пообещаешь быть милым.

Я сажусь и улыбаюсь ей.

— Я буду таким милым, каким ты захочешь меня видеть. Ты же знаешь, я на это способен.

Привлекательный румянец заливает ее щеки.

Я протягиваю руку.

— Ангел. Иди сюда.

Она медленно приближается, продолжая вертеть в руках бутылку и настороженно глядя на меня, словно не до конца уверена, что я не наброшусь на нее в любой момент. Когда она оказывается достаточно близко, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье. Я притягиваю ее к себе и прижимаюсь лицом к ее груди.

— Ты голодна? — бормочу я. — Я могу заказать доставку в номер.

— Чуть позже. — Она хлопает меня по плечу бутылкой. — У тебя, должно быть, обезвоживание.

— Вообще-то, да. Спасибо. Я забираю у нее бутылку и допиваю остальное содержимое. Оно холодное и восхитительно терпкое. Я ставлю пустую бутылку на прикроватный столик, ложусь на кровать и притягиваю ее к себе, потому что это мое новое любимое занятие в мире. Я обнимаю ее и вдыхаю свежий, перечный аромат ее кожи.

— Значит, ты спас Хуаниту, — говорит она, уткнувшись мне в шею. — И теперь она с тобой в отпуске?

— Они с Табби теперь неразлучны. О, я не упоминал, что Табиту мы тоже спасли. Они оба были у одного и того же психа.

Когда Ангелина поднимает голову и смотрит на меня, я пожимаю плечами.

— Как я уже сказал, долгая история. В результате всего этого они вдвоем каким-то образом убедили мать Хуаниты и психиатра, что для девочки было бы неплохо уехать в отпуск на некоторое время, и вот мы здесь. Одна большая, счастливая семья.

Мое левое ухо начинает гудеть, как это бывает на большой высоте, когда нужно прочистить ухо. Я двигаю челюстью, но безуспешно.

Почему у меня покалывает губы?

— Я завидую вашей счастливой семье, — мягко говорит Ангелина. Она нежно целует меня чуть ниже мочки уха. Ее голос понижается. — И я хочу, чтобы ты знал: это не входило в мои планы. Я не шутила, когда говорила, что не встречаюсь на одну ночь. Я никогда не смешиваю работу и удовольствие. Ну… до тебя.

Работу?

Кровать лениво покачивается, как будто мы плывем на лодке по волне.

Сердце колотится, я резко выпрямляюсь. Ангелина спрыгивает с меня и отступает, внимательно следя за моим лицом. Когда я пытаюсь встать, комната соскальзывает вбок. Я смотрю на пустую бутылку из-под апельсинового сока, ее маленькую сумочку на консоли над холодильником и с ужасом понимаю, что произошло.

— Ангел! Ты не могла!

— Прости меня, Райан. Мне очень, очень жаль.

Звучит так, будто она действительно так думает.

Я иду к ней, но через два шага равновесие подводит меня. Я спотыкаюсь и падаю на колено. Комната бешено вращается и начинает темнеть. Все становится размытым по краям. Нечетким. Внезапный горячий прилив гнева — единственное, что удерживает мои глаза открытыми.

— Что это? — требую я, злясь из-за того, что мои слова звучат невнятно.

— Это сильное, но не вредное средство, обещаю, — говорит Ангелина, заламывая руки. — Ты проснешься только с головной боль. Никаких долгосрочных последствий.

Собравшись с последними силами, я заставляю себя поднять голову. Фокусируюсь на ее лице. На ее прекрасном лживом лице.

— О, это будет иметь долгосрочные последствия, — рычу я, стиснув зубы в надвигающейся тьме. — И в следующий раз, когда я тебя увижу, женщина, я расскажу тебе об этом.

У нее хватает здравого смысла выглядеть испуганной.

Ее лицо — последнее, что я вижу, прежде чем комната погружается во тьму, и я падаю на пол без сознания.

Даже без сознания он привлекателен.

Я переворачиваю Райана на спину и проверяю пульс. Нормальный. Его дыхание глубокое и ровное. Рот приоткрыт. Эти прекрасные губы так и манят меня поцеловать их, что я и делаю.

Нежно убирая прядь золотых волос с его лба, я шепчу: — Lo siento, mi amor.¹¹ Приятных снов.

Какое облегчение избавиться от фальшивого французского акцента.

Я подкладываю ему под голову подушку, потому что не хочу, чтобы он проснулся с болью в шее вдобавок ко всему остальному, из-за чего будет сходить с ума. Потом встаю и смотрю на него сверху вниз.

Райан выглядит по-мальчишески и в то же время мужественно. Мило. Но со всеми этими мышцами, татуировками и внушительным достоинством, которое упирается в бедро, даже когда оно не эрегировано, он выглядит…

Душераздирающе.

Я прижимаю руку к груди, смахиваю выступившие слезы и делаю глубокий вдох.

Нет времени на сожаления. На размышления о том, что могло бы быть. Пора приниматься за работу.

Я достаю из его ящика черную футболку и трусы и быстро одеваюсь. Платье, в котором я была на ужине, не предназначено для того, чтобы в нем лазать по балконам, но у него есть свой секрет. Я поднимаю его с пола и отрываю край, на котором я пришила микрокомпас. Я аккуратно кладу его в рот, зажав между щекой и зубами.

Я не утруждаю себя поиском ключа от наручников или лезвия бритвы, пришитых в разных местах к подкладке платья. Ни одна из этих мер предосторожности не понадобилась. Однако мне нужна карта с маршрутом побега через холмы, поэтому я нахожу свои туфли на каблуках и резко ударяю левой о стену. Подошва отрывается. Маленькая сложенная карта выпадает, как конфета из пиньяты.

Я засовываю карту за пояс на пояснице. Там не очень удобно. В конце концов, на мне мужское нижнее белье, а оно не очень подходит для изгибов. Единственное другое место, куда карта может надежно спрятаться во время подъема в моей нынешней одежде, — это мой рот или промежность.

Я направляюсь к мини-бару, открываю небольшую упаковку орехов, высыпаю их на стойку и заворачиваю карту в пластиковую упаковку. Потом я сую ее себе между ног.

Я всегда была находчивой.

Из шкафа я достаю две пары классических туфель Райана. Быстро вынимаю шнурки и завязываю их в квадратные узлы¹². Обернув их вокруг водосточной трубы, которая проходит вдоль всего здания рядом с балконами, я завязываю их в узлы Прусика, которые используют скалолазы. Они будут скользить по веревке, но давление снизу заставит их зафиксироваться.

Идеально подходит для того, чтобы забраться по стене.

Я на мгновение бросаю взгляд на ноутбук Райана на журнальном столике, но решаю, что у него слишком много защиты на устройстве, чтобы пытаться шпионить за ним. Я бы никогда не прошла дальше экрана входа в систему. Кроме того, мое любопытство к нему бесполезно.

Что бы он ни говорил о том, чтобы найти меня, это конец нашего пути.

Я оставляю свою сумочку. Как и всю одежду, косметику и поддельные удостоверения личности в моем гостиничном номере, в ней больше нет ничего ценного для меня. Я бросаю последний взгляд на Райана, мирно спящего на полу, и позволяю себе последний укол сожаления.

Это на удивление болезненно.

Adios, прекрасный незнакомец. Может быть, в другой жизни.

Затем я выхожу на балкон под теплый вечерний дождь и смотрю вверх.

В дверь моего гостиничного номера стучат кулаком. Снова и снова, так же неотступно, как стучит в моей голове. Эти два звука настолько идеально синхронизированы, что вполне возможно, что стук кулака — это плод моего воображения.

Пока я не слышу приглушенный крик.

— Райан! Брат! Открой чертову дверь, пока я ее не вышиб!

Это Коннор. Кажется, он взбешен.

Я открываю глаза… и смотрю на гладкий белый потолок. По какой-то причине я лежу на спине на полу. А Коннор колотит в дверь, крича как маньяк.

Что, черт возьми, произошло?

Когда я поднимаю голову, комната на мгновение плывет перед глазами, а потом всё приходит в норму. На языке остается незнакомый горький привкус. Едва уловимый запах перца щекочет мой нос, а потом исчезает, как призрак.

Затем я отчетливо вспоминаю, что произошло, и меня пронзает жгучая ярость. Сердце бешено колотится от адреналина, я лихорадочно оглядываюсь по сторонам.

Уже утро. Дождь прекратился. Всё тихо и спокойно, включая тупых петухов на далеких холмах, которые не умеют определять время.

Я один, но жив, и, честно говоря, это больше, чем я рассчитывал.

— Брат! — рычит Коннор. — Я вхожу!

Прежде чем он успевает выломать дверь — а он обязательно это сделает, он такой драматичный, к тому же любит всё крушить, — я кричу: — Я иду, чертова обезьяна. Успокойся, блядь! — Мой голос хриплый. Наряду с головной болью и небольшим головокружением, которые уже прошли, это единственное последствие того, чем меня накачала Ангелина.

Бормоча что-то себе под нос, я топаю к двери и распахиваю ее.

— Что? — кричу я.

Затем моргаю.

В дверном проеме стоит Коннор, взъерошенный и напряженный, как Росомаха. Позади него собралась небольшая толпа, в которой можно увидеть Табби, Дарси, Кая, Хуаниту — и Элвиса, сидящего у нее на плече, — нескольких человек в униформе, которые, судя по всему, являются персоналом отеля, полдюжины полицейских и четырех крепких парней с Ближнего Востока в одинаковых черных костюмах-тройках и с убийственными выражениями лиц.

Я определяю их как охрану или телохранителей, судя по их габаритам и общему виду.

Дарси смотрит на мою промежность и фыркает.

— Ну, привет тебе, большой мальчик!

Именно тогда я понимаю, что я совершенно, блядь, голый.

— Хуанита, прикрой глаза! — кричу я.

Вместо этого она их подкатывает.

— Пфф. Почему бы тебе не прикрыть свои причиндалы, извращенец?

— Помолчи, коротышка, — командует Дарси. — Мужчине время от времени нужно проветриваться.

Хуанита говорит: — Фу! — и Элвис вздрагивает, садится на задних лапах ей на плечо и начинает принюхиваться, выискивая опасность.

Раздраженный, я прикрываю член руками.

— Как видите, я не ждал гостей. Кто-нибудь хочет объяснить, почему вы все стоите под моей дверью на рассвете?

Молодой чернокожий парень в бежевой униформе выглядывает из-за плеча Коннора. Он говорит с отчетливым карибским акцентом.

— Доброе утро, сэр. Я Камило Бембе, генеральный менеджер отеля. Э-э, нам очень жаль беспокоить вас…

Он прочищает горло и отчаянно пытается притвориться, что я не стою там со своим членом в руках.

— Но произошел неприятный инцидент. Этим офицерам нужно задать вам несколько вопросов…

— ГДЕ ДЕВУШКА? — гремит один из головорезов.

Менеджер отеля подпрыгивает. Кай визжит, как испуганный ребенок. Коннор смотрит на громилу и тихо рычит.

— О, вы тоже ее ищете? Популярная штучка, не так ли? Ничем не могу вам помочь, мальчики. Чудо-женщина надула меня, прежде чем улететь на своем невидимом самолете, так что я понятия не имею, где она. Может быть, вам стоит проверить ее номер?

Табби кашляет в ладонь, чтобы подавить смех. Четверо головорезов переминаются с ноги на ногу. Коннор смотрит в потолок и вздыхает.

— Одевайтесь, мистер Маклин. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Это говорит один из полицейских, стоящий справа от Коннора. Он высокий, темнокожий и стройный, как молодое деревце, с необычными глазами цвета травы. Его рука небрежно лежит на рукояти пистолета, пристегнутого к поясу. Его тон бесстрастен, но подтекст ясен. У тебя большие проблемы, сынок.

Да уж, не в первый раз. Я ухмыляюсь.

— Еще бы. Всегда готов помочь представителю закона.

Я поворачиваюсь и неспешно направляюсь в ванную, оставляя дверь открытой и выставляя напоказ свою голую задницу.

Коннор снова вздыхает. Дарси говорит: — Боже мой. — Больше никто не издает ни звука, за исключением одного из смуглых телохранителей, который бормочет что-то по-арабски себе под нос.

Я не говорю на этом языке, но моей жизни столько раз угрожали опасные люди, говорящие на иностранных языках, что я уловил суть.

Но я не возражаю. Чем раньше узнаю, как Ангелина связана с этими мужчинами, тем быстрее смогу начать работать над тем, чтобы найти ее.

К тому времени, как я одеваюсь и выхожу из ванной, полицейские уже вовсю обшаривают мою комнату. Они отпустили всех, кроме Коннора, который стоит в стороне от кровати, расставив ноги и скрестив массивные руки на груди. Он прикусывает щеку изнутри, стараясь не улыбаться.

— Ладно, брат, — рявкаю я. — А теперь расскажи мне, что ты такого смешного нашел!

В его темных глазах пляшут искорки смеха.

— Ты точно умеешь выбирать женщин, друг мой. Это даже лучше, чем в тот раз, когда ты переспал с женой того дона мафии.

— Она сказала, что разведена!

— Никто не разводится с мафией, болван. Напомни мне, сколько человек он послал надрать тебе задницу?

Ему это доставляет слишком много удовольствия. Я делаю нетерпеливое движение рукой, которое в основном переводится как переходи к гребаной сути.

— Когда ты не спустился к завтраку, я подумал, что ты все еще… занят… своей новой подругой. Но час спустя, когда ты не взял трубку ни своего мобильного, ни телефона в номере, я понял, что что-то не так. Когда мы поднялись, полиция как раз собиралась попросить управляющего отелем открыть твою дверь.

— А те люди, которые хотели бы отделить мою голову от тела? Кто они?

— Личная охрана некоего Ахмеда Акбара Хана Халида, — сухо отвечает Коннор.

— Саудовец?

— Ага. Очень богат. Конечно, нефтяные деньги. И к тому же настоящий принц. — Он указывает подбородком на потолок. — Проводит медовый месяц в номере, который расположен прямо над этим.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, пока я перевариваю то, что он мне сказал. Через несколько секунд до меня доходит. Я чувствую себя самым большим идиотом на планете.

— О, черт. Что она взяла?

Снаружи, с балкона, отвечает старший офицер.

— Ожерелье из рубинов цвета крови бирманского голубя, которое когда-то принадлежало датской королеве Ингрид. Оно стоит пятнадцать миллионов долларов.

Я смотрю на него. Офицер вытягивает шею, чтобы разглядеть что-то на стене здания, что колышется от легкого утреннего ветерка. Он смотрит на меня и указывает в ту сторону, где колышется ткань.

— Вы можете это объяснить?

Мы с Коннором выходим вслед за ним на улицу. С перил балкона над моим висит самодельная веревка из белых простыней. Мы наклоняемся и видим, что к первой привязаны еще три, которые свисают с края здания до самой земли.

Мой мозг переключается в режим спецоперации.

— Четыре простыни королевского размера, связанные между собой квадратным узлом. Легкодоступны, просты в использовании, анонимны…

Мы с Коннором переглядываемся.

— И отличная поддержка веса, — говорит он. — Особенно при таком большом количестве нитей.

Я снова смотрю вниз, оценивая расстояние до лужайки внизу.

— Этажи здания высотой около десяти футов. Каждая простыня королевского размера имела бы около двенадцати футов в длину.

— И мы, вероятно, находимся на высоте пятидесяти футов?

Именно это я и рассчитал. Напоминаю себе разжать челюсти.

— Должен признать. Это довольно умно. — Я смотрю на офицера. — Они из комнаты Халида. Она не стала бы обременять себя восхождением отсюда туда со стопкой простыней.

Офицер смотрит на меня, прищурившись.

— Откуда вы знаете, что она забралась наверх?

Я хлопаю себя по лбу.

— Вы правы. Она воспользовалась невидимым самолетом.

— Райан, — предупреждает Коннор.

Игнорируя его, я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на офицера.

— Хорошо. Вот всё, что вам, блядь, нужно знать в двух словах. Я встретил женщину, которая называет себя Ангелин Лемер, вчера в баре у бассейна примерно в пятнадцать часов. Нет, до этого я с ней не был знаком. Нет, я не соучастник. Нет, я ничего не знал о ее планах. Мы поужинали с моими друзьями, в том числе с этой здоровенной обезьяной, а потом вернулись ко мне в комнату.

Я перевожу взгляд на Коннора, потом снова на офицера.

— То, что произошло после этого, не ваше собачье дело, за исключением того, что она накачала меня чем-то, что подмешала в бутылку апельсинового сока. — Я киваю головой в сторону кровати. — Пустая на тумбочке. Можете проверить, нет ли остатков. Думаю, это рогипнол, модифицированный чем-то, чтобы он действовал быстрее. Уложил меня за тридцать секунд. Когда я проснулся, вы были за моей дверью.

Хотя мне очень неприятно это признавать, я продолжаю.

— Она явно выбрала меня, потому что я остановился в этом конкретном номере. Если бы это произошло на следующей неделе, вы бы разговаривали с другим парнем. Конец истории.

Офицер пытается придумать, что сказать дальше, когда один из его напарников поднимает с пола красную туфлю на высоком каблуке. Подошва сломана. Осмотрев ее, он поворачивается ко мне.

— Вы что, подрались?

Коннор заговаривает раньше, чем я успеваю.

— Он не дерется с бабами, только с мужьями, о существовании которых он не знал. Но там вырезан симпатичный маленький тайник. Идеальный размер для наличных.

— Или флешки, — говорю я, неохотно впечатленный. — Или компаса, удостоверения личности…

— Карты, — заканчивает Коннор, глядя на меня. Его проницательный взгляд скользит по простыням, а затем по зеленым холмам. Он поворачивается к старшему полицейскому.

— Дайте угадаю. Она не выписалась из отеля. Ее не видели с тех пор, как она ушла с ужина с Райаном. У вас нет видеозаписи, как она покидает помещение.

Полицейский выглядит смущенным.

— Верно. В отеле нет камер видеонаблюдения, направленных на фасад здания…

— В отелях так никогда не делают, — перебиваю я. — Камеры видеонаблюдения всегда направлены вниз, в сторону дверей и коридоров. Любой вор, который хоть чего-то стоит, знает об этом. — Несмотря на то, что я всё еще чертовски зол, я не могу сдержать улыбку. — А она явно стоит.

По выражению лица полицейского я могу сказать, что он действительно хотел бы засадить меня за решетку, но он, должно быть, уже решил, что я просто какой-то тупой прихвостень, которого Ангелина использовала для своих игр.

У меня в голове словно лампочка загорается.

— Подождите. Вы знаете, кто она, не так ли?

Офицер снимает кепку и чешет затылок.

— Я не могу это комментировать, — говорит он усталым голосом.

Коннор усмехается.

— Да ладно вам! Вы бы даже не впустили меня в этот номер, если бы это был настоящий допрос.

Он хмурится.

— Никто никогда ничего не говорил о допросе!

Странное сочетание восторга и гнева электризует мою кожу.

— Она уже бывала в этом отеле раньше?

Офицер переводит взгляд с Коннора на меня и обратно, затем, очевидно, решает, что ему стоит рассказать нам, потому что он тяжело вздыхает и начинает изливать душу.

— Нет. Но у меня есть друг в Интерполе. Я позвонил ему, как только принц Халид сообщил мне, что его сейф был взломан, пока он спал. Я знал, что это дело рук профессионала, если он — или она — смог — смогла — пройти мимо вооруженной охраны, дежурившей у двери, и сканера отпечатков пальцев на сейфе, а также сделать это достаточно тихо, чтобы не разбудить принца или его невесту, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы завершить работу.

Он корчит лицо.

— Хотя, надо признать, принц выпивает больше, чем можно было бы считать разумным, а его жена сказала, что засыпала под приложение с белым шумом из-за его храпа. — Офицер поворачивается к Коннору. — Вы слышали о Brain.fm? Принцесса утверждает, что это очень расслабляет…

— Переходите к делу! — кричу я.

Мгновение он пристально смотрит на меня.

— Давайте просто скажем, что эта женщина почти у всех в списке самых разыскиваемых.

— Как ее зовут? — спрашиваю я.

Он пожимает плечом.

— Кто знает? У нее пятнадцать известных псевдонимов, возможно, еще много неизвестных. Долгое время выполняла крупную работу. В основном драгоценности. Случайное произведение искусства. Ни разу не была поймана.

Я усмехаюсь.

— Как могло случиться, что воровку, похожую на супермодель, так и не поймали? Она выделяется, как гребаная неоновая вывеска!

— Если бы вы видели досье Интерпола, то могли бы думать иначе.

— Маскировка? — В голосе Коннора звучит сомнение.

— Полный бардак. Очевидцы описывают ее как женщину в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Рост от пяти футов четырех дюймов до пяти футов десяти дюймов. Блондинка, рыжая, короткие черные волосы, дреды. Голубые, карие, зеленые глаза. Хромая. Не хромает. Шепелявит. Ирландский акцент. Французский. Итальянский. Испанский. Она никто и все одновременно. Ее невозможно поймать. Судя по всему, в криминальных кругах она известна как Золотая Ручка. Но мой друг из Интерпола говорит, что в правоохранительных органах ее называют Стрекозой.

Думая о ее великолепном обнаженном теле, дрожащем под моими прикосновениями, я бормочу: — Из-за татуировки.

Офицер пристально смотрит на меня.

— Татуировки?

— Стрекоза у нее на левом бедре.

Его брови медленно приподнимаются.

Я слишком поздно осознаю, что это новая информация для него. Несмотря на мою оплошность, прилив чего-то похожего на гордость обжигает мне шею.

Если правоохранительные органы не знают, что у нее есть татуировка, это означает, что ни одна из ее жертв никогда не сообщала об этом, что в сою очередь означает, что никто из них никогда не видел ее обнаженной.

Черт возьми. Она говорила правду о том, что у нее никогда не было связей на одну ночь!

Я мгновенно прощаю ее за всё.

— Нет, — говорит офицер. — Это потому, что она оставляет рисунок стрекозы на каждой работе, которую выполняет. Это ее визитная карточка. Та, что была в номере принца Халида, была нарисована на зеркале в ванной губной помадой его жены.

— Она хочет, чтобы все знали, что это была она, — говорю я.

— Или это для кого-то другого, — зловеще добавляет Коннор.

Мы встречаемся взглядами. Я хорошо его знаю, и прямо сейчас я знаю, что он думает, что визитная карточка Ангелины не предназначена для насмешки над полицией. Дело не в самолюбии. Это послание.

Но для кого? И почему?

Наблюдая за моим лицом, офицер полиции усмехается.

— Не принимайте это на свой счет, мистер Маклин. Она обманула самых опытных сотрудников службы безопасности на планете. Эта женщина профессиональная воровка. По общему мнению, лучшая в своем деле.

Коннор хлопает меня по плечу. Он снова прикусывает внутреннюю сторону своей щеки.

— Кроме того, я уверен, что она считала тебя очень милым.

— Отвали, — весело говорю я, потому что я не тот, с кем можно переспать на одну ночь.

Офицер, который держал туфлю Ангелины, теперь держит ее красное платье, подобранное с пола. Он ощупывает его, сдвинув брови.

— Здесь что-то есть, шеф.

— В чем дело?

Офицер снимает швейцарский нож со своего черного служебного пояса, большим пальцем раскрывает лезвие и проводит им по шву на талии платья. Ткань легко поддается. Он достает маленький металлический предмет, поблескивающий на свету. С удивленным видом он поднимает его.

Мы с Коннором говорим в унисон.

— Ключ от наручников.

Шеф смотрит на меня, словно ожидая подтверждения.

— Она зашила ключ от наручников в свое платье?

— На случай, если бы ее задержали и ей пришлось бы освобождаться от наручников. — Я качаю головой, вторая находка впечатлила меня больше. — Это просто блестяще.

Другой офицер, стоящий рядом с телевизионной консолью, открывает маленькую расшитую бисером сумочку, которую оставила Ангелина, и вываливает ее содержимое на деревянную поверхность. Просматривая его кончиком ручки, он вслух заносит свои находки в каталог.

— Одна отмычка. Один разводной ключ. Один фонарик-зажигалка. Один складной тактический нож. Одна металлическая прокладка. Четыре пластиковых застежки-молнии. Один гостиничный ключ-карточка без опознавательных знаков, возможно, владельца. И одна губная помада.

Он берет золотой тюбик губной помады и смотрит на этикетку на дне.

— Называется «Lady Danger».

Улыбка расплывается по лицу Коннора.

— Мне нравится эта девушка.

Несмотря на то, насколько запутанной является вся эта ситуация, я улыбаюсь в ответ.

— Мне тоже, брат. Мне тоже!

Шеф закатывает глаза.

— Вы, ребята, идиоты.

Компания Mallory & Sons Heritage Auctions¹³, специализирующаяся на покупке и продаже редких монет, золота, драгоценностей, бриллиантов и других ценностей с 1979 года, имеет розничные бутики в большинстве крупнейших городов мира. Но после выполнения задания я всегда посещаю бутик в Лондоне.

И не потому, что это штаб-квартира компании.

Не обращая внимания на холод и серую изморось, я несколько минут стою на другой стороне улицы, прежде чем войти, и просто смотрю.

Сквозь окна из граненого стекла магазин выглядит очаровательно. Он ярко освещен, в нем полно антиквариата, а стены увешаны оригинальными картинами, написанными художниками всех уровней известности и значимости, а также редкими изысканными подделками, которые продаются нуворишам-коллекционерам, больше озабоченным тем, чтобы произвести впечатление на своих друзей, чем требующим подтверждения подлинности.

Внутри магазина за массивным дубовым прилавком с резным рельефом из «Беовульфа», изображающим воинов на лошадях, сражающихся с драконом, стоит мужчина. Он рассматривает кольцо, поднося ювелирную лупу к одному глазу. Он среднего роста и веса, без особых примет, если не считать орлиного носа и элегантной манеры держаться.

У него темные волосы с проседью. Кожа вокруг глаз покрыта морщинками, а темно-синий костюм сшит на заказ, но не от кутюр. Если судить только по внешнему виду, ему может быть пятьдесят… или семьдесят. Итальянец или испанец. Шотландец или португалец. Или кто угодно еще. У него нет ни татуировок, ни шрамов, он не носит украшений и не пользуется одеколоном, и его легко забыть.

Его зовут Рейнард, это имя позаимствовано у лиса-обманщика из средневековых басен.

Он научил меня всему, что я знаю.

То, что я люблю его, не имеет отношения к нашему деловому соглашению. Если бы я сказала это вслух, он бы отчитал меня за это, поэтому я держу свои чувства при себе.

Я схожу с тротуара, обходя грязную лужу, и спешу через дорогу. Мои каблуки стучат по мокрому булыжнику. Когда я вхожу, над дверью весело звенит колокольчик. Меня окутывает тепло и сладкий, дымный аромат благовоний, горящих рядом со свечой в нише на стене.

Раздается сигнал лифта. Двери разъезжаются. Моему взору предстают двое мужчин, обнаженных по пояс, избивающие до крови друг друга голыми кулаками на открытом ринге, границы которого обозначены квадратом из серебряных монет на бордовом ковре.

Бордовый. Хорошо маскирует пятна крови.

Я беру себя в руки, чтобы справиться с тошнотой, подступающей к горлу.

Справа от дверей стоит мужчина с бочкообразной грудной клеткой, без шеи, с кривым носом и щербатым ртом. Единственное, что в нем хоть как-то можно назвать привлекательным, — это костюм, сшитый на заказ в тонкую полоску от Brioni, с темно-синим галстуком и шелковым нагрудным платком в тон.

— Стрекоза. — Его голос звучит глухо, с характерным акцентом южной Италии.

— Энцо. Ты хорошо выглядишь.

Он усмехается. Почему-то это звучит так же по-сицилийски, как и его акцент.

— Не вешай мне лапшу на уши, bambolina¹⁴. Это вредно для твоего здоровья.

Его взгляд скользит по моей фигуре, задерживаясь на ложбинке, которую воротнику моего пальто не удается скрыть. Я проклинаю себя за то, что оставила свой шарф у Рейнарда.

Энцо бормочет что-то непристойное по-итальянски, облизывая губы.

Раздраженная, я отвечаю по-итальянски, что его мать отшлепала бы его, если бы услышала, что он так выражается.

— Да, — говорит он, кивая. — Но она мертва, поэтому больше ничего не слышит, кроме чавканья червей. Капо ждет тебя.

Вот вам и приятная беседа.

Энцо поворачивается, ожидая, что я последую за ним, потому что знает, что я всегда так делаю. Я иду позади него, пока он ведет меня мимо дерущихся мужчин к зоне отдыха на другой стороне комнаты.

Стены выкрашены в черный цвет. В комнате полумрак, накурено и пахнет потом. На фоне всего этого звучит великолепный чистый и безупречный голос сопрано, поющий арию из «Мадам Баттерфляй» Пуччини.

Пытаясь не обращать внимания на стоны боли, которыми сопровождается каждое попадание, я отвожу взгляд от окровавленных бойцов и сосредотачиваюсь на неровной родинке на затылке Энцо.

Я уже достаточно насмотрелась.

Судя по синякам на их телах и по тому, как оба мужчины тяжело дышат и покачиваются на ногах, драка продолжается уже некоторое время. Пройдет совсем немного времени, и один из них соберет свои монеты, а другого вытащат за ноги и утилизируют.

Проигравшие в одном из поединков Капо не покидают здание живыми.

Зона отдыха расположена на возвышении, по бокам которого стоят торшеры. Места достаточно, чтобы разместить длинный кожаный диван и несколько кресел по обеим сторонам. Шестеро мужчин в костюмах незаметно стоят в тени позади, по трое с каждой стороны, уперев руки в бока, с бесстрастными лицами.

Солдаты Капо.

Наемники.

На стеклянном кофейном столике перед диваном стоит бутылка шампанского в ведерке со льдом и два пустых хрустальных бокала. На самом диване лежат две очень молодые обнаженные девушки в кожаных ошейниках и один крупный мужчина с пустым взглядом.

В одном кулаке он держит окурок сигары. В другом — поводки девушек.

Ему тридцать пять, может быть, сорок, на нем сшитый на заказ темный костюм, еще более красивый, чем у Энцо, густые волосы цвета воронова крыла. Он красив по-зверски, и вся его внутренняя жестокость едва сдерживается, просачиваясь наружу.

Винсент Морено.

Самое злое существо в мире, после самого дьявола.

— Мари, — тихо произносит он. — Ты здесь.

Резким рывком руки он стаскивает обеих девушек с дивана. Они приземляются у его ног клубком бледных конечностей и болезненно визжат, но их быстро заглушает еще один жестокий рывок за ошейники. Они съеживаются на ковре, опустив головы, цепляясь за его ноги.

Мои зубы стиснуты так сильно, что, кажется, они вот-вот раскрошатся.

— Capo di tutti capi, — говорю я. Босс всех боссов. — Я пришла.

Этот пустой взгляд пронзают меня насквозь. Долгое мгновение Морено просто смотрит на меня. Затем, к моему ужасу, он начинает смеяться.

— Энцо! Ты когда-нибудь видел такой взгляд? — Он указывает на меня своей сигарой. Толстый комок тлеющего пепла падает на одну из девушек, обжигая ей ногу. Она поджимает губы и хнычет.

— Ага, — протягивает Энцо, засовывая в рот жвачку. Он подмигивает мне. — Когда какой-то парень хочет убить меня, он выглядит именно так.

Улыбаясь, Капо откидывает голову назад и смотрит на меня из-под опущенных век.

— Ты хочешь убить меня, Мари?

Каждый день, ты, никчемный кусок дерьма.

— Я не занимаюсь убийствами.

Его улыбка исчезает.

— Ты занимаешься тем, чем я говорю.

Я сглатываю. Холодная капелька пота стекает у меня по затылку. Позади меня один из бойцов наносит жестокий удар.

Хруст кости заставляет девушек в ошейниках вздрагивать.

— Да, капо. Я не хотела проявить неуважение.

Задумчиво глядя на меня, он затягивается сигарой, кончик которой горит красным. Выпускает струйку дыма. Затем, не отводя от меня взгляда, он поднимает руку, которая держит поводки девушек, поворачивается к Энцо и говорит ему: — Избавься от этого мусора.

Энцо уводит их, как будто они пара собак на поводке. Девушки ползут за ним на четвереньках к двери в дальнем конце комнаты. Я не смотрю на это, потому что не могу им помочь, и я изо всех сил стараюсь подавить крик бессильной ярости, который рвется из моего горла.

Я начинаю считать все места, где я спрятала оружие на своем теле.

Левое бедро. Поясница. Правое предплечье. Ботинок.

Я не собираюсь ничего предпринимать, потому что через несколько секунд буду мертва, но это меня успокаивает.

Капо жестом приглашает меня присоединиться к нему на диване.

— Подойди. Сними пальто и выпей шампанского.

Шесть телохранителей наблюдают за тем, как я на мгновение восстаю против приказа своего короля. Как бы я ни старалась, я не могу пошевелиться, и мое тело остается неподвижным.

Рука Капо протянута ко мне. Его глаза злобно сверкают. Очень тихо он произносит мое имя.

Я задерживаю дыхание и нахожу в себе силы заставить дрожащие пальцы развязать пояс на пальто. Оно распахивается, глаза Капо вспыхивают, и я снова замираю.

Внезапно он встает и подходит ко мне. Сжимает мои запястья в своих руках и коротко, сильно встряхивает. Я вдыхаю запах его одеколона, сандалового дерева и гвоздики и чуть не стону от ужаса.

— Ты, кажется, сопротивляешься. — Его голос низкий, лицо близко к моему. — Ты боишься меня, Мари?

Я могла бы умереть в этой комнате, и никто бы никогда об этом не узнал. Я бы никогда больше не увидела Рейнарда. Никогда больше не увидела солнца.

А американец… Будет ли он думать обо мне?

У меня учащенное дыхание. Должно быть, это мой страх отвечает Капо, потому что я бы никогда не стала так саморазрушительно вести себя и произносить следующие слова.

— Да. Но я ненавижу себя за это. Ты не стоишь того, чтобы тратить на тебя силы.

Мускул на его челюсти напрягается. Он смотрит на мой рот.

— Я убивал людей и за меньшее, — тихо и зловеще произносит Морено. Его взгляд снова устремляется на меня. Он яростно сжимает мои запястья.

Я снова думаю об американце, о том, с каким благоговением он прикасался к моему телу, как он был таким милым, что я не могла этого вынести. Смешно, что я думаю о нем в такой момент. А может, это безумие. В любом случае, это придает мне сил.

— Я ничего не могу поделать, если тебе не нравится слышать правду.

Капо медленно выдыхает. Его веки опускаются. Он облизывает губы.

С новой порцией ужаса я понимаю, что его возбуждает мой вызов.

— Всегда такая безрассудная, Мари, — говорит он нежным шепотом влюбленного. — Всегда такая гордая. Знаешь, что бы я хотел сделать с твоей гордостью?

У меня пересыхает во рту. Желудок сжимается. Уверена, он чувствует, как трясутся мои колени.

Морено наклоняется ближе и глубоко вдыхает возле моей шеи, отчего у меня по всему телу встают дыбом волоски. Кончик его носа касается моей мочки, и он горячо шепчет мне на ухо: — Я бы хотел выбить из тебя правду.

Затем он резко отпускает меня.

— А теперь сядь своей задницей на гребаный диван! — рычит он и толкает меня так сильно, что я спотыкаюсь и падаю на колени. Чья-то рука хватает меня за волосы и откидывает голову назад. Я поднимаю глаза и вижу красивое, неулыбчивое лицо.

Капо издает кудахтающий звук и упрекает: — Неуклюжая.

Он за волосы поднимает меня на ноги. Я резко вдыхаю от боли, но не кричу. Я не доставлю этому ублюдку такого удовольствия. Он толкает меня на диван, а сам стоит и смотрит на меня сверху вниз. Я жду, сердце бешено колотится, что он достанет пистолет и выстрелит мне в лицо.

Но Морено только проводит рукой по волосам, поправляет галстук и разглаживает складку на своем красивом пиджаке.

— Тебе всегда удается вывести меня из равновесия.

В его голосе слышится острота, как от ножа. Он садится рядом со мной и наливает шампанское в оба бокала. От ковра под кофейным столиком, где он оставил сигару, поднимается едкий дым.

Я беру предложенное им шампанское, стыдясь того, как сильно дрожит моя рука. Не зная, будет ли это последний раз, когда я пью алкоголь, я выпиваю его одним глотком.

Один из бойцов наносит другому сокрушительный удар в челюсть. Тот отлетает в сторону. Когда сопрано берет высокую ноту, тело мужчины с глухим стуком падает на ковер. Пол под моими ногами сотрясается.

Вставай. Продолжай сражаться. Пожалуйста, не умирай у меня на глазах. Пожалуйста, не умирай и не оставляй меня здесь наедине с ним и его солдатами, и ничто другое не привлечет их внимания.

— Я же сказал тебе снять пальто.

Капо откидывается на спинку дивана и наблюдает за мной краем глаза. Я делаю, как он велит, не поднимая взгляда. Когда я пытаюсь накинуть пальто на ноги, он тихо предупреждает: — Мариана.

Поэтому я кладу пальто на подлокотник дивана, складываю руки на коленях и сижу, выпрямившись, уставившись в никуда, когда чувствую, как его рука ложится на мое бедро.

Я вздрагиваю. Морено сжимает мою ногу. Я стискиваю зубы и закрываю глаза.

— Я закончила работу.

— Еще раз заговоришь без разрешения, — небрежно бросает он, — и ты не сможешь ходить целую неделю.

«Кто тебе сказал, что ты можешь говорить, плохая девчонка?»

Почему, почему американец у меня в голове? Почему я не могу его оттуда вытащить? Почему я думаю о нем, когда сижу здесь с этим дикарем, моя жизнь в опасности, а мое сердце разрывается от страха?

Даже когда я задаю себе эти вопросы, я знаю ответ.

Потому что чем дальше я удаляюсь от той прекрасной ночи, тем яснее вижу то, что мне было дано.

— Почему ты улыбаешься? — внезапно спрашивает Капо.

Я резко открываю глаза. Боец, которого сбили с ног, перевернулся на бок и пытается встать. Это похоже на знак, поэтому я решаю сказать правду.

— Ты напоминаешь мне о том, за что я благодарна судьбе.

Моя честность удивляет его. Что-то вроде веселья мелькает на его лице, но, конечно, это не оно. У Морено нет чувства юмора — потому что у него нет души.

— Как интересно. Это прозвучало почти как комплимент. Если ты не будешь осторожна, я начну думать, что ты влюблена в меня. — Помолчав, он добавляет: — Хотя эти убийственные глаза говорят совсем о другом.

Мы пристально смотрим друг на друга. Мне хочется вцепиться пальцами в его глазницы, выцарапать его глазные яблоки и раздавить их ногами, почувствовать, как стекловидная жидкость, теплая и вязкая, просачивается между моими босыми пальцами.

Интересно, заразно ли зло?

— Разреши мне, пожалуйста, высказаться, — вежливо прошу я.

Его ухмылка неожиданна. Она также ужасает.

— Знаешь, почему ты мне нравишься, Мариана?

Я ему нравлюсь? Dios mio¹⁵.

Рука Морено, тяжелая и теплая, все еще лежит на моем бедре.

— Нет, капо. Почему?

— Потому что ты воин. Даже твоя покорность вызывающая. Ты скорее умрешь стоя, чем будешь жить на коленях. Как и я, — задумчиво добавляет он.

Как и он? Он думает, что у нас есть что-то общее?

От отвращения у меня сводит язык, когда я говорю: — Спасибо.

Выражение моего лица заставляет его рассмеяться. Когда Капо убирает руку с моей ноги, у меня такое чувство, будто меня выпустили из тюрьмы.

— Из нас могла бы получиться невероятная команда, ты и я. Жаль, что ты решила принести клятву, чтобы вернуть долг Рейнарду, вместо того чтобы… пойти более простым путем. — Его взгляд опускается на мою грудь. Он прикусывает нижнюю губу.

Лучше бы я не выпивала все свое шампанское. Мне нужно что-нибудь, чтобы смыть вкус рвоты во рту.

Капо бросает взгляд на мое лицо. Что бы он там ни увидел, это заставляет его поторопиться: — Ты можешь говорить.

Мой план состоял в том, чтобы попытаться перейти сразу к делу и выяснить, зачем он позвал меня сюда, но мне пришло в голову кое-что гораздо более важное.

И гораздо, гораздо более опасное.

Я начинаю запинаться.

— Я хочу… Я хочу попросить тебя об одолжении.

Он долго и напряженно смотрит на меня. Интересно, сколько еще бойцы смогут продержаться, потому что я чувствую, что мое время на исходе.

Затем Морено наклоняется вперед, ставит бокал с шампанским на кофейный столик, упирается локтями в колени и улыбается. Он никогда не выглядел таким безжалостным.

Удерживая мой пристальный взгляд, он тихо говорит.

— Ты знаешь, что мои услуги не бесплатны.

В этот момент я почти теряю мужество. Но готова поспорить, что принесенная мной клятва на крови в какой-то мере защитит меня от худших проявлений его натуры. Сицилийцы ценят клятвы на крови превыше всего, кроме семьи и уважения.

— Да, капо.

Его глаза горят предвкушением. Он наклоняет голову, давая мне разрешение говорить.

— Девушки, которые были с тобой, когда я вошла…

Мышца на его челюсти снова напрягается. Он выглядит как изголодавшийся дикий зверь, готовый вгрызться в тушу зубами.

— А что с ними, Мариана?

Мое имя на его губах звучит так зловеще, что мне приходится сделать несколько вдохов, прежде чем набраться смелости заговорить снова.

— Можно мне их забрать?

На долю секунды он выглядит удивленным, но затем его лицо проясняется, и он всё понимает. Его голос звучит как шипение.

— Ты хочешь сказать, спасти их. От меня.

Когда я не отвечаю, Капо усмехается.

— Их двое из сотен. Тысяч. Все они абсолютно одинаковы. Ты не сможешь спасти их всех.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. От ярости или страха, я не знаю.

— Я бы не смогла жить в ладу с самой собой, если бы не попыталась.

Морено хватает меня за подбородок и поворачивает мою голову так, что мы оказываемся нос к носу, глядя друг другу в глаза.

— Это из-за твоей сестры, не так ли?

Мое молчание приводит его в ярость. Он огрызается: — Есть способы почтить мертвых получше, чем бросаться на их погребальный костер!

Я в шоке. Я думала, он ухватится за возможность унизить меня так, как, я знаю, ему хочется.

— Это означает «нет»?

Его ноздри раздуваются, а руки хватают меня за горло и начинают сдавливать, прежде чем я успеваю отреагировать. Он дергает меня к себе. Движение настолько сильное, что поднимает меня с дивана.

— Ты глупая, чертова женщина, — рычит он, и на его шее вздуваются вены. — Глупая, гордая, сентиментальная баба. Ты готова пожертвовать собой ради мертвой девушки и двух никчемных шлюх, которые ограбят тебя и вонзят нож тебе в сердце при первой же возможности?

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной, большой и темный, пока я кашляю и пытаюсь вырваться из его хватки. У меня слезятся глаза. Я прижимаю колени к груди в тщетной попытке защититься.

Капо кричит мне в лицо: — Ты знаешь, что я бы с тобой сделал? У тебя есть какие-нибудь гребаные идеи?

Я не понимаю, что происходит. Я знаю, что он в ярости, знаю, что его руки выжимают из моего тела все соки, и знаю, что очень скоро потеряю сознание, потому что комната начинает расплываться.

Но я всё равно не понимаю, почему меня до сих пор не раздели догола и не привязали к Андреевскому кресту, пока Капо приближался бы ко мне с мрачной улыбкой и кнутом в руках.

Энцо возвращается в комнату, вытирая руки белым носовым платком. Морено замечает его краем глаза и резко отпускает меня.

Он встает и во всю силу своих легких орет: — Черт! — затем направляется к рингу, очерченному серебром, прерывая двух бойцов.

Он хватает одного из мужчин за горло и бьет его с такой силой, что я слышу, как у того ломается нос, даже через всю комнату. Боец падает на пол. Капо с животным рыком поворачивается к другому мужчине и набрасывается на него, безжалостно нанося удары кулаками, даже после того, как тот без движения падает на спину на ковре.

Энцо наблюдает за этой вспышкой гнева со смутным интересом, выпятив нижнюю губу. Он все еще вытирает руки о носовой платок.

Я всхлипываю, когда понимаю, что он стирает со своих рук кровь.

Заканчивается ария из «Мадам Баттерфляй». Теперь единственными звуками являются неровное, тяжелое дыхание Капо и мое.

Морено встает и плюет на одного из мужчин на полу. Он вытирает рот рукавом, затем откидывает голову назад, закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Я перекатываюсь на бок на диване, поджимаю под себя ноги и медленно сажусь. Всё мое тело дрожит. Я кашляю и давлюсь, делая мучительные вдохи. Мое горло так саднит, что я не знаю, смогу ли говорить.

— Хочешь, я закажу пару сэндвичей, капо? — спрашивает Энцо, как будто он скучающая официантка в закусочной.

Потный и растрепанный, с растерянным взглядом, Морено оборачивается и щурится, глядя на Энцо. Он трясет головой, как собака, вылезшая из воды. Затем сглатывает, запускает руки в волосы и, пошатываясь, отходит от тел на ринге.

Я не могу сказать, дышит ли кто-нибудь из них.

— Похоже, тебе повезло, Мариана, — говорит Капо, слегка запыхавшись. — В конце концов, тебе не придется быть у меня в долгу.

Он смотрит на окровавленный носовой платок Энцо.

Я закрываю лицо дрожащими руками. Через мгновение начинается другая песня. Еще одна ария. Другая женщина поет своим прекрасным, парящим голосом.

Я больше никогда не смогу слушать оперу.

Уже более уверенно Капо отвечает Энцо.

— Да. Закажи еду. Но не сэндвичи. Стейки. С кровью.

— Конечно, босс. — Насвистывая, Энцо бредет к дверям лифта. По пути он перешагивает прямо через одного из потерявших сознание бойцов.

Между пальцами я вижу приближающиеся ноги. Пара больших, дорогих черных туфель, отполированных до зеркального блеска, останавливаются в футе или двух от меня.

— Я позвал тебя сюда, потому что хотел обсудить твою следующую работу. По твоему контракту осталось выполнить всего два задания. — Капо полностью восстановил контроль над ситуацией и говорит как обычный начальник, обращающийся к сотруднику на собрании персонала.

Я не могу смотреть на него. Мой голос звучит как болезненное карканье.

— Одно.

— Было одно. Твой тупой гребаный поступок Матери Терезы только что добавил еще одно.

Я молчу, опустив глаза, бессильная ярость кипит в моих венах.

Тяжелый вздох вырывается из груди Капо, взъерошивая мои волосы. Он опускается на диван рядом со мной и наливает себе еще шампанского.

— Ах, Мариана, — бормочет он. — Я не хотел, чтобы сегодняшний вечер прошел так. Я хотел, чтобы мы выпили, сходили куда-нибудь, провели немного времени вместе. Но ты всегда делаешь меня таким чертовски… — Его голос дрожит на следующем слове. — Злым.

Я не смею взглянуть на него. Не смею заговорить. Я думаю о тропических дождях, о кукареканье петухов в полночь и о мужчине, который называл меня Ангелом, и стараюсь не плакать.

Через мгновение Капо достает из кармана пиджака шелковый носовой платок и начинает рыться в серебряном ведерке для льда, перебирая бутылки с шампанским. Он набирает горсть льда, связывает концы платка и молча протягивает мне мокрый от тающего льда мешочек.

Я беру его и прижимаю к своему горящему горлу.

Потому что это моя жизнь.

Усталым голосом Капо говорит: — Послушай меня. Работа.

Я киваю. Ледяная вода стекает по моей шее и попадает в ложбинку между грудей. По ощущениям это скорее кислота, чем вода.

— Это в Вашингтоне, округ Колумбия. В Смитсоновском институте. Я хочу бриллиант Хоупа.

Я поворачиваю голову и смотрю на Морено широко раскрытыми глазами.

— К первому числу месяца.

Я роняю лед себе на колени.

— И, прежде чем ты скажешь мне, что это невозможно, вспомни, что случится с Рейнардом, если ты потерпишь неудачу. — Он делает большой глоток из своего бокала шампанского, глядя на неподвижные тела мужчин на ковре, и говорит горьким голосом: — Ты сможешь это сделать. Я верю в тебя, Мари. Твоя преданность этому старому лису даже сильнее, чем твоя потребность быть героем перед шлюхами.

Когда он снова поворачивается ко мне, его взгляд меняется. В нем не осталось и намека на человечность. Теперь я смотрю на дикого, жестокого зверя, который задушил бы меня, если бы Энцо случайно не прервал его.

— А теперь убирайся к чертовой матери с моих глаз, пока я не потерял самообладание и не разорвал тебя в клочья! — рычит зверь.

Ему не нужно повторять дважды.

Я хватаю пальто и, спотыкаясь, ухожу, зрение затуманивается от слез ярости и отчаяния, в тысячный раз клянусь, что когда-нибудь, так или иначе, я найду способ прикончить его. А до тех пор я должна придумать, как украсть всемирно известный бриллиант из одного из самых охраняемых мест в столице Соединенных Штатов.

В течение десяти дней.

Или Рейнард умрет.

Я сжимаю в кармане маленький бархатный мешочек с серебряными монетами и спешу обратно в Лимб, чтобы нанести визит консьержу.

К тому времени, как полиция закончила рыться в моем номере и собирать улики, я уже опоздал на свой рейс. От своего нового друга, шефа полиции, я также узнал, что ночью из местного аэропорта был угнан двухмоторный самолет Cessna. Камеры видеонаблюдения не зафиксировали ничего, кроме мелькания женщины в черной футболке и белых мужских трусах с небольшим рюкзаком, которая перерезала сетку-рабицу и убежала по взлетно-посадочной полосе.

Я с трудом мог представить, как Ангелина в моей одежде улетает в ночь. После того как она проникла в аэропорт и угнала самолет. После того как она забралась в гостиничный номер и украла рубиновое ожерелье.

После того как ворвалась в мое сердце и украла его, черт возьми.

Я никогда не задумывался о том, какой должна быть женщина моей мечты, но, судя по всему, она находится в списке самых разыскиваемых Интерполом преступников.

Моя мама всегда говорила, что я не люблю, когда все просто.

Я провел на курорте еще два дня после того, как Табби и Коннор продолжили свой медовый месяц, а Дарси, Кай и Хуанита отправились обратно в Нью-Йорк. Я был полон решимости помочь местной полиции в их расследовании, но, когда стало очевидно, что они работают по островному времени, я взял дело в свои руки.

Поговорил со всеми в отеле, кто общался с Ангелиной. Взломал компьютеры курорта и просмотрел видеозапись. Проник в номер Ангелины после ухода полиции и искал любую зацепку, которая могла бы указать мне верное направление. Ее направление.

Я ничего не нашел. Она исчезла.

Но только на время.

Табби всё это забавляло. И она была до смешного бесполезной. Ангелина нравилась ей почти так же сильно, как мне.

— Я бы помогла тебе найти ее, но я на ее стороне, — радостно сказала она, целуя меня на прощание, когда они с Коннором садились в такси, чтобы отправиться в аэропорт.

— Гребаная Hello Kitty, — пробормотал я, качая головой.

— И это тоже, но вот в чем дело, Райан. — Табби посмотрела мне прямо в глаза. — Она живет так, как хочет и никому не дурачит голову. Ты же знаешь, как я отношусь к таким женщинам.

Господи. Гребаное общество взаимного восхищения сумасшедшими цыпочками.

— Она вне закона, Таб.

— Она крутая.

— Она солгала мне и накачала меня наркотиками!

Взгляд Табби смягчился.

— Она не хотела.

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

Табита покачала головой.

— Того, что ты знаешь о женщинах, и на наперсток не хватит, понимаешь?

Затем она села в такси и уехала с Коннором, который все это время смеялся, как настоящий мудак. Мне пришлось упасть и отжаться пятьдесят раз, просто чтобы кого-нибудь не ударить.

В тот момент я планировал вернуться в Нью-Йорк и перегруппироваться, но потом наткнулся на поискового робота, которого я запустил в компьютерной системе Metrix. Он просматривал все новостные онлайн-ресурсы, и это все изменило.

После того как я закончила дела с Женевьевой, я взяла такси до автовокзала Виктория и забрала свою дорожную сумку из камеры хранения, которую я арендовала перед тем, как навестить Рейнарда. Затем я воспользовалась одноразовым телефоном, чтобы забронировать номер в отеле Ritz-Carlton на ночь, потому что ничто на свете не заставит меня остаться во Дворце, пока там Капо. И я не могу остаться у Рейнарда. Он бы только взглянул на мое синее в черную крапинку горло и сделал бы какую-нибудь глупость, например пошел бы разбираться с Морено и погиб бы.

В Рейнарде может быть много темных личностей, но мужчина, который терпимо относится к насилию в отношении женщин, не входит в их число.

Я добираюсь до отеля и оплачиваю номер наличными. Когда сотрудник стойки регистрации запрашивает кредитную карту на случай непредвиденных расходов, я использую предоплаченную подарочную карту Visa, которую купила в продуктовом магазине. Я уже сменила платье, туфли на каблуках и пальто, в которых была во Дворце, — всё это я выбросила в мусорное ведро в туалете на вокзале — и надела неприметную одежду, которую мог бы носить любой турист: удобные туфли, мешковатые бежевые брюки и вязаный свитер оверсайз цвета детской неожиданности. Мои волосы скрыты под коротким вьющимся черным париком. Я украла очки для чтения с витрины в магазине уцененных товаров.

Взглянув в зеркало в вестибюле, я поняла, что выгляжу как человек, у которого слишком много домашних кошек.

Я мяукаю себе под нос и направляюсь в свой номер на втором этаже. Я никогда не останавливаюсь выше третьего этажа, на случай если мне понадобится быстро выбраться через окно или если случится пожар. Рейнард научил меня, что пожарные лестницы в большинстве стран достают только до третьего этажа. Судя по всему, он убедился в этом на собственном горьком опыте.

Как только я оказываюсь в комнате, часть напряжения покидает мое тело. Я принимаю ванну, долго отмокаю в горячей воде и пытаюсь ни о чем не думать. Завтрашний день — для размышлений и для планирования. Сегодняшний вечер — для того, чтобы смыть с себя запах одеколона Капо и попытаться притвориться, что живу другой жизнью.

Конечно, единственное, чего хочет мой мозг, — это выдать мне приятные, сочные воспоминания об американце.

Ругаясь про себя на четырех разных языках, я вылезаю из ванны, голышом иду в спальню и вызываю обслуживание в номерах. Мне нужна еда, а если я хочу уснуть, то еще мне нужно что-то крепкое. Затем я одеваюсь, ложусь на кровать, смотрю в потолок и считаю трещины, чтобы отвлечься.

Когда раздается стук, я подхожу к двери и смотрю в глазок.

Парень в черно-белой униформе стоит за тележкой, задрапированной белым полотном. Он смотрит вниз, суетясь над сервировкой, так что я не вижу его лица.

Мои пальцы сжимают складной нож в кармане.

— Да? — спрашиваю я через дверь.

Он поднимает глаза, улыбаясь.

— Обслуживание в номер, мадам.

Он никто. Просто сотрудник отеля.

Или нет?

— Одну минутку, пожалуйста. Я как раз одеваюсь. — Я подхожу к телефону и набираю номер службы обслуживания номеров. Они отвечают после первого гудка.

— Добрый вечер, ресторан в номере, это Гвендолин, — говорит дружелюбный женский голос. — Чем я могу быть полезна?

— Здравствуйте, я звоню из номера 205. Джентльмен, который доставил мне еду… — Я делаю вид, что размышляю, а потом бормочу: — Ой. Как он сказал, его зовут?

— Кристофера послали наверх с вашим заказом, мисс Лейн.

Пенни Лейн — это имя, под которым я зарегистрировалась. А имя Кристофер начертано на золотой бирке на груди мужчины, стоящего за моей дверью.

— О, да, именно так. Я просто хотела сказать вам, что он был замечательным.

Я вешаю трубку прежде, чем женщина на другом конце провода успевает ответить.

Я подхожу к двери, открываю засов, снимаю цепочку и отступаю в сторону, чтобы впустить Кристофера.

— Извините за ожидание.

— Ничего страшного. Мне накрыть для вас на стол, мадам?

— Нет, не беспокойтесь. Вы можете просто оставить тележку у стола. Я позвоню, когда закончу.

— Очень хорошо. — Он подкатывает тележку туда, куда я показываю, затем предъявляет мне квитанцию на подпись, выходит за дверь и желает мне спокойной ночи.

Час спустя у меня полный желудок и приятное возбуждение. Я еще раз проверяю засов на двери, затем выключаю свет, забираюсь в постель и засыпаю через несколько минут.

Я просыпаюсь где-то на рассвете, и у меня по коже бегут мурашки от шестого чувства, подсказывающего, что что-то не так.

Я тянусь за ножом, который спрятала под подушкой, как только заселилась, и быстро оглядываю погруженную в полумрак комнату.

Всё выглядит нормально. В воздухе нет ни странных звуков, ни необычных запахов. Защитная цепочка на двери всё еще на месте.

Моя нервная система не спокойна.

Я вытаскиваю нож. Он ловит лунный луч, пробивающийся сквозь щель в занавесках, и отбрасывает серебристую вспышку на стену.

— Поосторожнее с этим. Ты можешь порезаться.

Голос, глубокий и мужской, доносится с кровати рядом со мной.

Я вскакиваю с матраса, как будто он объят огнем. В воздухе меня хватают чьи-то большие руки, сжимают и тянут назад. Я сопротивляюсь, пытаясь ударить нападающего ножом в бедро, но не могу как следует замахнуться, потому что мои руки прижаты. Я запрокидываю голову, пытаясь сломать ему нос, но он слишком быстр. Он уклоняется от моего удара, мастерски контратакуя, и смеется.

— О, ты, кажется, не рада меня видеть, Ангел. Мои чувства задеты.

Я замираю.

— Ты!

— Единственный и неповторимый, дорогая. — Он зарывается носом в мои волосы, вдыхает и шепчет хриплым голосом. — Не порань меня ножом. Я лучше выгляжу без дырок.

Облегчение, захлестывающее меня, почти такое же сильное и неожиданное, как прилив радости. Я бросаю нож, разворачиваюсь, обнимаю Райана за плечи и зарываюсь лицом в его шею.

— О… э-э… ладно. Я вижу, мы меняем тактику. — В его голосе звучит удивление, затем подозрение. — Или ты собираешься предложить мне немного апельсинового сока?

Я качаю головой и прижимаюсь ближе. Его руки снова обвиваются вокруг меня, на этот раз с бесконечной нежностью.

Дрожа от выброса адреналина, я выпаливаю: — Прости.

Снова смешок.

— За что? За то, что лгала мне? Использовала меня? Соблазнила меня?

Я отвечаю честно.

— За всё, кроме последнего.

Райан смеется. Он берет мое лицо в ладони. В тени его улыбающееся лицо такое красивое, что у меня перехватывает дыхание.

— Привет, — тихо говорит он.

— И тебе привет. Как ты меня нашел?

— Я же говорил, что сделаю это. Я держу свое слово. Ты привыкнешь. Кстати, ты всегда спишь полностью одетой?

Ответ — да, но я игнорирую этот вопрос и задаю один из своих.

— Насколько ты зол по шкале от одного до десяти?

— На девяносто четыре. Тебе предстоит многое сделать, чтоб я простил тебя.

От намека в его голосе по моей спине пробегает дрожь удовольствия, но я не хочу забегать вперед. Он может надеть на меня наручники.

— Ты собираешься сдать меня полиции?

— А что, похоже, что я очень спешу это сделать?

Я прищуриваюсь и изучаю его лицо, затем признаю: — Не особо.

— Ну вот и всё.

Мы смотрим друг на друга. Райан проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Так ты воровка.

— А ты наемник.

— Не мой любимый термин, но да. Должен сказать, что твой голос нравится мне еще больше без фальшивого французского акцента. Скажи мне свое настоящее имя.

— Гм… Элизабет.

Он вздыхает.

— Лорен?

— Прекрати, — решительно говорит он.

Я иду на обдуманный риск, потому что знаю, что он сможет определить, лгу я или нет. Кроме того, без фамилии он далеко не продвинется. Должно быть, миллионы женщин носят такое же имя.

— Мариана.

Райан изучает выражение моего лица, затем кивает.

— Симпатичное. И необычное. Тебе идет. Мариана что?

— Давай не будем увлекаться, ковбой. Это всего лишь наше второе свидание.

— Да, но посмотри, как хорошо прошло первое. За исключением конца, — кисло добавляет он. — Это было ужасно.

Он снова смотрит на меня. Я вижу, что Райан действительно хочет меня поцеловать. А еще он хочет перекинуть меня через на колени и отшлепать по заднице.

И не в хорошем смысле.

— У тебя есть полное право злиться, — смущенно признаю я.

Он приподнимает бровь и саркастично произносит: — Ты думаешь?

— Да. — Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Но я так чертовски рада тебя видеть, что, надеюсь, ты сможешь на секунду забыть о том, как ты злишься, пока я это делаю.

Я встаю на цыпочки и целую его.

Райан реагирует мгновенно, низкий стон вырывается из его груди, большая грубая рука зарывается в мои волосы. Другой рукой он хватает меня за ягодицы, притягивая ближе, и жадно целует меня, прижимая к себе так, что я чувствую, как он возбуждается.

Он отрывается первым, посмеиваясь.

— Думаю, Табби была права, — говорит он хриплым голосом.

— О чем ты?

— Неважно. Послушай. Вот как всё будет. Я раздену нас обоих. Потом займусь с тобой любовью. На этот раз нежно, а не грубо, потому что ты лишилась права диктовать условия, когда, как обезьяна, спустилась с балкона и оставила меня чувствовать себя идиотом. Кстати, это моя больная мозоль. Потом мы поговорим об этом…

— Поговорим? — повторяю я с ноткой паники в голосе.

— Поговорим, — твердо отвечает он. — Как нормальные люди после секса.

Я слегка задыхаюсь от смеха.

— Ты думаешь, мы нормальные люди?

— Заткнись. После разговора ты не станешь накачивать меня наркотиками. Не исчезнешь. И скажешь мне, кто сделал это с твоим горлом, чтобы я мог его убить.

Весь воздух выходит из моих легких. Мы смотрим друг другу в глаза, и он видит, как подействовали на меня его слова, как я внезапно испугалась.

— Я не могу, — говорю я срывающимся голосом.

Райан рычит: — Ты хочешь сказать, что не сделаешь этого.

Я качаю головой.

— Нет. Я имею в виду именно не могу. И это не ложь. Просто… — Я отгоняю внезапное, ужасное воспоминание о окровавленных телах, неподвижно лежащих на бордовом ковре. — Просто я работаю на монстров. Одно из их главных правил — тебе не разрешается никому рассказывать об их существовании. И не только моя жизнь оборвется, если я нарушу правила.

Он молча изучает мое лицо.

— Значит, ты стала вором не по своей воле.

— Я ворую с шести лет. Это то, чем я занимаюсь. Это то, кто я есть.

— Может, так ты и выжила, но это не то, кто ты есть.

Я пытаюсь отстраниться, но Райан не позволяет. Он удерживает меня на месте, нежно, но твердо.

— Я могу тебе помочь.

Я коротко и горько смеюсь.

— Не будь таким банальным. Я не девица в беде, а ты не рыцарь в сияющих доспехах.

— Не хочу трубить в свой собственный рог, Ангел, но мои доспехи так чертовски блестят, что могут ослепить солнце. Я могу тебе помочь.

Этот разговор выводит меня из себя, а это я ненавижу больше, чем мужчин в полосатых носках.

— Я не хочу об этом говорить.

— Ну и черт с тобой, — отвечает он и подхватывает меня на руки, затем укладывает на кровать и ложится сверху.

Если бы мне это так не нравилось, я бы достала из-под подушки другой нож и проветрила его.

— А теперь послушай, — говорит Райан вполне разумно. Он упирается локтями в мои плечи и кладет подбородок на руки. — Не знаю, как ты, но я тот еще засранец.

Когда я корчу рожицу, он улыбается. Я закрываю глаза и бормочу: — Невероятно.

— Кхм. Как я и говорил, я тот еще засранец. У меня с собой нет биографии, но поверь мне на слово: она действительно впечатляет…

— О. Мой. Бог.

— …и моя основная спе-ци-аль-но-сть…

— В этом слове не пять слогов.

— …спасать людей из плохих ситуаций.

Я на мгновение задумываюсь.

— Как ситуация с Карповым?

Его глаза сужаются.

— Ты его знаешь?

— Нет. Ты упомянул о нем в тот вечер, когда мы ужинали с твоими друзьями в ресторане курорта.

Райан выглядит довольным.

— Ты была внимательна.

Как большой ребенок, я прячу лицо у него под мышкой.

— Я запомнила всё, что ты сказал.

— Да? — шепчет он с теплотой в голосе. — И почему же, Ангел?

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Потому что всё, что ты сказал, было интересным? Потому что я была без ума от тебя с того момента, как увидела? Потому что ты такой красивый, сексуальный и очаровательный, что это растопило мое черствое сердце?

Разумеется, я ничего этого не говорю.

Райан наклоняет голову и прижимается носом к моему уху.

— Просто признай это. Я ослепляю тебя, — шепчет он, затем тихо смеется.

— Заткнись.

— Заставь меня это сделать, — произносит Райан, широко улыбаясь.

— Снимай свою одежду.

— Ммм, какая властная!

— Мы уже выяснили, что тебе это нравится, так что делай, как тебе говорят, и раздевайся, ковбой. Я сняла этот номер только на одну ночь.

В его глазах появляется лукавый блеск, который намекает на тайные планы. Но планы есть не только у него. Может, он и хорошая ищейка, но я еще лучше умею убегать. Что бы он ни задумал, я исчезну раньше, чем он успеет это осуществить.

Я не хочу уезжать, но делать то, что хочу, — роскошь, которой у меня нет. Я должна украсть самый большой в мире голубой бриллиант в течение десяти дней. Время тратится впустую.

— Я думаю, тебе стоит снять с меня одежду, — говорит он, — раз уж тебе так не терпится.

— Если я это сделаю, ты расскажешь мне, как меня нашел?

— Нет. Конечно. — Райан делает паузу. — Но я расскажу, если ты пойдешь со мной сегодня.

— Пойдешь? Что значит «пойдешь»?

— У тебя богатый словарный запас, Ангел. Думаю, ты знаешь значение этого слова.

Мое сердце колотится с оглушительной громкостью, как у толстяка, спускающегося по лестнице.

Он говорит о том, что я думаю?

— Итак… просто чтобы прояснить…

— Ты возвращаешься со мной в Нью-Йорк и позволяешь мне разобраться с твоей ситуацией, чтобы мы могли начать жить долго и счастливо.

У меня отвисла челюсть. Я не могу выдавить из себя ни слова. Просто смотрю на него с недоверием, а он спокойно улыбается мне, как будто только что предложил заказать пиццу.

— Ты такая милая, когда теряешь дар речи, Ангел. Не могу дождаться, чтобы увидеть, что произойдет, когда я встану на одно колено и…

— Прекрати! И перестань называть меня Ангелом! Отвали от меня!

— Нет, нет и еще раз нет. — Райан отказывается сдвинуться с места, когда я пытаюсь оттолкнуть его. Этот чертов мужчина слишком велик, слишком силен и слишком упрям, чтобы сдвинуться хоть на дюйм.

С присущей ему сводящей с ума рассудительностью он продолжает.

— Думаешь, такое дерьмо происходит каждый день? Думаешь, два человека встречаются, между ними вспыхивает термоядерная страсть, они смешат друг друга и занимаются умопомрачительным сексом, а потом один из них крадет ожерелье за пятнадцать миллионов долларов и исчезает, а другой за несколько дней находит первого, врывается в его гостиничный номер, чуть не получает ножом в спину, но в итоге оказывается с ним в постели?

Я не отвечаю, потому что слишком погружена в свои мысли, чтобы хоть что-то сказать.

— Ответ на все это — нет, — говорит Райан. — А теперь залезай в вагон, Ангел, потому что поезд уже отошел от станции.

Спустя долгое время мне удается заговорить.

— Кто сказал тебе, сколько стоило ожерелье?

Райан вздыхает так, словно я самая большая идиотка на свете.

— У тебя есть дурная привычка сосредотачиваться на неправильных вещах, ты знаешь об этом?

Я выдыхаю и закрываю глаза, потому что от бешено колотящегося сердца у меня кружится голова.

— Это потрясающее предложение, ковбой, — говорю я сдавленным голосом, — но я не могу уехать с тобой. Это было бы смертным приговором для того, кого я люблю.

Райан на мгновение замолкает, поглаживая большим пальцем мочку моего уха, затем оставляет нежнейший из поцелуев на моей щеке.

— Мариана, я могу тебе помочь. Это не чушь и не эгоизм. Это правда. У меня есть команда крутых парней, обученных армией США героизму и всеобщему хаосу, которые могут прибыть сюда в течение нескольких часов, чтобы поддержать меня. Мы заберем твоих людей, а потом свалим отсюда к черту.

— Мне некуда бежать! Они найдут меня!

— Кто это сделает?

Я открываю глаза. Райан смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде горит опасный огонь. У меня разрывается сердце от того, насколько серьезно он настроен мне помочь.

Но он не понимает, что это безнадежно и что я уже одной ногой за бортом.

— Монстры.

— Нет, если я доберусь до них первым.

Мне хочется кричать от отчаяния.

— Ты не понимаешь…

— Так просвети меня.

— Я не могу!

— Ты все время повторяешь это. Как будто забыла, что у тебя есть нечто, называемое свободой воли.

— Свобода воли — для людей, которые не давали клятвы крови…

Горькие слова застревают у меня в горле. На смену им приходит ужас от моей оплошности. Когда я поднимаю взгляд на Райана, на меня смотрит зверь.

— Клятва на крови? — повторяет он убийственно мягко. — Мы говорим о Коза Ностре? Сицилийская мафия?

Всё мое тело покрывается гусиной кожей.

— Нет, — твердо говорю я.

Его смех короткий и мрачный.

— Ну ладно. Конечно. Это было вполне правдоподобно.

Я прижимаюсь лицом к его руке и снова закрываю глаза, проклиная себя за глупость, а его — за то, что он видит меня насквозь, как через прозрачное стекло, чего никто — за исключением, возможно, Рейнарда — никогда не делал.

— Так, это хорошо. Мы продвигаемся! Теперь тебе нужно только сказать, кого еще мы возьмем с собой, и…

— Пожалуйста, не надо.

— Не надо что?

Я сдерживаю рыдания.

— Говорить так, будто это гипотетически возможно. Будто это может произойти на самом деле. Я давно перестала верить в сказки.

Райан обхватывает мое лицо руками.

— Может, они не перестали верить в тебя, — тихо говорит он.

Когда Райан целует меня, это похоже на обещание. Как будто он сам дает клятву на крови.

Этот человек сведет меня в могилу.

Я обнимаю его за шею и целую в ответ со всей страстью, на которую способна, и мое сердце разбивается на миллион осколков.

Потому что его поцелуй — это обещание, а мой — прощание.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь сорвать с нее всю одежду, Мариана прерывает поцелуй и смущенно отводит взгляд.

— Эм. Мне нужно… прежде чем мы… мне нужно в туалет.

— Мне действительно всё равно, побрила ты ноги или нет, милая.

— Мне нужно пописать.

— Ну, почему ты просто не сказала об этом? — Я сажусь, помогаю ей сесть и улыбаюсь, потому что она смотрит на меня так, будто не может решить, ударить меня или снова поцеловать.

Затем я бросаю взгляд на ее шею, покрытую синяками над воротником отвратительного свитера цвета дерьма, который на ней надет, и моя улыбка быстро гаснет.

Кем бы ни был тот ублюдок, который сделал это с ней, ему придется ответить передо мной.

И тогда он пожалеет, что родился на свет.

— Это выглядит хуже, чем есть на самом деле, — бормочет Мариана, прикрывая горло рукой. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она уходит в ванную и закрывает дверь. Включается вода. Я представляю, как она стоит у зеркала и смотрит на свою покрытую синяками шею своими большими, красивыми глазами, и мне хочется сломать всю мебель в комнате голыми руками.

Я тяжело вздыхаю, встаю и включаю прикроватную лампу. Я не могу оставаться на одном месте, поэтому начинаю ходить взад-вперед. Снимаю кожаную куртку, бросаю ее на стул и прислушиваюсь к звуку спускаемой воды в туалете.

«Мне некуда бежать. Они найдут меня. Это было бы смертным приговором для того, кого я люблю».

В какое бы дерьмо она ни вляпалась, это плохо. А если это действительно Коза Ностра, то всё гораздо хуже, чем могло бы быть. По сравнению с настоящей итальянской мафией «Клан Сопрано»¹⁶ — это «Улица Сезам».

От одной мысли об этом мне становится не по себе. Я подхожу к раздвижной стеклянной двери балкона и выхожу в прохладную туманную ночь. Свежий воздух бодрит. Даже в этот час с улицы доносятся звуки гудков такси и разговоры людей. Как и Нью-Йорк, Лондон — город, который никогда не спит.

Я не знаю, как долго я стою там, глядя на огни города, но в какой-то момент мне приходит в голову, что Мариана очень долго ходит в туалет.

Я оборачиваюсь и смотрю на закрытую дверь ванной. Через несколько секунд я пересекаю комнату и стучу в нее.

— Ангел? Ты там в порядке?

Ответа нет.

Черт.

Я дергаю ручку двери. Заперто.

— Мариана?

Ничего.

— Ладно. Ты хочешь сделать это по-плохому? Мы сделаем это по-плохому. Я отступаю, набираю воздуха и с силой пинаю дверь.

Она срывается с петель и распахивается, падая на кафельный пол с гулким грохотом. Я вхожу в ванную, вертя головой из стороны в сторону и уже зная, что увижу.

Или, точнее, то, чего я не увижу.

— Гребаная баба, — бормочу я, глядя на открытое окно над ванной. Это старомодная ванна на ножках, сделанная из чугуна, тяжелая, как цементный гроб. К одной из ножек привязана простыня.

Остальная часть простыни свисает в окно.

Я бросаюсь к ванне, запрыгиваю в нее и перегибаюсь через подоконник. Простыни свисают до самых ухоженных кустов самшита, посаженных вдоль стены здания двумя этажами ниже. Пожилая пара с корги на поводке смотрит на меня с тротуара. Собака тоже смотрит на меня.

Мужской голос доносится с потоком прохладного воздуха.

— Ты что-то потерял, приятель?

Его жена хихикает. Я сдерживаюсь, чтобы не послать их куда подальше.

Марианы нигде не видно.

Я не утруждаю себя вопросом, видели ли они, в какую сторону она побежала. Просто возвращаюсь в ванную, развязываю узел на ножке ванны, выбрасываю простыню в окно и закрываю его. Потом я иду в другую комнату и включаю телевизор.

В конце концов, Мариана сказала, что этот номер оплачен на одну ночь. Жаль тратить деньги впустую. Кроме того, мне нужно дать ей фору.

Как там говорится в старой пословице: «Дай человеку достаточно веревки, чтобы он мог повеситься»?

Я звоню в службу обслуживания номеров и заказываю чизбургер и пиво. Затем достаю свой мобильный телефон из внутреннего кармана куртки и захожу в приложение для отслеживания, синхронизированное с крошечным GPS, который я прикрепил сзади к уродливому свитеру Марианы.

На экране светится красная точка, неуклонно движущаяся к югу от отеля Ritz.

Улыбаясь, я устраиваюсь в большом кресле перед телевизором и жду, когда мне доставят еду.

Стоя в утреннем тумане через дорогу от аукционного дома Mallory & Sons Heritage Auctions, я думаю, что это место могло бы принадлежать другому веку, настолько старомодным оно выглядит. Даже улица кажется декорацией из исторического фильма с ее газовыми фонарями и булыжной мостовой. Только проезжающее мимо такси разрушает иллюзию. Я почти ожидал, что из-за угла выедет карета, запряженная лошадьми.

Когда я открываю входную дверь, раздается веселый звон колокольчика. В помещении пахнет благовониями и старыми книгами. На заднем плане тихо играет джаз. Мужчина поднимает взгляд от большой дубовой стойки, на которой вырезана странная батальная сцена с участием драконов, и встречается со мной взглядом.

Мы оцениваем друг друга.

Ему где-то за пятьдесят, ни молодой, ни старый, ни красивый, ни уродливый, одет в обычный темно-синий костюм. Заурядный Джо.

У меня такое чувство, что его обычная внешность тщательно продумана.

У меня также возникает ощущение, что он ждал меня.

Проходя мимо него, я осматриваю помещение, в том числе камеры наблюдения, замаскированные под колонки на стенах. Подойдя к стойке, я опираюсь на нее локтем и улыбаюсь ему своей деревенской улыбкой, которая должна показать, что я не представляю угрозы и, возможно, даже немного тугодум.

Он смотрит на меня. Его левая бровь медленно поднимается, образуя снисходительную дугу. Таким сухим тоном, что от него почти остается пыль, он говорит: — Это то, чему сейчас учат в американской армии? Как тонко. Я видел бульдозеры и поизящнее.

Я тут же решаю, что он мне нравится.

— Давно не служил в армии, приятель, — отвечаю я. — Я просто улыбаюсь.

Его тон становится еще более неодобрительным.

— Улыбающийся американец. Какое клише.

— Я совсем не клише, друг мой, — тихо говорю я. — Где она?

Мужчина поджимает губы и раздраженно выдыхает. Если он закатит глаза, мне, возможно, придется ударить его по лицу.

— Она? — повторяет он, по-моему, немного ехидно.

— Мариана.

Мужчина растерянно моргает, но быстро приходит в себя, разглаживая рукой галстук, а его лицо принимает нейтральное выражение.

— Вы удивлены, что она назвала мне свое настоящее имя? — Я чувствую себя как мачо и еле сдерживаюсь, чтобы не выпятить грудь, но вместо этого спокойно смотрю на него.

Он кладет руки на стойку и сверлит меня взглядом.

— Если бы вы знали ее так, как знаю ее я, вы бы тоже были удивлены. — Его взгляд скользит по моей кожаной куртке-бомберу к джинсам, затем поднимается к моим волосам, которые я расчесываю, проводя по ним пальцами. Его рот приобретает сморщенный вид чернослива. — Вы были бы очень удивлены.

Мне нравится, что он не пытается притворяться, будто не знает, о ком я говорю. И я не принимаю на свой счет то, что он явно считает Мариану слишком хорошей для меня. В этом мы с ним на одной волне.

Даже, несмотря на то что она международная воровка драгоценностей, разыскиваемая всей полицией.

Я выпрямляюсь, складываю руки на груди и улыбаюсь шире.

Он закрывает глаза и качает головой.

— Послушайте, приятель…

— Меня зовут Рейнард, — перебивает он. — Пожалуйста, не называйте меня больше никакими прозвищами. Для меня нет ничего хуже, чем ухмыляющийся американец, который обращается ко мне «друг», «приятель» или «братан».

— Не стоит злиться. И вообще, что вы имеете против американцев? Мы спасли ваши задницы во Второй мировой войне. Если бы не мы, вы бы все говорили по-немецки.

— Давайте не будем вступать в дискуссию об истории, мистер Маклин. Я никогда не вступаю в битву умов с безоружным противником.

Избегая остроты, которая, должен признать, хороша, я самодовольно говорю: — Значит, она рассказала вам обо мне.

Из кармана пальто Рейнард достает очки. С важным видом он надевает их и смотрит на меня сверху вниз.

— Не льстите себе. Я навел о вас справки.

Сейчас моя улыбка, должно быть, ослепительна.

— Но вы должны были знать мое имя, чтобы найти меня.

После паузы он говорит: — Я завидую всем, кто с вами не знаком.

— Скажите мне, где она.

Его раздражение ощутимо.

— Мистер Маклин…

— Я могу помочь ей, — настаиваю я, кладу руки на стойку и смотрю ему в лицо. — В какие бы неприятности она ни попала, я могу вытащить ее из них.

Рейнард долго смотрит на меня пристальным, оценивающим взглядом.

— Вы интересный мужчина, мистер Маклин, надо отдать вам должное. Но вы, похоже, действуете, исходя из ошибочного впечатления, что требуется ваша помощь.

— Вы говорите о себе или о ней?

Мускул на его челюсти напрягается.

— Думаю, вам пора уходить.

Я бросаю разыгрывать из себя хорошего парня.

— А я думаю, вам пора понять, что у тупых ублюдков, которые встают у меня на пути, очень короткая жизнь, — рычу я. — Скажите мне, где она и где живет, или я переломаю вам все кости.

Его терпение наконец лопается. Глаза пылают яростью, Рейнард срывает очки и набрасывается на меня.

— Возможно, вы удивитесь, гигантский идиот, но вы не первый человек на земле, который угрожает моей жизни, и не первый, кто причиняет мне вред за то, что я ее защищаю. И если бы у вас была хоть одна извилина, вы бы поняли, что женщина в ее положении никогда бы не сказала никому, где она живет, — особенно такому, как я, на которого такой, как вы, может надавить, чтобы он выдал эту информацию. Ради всего святого, я понятия не имею, что она в вас нашла! Вы — доказательство того, что эволюция может идти вспять!

Покраснев, он фыркает, надевая очки обратно на лицо. Затем смотрит на меня сквозь них и кричит: — Какого черта вы опять улыбаетесь?

Я скрещиваю руки на груди и протяжно произношу: — Значит, она сказала вам, что я ей нравлюсь.

Рейнард так сильно стискивает зубы, что мне кажется, они вот-вот раскрошатся.

— Убирайтесь.

Я наклоняю голову, притворяясь, что задумываюсь, затем говорю: — Не-а. Думаю, я просто подожду, пока появятся мои приятели из Интерпола, и немного осмотрю это место. Вы искали меня в базе данных? Что ж, я тоже искал вас. У вас здесь действительно милое заведение. И законное. Безупречно чистое, по крайней мере, на бумаге.

Я заглядываю через его плечо в заднюю часть магазина.

— Я уверен, вам нечего скрывать, верно? Никаких случайных рубиновых ожерелий? Крупных, может, на сотню карат?

Я уже знал, что синяки на шее Марианы оставил не Рейнард Мэллори, еще до того, как переступил порог его магазина. Я сразу понял, что он был ее скупщиком краденого, как только ввел его адрес в поисковую программу Metrix и взглянул на его бизнес. Если кто-то и может продать рубиновое ожерелье весом в сто карат, так это Mallory & Sons Heritage Auctions. У него есть филиалы по всему миру и безупречная репутация, не запятнанная его тайными давними связями со всеми существующими преступными организациями.

— Ваш блеф столь же неудачен, как и ваше чувство стиля, мистер Маклин, — натянуто говорит Рейнард. — У меня есть высокопоставленный друг в полиции, который предупредил бы меня, если бы Интерпол собирался нанести мне визит.

Затем, с немалым удовлетворением, он продолжает.

— Но у меня есть устройство GPS-слежения, которое может вас заинтересовать. Оно маленькое и чрезвычайно легкое, его отлично можно спрятать под одеждой. К сожалению, оно не работает, потому что было раздавлено каблуком ботинка, владелец которого, надо сказать, в тот момент довольно красочно выражался, так что от него будет мало толку.

Так вот почему я потерял сигнал. Каким-то образом Мариана нашла маячок и уничтожила его.

Она знала, что я приду сюда… а это значит, что она ушла.

Снова.

Не надо было заказывать этот чизбургер.

Когда из колонок доносится джазовый номер, в котором как будто пять разных музыкантов играют пять разных песен, мы с Рейнардом переглядываемся. Через некоторое время я сдаюсь.

— Хорошо. Вот что я сделаю. Во-первых, я дам вам номер мобильного телефона. Он не зарегистрирован и его невозможно отследить. Он есть только у одного человека в мире…

— Вашего психотерапевта? — мило спрашивает он.

— Забавно. Я дам вам свой номер, а вы передадите его Мариане.

Выражение его лица становится кислым. Прежде чем он успевает сказать мне, чтобы я спрыгнул с ближайшего моста, я добавляю: — В случае чрезвычайной ситуации она может позвонить мне по этому номеру в любое время. Я серьезно. Днем или ночью. Из любой точки мира она может позвонить мне, и я приеду.

Я беру ручку из стаканчика, стоящего рядом с кассой, и пишу свой номер на желтом стикере, а затем приклеиваю его в центр галстука Рейнарда. Он снимает стикер двумя пальцами, оттопырив мизинец и поджав губы. Я удивлен, что он не зажал нос.

Он бормочет «Потрясающе» и засовывает стикер между страницами книги, которую достает из-под прилавка. Затем с насмешкой швыряет книгу на место, отряхивая руки.

Дерзкий сукин сын.

— Во-вторых, я хочу, чтобы вы сказали мне, кто это сделал с ее шеей, чтобы я мог с ним поговорить. И под «поговорить» я подразумеваю «избить его до полусмерти».

Рейнард замирает.

— Вы играете в очень опасную игру, мистер Маклин, — говорит он со странным спокойствием во всём своем облике, даже в голосе.

Я посылаю ему тяжелый взгляд.

— Я ни в какие игры не играю, Рейнард. Я никогда в жизни не был серьезнее. Кто-то причинил боль моей девушке. Я не потерплю такого. Ему повезет, если я оставлю его в живых.

Он быстро моргает, словно проясняя зрение.

— Вашей… девушке?

Я пренебрежительно отмахиваюсь и упираю руки в бока.

— Она пока не на сто процентов втянулась в программу, но я ее к этому приведу. Я неотразим, как видите.

Его смех слабый и недоверчивый. Рейнард тянется к фарфоровой чашке, стоящей слева от него на стойке, и делает глоток, его кадык подпрыгивает. Затем он снова лезет под стойку, на этот раз за тонкой серебряной фляжкой. Он откупоривает ее, наливает в чай немного чего-то похожего на виски, затем решает выпить прямо из фляжки.

— Знаете, она любит вас, — говорю я, наблюдая, как он яростно кашляет, разбрызгивая золотистую жидкость по столешнице. Когда приступ кашля проходит, Рейнард смотрит на меня слезящимися глазами и с открытым ртом.

Чувак, я обожаю шокировать людей.

— По крайней мере, я предполагаю, что вы тот самый человек, о котором говорила Мариана, когда отклонила мое предложение забрать ее с собой в Штаты, потому что это было бы смертным приговором для того, кого она любит. Она побежала прямо сюда, как будто возвращалась домой. Я решил, что это должно быть ее безопасное место.

Он издает сдавленный звук и хватается за горло.

— Забрать ее с собой? — хрипит он.

— И вас, если она захочет. Вы оба будете под моей защитой.

Он оглядывает меня с головы до ног широко раскрытыми глазами, как будто я сошел с ума.

— Господи, — говорю я оскорбленно. — Вы оба уничтожаете мое самолюбие, вы знаете?

— Она использовала вас. Солгала. С какой стати вы должны были предложить отвезти ее куда-то, кроме тюрьмы? — спрашивает Рейнард, как будто действительно не может этого понять.

Я пожимаю плечами.

— Потому что Мариана мне небезразлична.

Он таращится на меня.

— Вы принимаете наркотики?

— Она цепляет меня, Рейнард. Вы хоть представляете, что нужно такому человеку, как я, чтобы его что-то зацепило? Что угодно? Когда-нибудь?

На его лице сменяется несколько разных выражений, прежде чем остановиться на чем-то, чего я не могу понять. В его взгляде сквозит тьма, возможно, это старое воспоминание, что-то, что ворочается в могиле.

— Да, — бормочет он. — Вообще-то, представляю.

Я чувствую брешь и использую свое преимущество. Наклоняясь ближе к нему, я говорю: — Позвольте мне помочь…

В этот момент звенит колокольчик над дверью магазина.

Рейнард смотрит через мое плечо. Его глаза мгновенно закрываются. Что-то в его позе меняется, смягчается. Даже лицо каким-то образом становится более расплывчатым. Внезапно я снова смотрю на заурядного Джо, человека, которого невозможно выделить из толпы, который вместо этого может легко раствориться в ней.

Громким голосом он произносит: — Вам нужно пройти еще два квартала на восток, сэр. Вход в метро находится на Чансери-лейн. Вы не пропустите указатели.

Его глаза выражают предупреждение, столь же реальное, сколь фальшивы его слова.

Уходите. Сейчас же.

Я оглядываюсь через плечо. Двое мускулистых мужчин с оливковой кожей в костюмах с подозрительными выпуклостями в странных местах стоят по бокам от двери. Они смотрят на меня тем самым убийственным взглядом, который я видел уже тысячу раз.

— Спасибо, чувак, — весело говорю я, поворачиваясь к Рейнарду. — Этот город такой огромный, понимаете? — Я смеюсь непринужденным смехом туриста. — Намного больше, чем мой родной город. Я всё время теряюсь! Хорошего дня!

Я поворачиваюсь и неторопливо направляюсь к мужчинам, снова улыбаясь своей идиотской деревенской улыбкой. На них это действует, потому что они оба бросают на меня быстрый взгляд, затем отстраняются и переключают свое внимание на Рейнарда. Я выхожу через парадную дверь, насвистывая, затем останавливаюсь на тротуаре и делаю вид, что ищу дорожный указатель, одновременно запоминая номера лимузина, припаркованного у тротуара через дорогу.

Заднее стекло наполовину опущено. Я мельком вижу лицо в полумраке салона. Это мужчина, черноволосый и неулыбчивый, с жесткими блестящими глазами, которые светятся в темноте, как монетки, сверкающие на дне колодца желаний.

Каждый нерв в моем теле напрягается до предела. Если бы я был пожарной сигнализацией, то у меня бы звучали сирены и горели аварийные огни.

«Я работаю на монстров,» — сказала Мариана.

Я, черт возьми, узнаю́ монстра, когда вижу его.

Я поворачиваюсь и неспешно иду по тротуару, не напрягаясь и не оглядываясь, хотя внутри меня словно зверь, который рвет и мечет, требуя вернуться и приставить ствол моего пистолета к виску черноволосого мужчины.

Когда я благополучно заворачиваю за угол и скрываюсь из виду, я достаю из кармана сотовый и набираю номер Коннора.

— Извини, что беспокою тебя в твой медовый месяц, брат, — говорю я, когда включается его голосовая почта, — но мне нужно позаимствовать твою жену.

Эта ситуация требует более сообразительного человека, чем я, и, если кто-то и знает, как выманить монстра из его гнезда, так это Табби.

Я вешаю трубку и вставляю в уши наушники. С помощью телефона я активирую жучок, который подложил под стойку Рейнарда, когда пришел, и начинаю слушать, нырнув в паб через дорогу.

— Всё чисто! Теперь можешь выходить!

Голос Рейнарда доносится приглушенно из-за тяжелой каменной крышки саркофага, в котором я лежу. Я нажимаю на кнопку рядом с левой рукой, и крышка отъезжает на пневматических роликах, установленных специально для ее нынешнего предназначения: скрывать людей.

Я вылезаю, отряхиваюсь и смотрю на Рейнарда. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с таким неодобрением, что я вздрагиваю.

— Не говори этого. Я и так знаю.

— Знаешь что, моя дорогая? — язвительно спрашивает он. — Что ты привела своего возлюбленного прямо ко мне? Что ты нарушила все наши правила? Что он может в одиночку погубить нас обоих?

Застонав, я прохожу мимо него по пути в заднюю часть магазина, к потайным выходам, к которым я могу получить доступ через склад.

— Я сказала, не говори этого!

Рейнард следует за мной по пятам.

— Не говоря уже о том, что из-за твоего глупого порыва к твоей клятве добавилась еще одна работа…

— Попытка помочь тем девушкам не была глупостью! — Я разворачиваюсь, жар поднимается по моей шее, и я смотрю на него. — Что я должна была делать, сидеть там и пить шампанское, пока им перерезали глотки в комнате дальше по коридору? Позволить им страдать, как страдала Нина? Это то, что ты хотел, чтобы я сделала? Даже не попытаться спасти их жизни?

Мои крики замирают в долгом эхе под стропилами.

— Капо растерзал бы тебя, Мариана, и всё равно поступил бы с ними так, как ему заблагорассудится, — говорит Рейнард более мягко. — Как бы то ни было, нам повезло, что он вообще позволил тебе выйти из той комнаты. Я же говорил тебе быть осторожной. Вместо этого ты взяла острую палку и ткнул ею в спящего медведя.

— Что ж, теперь у него есть ожерелье, — говорю я с горечью. — Значит, он получил то, что хотел.

— Это не то, чего он хочет, и ты это знаешь.

Я сглатываю желчь, подступающую к горлу.

— Я не знаю, почему он не воспользовался твоим предложением. Возможно, в нем еще осталась хоть капля человечности. Но я осмелюсь сказать, что такая удача выпадает раз в жизни. Посмеешь еще раз ткнуть медведя, и я не сомневаюсь, что тебя съедят заживо.

Я рассказала Рейнарду всё, когда приехала, включая то, что произошло с Райаном на Карибах, что Капо сделал со мной во Дворце и как Райан нашел меня в отеле Ritz. Я случайно сняла свитер, и прядь моих волос зацепилась за маленькое металлическое устройство слежения под воротником. Я сразу же уничтожила его, но не раньше, чем выругалась на чем свет стоит, в основном в свой адрес.

В основном.

— Спасибо за совет. А теперь, если ты не возражаешь, мне нужно успеть на самолет до Вашингтона, округ Колумбия, чтобы украсть самый большой в мире голубой бриллиант, иначе медведю действительно будет из-за чего злиться.

Я поворачиваюсь и продолжаю идти по проходу. И снова Рейнард следует за мной так близко, что я удивляюсь, как он не подставляет мне подножку.

— Нам нужно поговорить о твоем американце.

— Он не мой американец.

— Ого! Неужели? Возможно, кто-нибудь должен сообщить ему об этом факте. Этот мужчина по уши влюблен в тебя!

— Наверное, он много раз получал по голове. Он же солдат.

— Боже мой! — усмехается он. — Если бы то, что ты знаешь о мужчинах, было записано в книгу, в ней были бы пустые страницы! Он был солдатом. Теперь он наемный убийца, испытывающий влечение к женщине, чья жизнь связана с одним из самых опасных преступников, которые когда-либо жили. Это шекспировская трагедия в процессе создания!

— Если ты пытаешься поднять мне настроение, то у тебя ничего не получается.

— Я пытаюсь завязать с тобой разговор. Мариана, прекрати.

Рейнард кладет руку мне на плечо, останавливает меня и разворачивает к себе.

— Знаешь, что нужно герою больше всего на свете?

— Великолепная прическа? Убедительная предыстория? Крутое имя и плащ?

— Злодей. А ты знаешь, что происходит, когда герой находит своего злодея?

— Они живут долго и счастливо на страницах комикса?

Излучая раздражение, Рейнард поджимает губы и выдыхает.

Я отбрасываю шутки и отвечаю серьезно.

— Война.

— Именно так, — тихо отвечает он, кивая. — И, если ты не встряхнешь своего американца, он начнет войну с Дьяволом и утащит нас всех в ад.

— Ты забываешь, что я уже встряхнула его.

— Да? Потому что у меня такое чувство, что этот человек гораздо изобретательнее, чем ты думаешь.

Раздраженная — потому что он прав — я беру с полки «Оливера Твиста». Шкаф распахивается, и за ним виднеется сырой туннель.

Рейнард вздыхает, понимая, что я не собираюсь отвечать. Когда он снова заговаривает, в его голосе звучит смирение.

— Он будет следить за магазином. Мы должны исходить из того, что через несколько часов у него уже будет видеозапись с камер наблюдения, если это уже не произошло.

— Я знаю.

— Что означает, что ты не можешь вернуться…

— Я знаю!

От моего резкого тона он напрягается. Я тяжело выдыхаю и вытираю лицо руками.

— Прости. Я знаю, что это моя вина. Знаю, что всё испортила. Просто он такой… такой… — Я ищу подходящее слово, но могу подобрать только одно. — Прекрасный. Во всех отношениях. Я никогда не встречала никого, подобного ему. Он заставляет меня чувствовать, что я чего-то стою. — Мой голос срывается. — Он заставляет меня чувствовать, что я могла бы стать кем-то лучше, чем я есть.

С бесконечной нежностью Рейнард проводит рукой по моим волосам.

— Мы создания преступного мира, моя дорогая. Нам нет дела до поступков героев.

У меня перехватывает дыхание.

— Хоть раз, — шепчу я. — Я бы тоже хотела быть героем.

Рейнард в изумлении наблюдает за тем, как слеза выступает на нижнем веке и скатывается по щеке. Затем он удивляет меня, крепко и искренне обнимая.

— Скоро всё закончится, — шепчет он со странной дрожью в голосе. — Ты выполнишь клятву, и тогда будешь свободна. Тогда ты сможешь жить любой жизнью, какая тебе понравится, в любой точке мира.

Я зажмуриваюсь, наслаждаясь звучанием этих слов, но в глубине души понимая, что это неправда.

Капо найдет способ удержать меня, несмотря на клятву крови. Все эти годы и все эти работы, которые я проделывала, чтобы расплатиться с долгами, были не просто выполненными обещаниями. Они были моей подушкой безопасности.

Без этого я быстро и жестко провалюсь прямо в лапы монстра.

Я отстраняюсь, вытираю щеки и заставляю себя улыбнуться.

— Вот. — Я вручаю Рейнарду экземпляр «Оливера Твиста». — Береги его для меня. Ты же знаешь, это моя любимая книга.

Он берет его, прижимает к груди и смотрит на меня прощальным взглядом. Его следующие слова почти разбивают мне сердце.

— Увидимся на другой стороне, моя дорогая.

Я убегаю в туннель, пока он не увидел, как на глаза снова наворачиваются слезы.

Неделю спустя, в два часа ночи, я проникаю в Смитсоновский институт.

Я оставила свой Mini Cooper с электроприводом недалеко от станции метро Федерал-Триэнгл. Я быстро направляюсь пешком к промышленной отопительной установке, расположенной рядом с садом бабочек на территории музея. Я уже сменила номера на Mini, но, если его каким-то образом опознают за время моего недолгого отсутствия, метро станет еще одним быстрым способом скрыться.

Сбоку от большой алюминиевой нагревательной конструкции я пригибаюсь, прячась за кустами, снимаю с плеч рюкзак, достаю защитные очки и толстые нитриловые перчатки и надеваю их. Затем снимаю крышку со стеклянной бутылочки, наполненной вязкой зеленоватой жидкостью, и подношу ее к алюминию, быстро рисуя квадрат со стороной в четыре фута.

Через несколько мгновений жидкость вступает в реакцию с металлом и начинает пузыриться. Вскоре она разъедает металл настолько, что я могу поддеть квадрат плоской отверткой. Оставив его и пустою бутылочку, я убираю отвертку и защитные очки в рюкзак, перекидываю его через плечо и на четвереньках заползаю в отопительный канал, осторожно избегая всех проржавевших краев.

Здесь тихо и темно, как в склепе, если не считать тусклого желтого луча фонарика размером с ручку, зажатого в моих зубах.

От точки входа я медленно направляюсь по отопительным трубам в юго-восточное крыло на втором этаже Музея естественной истории. В это время суток сотрудников службы безопасности меньше всего, но я стараюсь производить как можно меньше шума. Вопреки тому, как это выглядит в фильмах, проникновение в здание через вентиляционные отверстия может быть очень шумным, если не соблюдать осторожность.

И очень опасным, если, опять же, не соблюдать осторожность. Алюминиевые воздуховоды не рассчитаны на вес взрослого мужчины. Мужчина весом в двести фунтов провалится прямо сквозь потолок.

И, судя по вмятине, которую я только что оставила своим левым коленом, мне, наверное, стоит сократить потребление углеводов.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я добралась до зала драгоценных камней и минералов, где выставлен бриллиант Хоупа. Я снимаю решетку и заглядываю в музей. Там темно, тихо и до жути спокойно. Единственный звук — мое бешеное сердцебиение.

Поскольку пол находится в дюжине футов подо мной, я захватила веревку с узлами для ног. Я обвязываю ее вокруг металлического соединительного фитинга, затем сползаю вниз, оставляя фонарик на краю канала, чтобы можно было вернуться.

Я бесшумно приземляюсь на пол, опираясь на одну руку и одно колено. Затем резко поднимаюсь и направляюсь к своей следующей цели — компьютерной системе музея, которая находится всего в нескольких шагах от входа. Замок на двери — это биометрический сканер отпечатков пальцев, но это простой датчик, который легко обмануть.

Внутри комнаты находится большой компьютерный терминал, на котором установлено специальное программное обеспечение музея. Он защищен паролем и логином, но они у меня уже есть. Я вхожу в систему и перехожу на портал безопасности. Затем меняю часы работы музея, устанавливая время открытия на минуту раньше.

Прежде чем нажать сохранить изменения, я рисую маркером свою фирменную стрекозу и делаю глубокий вдох.

Интерьер музея вот-вот озарится светом, как футбольный стадион. Как только это произойдет, у меня будет максимум шестьдесят секунд, чтобы забрать бриллиант и вернуться в вентиляционные ходы, прежде чем охранники заполонят все крыло, и я окажусь в ловушке.

Я выдыхаю, произношу про себя молитву и нажимаю кнопку.

Комната заливается светом.

Так быстро, как только могу, я выбегаю из компьютерного кабинета и через дверь, ведущую в зал геологии. Почти мгновенно я замечаю витрину бриллианта. Поскольку я настроила музей на открытие, витрина сама поднялась с пола, как это происходит автоматически в часы публичного просмотра.

Поскольку в музее включился свет и все двери по периметру открылись, все охранники, находившиеся рядом с западным крылом, поняли, что что-то не так.

Сорок секунд.

Мраморный постамент с защитным стеклом, на котором стоит бриллиант, одиноко возвышается в центре комнаты. Стекло слишком толстое, чтобы его можно было разбить обычным способом, например молотком, а чтобы разрезать его с помощью УФ-лазера или бормашины, потребуется слишком много времени, поэтому я использую звуковые частоты. Я достаю из рюкзака ультразвуковой генератор ударных волн на батарейках, прижимаю фокусирующие трубки к стеклу, поворачиваю регулятор на максимум и включаю его.

Над головой ревут сирены. Шум оглушает. Я даже не слышу, как по безопасному стеклу расходятся множество трещин.

Тридцать секунд.

Поскольку стекло многослойное, оно не взрывается, а остается цельным. Мне приходится пробивать отверстие резиновым молотком, чтобы добраться до камня, который из-за чрезмерной вибрации, вызвавшей срабатывание внутреннего датчика, быстро опускается в основание. Я выхватываю его с бархатной подставки как раз перед тем, как хранилище закрывается.

Бриллиант Хоупа размером с мой кулак, темный, как сапфир, и сверкает, как живой. Я кладу его в рюкзак и бегу обратно к веревке, которая всё еще свисает с потолка. Используя выступы, я поднимаюсь к воздуховодам, подтягиваю веревку и ползу как сумасшедшая, прислушиваясь к сиренам и отчаянным крикам людей. Внизу по полу стучат ботинки, когда охранники врываются в Геологический зал.

Я справляюсь за считанные секунды. Теперь мне не нужно вести себя тихо; мне нужно только действовать быстро.

Когда я наконец вижу квадратное отверстие, через которое вошла, и ночное небо, сверкающее звездами за ним, восторг захлестывает меня, как лесной пожар.

Моя кожа наэлектризована. Все чувства обострены. Каждый нерв — фейерверк.

Я непобедима. В эйфории.

Живая.

Ухмыляясь как сумасшедшая, я вываливаюсь из воздуховода и бегу через сад бабочек. Mini все еще припаркован там, где я его оставила. Я жму на газ и мчусь по переулку к своему убежищу. Холодный ветер треплет мои волосы, а в венах бурлит горячая кровь победителя.

Я сделала это! Сделала! У меня действительно получилось!

Я на максимальной скорости заворачиваю за угол, но тут же вынуждена остановиться, визжа дымящимися покрышками, потому что улица передо мной перекрыта вереницей полицейских машин.

У меня замирает сердце. Подступает тошнота. В голове пусто, кроме одного имени, которое повторяется снова и снова.

Рейнард.

Моя поимка равносильна его смертному приговору.

Перед шеренгой черно-белых машин стоит крупный мужчина, расставив ноги и скрестив руки на груди. Я не могу разглядеть, кто это, потому что у всех полицейских машин включены фары и аварийное освещение, но затем он делает шаг вперед, и его лицо выходит из тени.

Всё, на чём я могу сосредоточиться, — это его улыбка.

Его идеальная, самодовольная американская улыбка.

Внутри меня вспыхивает ярость, словно сверхновая звезда, взрывающаяся в космосе.

— СУКИН СЫН…

— Вообще-то, я фермер, выращивающий персики. Райан наклоняется, чтобы посмотреть на меня, его голубые глаза сияют от радости. — Но ты, наверное, и так это знала, не так ли, Ангел?

Он протягивает руку через открытое окно и крепко сжимает мое запястье.

Тот, кто придумал фразу «Если бы взгляды могли убивать», мог бы придумать что-то гораздо хуже смерти, если бы увидел выражение лица Марианы прямо сейчас.

Ее взгляд не просто убийственный. В ее глазах полыхает ад. Планеты разрушаются. Целые вселенные сгорают от жара, силы и масштабов ее ярости.

Это так мило, что я хочу ее поцеловать.

Я открываю дверь и вытаскиваю ее из машины, слушая, как она бормочет: — Ты лживый, коварный, ненадежный придурок!

Я усмехаюсь.

— Кто бы говорил. По крайней мере, я не отравил твой апельсиновый сок.

Ее спина так напряжена, что, кажется, вот-вот сломается. Белки ее глаз светятся вокруг зрачков. Она изо всех сил вырывается из моих рук, но она никуда не денется.

По крайней мере, без меня.

Я наклоняюсь к ее уху.

— Кстати, мне нравится этот наряд. Это прям героиновый шик. Приятные детали: грязная толстовка с капюшоном и испачканное лицо. Ты, должно быть, отлично ладишь со всеми наркоманами и бедняками в том захудалом мотеле, где ты пряталась всю прошлую неделю, пока планировала задание, да?

Она издает звук, который я однажды слышал от мужчины, как раз перед тем, как он выстрелил в меня. От этого шипения волосы встают дыбом, оно злобное до невозможности, как у какого-то нечестивого гибрида барсука, гремучей змеи и вампира на охоте.

В ее исполнении оно обжигает, как ролл с хабанеро.

Если бы мне не нужно было сейчас притворяться, что я ничего не замечаю, я бы затащил ее в кусты и сделал бы с ней всё, что хочу, будь проклята ее грязная одежда и пятна на лице.

Когда она говорит, в ее голосе слышится неприкрытая боль от предательства.

— Ты только что убил его, знаешь ли! Надеюсь, ты гордишься собой. Надеюсь, ты будешь спать спокойно, зная, что твои руки в крови Рейнарда, бессердечный…

— О, маловерная. — Я щиплю ее за нос. — А ну тихо, женщина. Твоему мужчине нужно работать.

Выражение ее лица бесценно. Жаль, что у меня нет фотоаппарата. Это стоило бы запечатлеть.

Ухмыляясь, я поворачиваюсь обратно к патрульным машинам и кричу: — Мистер Цукерман! Идите сюда и познакомьтесь с моей коллегой! Я же говорил, что она справится!

Мариана обмякает в моих руках. Она издает тихий звук, похожий на тот, с которым кошка пытается отрыгнуть комок шерсти.

Мне приходится прикусить губу, чтобы не расхохотаться вслух.

Пухлый, потный, лысый мужчина средних лет в сером костюме, который хорошо сидел на нем футов тридцать назад, проталкивается мимо полицейских, толпящихся вокруг патрульных машин, и с робкой улыбкой направляется к нам. Он слегка машет Мариане.

— Что. За. Черт, — бормочет она.

Улыбаясь приближающемуся Цукерману, я отвечаю себе под нос.

— Просто спасаю твою задницу, милая. Ты сможешь поблагодарить меня позже. У меня есть несколько действительно хороших идей, как это сделать.

— Мисс Лейн!

От восторга Цукерман чуть не падает на Мариану. Он хватает ее за руку и трясет.

— Я так рад с вами познакомиться! — Он нервно смеется, его щеки заливает румянец. — Я знаю, что, наверное, не должен радоваться тому, что у вас всё получилось, но я уже много лет твержу совету директоров, что нам нужно обновить протоколы безопасности. И теперь у меня есть доказательство, благодаря вам! Мы обязательно получим финансирование, на которое я подал заявку!

В ответ Мариана слабо хрипит.

— Почему бы нам не зайти куда-нибудь и не выпить кофе? — предлагаю я. — Тогда мисс Лейн может проинформировать вас и вашего начальника службы безопасности о том, какие дыры вам нужно заделать в вашей системе, хорошо?

— О да, определенно, я хочу услышать всё об этом! — радостно говорит Цукерман. — О боже. Надеюсь, я получу повышение по службе. Вы гений, мисс Лейн. Когда мистер Маклин обратился к нам на этой неделе со своим предложением провести тест на проникновение, я должен признать, что у меня были сомнения в том, что подобные вещи действительно работают, но я так рад сообщить, что ошибался!

Он хлопает в ладоши, слегка подпрыгивая.

Мариана выглядит так, словно ее ударили электрошоком.

Цукерман машет нам в сторону патрульной машины.

— Пусть кто-нибудь из парней высадит нас у главного входа. Я ненавижу ходить куда-либо пешком, а вы? — Он разворачивается и начинает неторопливо удаляться, но останавливается, когда я зову его.

Цукерман поворачивается ко мне.

— Да, мистер Маклин?

— Вы ничего не забыли?

Он моргает, как птенец. Затем вскидывает руки.

— О боже! Ха-ха! Какой же я дурак! Как я мог забыть? — Он спешит к нам и говорит, прикрывая рот рукой. — Только не говорите совету директоров, что я забыл попросить вернуть бриллиант. С меня шкуру спустят!

Улыбаясь, он протягивает руки к Мариане.

Когда она не двигается, я беру у нее рюкзак — срываю его с ее плеч, когда она сопротивляется, — и передаю его Цукерману.

— Тяжелый! — восклицает он, широко раскрыв глаза.

— Инструменты, — говорит Мариана таким тоном, каким кто-то мог бы сказать: «Пристрелите меня».

— Мы будем ехать прямо за вами, мистер Цукерман. Показывайте дорогу! — Я обнимаю ее за плечи, игнорируя поток проклятий, которые она отпускает себе под нос.

Тридцать минут спустя мы уже в кабинете Цукермана вместе с главой службы безопасности и секретарем Смитсоновского института. Обоих вызвали из дома, где они крепко спали.

Они чертовски злы. И, очевидно, не были в курсе идеи с тестированием на проникновение.

Цукерман, тем временем, сияет так, словно его жена только что родила ему первенца.

Что касается меня? Я наслаждаюсь тем, что можно назвать лучшим временем в моей жизни.

Мариана всё еще хочет отрезать мне яйца и засунуть их мне в глотку, но ее ярость превратилась из термоядерной в просто атомную. Она взглянула на меня всего один раз с тех пор, как села в кресло напротив стола Цукермана. Я протянул ей кофе, и она послала мне взгляд, способный расплавлять сталь.

Когда я подмигнул ей в ответ, воздух вокруг нее замерцал.

Почти уверен, что ей не понравилось подмигивание.

— Как, черт возьми, вы прошли мимо биометрического сканера отпечатков пальцев на двери компьютерного зала? — рявкает глава службы безопасности, мужчина по несчастливой случайности по фамилии Баттс¹⁷. Он крупный парень с большим животом. Его раздутое эго с трудом принимает правду: женщина пробралась на его территорию и похитила самый известный в мире бриллиант.

Если бы он не был таким высокомерным придурком, я бы почти пожалел его.

Мариана спокойно делает глоток кофе. Несмотря на то, что она одета в рваные джинсы и грязную толстовку с капюшоном, она не может скрыть элегантность каждого своего движения. Она откидывает прядь волос с лица, и это выглядит как произведение искусства.

Мне приходится сосредоточиться на отвратительном натюрморте с гниющими фруктами на стене, чтобы отвлечься от нарастающего возбуждения.

— Сканер представляет собой датчик, соответствующий шаблону, — говорит Мариана. — Самый простой из всех биометрических устройств, представленных на рынке. Алгоритм сравнивает основные шаблоны отпечатков пальцев в виде дуги, завитка и петли между сохраненным шаблоном и изображением, прижатым к стеклу. В отличие от ультразвуковых или емкостных моделей, для разблокировки не требуется живой трехмерный палец, поэтому единственное, что мне нужно было, чтобы обмануть его, — это ксерокопия отпечатка зарегистрированного пользователя.

— И как вы это получили? — спрашивает Баттс с сомнением в голосе.

— Несколько дней назад я совершила экскурсию по музею и последовала за одним из охранников в мужской туалет рядом с комнатой отдыха для сотрудников, — отвечает Мариана. — Он оставил идеальный отпечаток большого пальца на металлической кнопке на входной двери. Я сняла его с двери с помощью пластилина, а затем сделала цифровой снимок с высоким разрешением. Я распечатала изображение на фотобумаге, и вуаля.

Когда все смотрят на нее с изумлением, она закатывает глаза.

— Не удивляйтесь так, ребята. Это основы воровства. Существует столько же способов снять отпечаток с гладкой поверхности, сколько и способов обмануть сканеры. Я могла бы использовать силиконовый гель для изготовления формы, вытравить отпечаток на меди фоточувствительной печатной платы, да что угодно. Единственный вид биометрической идентификации, с которым у меня могли бы возникнуть проблемы, — это активный емкостный датчик, который использует цикл зарядки для подачи напряжения на живую кожу. Для этого мне понадобился бы настоящий палец.

Поскольку мне самому любопытно, я говорю: — Расскажите им, что бы вы сделали в таком случае, мисс Лейн.

Она смотрит на меня и серьезно отвечает.

— Взяла бы заложника.

Я хмуро смотрю на нее.

— Это не смешно.

В ответ она просто улыбается.

— Значит, несколько дней назад ваше лицо было на камере, — резко говорит Баттс. — Это просто глупость! Если бы кто-нибудь просмотрел наши записи с камер видеонаблюдения и увидел, как вы следуете за охранником в запретную зону…

— Никто никогда не просматривает отснятый материал, если только не сработает сигнализация. Правильно?

Он пристально смотрит на нее, и его шея покрывается румянцем.

Мариана сама отвечает на свой вопрос.

— Правильно. Даже если по какой-то невероятной причине записи были просмотрены, ваша система наблюдения была установлена десятилетия назад. Качество не самое лучшее. И тогда, и сейчас моя голова была покрыта. Кроме того, я была в толстых очках. Вам было бы чертовски сложно опознать меня по вашим дерьмовым устаревшим камерам.

Ее губы растягиваются в улыбке, которая вполне подошла бы серийному убийце.

— Кроме того, — тихо говорит она, глядя на Баттса ядовитыми глазами. — Я уверена, что вы бы все равно искала мужчину, верно?

Сидя за своим столом, Цукерман радостно смеется. Баттс начинает расхаживать, как зверь в клетке, уперев руки в бока, время от времени бросая на Мариану убийственный взгляд.

Я вытираю рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Итак, подводя итог, вы использовали самодельную смесь обычной поваренной соли и серной кислоты, жидкости, содержащейся в автомобильных аккумуляторах, для коррозии отверстия, достаточно большого, чтобы вы могли пролезть в боковую часть отопительного канала.

Начиная выглядеть измученной, Мариана кивает.

— Этот раствор отлично подходит для работы с алюминием, но малоэффективен при работе с другими металлами и совсем бесполезен при работе со стеклом. Я бы, наверное, использовала лазерный резак, если бы устройство было стальным, но он более громоздкий, а свет мог бы привлечь ко мне внимание.

Я киваю, очарованный и, честно говоря, чертовски впечатленный.

— Не могли бы вы объяснить, почему выбрали генератор звуковых волн, чтобы разбить защитное стекло на витрине с бриллиантом?

Она сдувает прядь волос со лба и делает еще глоток кофе, прежде чем ответить.

— Представьте себе высокотехнологичную версию оперной певицы, использующей свой голос, чтобы разбить бокал с вином. У любого стекла есть естественный резонанс, частота, на которой оно вибрирует. Защитное стекло белого цвета, установленное компанией Diebold для защиты бриллианта, ничем не отличается. Остекление и ламинация усложняют задачу, но при воздействии сложной звуковой ударной волны амплитуда достаточна для образования трещин. А трещины — это всё, что мне было нужно.

Секретарь, худощавый мужчина с копной седых волос и мутными голубыми глазами, выглядит совершенно подавленным.

— Но как вы узнали данные для входа в компьютер? Как вы поняли, как перемещаться по вентиляционным шахтам? Как вы узнали, куда идти и какие повороты делать, чтобы добраться до цели?

Мариана пожимает плечами.

— Интернет.

Он издает пронзительный звук, похожий на свист проколотой шины, и широко распахивает налитые кровью глаза.

— Почти всё в мире доступно в интернете, — объясняет она. — Нужно только знать, где искать. Данные для входа были найдены на рынке даркнета, где кто-то — я предполагаю, что это был недовольный сотрудник, — разместил ссылку на программное обеспечение для поддержания безопасности вашего внутреннего сервера. Поскольку пароли здесь менялись еженедельно, они также обновлялись в интернете. Это обошлось довольно дорого, но, очевидно, оно того стоило. Что касается вентиляционных отверстий, то это были архитектурные чертежи из архивов строительного инспектора округа Колумбия.

Цукерман, секретарь, и Баттс переглядываются. Кажется, они без слов договорились, что кому-то надерут задницу, но не могут решить, кому именно.

Я пользуюсь паузой в разговоре.

— Уже поздно. Мы все устали. Почему бы нам не собраться снова через несколько дней, после того как у мисс Лейн будет возможность составить подробный письменный отчет со своими выводами и нашими предложениями о том, как Metrix может в дальнейшем помочь Учреждению с его потребностями в области безопасности? Мистер Цукерман, вы знаете, как со мной связаться.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь заговорит, я поднимаю Мариану на ноги, беря ее под мышку, и направляюсь к двери.

— Еще один вопрос, прежде чем вы уйдете, мисс Лейн.

Мы с Марианной останавливаемся и оборачиваемся. Цукерман стоит за своим столом, промокая влажный лоб сложенным носовым платком.

— А что это за рисунок со стрекозой?

Черт. Моя рука рефлекторно сжимается вокруг ее руки. Это защитная реакция, но она спокойно стряхивает меня и даже издает тихий невеселый смешок.

— О, это просто внутренняя шутка. Когда мы проводим такие тесты высокого уровня, мы всегда притворяемся, что мы какие-то известные воры. Похоже на ролевую игру. — Она тычет в меня большим пальцем. — Этот всегда притворяется Бутчем Кэссиди¹⁸. В детстве хотел быть ковбоем.

Цукерман сияет.

— Как забавно! Что мистер Маклин оставляет после себя, игрушечный пистолет?

— Пластмассового ослика. — Когда все трое мужчин хмурятся, Мариана невозмутимо отвечает. — Потому что он осел.

— Ну разве она не прелесть, ребята? — Моя улыбка растягивается так широко, что я не чувствую своих губ. — Ну, мы поехали. Увидимся через несколько дней!

Я поворачиваюсь и тащу ее к двери.

По крайней мере, по пути к выходу я слышу от нее мрачный смешок.

Мариана молчит до тех пор, пока мы не садимся в грузовик, который я арендовал, когда приехал в округ Колумбия. Как только она захлопывает за собой дверь, то сразу поворачивается ко мне и резко говорит: — Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я не должна вонзить нож тебе в грудную клетку.

Я завожу машину, даю двигателю прогреться и включаю заднюю передачу.

— Какой нож? Стилет в заднем кармане, танто за поясом или выкидной нож в ботинке?

Я срываюсь с места на парковке у музея под визг шин и рычание женщины.

— Как ты узнал, что я собираюсь проникнуть музей? — спрашивает она.

— Я установил прослушку в магазине Рейнарда, как только вошел туда на прошлой неделе.

Она ахает, и я ухмыляюсь.

— Ты упомянула округ Колумбия и самый большой в мире голубой бриллиант. Два плюс два равно четырем и так далее. Да, у вас был очень интересный разговор после того, как я ушел, а ты выскочила из своего укрытия. Если мне не изменяет память, ты назвала меня великолепным. Нет, подожди. Ты сказала кое-что получше.

Я делаю вид, что размышляю, хотя на самом деле думаю об этом уже семь дней подряд.

— Красивый? Нет. Великолепный? Нет — о да! Прекрасный.

Я бросаю на нее взгляд. Она смотрит на меня в безмолвной ярости, ее ноздри раздуваются, а руки сжаты в кулаки.

— Ты назвала меня прекрасным, Ангел, — тихо говорю я. — Многие женщины называли меня по-разному, но так впервые. — Я снова улыбаюсь, и улыбка становится в два раза шире. — Естественно, я должен был последовать за тобой через Атлантику, чтобы ты сказала это мне в лицо. Кстати, ты очень ловко выбралась из дома Рейнарда через китайскую прачечную в квартале отсюда. Полагаю, там есть туннели?

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки. Ее пальцы сгибаются. Ей не терпится обхватить ими рукоять одного из своих ножей и нарезать меня, как мясной деликатес.

— Рейнард…

— Он в безопасности.

— Откуда ты знаешь?

— Как ты думаешь, откуда я знаю?

Еще одно рычание. Мариана начинает походить на гризли.

— Может быть, сейчас он в безопасности. Но когда я не появлюсь с этим бриллиантом, человек, который приказал мне достать его, убьет Рейнарда! И он не будет торопиться, потому что причинять боль — его страсть!

— Я знаю, что это так. Читал об этом парне. И представь, как разозлился бы Винсент Морено, если бы ты подарила ему фальшивый бриллиант.

Она качает головой, быстро моргая.

— Чтоооо…

Это так забавно, что я чуть не начинаю смеяться.

Но я этого не делаю, потому что знаю, что она на волосок от того, чтобы сделать меня похожим на дуршлаг.

— Бриллиант, выставленный в Смитсоновском институте, — подделка, Ангел. Существует с семидесятых годов, когда он была украден неизвестной группой воров, которые выдавали себя за туристов, затем спрятались в подсобном помещении после закрытия музея и протаранили стену хранилища вилочным погрузчиком, прихваченным с погрузочной платформы. Их так и не поймали. Здесь замешано много политики и что-то насчет сомнительного страхового полиса, но итог истории таков: власть имущие в то время решили, что для Смитсоновского института будет финансовой и пиар-катастрофой, если станет известно, что банда грабителей украла бриллиант Хоупа, поэтому вместо этого они поставили на его место точную копию, и это то, что демонстрировалось последние сорок лет.

— Это один из самых тщательно охраняемых секретов в мире, наравне с рецептом KFC. О краже знали лишь несколько высокопоставленных сотрудников института, и все они, кроме двоих, уже мертвы. Даже Цукерман и секретарь ничего не знают.

Я слишком резко поворачиваю, но Мариана даже не замечает этого. Она просто продолжает смотреть на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот. Наконец она спрашивает: — Откуда ты знаешь?

— Потому что, как я уже говорил тебе раньше, я тот еще засранец, детка.

Мы мчимся по темным улицам, мимо проносятся деревья и фонари, и на протяжении многих миль не слышно ничего, кроме шума двигателя и тихого радио. После паузы она снова заговаривает.

— Откуда ты знаешь о Капо?

Я тяжело вздыхаю.

— Сколько раз мне нужно тебе сказать, что я действительно хорошо справляюсь со своей работой, чтобы ты мне поверила?

Мариана откидывается на спинку кресла, закрывает лицо руками и делает долгий, медленный вдох. Проходит несколько минут, прежде чем она снова заговаривает, и когда она это делает, ее голос звучит так тихо, что я почти не слышу его.

— Так что… по сути… ты только что спас мне жизнь.

— И Рейнарду, — замечаю я, стараясь не выглядеть самодовольным, но у меня это совершенно не получается.

— Но… — Она опускает руки и безучастно смотрит в лобовое стекло. — Я не могу вернуться с пустыми руками. Если я вернусь к Капо ни с чем…

— Ты никогда не вернешься к нему, Мариана, — резко перебиваю я. Она смотрит на меня, выглядя смущенной. — Ты позволишь своему мужчине разобраться с этим, слышишь меня? А теперь, тебе нужно что-нибудь забрать в твоем захолустном убежище, прежде чем мы отправимся в Нью-Йорк?

Она издает тихий, невнятный звук, выражающий потрясение.

Я принимаю это за отказ и жму на газ, двигаясь к федеральной автостраде.

И направляюсь домой.

Я не знаю, как долго я проспала, но, когда очнулась, в лобовое стекло лились лучи утреннего солнца, а Райан открывал пассажирскую дверь.

— Ну же, Ангел, — говорит он, поднимая меня на руки. — Мы дома.

Я бормочу что-то в знак протеста против того, что со мной обращаются как с багажом, но я так измотана, что сдаюсь без особого боя. Я обмякаю на его широкой груди, а Райан захлопывает за собой дверцу машины.

Он усмехается.

— Ты тяжелее, чем кажешься.

— А ты глупее, чем кажешься, — бормочу я. — Еще одна шутка насчет моего веса, и ты покойник.

— Боже, мне нравится, когда ты угрожаешь мне физической расправой.

Мои ноги свешиваются с его руки, пока Райан идет через закрытую парковку к невысокому кирпичному зданию без окон на первом этаже. Он останавливается перед металлической дверью без ручки.

— Суперархиэкстраультрамегаграндиозно, — говорит он, обращаясь к двери.

В замешательстве я поднимаю голову и щурюсь, глядя на него.

Он пожимает плечами.

— Ну, я люблю Мэри Поппинс. Можешь меня осуждать.

Дверь бесшумно открывается, и нашему взору предстает освещенная стальная камера шириной около полутора метров и высотой около двух с половиной метров. Когда Райан заходит внутрь, дверь за нами закрывается. С тихим звоном камера начинает опускаться.

— Ты живешь недалеко от центра Земли? — спрашиваю я его профиль.

— Ага, — мгновенно отвечает он. — Вот почему я такой горячий.

Райан ухмыляется. Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого, и прижимаюсь головой к его шее.

— Где мы находимся?

— Я же сказал тебе. Дома.

— Нет, где?

— Похоже на Бронкс.

— Так не бывает. Либо — это Бронкс, либо нет.

— Обычно я бы с тобой согласился, но в данном случае есть небольшой простор для маневра, учитывая, что мы говорим не о горизонтальных координатах.

Лифт останавливается, двери открываются, и Райан выходит в кромешную тьму.

— Капли дождя на розах, — произносит он.

Потолочные светильники загораются ровными рядами, освещая холостяцкую берлогу, которая, вероятно, была воплощением мечты каждого мужчины о таком месте с тех пор, как появился этот термин.

Высокие потолки. Кирпичные стены. Полированные бетонные полы. Много стальных балок и стеклянных поверхностей, а также кожаная мебель. На стене висит телевизор размером со школьный автобус, рядом с черно-белой абстрактной картиной, изображающей обнаженных женщин. Ни одной декоративной подушки или яркого цвета в поле зрения.

— Капли дождя на розах?

— И усы у котят, — говорит он, кивая.

Я смотрю на него.

— Яркие медные чайники и теплые шерстяные варежки?

Он сияет.

— Ангел! Ты знаешь о «Звуках музыки»¹⁹!

Я осматриваю его подземное убежище. Оно излучает мужественность и управляется голосовыми командами, взятыми из фильмов с Джули Эндрюс. Я обдумываю свое затруднительное положение.

На ум приходит только одно разумное объяснение.

— Я мертва, не так ли? Просто скажи мне прямо. Вчера в меня стреляли, и теперь я мертва. А это… чистилище?

Райан усмехается.

— Это рай, детка!

— Рай? Я в этом сомневаюсь.

— Это стодесятидюймовый телевизор сверхвысокой четкости! А это, — он разворачивает меня к себе, указывая в сторону большой кухни, сверкающей приборами из нержавеющей стали, — кухня профессионального шеф-повара с грилем, сковородкой, печью для пиццы с двойными стенками и инфракрасным грилем…

— Возможно назвать это чистилищем было слишком великодушно.

Райан поджимает губы и рассматривает меня.

— Я знаю, что тебе нужно, — произносит он. Затем проходит через гостиную, мимо гигантского телевизора и картин в стиле ню, мимо встроенного винного погреба и барной стойки, огибает стену, полностью покрытую живыми суккулентами разных оттенков зеленого, коричневого и серого, и направляется в свою спальню.

Он останавливается перед кроватью размером примерно с железнодорожную платформу. Одеяло и простыни черные, как и подушки. На черной прикроватной тумбочке стоят три красные свечи. По полу раскинулся пушистый черный ковер.

— Так со сколькими вампирессами ты обычно спишь в этой штуке?

— Вампирессами?

— Вампир женского пола.

— Почему бы просто не сказать «вампир»? Или это типа как «поэтесса». Звучит немного сексистски, Ангел.

— Ты избегаешь вопроса о твоей ненормально большой кровати, что я нахожу подозрительным.

— Кровать или избегание?

— И то, и другое. Я также нахожу подозрительным твой выбор черного и красного в качестве палитры для твоего будуара. Особенно когда пытаешься убедить человека, что это рай, который, как мне хотелось бы думать, оформлен в более жизнерадостных тонах.

— Будуар? — повторяет он оскорбленно. — Я крутой парень, милая, а не французский эскорт. Это называется спальней. И это потрясающе.

Игнорируя его очевидный бред, я указываю ногой на другой конец комнаты.

— Что, во имя всего Святого, это такое?

— Ты никогда раньше не видела рояль?

Я вздыхаю с выражением, которое, как я надеюсь, показывает достаточное отвращение.

— Я никогда раньше не видела его в спальне. Это нелепо. Я представляю тебя в бархатном смокинге, исполняющим серенаду для твоего гарема вампирш под аккомпанемент Рахманинова после того, как ты высосал из них кровь.

Райан целует меня в макушку.

— Ты в бреду. Наверное, это из-за того, что я вырабатываю тестостерон класса А.

— Несомненно, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не находить его очаровательным, но безуспешно.

— Давай отнесем тебя в постель.

Не дожидаясь ответа, он подходит к черному гиганту и аккуратно укладывает меня на него. Он опускается на колени у моих ног, расшнуровывает ботинки и снимает их, затем стягивает с меня носки и отбрасывает их в сторону, пока я в некотором шоке наблюдаю за происходящим.

Райан поднимает взгляд и замечает, что я наблюдаю за ним.

— Что?

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на мои ноги, затем снова на мое лицо. И отвечает так, словно разговаривает с кем-то очень пьяным.

— Я снял с тебя ботинки, дорогая.

— Нет. — Я закрываю глаза, вдыхаю, затем делаю небольшое движение указательным пальцем, указывая на нас двоих. — Что ты делаешь?

Когда Райан сжимает мои лодыжки, я открываю глаза. Глядя прямо в них, он говорит: — Я забочусь о тебе. И, прежде чем ты спросишь почему, — говорит он, когда я открываю рот, — отвечу, что именно так я и буду поступать. Буду заботиться о тебе. Теперь ты в приоритете. Ты моя.

Я размышляю над этим нелепым заявлением.

Он что, профессиональный сталкер? У него не все дома? Не может быть, чтобы он так жил всю свою жизнь, принимая одно необдуманное решение за другим, не заботясь об этом больше, чем вы заботитесь о том, какие носки надеть.

— Я не понимаю.

— Я знаю, — тепло говорит Райан, натягивая мне на голову капюшон. — Но ты справишься.

— Как ты можешь вот так просто принимать решения? — раздраженно спрашиваю я, когда он снимает с меня толстовку. Я смотрю на свои босые ноги. Они кажутся поразительно уязвимыми, обнаженными и бледными — визуальная метафора моего сердца. — Мы даже не знаем друг друга, — настаиваю я.

Когда я вижу, что на его щеке появляется ямочка, я бормочу: — Библия не в счет.

Ямочка превращается в пропасть, в которую можно упасть и исчезнуть.

— Это ты так говоришь. Ложись.

Меня мягко толкают на спину. Пребывая в замешательстве, я смотрю в потолок, но не нахожу там ответов, вероятно, потому что потолки обычно не подходят для таких вещей.

Райан расстегивает мои джинсы и стягивает их с меня серьезным, деловым тоном, как будто я упрямый пациент, а он — моя многострадальная медсестра.

— Люди всё усложняют, — говорит он, перекидывая мои джинсы через плечо. Я замечаю, что он не так требователен к моей одежде, как к своей. — Если бы ты просто прислушивалась к своей интуиции, то в девяти случаях из десяти принимала бы правильные решения, не заламывая руки и не рвя на себе волосы. Твоя интуиция подскажет тебе, что нужно делать.

— За исключением того противного десятого раза. — Я зеваю, когда он натягивает одеяло до моего подбородка. Мои веки такие тяжелые. — Тогда тебе крышка.

Райан наклоняется и целует меня в лоб. Затем корчит лицо и вытирает губы.

— Оставайся тут, — приказывает он, как будто у меня есть выбор.

Он уходит. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к шуму воды. Затем раздаются его шаги, Райан возвращается с мокрой мочалкой и начинает вытирать мне лицо.

— Это уж слишком, — протестую я, но без особого энтузиазма, потому что теплая влажная ткань восхитительно ощущается на моей покрытой запекшейся грязью коже. — Райан. Я не думаю, что смогу справиться с этим … Что бы это ни было. Мы… Ты доводишь меня до нервного срыва.

— Нет, ты справишься со всем сама, дорогая. Просто смирись с этим. Я обещаю, что всё получится. Господи, что это, типа, промышленная грязь? — Он трет сильнее.

— Пришлось убедиться, что… ну, ты знаешь… замаскировалась.

— Да, что ж, ты получаешь золотую медаль за старания. Когда проснешься, мне придется затащить тебя в душ, чтобы смыть всё это дерьмо.

— Затащить? — говорю я, засыпая. — Звучит немного агрессивно, ковбой.

Он вздыхает, взъерошивая мои волосы.

— Всегда зацикливаешься не на том, — бормочет он себе под нос.

Я засыпаю под звук его дыхания и ощущаю, как его руки нежно гладят мое лицо.

Мне снятся горящие здания и пожарные машины со слишком короткими лестницами, чтобы спасать людей, свисающих из окон верхних этажей. Когда просыпаюсь, я вскакиваю, вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, понятия не имея, где я.

Затем вижу полированную поверхность нелепого рояля, всё остальное в черном цвете и понимаю, что на земле есть только одно место, кроме замка Дракулы, где я могла бы оказаться.

Я протираю глаза, сбрасываю одеяло и направляюсь в ванную. Мой мочевой пузырь настолько наполнен, что готов лопнуть. Я справляю нужду, затем мою руки и лицо и чищу зубы, потому что от меня разит за версту. Когда я понимаю, что без раздумий воспользовалась зубной щеткой Райана, у меня возникает множество сомнений, и я стою, глядя на нее в своей руке.

Из дверного проема доносится его веселый голос.

— Я вижу, как дым валит у тебя из ушей, Ангел. Так может лопнуть какой-нибудь кровеносный сосуд.

Я бросаю на него взгляд. Райан без рубашки и босиком, в одних выцветших джинсах, стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, с кривой улыбкой на губах.

Как всегда, он прекрасен. Большой, мускулистый, татуированный, загорелый красавец, который утверждает, что я его.

Мне кажется, что мое сердце вот-вот взорвется.

— Я никогда раньше не пользовалась чужой зубной щеткой, — тихо говорю я.

— Я никогда раньше никому не позволял спать в моей постели.

Это заставляет меня вздрогнуть. Он видит мое удивление и растягивает слова: — Нет, даже вампирессам. Я выгоняю их сразу после того, как сыграю Рахманинова. Иди сюда.

Двигаясь со скоростью застывшей патоки, я кладу его зубную щетку в маленький стеклянный стаканчик и подхожу к нему. Райан протягивает руку и шевелит пальцами.

— Если будешь медлить, я состарюсь еще до того, как ты доберешься сюда.

— Дай мне секунду. Я пытаюсь взять себя в руки.

— Из-за того, как эффектно я выгляжу без рубашки?

Я обнимаю его и прячу лицо у него на груди.

— Из-за того, какой ты вообще потрясающий.

Он обнимает меня и крепко прижимает к себе. Меня окутывает тепло и аромат мужчины в расцвете сил: чистая кожа, теплый мускусный запах и что-то восхитительное, неуловимое, чертовски сексуальное, от чего у меня в горле застревает комок.

Райан утыкается носом мне в ухо.

— Я тебе нравлюсь, не так ли, Ангел? — дразнит он меня, из его груди вырывается смешок.

Я всхлипываю.

Одним плавным движением он наклоняется, поднимает меня на руки и направляется к застекленной душевой на противоположной стороне комнаты.

— Это будет что-то особенное? — спрашиваю я, обнимая его за широкие плечи. — Ты таскаешь меня за собой, как мешок с картошкой.

— Я чувствую себя мачо, когда могу поднять весь этот вес — ой!

— Так тебе и надо, — ворчу я, выпуская мочку его уха из своих передних зубов. Потом я чувствую себя виноватой и целую то место, которое только что укусила, заставляя его снова рассмеяться.

— Значит, у нее все-таки есть совесть, — размышляет Райан. — Кто бы мог подумать?

— Заткнись.

— Заставь меня это сделать.

Я закатываю глаза, когда он многозначительно подмигивает.

— Как будто тебе двенадцать.

— Ты не первая, кто мне это говорит.

Он не оскорблен, просто констатирует факт. Мы подходим к двери душа. Он ставит меня на ноги и без лишних слов стягивает с меня футболку.

— Лифчик и трусики в тон, — говорит Райан, жадно разглядывая мое нижнее белье. — Кружевные. Неплохо. Сними их.

— Ты невероятно напористый, ты же знаешь? — ворчу я, но в то же время подчиняюсь и тянусь, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Когда бретельки сползают с моих плеч и грудь высвобождается, Райан прикусывает нижнюю губу.

— Да, — говорит он хриплым голосом. — А теперь сними эти чертовы трусики и дай мне посмотреть на тебя.

Я на мгновение оставляю бюстгальтер висеть на кончиках пальцев, потому что мне нравится, как от этой задержки загораются его глаза. Затем опускаю бюстгальтер на пол и просовываю большие пальцы под верхнюю часть трусиков, прямо над бедрами.

— Эти трусики? — спрашиваю я, поддразнивая и слегка покачиваясь. Он прищуривает глаза. — Тиран, — говорю я и опускаю трусики на дюйм.

Он бросает на меня быстрый взгляд, который мог бы разжечь лесной пожар.

Я опускаю трусики еще на дюйм.

— Ты мне не начальник, ты это знаешь, да?

— Как только ты снимешь их, — рычит он, — я докажу, что ты ошибаешься, дорогая.

Как же я начинаю любить этот сонный, тягучий южный акцент. Никогда бы не подумала, что пропущенная буква «г» в конце слова может быть такой сексуальной.

Я стягиваю трусики с бедер. Они соскальзывают по моим ногам и собираются вокруг лодыжек. Райан бросает на меня один долгий, молчаливый и обжигающий взгляд, затем опускается на колени, хватает меня за задницу, притягивает к себе и кусает прямо между ног.

Не больно. Скорее как… мое. Это мое, и я буду кусать, потому что могу и хочу.

Всё мое тело содрогается. Я никогда в жизни не возбуждалась так быстро.

Затем он проскальзывает языком между моих складочек, и мое возбуждение расправляет крылья и устремляется в открытый космос. Я зарываюсь пальцами в его волосы и прижимаюсь к его горячему, влажному рту. Мои соски напрягаются и покалывают с каждым движением его языка.

— Это так приятно, — шепчу я.

Райан открывает глаза и смотрит на меня. Это почти болезненно интимно — наблюдать, как он ласкает меня, стоя на коленях, а я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах. Звуки моих прерывистых вздохов эхом разносятся по ванной. Когда его зубы задевают мой клитор, я стону.

Он опускает руку между ног, расстегивает ширинку, хватает свой возбужденный член в кулак и начинает поглаживать его, пока ублажает меня, всё это время глядя на меня прищуренными, горящими глазами.

Мне нравится, что ему приятно пробовать меня на вкус. Что первое, что Райан хочет сделать, — это уткнуться лицом мне между ног. Это так по-животному, и от этого я чувствую себя сексуальной, развратной и невероятно желанной.

Я двигаю бедрами в такт движениям его языка и в награду получаю низкий, гортанный стон одобрения, идущий откуда-то из глубины его груди.

Я выгибаюсь назад. Мои плечи с глухим звуком ударяются о стеклянную стенку душа. Опираясь на нее, я подаю бедра вперед и шире раздвигаю ноги. Райан пользуется новым ракурсом и погружает язык глубоко в меня.

Мой стон громкий и прерывистый. Мои соски такие твердые, что болят. Я тяжело дышу и уже не просто двигаю бедрами, а скачу на его лице, как на быке на родео, пока он дрочит свой член.

Я задыхаюсь, когда волна жара проходит через меня. Глубоко внутри меня что-то пульсирует и резко сжимается.

— О боже, — шепчу я. — Райан. Райан.

Он знает, что мой оргазм близко. Поэтому вводит в меня два пальца, другой рукой сжимает мой сосок и нежно прикусывает набухший клитор.

Я кончаю, выкрикивая его имя, запрокинув голову, закрыв глаза и содрогаясь всем телом. Волна за волной меня накрывает удовольствие. Оно неистовое и обжигающе горячее.

Он вскакивает на ноги, перекинув одну из моих ног через согнутую руку, так что я оказываюсь полностью открытой для него. Затем со стоном входит в меня и начинает трахать короткими и быстрыми толчками, пока мое тело сжимается вокруг него, прижимая нас к двери душевой кабины.

Я кричу, кончаю и цепляюсь за его плечи, потерянная из-за всего этого. Из-за него. Нас.

Это землетрясение эмоций, которое раскалывает меня на части и разрушает все мои стены.

Райан смеется мрачным, довольным смехом.

— Что ты там говорила насчет того, что я не буду твоим боссом? — хрипло говорит он мне на ухо. Когда я прерывисто всхлипываю, он тихо шепчет. — Да, детка. Кто теперь твой папочка?

Он такой горячий, такой твердый и такой чертовски мужественный, что я просто схожу по нему с ума.

Но, черт возьми, это полная катастрофа. Что я делаю?

Должно быть, я снова издаю какой-то звук, потому что Райан замирает.

— Тише, — говорит он, тяжело дыша. — Ты в безопасности. Я тебя держу.

«Я тебя держу».

Всё еще дрожа от толчков, я стону и утыкаюсь лицом ему в шею.

— Тише, Ангел, — шепчет он. — Ну же. Тсс.

— Я не могу… я не могу…

— Ты сможешь. Ты сделаешь. Мы сделаем. Я обещаю.

Я начинаю плакать и не могу остановиться. Я издаю отвратительные, грубые звуки, как раненое животное. Горячие слезы текут по моему лицу и капают Райану на грудь. Я в ужасе от себя, от этого ужасного проявления слабости, но он спокойно принимает всё это, как будто иметь дело с эмоциональными женщинами для него вполне обычно.

— Всё в порядке. Выпусти это, детка, тебе станет лучше.

Его объятия — это клетка или убежище, я не знаю, что именно. Я знаю только, что внезапно мне стало до смерти страшно. Всё, чего я хочу, — это убежать и спрятаться от этой огромной силы, которая возникает между нами, — от этой опасной, затягивающей, всепоглощающей силы.

Он всё еще внутри меня.

Через некоторое время, когда мои рыдания переходят в приглушенную икоту, Райан глубоко вздыхает и целует мои волосы.

— Что ж. Я знал, что хорош в постели, но такого количества слез еще не видел.

Я шмыгаю носом и тяжело выдыхаю.

— Просто ты мне нравишься, — неохотно признаю я. — Очень нравишься.

Его смех зарождается глубоко в животе, это беззвучное напряжение и расслабление мышц пресса, которое приводит к тому, что смешок поднимается к груди и вырывается наружу.

— Снимай штаны, идиот! — говорит Мариана, тихо смеясь.

Ее смех немного ослабляет тугой узел у меня в груди, образовавшийся из-за ее слез, но я всё еще волнуюсь. Под этой суровой внешностью скрывается хрупкая, как стекло, душа.

Всё, что я хочу сделать, это дать ей почувствовать себя в безопасности. Заставить ее улыбнуться и навсегда избавиться от тех испуганных всхлипываний, которые она издает во сне.

Я никогда еще не чувствовал такой потребности защищать кого-то. Или такой уверенности в том, чего я хочу.

Единственная проблема с тем, чего я хочу, заключается в том, что это влечет за собой столько других проблем, что может потопить военный корабль.

Но у меня есть план, как это исправить.

— Если это значит, что я тебя уроню, то ответ — нет. — Я включаю воду, придерживая ее одной рукой, и регулирую температуру, пока та не становится приятной и теплой.

Мариана с одобрением смотрит на мои напряженные бицепсы.

— Теперь ты просто красуешься.

Они довольно впечатляющие, если уж на то пошло.

Я прижимаю ее к кафельной стене, расставляю ноги и снова целую. Она обхватывает меня руками и ногами и крепко держится. Как только мой язык касается ее языка, она тихо стонет мне в рот.

От этого милого звука мое сердце взлетает, как ракета. Я люблю его так же, как люблю футбол, барбекю и фейерверки на День независимости. Так же, как я люблю День благодарения, Базза Лайтера²⁰ и оружие с магазинами большой емкости.

Я люблю это, как религию.

В каком-то смысле, я полагаю, так оно и есть.

— Черт возьми, Ангел. Ты такая милая. — Мой голос звучит так же хрипло, как и мое дыхание. Она смотрит на меня своими большими карими глазами, и мне вдруг становится трудно дышать.

— Ты такой, — шепчет она. — Ты самый милый мужчина, которого я когда-либо встречала, и, если ты не будешь осторожен, я…

Она замолкает и отводит взгляд, резко вдыхая.

Я чувствовал подобное ровно один раз, когда учился в выпускном классе средней школы. Я забил победный тачдаун в игре, на которую пришли посмотреть несколько рекрутеров из колледжа. Моя команда вынесла меня с поля на руках, скандируя мое имя. Мои родители были на трибунах, светясь гребаной гордостью. Все прыгали вверх-вниз и кричали. Целый стадион болельщиков сходил с ума.

Я был королем. Я был богом. Это был лучший момент в моей жизни.

И до сих пор остается им.

— Что ты сделаешь, детка? — шепчу я. — Скажи это.

Мариана с трудом сглатывает, моргая.

Я опускаю голову и прижимаюсь губами к пульсирующей жилке у нее на шее.

— Будь храброй.

— Ты уже знаешь.

— Я хочу, чтобы ты сказала это. Вслух.

Ее пальцы впиваются в мои плечи, они дрожат. Она смотрит на меня из-под длинных изогнутых черных ресниц.

— Я… влюблюсь в тебя.

Можно подумать, что звук, с которым разрывается сердце, должен быть громким, влажным и беспорядочным, но на самом деле это самый нежный звук.

Я стону и страстно целую ее. Она целует меня в ответ с дикой страстью, ее сердце колотится у в груди, всё ее тело дрожит. Когда Мариана двигает бедрами, я мгновенно теряю контроль.

Я проникаю в нее так глубоко, что она задыхается.

Затем я закрываю глаза, зарываюсь лицом в ее шею и наслаждаюсь ощущением ее тела и звуками ее криков, входя в нее снова и снова. Я так же беспомощен замедлиться или сдержаться, как и остановить цунами эмоций, захлестывающее меня. Я лечу, или падаю, или меня швыряет в пространстве со скоростью миллион миль в час.

Мой голос срывается на ее имени.

Ее киска сильно сжимается вокруг моего члена.

Мой оргазм вырывается из меня, как вытяжной шнур из парашюта.

Я рычу, как животное, мои пальцы впиваются в ее задницу, каждый мускул в моем теле напряжен, тихий голосок в моей голове небрежно комментирует: «Что ж, это должно быть интересное развитие событий…»

— Я кончаю, Ангел! Черт!

Мариана тоже на пике, горячо извиваясь вокруг моего пульсирующего члена, мы оба хрипло вскрикиваем и содрогаемся.

Вытаскивать уже поздно. Я всё равно пытаюсь, но в итоге просто пошатываюсь. Между нами льется горячая вода, обдавая наши лица, тела и стены. Мариана выгибается в моих руках, ее рот открыт, глаза закрыты, кожа блестит от пота и воды. Мои бицепсы и бедра горят, но я всё еще кончаю, мой таз судорожно дергается, член глубоко погружен и извергается.

Внезапно Мариана понимает, что происходит. Ее глаза распахиваются. Она кричит мне в лицо: — Скажи мне, что тебе сделали вазэктомию!

Ей-богу, не знаю почему, но я начинаю хохотать.

— Я что, похож на человека, который подпустит скальпель к своим яйцам?

Ее испуганное лицо говорит мне, что это неправильный ответ.

Я одариваю ее своей самой обаятельной улыбкой.

— Кажется, сейчас самое подходящее время обсудить, сколько детей, по-твоему, у нас должно быть.

В наступившей гробовой тишине я пытаюсь вспомнить, нет ли поблизости острых предметов.

— Мы будем это обсуждать?

— Нет.

— Ангел…

— Райан, не дави на меня. Не. Дави.

Мариана возвращается тем же путем, что и пришла. Мы в гостиной. Я на диване, а она протаптывает дыры в ковре. Достаточно сказать, что я уже не так сильно беспокоюсь о том, что могло или не могло произойти в душе, так сказать.

Я имею в виду, я не идиот. Это не идеальная ситуация. Если это вообще можно назвать ситуацией. Но это и не конец света.

Я люблю детей и всегда хотел стать отцом.

Если Мариана позволит мне прожить достаточно долго, чтобы стать им, что на данный момент под вопросом.

Наконец она перестает расхаживать взад-вперед и испепеляет меня взглядом.

— Мне нужно позвонить Рейнарду.

Беспокойство сжимает мой желудок.

— Что тебе нужно сделать, так это съесть что-нибудь. Я приготовлю нам…

— Нет, — резко говорит она, обрывая меня. — Не тебе решать, что мне делать.

Я встаю, делаю глубокий вдох и стараюсь говорить тихо и сдержанно.

— Я знаю, ты расстроена…

— Ты ничего не знаешь, Райан Тиберий Маклин, — язвительно говорит она, ее глаза тверды, как алмазы. — Ты точно ничего обо мне не знаешь, даже моей фамилии.

Мариана ждет, что я оспорю это, но, конечно же, я не могу. Она права.

Я не знаю ее проклятой фамилии.

Жар поднимается по моей шее.

— Не пойми меня неправильно. Я тебя не виню и беру на себя полную ответственность за то, что произошло в душе. Но мы должны четко понимать, что ты здесь не главный. Ты помешал мне украсть поддельный бриллиант и отдать его человеку, который убил множество людей за гораздо меньшие деньги, и за это я тебе благодарна. Но на этом мои обязательства перед тобой заканчиваются.

У меня такое чувство, будто меня ударили по лицу. Я делаю несколько медленных вдохов, чтобы успокоиться.

— Ладно, давай сбавим обороты. Ты через многое прошла. Ты устала и напряжена…

— Не смей относиться ко мне снисходительно, — огрызается она, сверкая глазами. — Я пережила больше, чем ты можешь себе представить, больше, чем может пережить большинство людей, и я выжила. Царапалась, кусалась и ела червей, когда приходилось, ела чертову грязь, когда больше ничего не было. Я выжила. Задолго до тебя, Райан, я выжила.

Ее лицо красное. Руки трясутся. Я никогда не видел ее такой злой.

— Ты не знаешь, что значит ничего не иметь, потому что ты родился в стране, где можно выступать против правительства, не опасаясь за свою жизнь. Ты родился в семье, где родители умели читать и писать и у них была возможность сделать жизнь своих детей лучше. Ты родился не в той культуре, где девочек ценили не больше, чем лошадей или коров, и они годились только для того, чтобы их покупали, продавали или заставляли работать. Ты не оставался сиротой в шесть лет, когда твоих родителей и почти всех, кого ты знал, убили во время ночного рейда. Ты не жил годами как животное в горах, грязный и голодный, прячась от партизан, которые продали бы тебя тому, кто больше заплатит, и выходя только по ночам, чтобы украсть что-нибудь в деревнях. Тебе не приходилось присматривать за сестрой…

Мариана резко замолкает, подавляя рыдание.

Я застываю от шока, услышав ее слова.

— Ангел, — выдыхаю я.

Она несколько раз тяжело сглатывает, вытирает глаза, затем расправляет плечи, поднимает подбородок и пронзает меня взглядом.

— Меня зовут Мариана, — говорит она с изысканным достоинством. — Я профессиональная воровка, разыскиваемая властями двенадцати стран за преступления, совершенные во исполнение клятвы, которая спасла жизнь единственному мужчине, которого я когда-либо любила. Этого мужчину зовут Рейнард. Если бы не он, я бы умерла ужасной смертью в детстве, самой страшной смертью, какую только может пережить маленькая девочка. А теперь я хочу ему позвонить. И да поможет тебе Бог, gringo, если ты попытаешься встать у меня на пути.

У меня отвисла челюсть. Я ошеломлен, мое сердце разрывается от боли, и я глубоко, глубоко впечатлен. Если раньше я считал ее просто богиней, то теперь я мог бы встать перед ней на колени и начать бормотать молитвы.

— Да, — говорю я, обретая дар речи. — Конечно. Я принесу телефон.

Мы смотрим друг на друга через всю комнату, между нами воцаряется тишина. Я хочу сказать больше, но знаю, что любые слова, которые я мог бы произнести, были бы бесполезны.

Я приношу ей один из запасных телефонов, которые храню в сейфе в стене моей спальни.

— Это криптофон. Отследить невозможно. Полностью защищен. Ты можешь оставить его себе. — Я поворачиваюсь и иду обратно в спальню, предполагая, что ей нужно уединиться.

Это показывает, как много я знаю.

— Райан, — зовет она.

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо. Я постирал ее джинсы и толстовку, пока она спала, и сейчас она в них, ее влажные волосы распущены по плечам, ноги босые. Даже без макияжа, непринужденно одетая, с усталостью, сквозящей во всех ее движениях, она самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.

Марана проводит рукой по волосам и вздыхает.

— Твое предложение насчет еды всё еще в силе?

Я киваю, не смея заговорить.

Она смотрит на телефон в своей руке, как будто ищет ответы. Затем порывисто выдыхает и поднимает на меня взгляд.

— Это было бы здорово. Спасибо. И спасибо за телефон. Я не хотела вести себя как стерва… просто…

— Ты не обязана мне ничего объяснять, — мягко говорю я.

В какой-то момент я понимаю, что она пытается подобрать нужные слова.

— Я всегда была одна, — говорит она. — Всегда работала одна. Я ничего не знаю о том, как заботиться о других людях или быть частью команды. У меня даже никогда не было домашнего питомца. Доверие — это роскошь, которую я никогда не могла себе позволить. Так что это… ты…

Мариана запинается, беспомощно разводя руками. Я не хочу заставлять ее говорить больше, но я также не хочу, чтобы она замолкала.

Это именно то дерьмо, с которым нам нужно разобраться.

— Ты как сон, который так хорош, что я не хочу просыпаться, — говорит она, ее глаза сияют. — Но я знаю, что рано или поздно мне придется. И чем дольше я буду грезить, тем больнее будет, когда я наконец проснусь.

Черт. Если бы мое сердце не разорвалось в душе, оно бы сейчас разлетелось на миллион крошечных кусочков. Мне приходится постоять несколько секунд и отдышаться, прежде чем я могу что-то сказать. Когда я наконец начинаю говорить, мой голос дрожит от эмоций.

— Жизнь не всегда несправедлива, Мариана. Случается много дерьма, но случаются и хорошие вещи, и ты должна уметь распознавать хорошее, когда оно появляется. Тебе нужно уметь принимать это и справляться с этим так же, как ты справляешься с плохим. Любовь так же реальна, как ненависть. Ты знаешь, как выжить. Но это не то же самое, что жить.

Она смотрит на меня, сглатывая, румянец заливает ее щеки.

— И если то, что произошло в ду́ше, повлечет за собой последствия, мы с ними справимся, — говорю я уже мягче. — Вместе. А теперь звони, женщина. Я пока приготовлю нам поесть.

Я целую ее в лоб, проходя мимо нее на кухню.

Звук ее слабого смеха преследует меня, пока я иду.

— Рейнард, — мурлычет культурный британский голос на другом конце провода.

Испытывая то же облегчение, которое я всегда чувствую, когда слышу его голос, я закрываю глаза и упираюсь лбом в ладонь. Я сижу за стеклянным кухонным столом Райана, и мой нос щекочет восхитительный аромат жареного бекона. Мое сердце похоже на гранату с выдернутой чекой.

Как люди могут так жить? Как можно пережить это чувство, эту агонию нежности и надежды? Это безумие, я знаю, и всё же…

— Привет, Рейнард, — тихо говорю я. — Это Стрекоза.

Следует короткая пауза, прежде чем он спрашивает: — С тобой все в порядке?

— И да, и нет. В основном да, беспокоиться не о чем.

Еще одна пауза.

— Это определенно звучит как повод для беспокойства.

Я прикусываю губу, размышляя.

— Работа была… сложной.

На этот раз его пауза оглушительна.

— Ты закончила?

Я прочищаю горло.

— Да. И нет.

— Как загадочно, — сухо замечает он. — Не хочешь пояснить?

— Я просто звоню, чтобы узнать, как ты. Ты в безопасности? С тобой все в порядке?

— Конечно. О чем это ты, моя дорогая?

Когда я не отвечаю, его голос становится мрачным.

— О, черт. Американец.

Я позволяю своему тяжелому вздоху послужить мне ответом.

Рейнард переходит на деловой тон.

— Если я не ошибаюсь — а я никогда не ошибаюсь, — твой срок истекает через сорок восемь часов. Тебе нужно продление?

— Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, Рейнард.

Я почти слышу, как он резко выпрямляется.

— Боже мой. Звучит не очень хорошо. Дай мне сесть. Ладно, продолжай, я сижу. Нет, подожди, дай я возьму свою фляжку. — Из телефона доносятся звуки глотания и причмокивания. — Всё. Порядок. Рассказывай.

Я открываю глаза и смотрю на Райана, который жарит бекон на сковороде на своей смехотворно огромной плите, и прислушиваюсь к тому, что настойчиво подсказывает мне мое сердце.

— Если Райан Маклин свяжется с тобой по какой-либо причине, я хочу, чтобы ты пообещал делать в точности то, что он скажет. Без лишних вопросов.

Райан застывает у плиты.

Напряженное молчание, затем Рейнард говорит, повышая голос: — Этот чертов ухмыляющийся идиот держит тебя в заложниках, не так ли? Он приставил пистолет к твоей голове прямо сейчас? Дай ему трубку! Этот придурок! Я дам этому улыбающемуся засранцу повод для размышлений…

— Рейнард…

— Он хоть понимает, с кем связался? — кричит Рейнард. — Этот подхалим, жалкий подражатель Джона Уэйна²¹! Этот развязный, невыносимый, расхлябанный, жалкий подонок — вот кто он такой…

Морщась, я отодвигаю телефон от уха. Рейнард всё еще говорит. Я жду, пока не услышу паузу, затем снова прикладываю телефон к уху и громко прерываю тираду.

— Никто не брал меня в заложники, Рейнард. Никто не заставляет меня что-либо говорить. Я прошу тебя.

Райан совершенно неподвижно стоит у плиты. Похоже, он даже не дышит.

— Почему ты это просишь? — говорит Рейнард, снова спокойный и сдержанный.

В последний раз засомневавшись, я так сильно прикусываю губу, что из нее чуть ли не идет кровь. Затем я прыгаю со скалы, которая находится прямо передо мной, вопреки всему надеясь, что каким-то образом смогу взлететь, а не рухнуть лицом вниз.

— Потому что я думаю, что мы можем доверять ему. И я думаю, нам понадобится его помощь.

Я оглушила двух мужчин, разделенных тысячами миль, и они потрясенно замолчали. Через некоторое время Рейнард издает звук, как будто он поперхнулся.

— Ох, черт возьми, — резко выдыхаю я. — Мне это тоже не нравится, поверь! Но что есть, то есть. Мы будем доверять американцам. Это новая норма. Я только что приняла решение.

Если Райан смог, то и я смогу.

И тебе лучше не вставать на моем пути.

— Ты с ума сошла? — кричит Рейнард. — У тебя осталась только одно задание! Одно! После всех этих лет свобода в пределах досягаемости, а ты…

— Этот бриллиант фальшивый, Рейнард. Как ты думаешь, что Капо сделает со мной — с нами, — если я привезу ему подделку? Как ты думаешь, он поверил бы мне, если бы я сказала, что понятия не имела об этом? Как ты думаешь, он бы простил?

Голос Рейнарда понижается на октаву.

— Кто тебе сказал, что это подделка?

Мой взгляд устремляется к спине Райана. Он не сдвинулся ни на дюйм. От сковороды с беконом поднимаются серые клубы дыма. Бекон начал гореть.

На мгновение я проваливаюсь в бездонную пропасть чистой паники, но мне удается взять себя в руки и ответить.

— Дело не в этом.

— Напротив, моя дорогая, именно в этом. Остановись на минутку и подумай, с кем ты имеешь дело. С этим незнакомцем, которому ты решила довериться. — Рейнард произносит слово «довериться» с сарказмом, как будто заключает это слово в кавычки, потому что сама идея нелепа. — Остановись на минутку и подумай, каковы могут быть его мотивы. Каковы его конечные цели. — Его голос становится жестким. — Сотри звездную пыль и радугу со своих глаз и подумай.

Гнев горячей волной поднимается по моей шее.

Я терпеть не могу, когда меня опекают, и это уже второй раз за десять минут.

— Мои глаза широко открыты, Рейнард. Иногда мне хочется, чтобы это было не так, потому что жизнь тогда была бы проще. А теперь подумай вот о чем: что, если Капо знал, что бриллиант был поддельным? Что, если он подставил меня, чтобы я потерпела неудачу? Хочешь поговорить о мотивах и эндшпилях²²? Давай поговорим о Капо. Давай поговорим о том, чего он на самом деле хочет, потому что мы оба знаем, что это не новые драгоценности!

Раздается звуковой сигнал. Это пожарная сигнализация. Райан, наконец, перестает изображать статую и тычет указательным пальцем в кнопку на вытяжке над плитой. Вентилятор начинает засасывать дым от горящего бекона в вентиляционное отверстие, поднимая его жуткими, призрачными завитками.

Это напоминает мне о том, как дым поднимался над полями авокадо в ночь, когда были убиты мои родители.

Я больше не могу сидеть, поэтому вскакиваю со стула и начинаю расхаживать вокруг стола, на ходу грызя ноготь на большом пальце.

— У тебя есть сорок восемь часов, чтобы забрать бриллиант и вернуться в Лондон, — сухо говорит Рейнард. — Капо ждет тебя. Если ты не приедешь, он убьет меня. Это не так страшно, я ждал этого много лет, но тебе стоит опасаться того, что он будет выслеживать тебя, используя все свои немалые связи и власть, чтобы найти. И когда это случится, моя дорогая… — Его голос становится мрачным. — Он не будет торопиться с тобой, а заставит тебя молить о смерти задолго до того, как она придет.

Моя рука поднимается к горлу. Я думаю о девушках в ошейниках, о красных пятнах на носовом платке Энцо, и вся кровь отливает от моего лица.

— Ты вдруг так заинтересовалась доверием? — спрашивает Рейнард пугающе мягким тоном. — Доверься этому. Доверься надежности зла, потому что, в отличие от похоти и влюбленности, оно никогда не угаснет. Оно никогда тебя не подведет. В отличие от красивых американских морских пехотинцев, зло всегда выполняет свои обещания.

Я делаю тихий, прерывистый вдох, и всё мое тело покрывается мурашками.

Райан наконец отворачивается от плиты. Он бросает один взгляд на мое лицо, и над его головой собираются грозовые тучи. Он шагает ко мне, протягивая руку, его глаза горят.

— Дай мне телефон.

— Что? — пораженно спрашиваю я.

— Женщина. Дай. Мне. Телефон.

Я решаю, что сейчас не время вести себя как обычно нахально и молча вкладываю телефон ему в руку.

Он подносит трубку к уху и рычит в нее.

— Слушай сюда, ты, чванливый ублюдок! Меня не волнует, как сильно Мариана любит тебя. Если ты еще когда-нибудь скажешь ей что-нибудь, из-за чего она будет выглядеть так, как сейчас, я сломаю тебе обе ноги!

Мой рот приоткрывается, но этот человек лишил меня дара речи.

На другом конце провода Рейнард говорит что-то неразборчивое. Всё, что я слышу, — это лай.

На что Райан рявкает в ответ: — Да!

Он мгновение прислушивается, переминаясь с ноги на ногу, затем громогласно заявляет: — Тебе лучше, черт возьми, поверить в это!

Я закрываю лицо руками и стону.

Бессмысленный спор. Божественно.

Через мгновение, когда я перестаю слышать лай, я выглядываю из-за пальцев. Райан яростно хмурится и слушает, что говорит Рейнард. Он кивает, коротко произносит: — М-м-м, — выдыхает, смотрит в потолок, раздувая ноздри, и снова кивает. Затем он начинает отвечать на серию быстрых вопросов серией таких же быстрых ответов, перемежающихся паузами, во время которых он сжимает челюсти.

— Никаких. Да. Ага. Хочу. Буду. Я знаю. — Затем, еще более раздраженно: — Что бы ты там ни думал, придурок, я не идиот!

Затем, просто чтобы окончательно запудрить мне мозги, он расплывается в улыбке.

— Ладно, чувак. Сойдет. Хороший разговор, брат. — Он заканчивает говорить и смотрит на меня.

Через некоторое время мне удается сказать: — Что, черт возьми, всё это значило?

Райан пожимает плечами.

— Я ему не очень нравлюсь, но мы с этим справляемся.

Я смотрю на него в полном недоумении, все шестеренки моего мозга застыли.

— Ладно, послушай. Я знаю, в это трудно поверить, но я не идеален. Не делай такое лицо, это правда. Я чертовски упрям, и у меня вспыльчивый характер. Я слишком много ругаюсь, у меня нет хороших манер, и я могу быть властным. И чересчур самоуверенным. И куча других нелестных слов. А еще я саркастичен, легко выхожу из себя и не в меру тщеславен…

— Это довольно длинный список, — говорю я.

— Я мог бы продолжать это несколько дней. Я просто хочу сказать, что осознаю свои недостатки. Поскольку я знаю, что я не идеален, я не ожидаю, что другие люди тоже будут идеальными. Единственное, чего я требую от кого бы то ни было, нравлюсь я им или нет, — это быть собой. Кем бы они ни были, они должны этим гордиться. Они не должны оправдываться. Я ненавижу оправдания.

Когда становится очевидно, что Райан закончил говорить, я нерешительно спрашиваю: — Всё в порядке?

— Рейнард беспокоится о тебе. Больше беспокоится о тебе, чем о себе, и мне это нравится. Это значит, что он любит тебя, и это хорошо, потому что я знаю, что ты любишь его. Поэтому, независимо от того, насколько сильно я ему не нравлюсь, я буду уважать его, потому что он искренен со мной. Понимаешь?

Я прищуриваюсь, надеясь, что это прояснит ситуацию.

— Эм…

Райан протягивает руку и заключает меня в объятия. Он приподнимает мой подбородок костяшками пальцев, так что я вынуждена встретить его спокойный, серьезный взгляд.

— Спиши это на еще одну мою черту, которую ты со временем поймешь. Важнее то, что ты сказала ему, что решила довериться мне.

Он ждет моего ответа, его глаза светятся ярко-голубым от эмоций, как пара сапфиров, поднесенных к солнцу.

Я кладу руки ему на грудь, наслаждаясь тем, какая она твердая, широкая и теплая, как сильно и размеренно бьется его сердце под грудиной, словно уверенное, что никогда не подведет. Я прокручиваю в уме дюжину различных объяснений, прежде чем довести свое решение до сути.

— Ты стоишь того, чтобы рискнуть.

За это я получаю в награду вид крупного, крутого морского пехотинца, который задыхается.

— Ангел.

Его голос срывается. Глаза блестят. На лице выражение эйфории человека, у которого только что исполнилось его предсмертное желание.

Вот откуда я знаю, что моя интуиция на правильном пути, даже если мой мозг пытается нажать на экстренные тормоза. Я улыбаюсь ему и встаю на цыпочки, чтобы нежно поцеловать Райана в губы.

— Я продолжаю повторять тебе, что меня зовут Мариана.

— Да, — говорит он хрипло. — Но ты мой ангел, так что тебя будут звать именно так.

Теперь это я задыхаюсь.

— Я не ангел, Райан. Я — проблема с большой буквы «П». Ты должен это знать. Чем бы ни закончилась история с этим бриллиантом… я ни на что не гожусь.

— Ты не проблема, ты в беде. Это две разные вещи.

— Я скрываюсь от закона.

Не впечатленный моими доказательствами, он пожимает плечами.

— Закон переоценивают.

Я приподнимаю бровь. Для умного человека он совершенно не понимает, в каком затруднительном положении мы оказались.

— Неужели тюрьма так хороша? Потому что, если меня поймают…

— Я позабочусь об этом.

По его лицу я не могу понять, что он имеет в виду, поэтому настаиваю на объяснении.

— «Это» значит…

— Твое досье. Список преступлений безымянного международного вора, известного как Стрекоза. Всё это исчезнет.

Поскольку после этого возмутительного заявления мой мозг не в состоянии управлять ни одной из функций моего тела, мой рот открывается, и я невольно делаю небольшой удивленный вдох. Мне приходится собрать все силы и решимость, чтобы произнести связное предложение, но даже в этом случае я могу выдавить из себя лишь два слова.

— Это невозможно!

В своей непринужденной, уверенной, доводящей до бешенства своей неопределенностью и в то же время пропитанной неприкрытым сексуальным подтекстом манере, присущей Райану, он протягивает: — Ты просто подумай о том, как ты выразишь свою благодарность, когда твой мужчина починит «всё, что у тебя сломалось», ясно?

Он целует меня в кончик носа и собирается отвернуться, но я хватаю его за бицепс и сильно трясу. Райан не сдвигается ни на дюйм. На этот раз он удивленно поднимает брови.

— Прекрати это! Просто прекрати делать случайные, чрезмерные, непонятные заявления! Как ты собираешься это исправить?

Он одаривает меня ослепительной улыбкой, которая, появись она на чьем-либо другом лице, кроме его, вдохновила бы меня на убийство.

— Это то, что делают герои, детка. Мы спасаем этот чертов мир.

Когда становится очевидно, что это его представление о разумном объяснении, я говорю сквозь стиснутые зубы: — Я убью тебя на месте.

— Черт возьми, ты великолепна, когда злишься.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, мысленно добавляя еще несколько отборных слов к его списку недостатков.

— Райан. Пожалуйста. Мы говорим о моем будущем. О моей жизни. Больше никаких шуток. Скажи мне.

Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле, прослеживая ее путь взглядом.

— Я заключил сделку с ФБР, чтобы с тебя сняли обвинения. Я собираюсь дать им то, чего они хотят гораздо больше, чем похитителя драгоценностей.

Мое сердце бьется о грудную клетку, пульс учащается, кровь с шумом несется по венам. ФБР? Сделка? Он не может говорить серьезно. Он не может говорить правду.

— Что ты им дашь? — с трудом выдавливаю я, несмотря на шум в ушах.

Волк снова появляется в глазах Райана и в рычании его голоса, когда он отвечает.

— Монстра.

Мариана смотрит на меня, затаив дыхание, не в силах вымолвить ни слова, с широко раскрытыми глазами и смертельно бледным лицом. Какое-то время я не могу понять, рада она или злится, но потом она отпускает мои руки, отшатывается и тяжело опускается на стул.

Глядя на меня снизу вверх, как будто я только что прилетел из космоса, она выдыхает: — Капо?

— Да. Винсента Морено, он же Капо, главу европейского преступного синдиката, главу транснациональной организации, занимающейся торговлей людьми и наркотиками, главу большой гребаной банды, которая специализируется на страданиях и эксплуатации. Твоего босса.

— Моего тюремщика, — яростно поправляет она. — Моего хозяина. Человека, который держит меня на поводке!

Я заставляю себя не реагировать на образ, который вызывают у меня эти слова: Мариана стоит на коленях, мужчина из лимузина с пустыми глазами сжимает цепочку от удушающего ошейника у нее на шее. Но ярость имеет свойство давать о себе знать, несмотря на все попытки сдержать ее. В данном случае меня выдает жар, поднимающийся по моей шее.

Она бросает взгляд на мое горло и неодобрительно фыркает.

— Если тебе достаточно этих нескольких слов, чтобы разозлиться, ты никогда не сможешь одолеть его. Он — источник негативных эмоций. Он питается чем угодно — гневом, страхом, стыдом, сомнениями, — становится сильнее и использует это против тебя.

Жар на моей шее разгорается все сильнее.

— Ну вот, ты снова меня недооцениваешь.

Мариана смотрит мне в глаза. Шок прошел. Теперь она просто рассуждает по существу, ее тон такой же ровный, как и выражение лица.

— Отбрось свое эго, ковбой. Это не было нападением на твою мужественность. Это была правда, полученная благодаря многолетнему опыту, заработанному тяжелым трудом. Если ты хоть немного серьезно настроен сблизиться с ним, тебе придется действовать хирургически точно, методично, без капли чувств, которые могут помешать тебе. И даже в этом случае у тебя, скорее всего, ничего не выйдет.

Неужели эта женщина понятия не имеет, что может сокрушить меня своими словами?

— Ну и дела, спасибо за вотум доверия, — огрызаюсь я.

Мариана раздраженно качает головой.

— Мы говорим не об уличном бандите. Винсент Морено — психопат с гиперактивной паранойей и гениальным IQ. Он неприлично богат, невероятно влиятелен и имеет обширные связи. Все, кто хоть что-то значит в криминальном мире, в долгу перед ним. Он бог среди королей-ублюдков.

Ее голос становится мягче.

— И я принадлежу ему.

— Ненадолго! — рычу я.

Она снова качает головой.

— Ты не понимаешь, о чем я говорю.

— Тогда объясни, блядь, понятнее!

После напряженной паузы Мариана говорит: — Правило номер один: еще раз заговоришь со мной в таком тоне, и ты лишишься ценной части тела. И я не сделаю это безболезненно. Правило номер два: я любимица Капо. Я могу попасть туда, куда тебе никогда не проникнуть. Каким бы ни был твой план, как добраться до него, он должен включать меня.

Весь этот разговор зашел на неожиданную и крайне нежелательную территорию. Я смотрю на Мариану, и моя кровь бурлит в жилах, как в котле с ядовитым зельем ведьмы. Тихо, с расстановкой я говорю: — Об этом не может быть и речи.

Она берет себя в руки, делает глубокий вдох и выпрямляется на стуле, затем откидывается назад и скрещивает руки на груди.

— Прекрасно. Давай послушаем твой план.

Это звучит как вызов, как будто она уже решила, что всё, что я собираюсь сказать, потерпит полный провал, так что, конечно, я злюсь ещё больше, хотя она только что велела мне отвалить.

— Мой план, — кричу я, — дать ему понять, что у меня есть бриллиант Хоупа, и если тот ему нужен, ему придется встретиться со мной, а когда он это сделает, ворвутся агенты ФБР и надерут ему задницу, а потом его отправят долго отмокать в камере сенсорной депривации, прежде чем его допросит кучка агентов, которым нравится издеваться над парнями так же сильно, как ему нравится продавать маленьких девочек в сексуальное рабство!

Моя лихорадочная тирада встречает гробовое, ледяное молчание, нарушаемое лишь глухим тиканьем часов на стене. Затем голосом, которым палач мог бы позвать свою следующую жертву на виселицу, Мариана говорит: — Повтори еще раз про бриллиант. Про ту часть, где ты сказал, что он у тебя?

Мы смотрим друг на друга с неприкрытой враждебностью, как пистольеро²³ в мексиканском противостоянии. Мне кажется, что вена на моем виске вот-вот лопнет от напряжения.

— Ага, — говорю я хрипло. — Он у меня. Настоящий, — говоря я язвительно и саркастично, потому что меня задела ее реакция — я ожидал благодарности, а получил высокомерие, — я добавляю: — Сюрприз.

Ее челюсти двигаются, как будто она жует что-то, что очень, очень трудно проглотить. Возможно, седельную кожу. И я никогда не видел, чтобы пара карих глаз светилась так чертовски ярко, как будто они подсвечены изнутри адским пламенем.

Прекрасно контролируя себя, ледяным голосом Мариана говорит: — И как, могу я спросить, это произошло?

Будь я поумнее, я бы сейчас по-настоящему занервничал, но я, очевидно, не настолько сообразителен, потому что становлюсь всё злее и злее.

— Это произошло, — насмешливо повторяю я, — когда я спросил у знакомого, которому он принадлежит, можно ли одолжить его, чтобы поймать одну змею.

Она делает то, что напоминает мультяшный чайник прямо перед тем, как он взорвется. Вся эта тряска и грохот, болты вылетают, как попкорн, пар вырывается наружу, звуки, похожие на свистки поезда, и скрежет раскалывающегося металла в воздухе… Да, это то, что начинает делать моя девочка, только это намного интенсивнее.

— Я планировала эту работу целую неделю, — говорит она, вставая со стула. Ее голос дрожит, а глаза горят. — Я семь дней жила в дерьмовом, кишащем тараканами номере мотеля, по двадцать часов в день занималась исследованиями и логистикой, слушала, как торчат наркоманы, проститутки завывают, имитируя оргазм, а бездомные дерутся из-за окурков, найденных на улице. Я продумывала каждую деталь, мне снились кошмары о том, что будет, если я потерплю неудачу, я рисковала жизнью, проникая в тот музей.

Ее голос поднимается до крика, который своими оглушительными вибрациями может нарушить траекторию полета.

— И всё это время бриллиант был у тебя?

Мариана делает шаг ко мне.

Я сотни раз смотрел смерти в глаза самыми разными способами, но от ее взгляда я отступаю на шаг.

— В свою защиту, — умиротворяюще говорю я, поднимая руки, — в то время мы не разговаривали. Ты снова бросила меня, помнишь? Простыни из окна? Акт исчезновения? Тебе это ничего не напоминает?

— О, я точно слышу звон колоколов, ковбой, и они звонят по тебе.

Я понимаю, что это какая-то отсылка к смерти из романа Хемингуэя, но не могу вспомнить конкретно, из какого именно²⁴. Не то чтобы это имело значение, потому что она продвигается вперед, как штурмовой танк, и мне вот-вот надерут задницу. Помимо всего прочего.

— Милая, а теперь успокойся…

— Слишком поздно. Этот корабль уплыл. Теперь мы отправляемся в приятное долгое путешествие на пароходе «Стерва».

Мой смех звучит нервно.

— Господи. А я-то думал, что я темпераментный.

— О, умно. Оскорбления и сарказм — отличный выбор прямо сейчас. Просто продолжай копать себе яму, ковбой. — Мариана медленно кивает, ее глаза вращаются в режиме серийного убийцы. — Потому что я собираюсь столкнуть тебя с краю и похоронить в ней.

Она всё еще продвигается вперед, я всё еще отступаю и начинаю потеть.

Я понятия не имел, что женщина ростом пять с половиной футов может быть такой устрашающей.

Может быть, у нее вот-вот начнутся месячные?

Опасаясь за свою жизнь, мои яички недвусмысленно кричат мне, что я не должен произносить это вслух. Вместо этого я начинаю придумывать оправдания, как нервный смотритель зоопарка бросает сырое мясо в ров с аллигаторами, надеясь успокоить их щелкающие, жадные челюсти.

— Я же не мог ворваться в этот захудалый мотель и помешать твоим планам! «Тук-тук, кто там, это твой парень, от которого ты постоянно сбегаешь! Эй, смотри, блестящий предмет, тебе всё-таки не придется идти в музей!»

— Это именно то, что ты мог бы сделать! — горячо парирует она, из ее ушей валит пар.

— Ты сбежала от меня!

— А ты пересек океан, чтобы найти меня!

— Тебе нужно было время, чтобы соскучиться по мне!

Она отшатывается с выражением шока и ужаса на лице, как будто я только что сунул ей под нос большой гниющий крысиный трупик.

— Что?

По крайней мере, она перестала наступать.

В своей лучшей манере мачо, которого не пугает его женщина, я скрещиваю руки на груди, расставляю ноги и смотрю на нее сверху вниз.

— Ты слышала меня, — говорю я, затем раздраженно выдыхаю, жалея, что говорю как чья-то пожилая, чопорная тетушка.

Мариана слегка наклоняет голову.

— Ты хотел, чтобы я скучала по тебе?

Я прищуриваюсь от ее подозрительно рационального тона.

— Ну… да.

— Почему?

Теперь жар, ползущий вверх по моей шее, — это смущение. Пытаясь сохранить хоть каплю мужского достоинства, я натянуто говорю: — Я не был уверен в том, какие чувства ты ко мне испытываешь.

Когда она просто стоит и смотрит на меня в ошеломленном молчании, я понимаю, что кот уже вылез из мешка, так что я могу пойти ва-банк.

— Так ты скучала?

— Я не знаю, — говорит она задумчиво. — Так ли это называется, когда ты думаешь о ком-то каждую секунду каждого дня, видишь его во сне каждую ночь и точно знаешь, что никогда не испытаешь ничего столь же прекрасного, как те чувства, которые он у тебя вызывал? Когда тебе больно от того, что всё закончилось, но ты всё равно чувствуешь себя счастливой от того, что испытала это.

Мне приходится сглотнуть, прежде чем ответить, потому что кто-то засунул мне в горло камень.

— Да, — произношу я.

Ее улыбка так прекрасна, что может положить конец войнам.

— Тогда я точно не скучала по тебе.

Этот грохочущий звук, эхом разносящийся по кухне, — рычание, исходящее из моей груди. То, что, услышав это, она улыбается еще шире, выводит меня из себя еще больше.

— И, если ты хочешь, чтобы я решила, что ты мне снова нравишься, и начала говорить тебе правду, тебе лучше включить меня в свой план относительно Капо и рассказывать мне всё, начиная с этого момента, — говорит она, полная нахальства и язвительности. — Включая, — добавляет Мариана, когда я открываю рот, чтобы заговорить, — любые вещи, которые мне поручили украсть и которые уже есть у тебя.

Мои глаза сужаются до щелочек.

— Тебе лучше подсластить это требование поцелуем, женщина.

Она поднимает подбородок и смотрит на меня так, как можно смотреть на кусок мусора в канаве, выпавший из проезжающего мусоровоза.

— Ты получишь свой поцелуй, когда я получу свое обещание.

Я удивленно вскидываю брови.

— Думаешь, ты можешь меня шантажировать?

— Да, Райан, — отвечает она с предельной уверенностью, как королева, обращающаяся к своему скромному подданному. — Это именно то, что я думаю. Итак, ты хочешь получить свой поцелуй или нет?

— Знаешь, мне уже приходилось вести переговоры с террористами.

— Ты называешь меня террористом?

— Я разоблачаю твой блеф.

— Я не блефую.

— О, да?

Я потираю подбородок и долго, пристально смотрю на нее, оценивая вероятность того, что меня ударят ножом, в зависимости от того, что я скажу дальше. Слева от нее на стойке лежит набор ножей, и я почти уверен, что она поглядывала на него во время нашего разговора.

— Значит, тебе всё равно, поцелуешь ли ты меня когда-нибудь снова? Ты вполне можешь жить без прикосновения моих губ к твоим губам? — Намек на улыбку приподнимает уголки моего рта. — Или к каким-нибудь другим частям твоего тела?

Ее щеки слегка краснеют. Она приподнимает подбородок еще на пару сантиметров.

— Совершенно верно.

Я усмехаюсь.

— Раньше ты лучше умела лгать, дорогая. Но ладно. Ты выиграла.

Она моргает, между ее бровями появляется легкая морщинка.

— Я выиграла?

Я пожимаю плечами, поворачиваюсь обратно к плите и начинаю соскребать подгоревший бекон со сковороды в раковину. Весело насвистывая, я достаю из-под стойки средство для мытья посуды и начинаю мыть сковороду, не торопясь оттирать все черные пятнышки. Одним ухом я прислушиваюсь, ожидая услышать свист — звук, с которым лезвие ножа рассекает воздух, направляясь к нежному месту между моими лопатками.

Этот звук не доносится. К тому времени, как я заканчиваю со сковородкой, Мариана устраивается на стуле за столом, скрестив ноги, постукивая пальцами и прожигая мое лицо взглядом.

Я улыбаюсь ей.

Она улыбается в ответ с коварством гадюки.

— Получаешь удовольствие? — говорит она.

— Просто наводил порядок, детка. Это вроде как моя работа — наводить порядок.

Если бы человека можно было убить одним взглядом, я бы уже был на глубине шести футов.

— Забавно, — произносит Мариана непринужденно. — А я-то думала, что твоя работа — это ослеплять своими зубами. Сколько ты потратил на эти клыки? Этот оттенок белого, должно быть, стоил целое состояние. Они белоснежные, как бок единорога.

Я, как модель, всплеснул руками, улыбаясь.

— Эти старые штуки? О нет. Они настоящие, детка. У меня даже брекетов никогда не было.

У Марианы такое лицо, будто она съела дольку лимона.

— А как насчет твоего носа? И этой челюсти, которой ты вечно размахиваешь, как будто рубишь дрова? Я видела топоры с более мягкими лезвиями. Здесь явно не обошлось без пластической хирургии, верно?

Я одними губами произношу: — Как скажешь, — подхожу к холодильнику, открываю дверцу и заглядываю внутрь. — Ты хочешь позавтракать или пообедать? — спрашиваю я через плечо. — Сейчас как раз время позднего завтрака, поэтому я взял бекон — хотя на самом деле бекон подходит к любому блюду, потому что он очень вкусный, — но у меня есть всё для сэндвичей, омлетов, пасты, блинчиков…

— Блинчики? — громко переспрашивает она.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее, а она сверлит меня взглядом, как военачальник, сидящий за кухонным столом. Невинно моргая, я говорю: — Я знал, что ко мне приедет гость из Парижа, поэтому запасся всем необходимым. — Мои губы дергаются, но я изо всех сил стараюсь не улыбаться. У меня это получается с трудом. — Еще у меня есть улитки. Хочешь немного? Это не совсем мое, но я подумал, что тебе, как француженке, — я делаю акцент на слове «француженка», — это понравится.

Мариана кладет руки на стол и выдыхает. Я представляю, как из ее ноздрей вырываются клубы белого пара, похожие на дым от сухого льда, и втягиваю щеки, чтобы не расхохотаться.

— Нет, спасибо, — отвечает она голосом, похожим на размахивание мечами.

— Ладно. Тогда я тебя удивлю, как тебе такое?

— Для разнообразия пойдет, — бормочет она себе под нос.

И кто тут еще язвит?

Я принимаюсь готовить поздний завтрак, не обращая внимания на волны враждебности, накатывающие на меня со всех сторон. Я взбиваю яйца с молоком вилкой, когда слышу: — Так где ты все-таки хранишь бриллиант?

— Ха! Тебе бы хотелось узнать? — продолжаю я, и тут меня осеняет. Я поворачиваюсь к ней с улыбкой, на что она кривит губы. — Я предлагаю тебе сделку.

Она стучит указательным пальцем по моему кухонному столу. Тук. Тук. Тук. Тук.

— Это должно быть интересно.

— Назови мне свою фамилию и скажи, откуда ты, а я скажу, где храню бриллиант. — Когда она слишком долго колеблется, я напоминаю ей: — Ты решила довериться мне, помнишь?

— Это было до того, как я решила, что хочу дать тебе по яйцам, — парирует Мариана.

Я пожимаю плечами, как будто мне в любом случае все равно, и возвращаюсь к яичнице.

— Как хочешь.

Бормотание на испанском наполняет воздух, словно стая разноцветных птиц. Кажется, я слышу ругательства в адрес моей матери и несколько прямых угроз в мой адрес, но я не очень хорошо владею языком, так что, возможно, мне это кажется.

— Моя фамилия Лора. Л-О-Р-А. — Она произносит это по буквам, как будто я слишком тупой, чтобы догадаться, ее тон громкий и снисходительный. Я проглатываю смешок.

— А где вы живете, когда не путешествуете по миру в поисках добычи, мисс Лора? — Я бросаю на нее взгляд через плечо. — Драгоценности, а не что-то другое. Я не имел в виду, что ты путешествуешь по миру в поисках мужчин.

— Как галантно, — невозмутимо замечает она. — Спасибо за разъяснение.

Я подмигиваю ей.

— Без проблем.

Кажется, Мариана несколько мгновений делает упражнения на глубокое дыхание, закрыв глаза и сжав губы при медленном выдохе. Затем она открывает глаза.

— Мой дом в Марокко. Но я не оттуда.

Я мгновенно теряю интерес к яйцам.

Марокко.

В своей памяти я проскальзываю через дверь подвала в место, которое посетил однажды и никогда не забуду. Это место, полное жизни, красок, шума и ароматов, таких экзотических, что от них кружится голова.

Цветущие апельсины и кардамон, мятный чай и жасминовое масло, жареное мясо и пот. Пыльные рынки, называемые базарами, полны туристов и заклинателей змей, продуктовых лавок и смеющихся детей, мастеров по нанесению хны и музыкантов, лабиринта переулков, ведущих, словно притоки, из похожего на лабиринт средневекового города. Пышные сады, мерцающие среди золотых песков пустыни. Тихие дворики риадов²⁵, украшенные фонтанами с мозаичной плиткой. Лазурит, сверкающий на стенах древних гробниц.

Роскошь и красота; такая красота повсюду, что в ней можно утонуть и быть благодарным за столь славную смерть.

Я смотрю на нее свежим взглядом. Это экзотическое создание с презрением смотрит на меня, сидя за моим кухонным столом, и я чувствую, как мое сердце болезненно сжимается.

— Что? — спрашивает Мариана в замешательстве.

— Я представляю тебя там, среди финиковых пальм и женщин в чадрах. Представляю, как ты пробираешься в запертую комнату на рассвете, когда утренний призыв к молитве эхом разносится по пустой медине, а солнце уже припекает красные черепичные крыши.

По выражению ее лица я понимаю, что мы оба удивлены тем, насколько хриплым стал мой голос.

После минутного молчания она бормочет что-то на арабском. Это вступительная часть азана — призыва к молитве, который звучит с минаретов на крышах мечетей в исламских странах пять раз в день.

Я слушаю ее так, как алкоголик пьет вино. Ее пение подобно песне ангелов. Оно вызывает в моем сердце такое же благоговейное изумление.

— Ты исповедуешь ислам? — спрашиваю я, заглушая гул своего бешено колотящегося сердца.

Она качает головой.

— Нет, но молитвы прекрасны. — Глядя на свои руки, Мариана добавляет тише: — И люди тоже. Марокко — самое красивое место в мире.

Меня поражает осознание.

— Ты скучаешь по этому.

Ее плечи опускаются, как это бывает, когда ты сгибаешься от усталости или угрызений совести и твое тело больше не может держать тебя в вертикальном положении.

— Как человек, прикованный к стене пещеры на сто лет, скучает по солнечному свету, — говорит она таким тихим голосом, что он звучит почти как шепот.

Я делаю вдох, и мне кажется, что я вдыхаю свежевыпавший снег.

Вот почему я так ответил Рейнарду, когда он спросил, почему я не сдал ее полиции. Это чувство благоговения, за неимением лучшего слова. Эта мощная, таинственная сила, от которой у меня щемит в груди, хотя я даже не знаю ее настоящего названия. Эта ее магия, которая привлекла мое внимание и не отпускала с той самой секунды, как я ее увидел.

Для меня Мариана обладает очарованием, с которым я никогда не сталкивался, чем-то стихийным, притяжением, столь же сильным, как гравитация, и столь же невозможным для сопротивления. Она заставляет пожалеть, что у меня нет таланта к сонетам или рисованию эскизов, чтобы я мог запечатлеть суть этого на бумаге, записать, чтобы другие восхищались тем, как я это делаю, как люди восхищаются великолепием Большого Каньона или Тадж-Махала.

Она заставляет мой пульс учащаться, кровь течь быстрее, и каждая клеточка моего тела и души оживает.

Она трогает меня.

И я бы свернул горы ради нее.

Наша мелкая игра была прервана со следующим ударом моего сердца, я подхожу к столу, наклоняюсь и беру ее испуганное лицо в свои руки. Я целую ее, крепко и властно, позволяя всей радости, поющей в моих венах, просочиться через мои губы. Когда все заканчивается, я отстраняюсь и смотрю в ее прекрасные карие глаза насыщенного оттенка изысканного бурбона бочковой выдержки.

Мой голос звучит как гравий и наждачная бумага, когда я говорю: — Хорошо. Я покажу тебе бриллиант и расскажу весь план. А потом ты расскажешь мне всё, что я хочу знать. Историю своей жизни, где ты выросла, всё, что ты любишь и ненавидишь, чем гордишься и о чем сожалеешь. Какую музыку ты любишь, какую еду, имя первого парня, с которым ты поцеловалась. А я расскажу тебе о себе.

Мариана смеется, затаив дыхание, ее глаза горят.

— Ты получил свой поцелуй?

— Умница, — рычу я, падая, падая, падая, кувыркаясь и снова падая.

Однажды я услышала, что безумие — это когда ты делаешь одно и то же снова и снова и ожидаешь разных результатов. Это сказал Альберт Эйнштейн, человек гораздо более умный, чем я. Я думаю о нем сейчас, пока Райан везет меня туда, где он хранит бриллиант. Я сижу на пассажирском сиденье и перебираю в памяти все свои решения, которые привели меня к этому моменту, пока за окнами проносится городской пейзаж Манхэттена — немое кино из цвета и света.

В машине тоже тихо. На этот раз мы не ссоримся и не трахаемся. Мы просто сидим бок о бок, держась за руки.

Такая простая вещь, но такая болезненно нежная. Всю свою жизнь я чувствовала себя сильной львицей, закаленной жестокостью судьбы и обстоятельств, но встреча с Райаном показала мне, что мое сердце — это не крепость, как я думала.

Оно как птенец, слепой и уязвимый перед хищниками и стихией, дрожащий от голода и страха в своем гнезде.

Мне хочется надрать себе задницу за то, что я такая слабая. Всё это сулит катастрофу.

— Ты мрачная, — замечает Райан, сжимая мою руку.

Я не отрываю взгляда от окна, потому что знаю, как хорошо он умеет читать по моим глазам.

— Просто размышляю о превратностях жизни и о том, насколько всё это случайно.

Он тепло усмехается.

— Я понял примерно половину слов в этом предложении, но мой совет — не волноваться. В конце концов, всё образуется.

Теперь я смотрю на него, потому что мое любопытство не знает границ. Солнечный свет ласкает его иначе, чем других людей, окутывая туманным сиянием, как влюбленный, сверкая на кончиках его волос и золотя его кожу. До встречи с ним я даже не думала, что мужчина может быть красивым, но он не просто красив. Он умопомрачительно прекрасен.

Да, именно так. Райан растопил мой разум. Неудивительно, что у меня проблемы с мышлением.

— Ты оптимист, — говорю я категорично.

— Ты произносишь это так, словно обвиняешь меня в убийстве.

— Ты всегда был таким?

Он искоса смотрит на меня, ямочки на его щеках раздражающе очаровательны.

— Например, каким? Потрясающим? Удивительным? Невероятно крутым?

— Полагаю, ты не шутил, когда сказал, что ты тщеславен, — бормочу я.

— Единственная разница между мной и тобой, Ангел, — говорит Райан, снова сжимая мою руку, — в том, что ты планируешь, а я действую спонтанно. Ты продумываешь каждую деталь, а я полагаюсь на интуицию. В конце концов, мы оба добиваемся того, чего хотим, просто я не трачу время на размышления о том, что было бы, если бы…

Я испытываю короткий, но сильный приступ зависти из-за того, что у него нет гена беспокойства, но потом обижаюсь на то, что он назвал «тратой времени» все мои тщательные планы — например, по краже бриллианта Хоупа.

— Я не трачу время. Я обдумываю. Рассматриваю все варианты. Это называется быть профессионалом.

— Это называется занудством.

— Это называется быть взрослым!

Райан вздыхает так, как когда-либо вздыхал каждый мужчина, имея дело с женщиной, которая с ним не согласна. Этот вздох в духе «ну вот» или «может быть, это ПМС».

Хотел бы я услышать, как он вздохнет, если я всажу ему нож в шею.

— Ты слишком драматизируешь для такого педанта.

— Держу пари, твой мозг работает как новенький, учитывая, что ты им никогда не пользуешься, — выдавливаю я.

Его плечи беззвучно трясутся. Пока я тут киплю, этот ублюдок старается не смеяться! Когда я пытаюсь высвободить свою руку из его, он просто сжимает ее крепче.

— Не-а, — говорит Райан с раздражающим весельем в голосе, — ты не получишь свою руку обратно только потому, что ты в панике.

Вместо того чтобы настаивать или спорить, я просто мило улыбаюсь.

— Хорошо. Но когда ты получишь свою руку обратно, на ней может не быть всей остальной части.

— Мы уже приехали, так что нет необходимости в насилии, дорогая.

Подъезжая к прочным стальным воротам, Райан подмигивает мне, затем опускает стекло. Он вводит код в черный квадратик, затем ухмыляется в камеру, направленную вниз с кирпичной стены по бокам от ворот, и показывает ей средний палец.

— Ты состоял в студенческом братстве? — задаю я вопрос вслух, наблюдая за тем, как он, во всей своей дерзкой футбольной красе Капитана Америки, непристойно жестикулирует, указывая на устройство для электронного наблюдения.

— Состоял? — усмехается он. — Нет. Я был одним из основателей братства «Каппа Альфа Дельта», самого крутого братства в кампусе.

— Теперь все начинает обретать смысл. — Я качаю головой, когда ворота распахиваются.

Мы заезжаем на большую стоянку, похожую на ту, что у дома Райана, и паркуемся возле здания, тоже похожего на его, только намного больше. Оно выглядит как переоборудованный промышленный склад. Все окна затемнены, и есть только один вход — огромная кованая стальная дверь по меньшей мере десяти футов в высоту и примерно столько же в ширину. На одной стороне стоянки притаился целый парк огромных черных внедорожников с блестящими ветровыми стеклами и хромированными ободами. Они похожи на стаю металлических акул, готовых к трапезе.

В целом образ выглядит чрезмерно маскулинным и странно угрожающим.

— Это еще одно твое холостяцкое пристанище?

— Это штаб-квартира Metrix Security.

— О. Да, я полагаю, имеет смысл хранить бриллиант в штаб-квартире охранной компании. Это место должно быть таким же неприступным, как Форт Нокс. Или твоя зубная эмаль.

Его единственный ответ — улыбка, когда он выходит из машины. Я отстегиваю ремень безопасности, но, прежде чем успеваю открыть дверь, Райан придерживает ее для меня, протягивая руку, чтобы помочь мне выйти.

— Спасибо.

Пока мы идем рука об руку к огромной двери, он говорит: — Камера у ворот оснащена программой распознавания лиц, так что никто, кому не положено входить, не войдет, даже если у него есть код доступа. За камерой следит парень, который управляет пулеметами, установленными в стенах по обе стороны от ворот.

— Пулеметы? — изумленно переспрашиваю я. — Кого ты ждешь, Терминатора?

— Никогда не знаешь, кто постучится, — мрачно говорит он. — Лучше быть вооруженным до зубов, чем застигнутым врасплох.

Наши взгляды встречаются. Я думаю о едких клубах дыма над полями авокадо, о мерзком, ржавом запахе крови на земле и содрогаюсь.

— Не могу не согласиться.

Его взгляд обостряется, но он больше ничего не комментирует, потому что стальная дверь бесшумно открывается. За ней стоит огромный мужчина, одетый во всё черное, с пистолетом на поясе.

— Привет, брат, — говорит Райан, расплываясь в улыбке.

Рокочущим баритоном мужчина отвечает: — И тебе привет. — Его глаза, темные и жесткие, как обсидиан, устремляются на меня. — Леди Опасность. Рад снова тебя видеть, милая. Украла что-нибудь с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Да. Купил что-нибудь не черного цвета с тех пор, как мы виделись в последний раз?

Райан смеется, и Коннор тоже. Они смотрят друг на друга, и между ними словно что-то происходит.

— Не-а, — говорит Коннор, оглядываясь на меня, его глаза теплеют. — И не задерживай дыхание из-за этого. Заходите, ребята, все остальные уже здесь.

Мои брови взлетают вверх. Все остальные?

Заметив мой взгляд, Райан застенчиво объясняет: — Они вроде как настояли.

— Они? Кто «они»?

— Вы же не думали, что команда упустит такую возможность поздороваться, не так ли? — бросает Коннор через плечо, уходя в полумрак склада.

Я смотрю на его удаляющуюся спину с нарастающей паникой, затем перевожу взгляд на Райана.

— О ком мы говорим? О ФБР?

— Хуже. Давай, чем скорее мы войдем, тем скорее всё закончится.

Когда я отказываюсь, Райан добавляет: — У меня есть одно слово для тебя, Ангел. — Он опускает голову и смотрит на меня исподлобья.

Жалея, что вообще упомянула об этом, я тяжело выдыхаю.

— Доверяй — тихо произношу я.

— Бинго. Теперь ослабь свою вулканскую мертвую хватку на моей руке. Ты перекрываешь кровообращение в правой части моего тела.

Он разворачивается и затаскивает меня внутрь. Как только мы переступаем порог, стальная дверь за нами задвигается. Нас поглощают тени. Внутри прохладно и темно, бетонный пол отполирован до зеркального блеска. По мере того, как мы продвигаемся дальше, мои глаза привыкают к темноте. Я вижу ряды черных компьютерных стоек, которые тянутся вдоль одной из стен и тихо гудят. В десятках кабинок у восточной стены сидят мужчины с суровыми лицами в наушниках и смотрят на экраны компьютеров. На другой стене за стеклянными витринами выставлена огромная коллекция оружия.

— Вау, — бормочу я.

— Впечатляет, не правда ли?

— Да. Здесь достаточно свободно плавающего тестостерона, чтобы у целого монастыря монахинь синхронно произошла овуляция.

Райан морщит нос.

— Не богохульствуй. У монахинь не бывает овуляции.

Когда он не улыбается, я говорю: — Пожалуйста, скажи мне, что это была шутка.

— Что ты имеешь в виду?

— Боже, ты серьезно.

— Зачем им овуляция, если у них никогда не было секса? — Он повышает голос. — Эй, Коннор. Поддержи меня, брат. У монахинь ведь не бывает овуляции, верно?

В нескольких шагах от нас Коннор резко останавливается. Он поворачивается и смотрит сначала на Райана, потом на меня. Он указывает на свое лицо.

— Ты видишь, что я не выгляжу удивленным этим вопросом?

— Думаю, в этих его маленьких странностях нет ничего необычного.

— Дело не в том, что он тупой, не пойми это неправильно, — говорит Коннор. — У этого человека IQ 156, что по любым стандартам намного выше уровня гениальности. У самого Эйнштейна был показатель около 160.

— Забавно, что ты упомянул Эйнштейна, я как раз думала о нем по дороге сюда.

— Э-э, ребята? Вы понимаете, что я стою прямо здесь, да?

Мы игнорируем его.

— Просто он понятия не имеет — буквально, никакого — о внутренней работе женского тела, — говорит Коннор.

Райан экстравагантно закатывает глаза.

— Извините меня за то, что я не гинеколог!

— Разве в школах Соединенных Штатов не преподают половое воспитание? — спрашиваю я Коннора с искренним любопытством.

— О да. Но этот парень странно вздрагивает при любом упоминании о менструации, поэтому его матери пришлось написать ему записку, чтобы он не ходил на уроки, где об этом рассказывает учительница.

Мои брови поднимаются так высоко, как только могут, я смотрю на Райана.

Он свирепо смотрит на Коннора.

— Братан, — говорит он обвиняюще.

Улыбаясь, Коннор отвечает: — Это одна из моих любимых историй.

— Это никто не должен был узнать!

— Она не никто. — Он смотрит на наши сцепленные руки. — Она твоя девушка.

После этого Райан на мгновение замялся, не зная, как реагировать.

— Хорошо, но только не говори ей, что я боюсь пауков!

— Ты боишься пауков? — смеясь, спрашиваю я.

— Визжит, как маленькая девочка, когда видит их.

Райан говорит: — Братан!

— Ты сам заговорил об этом, идиот.

Пропустив все разговоры о пауках мимо ушей, я обращаюсь к Райану.

— Ты обращался к психиатру по поводу своего страха перед месячными у женщин? Это кажется крайне фрейдистским.

— Какое-то глубоко укоренившееся дерьмо, это точно, — соглашается Коннор, кивая.

— Когда я жил дома до колледжа, мои сестры издевались надо мной, пряча свои использованные прокладки и тампоны в моих вещах, — говорит Райан, раздраженно выдыхая. — Я никогда не знал, когда засуну ногу в носок или руку в карман пальто и достану её покрытой менструальной кровью.

Мы с Коннором изображаем одинаковое отвращение на лицах.

— Что за черт? — спрашивает Коннор.

— О, да, они думали, что это было весело. Между тем, я травмирован на всю оставшуюся жизнь. Каждый раз, когда я прохожу мимо прилавка с женскими товарами в продуктовом магазине, я чувствую, что у меня вот-вот случится сердечный приступ.

Я представляю его подростком, сходящим с ума из-за прокладки maxi, которую он нашел в ящике для носков, и визжащим каждый раз, когда видит паука, и начинаю смеяться.

Коннор смотрит на меня и тоже смеется.

— Ты можешь поверить в это дерьмо?

— К сожалению, да, могу.

— Рад, что мои душевные раны так забавны, — сухо говорит Райан, но я вижу, что на самом деле он не злится. Мне нравится, что он может пошутить над собой.

Повинуясь импульсу, я целую его в щеку.

Его ослепительная улыбка загорается на полную, мегаваттным напряжением.

— Кстати, я знаю всё, что мне нужно знать о том, как работает женское тело. — Он смотрит на Коннора и поднимает брови.

Коннор вздыхает с укоризной, но в то же время с любовью, как мать, чей любимый ребенок снова плохо себя вел. Покачав головой, он разворачивается и уходит. Мы следуем за ним, как пара утят.

Когда мы приходим в офис Коннора, нас ждет приветственная вечеринка.

Дарси полулежит в большом кожаном кресле, положив ноги на еще более массивный стол из черного дуба. Она закрыла глаза, а Кай, стоя позади нее, массирует ей плечи. Судя по их нарядам, сегодня утром они оба одевались в темноте. Или проиграли пари. Всё не сочетается друг с другом, и всё это ослепительно яркое. В ход пошли даже ковбойские сапоги.

Табби расхаживает взад-вперед по трехфутовому отрезку пола в углу и прижимает нос к экрану своего телефона. Ее большие пальцы порхают по экрану, пока она печатает.

Пока Табби и Мариана смотрят друг на друга, мысленно передавая какое-то странное девчачье послание, мы с Коннором обмениваемся взглядами.

Его взгляд говорит: «Она в порядке? Ты в порядке?».

Мой взгляд отвечает: «Со мной всё в порядке, но моя женщина на волоске».

Он кивает. Его пронзительный взгляд скользит по Мариане.

— Хорошо, дети, — гремит он, обращаясь ко всей комнате. — Время посещения зоопарка закончилось. Попрощайтесь.

Дарси издает свой фирменный звук, похожий на фырканье домашнего животного.

— Давай, Кай, поехали. Настало время встречи крутых парней. Короче, — говорит она Хуаните, — ты уже выбрала ресторан для обеда? И не говори ничего, что содержит слово «кейл»²⁶, иначе мне придется надрать твою крошечную католическую задницу.

— Я атеистка, Дарси, — отвечает Хуанита. — Я хожу в католическую школу только потому, что мне пятнадцать и у меня нет законных прав, а моя мама хочет, чтобы я училась там. И я подумываю о том новом тайско-французском фьюжн-ресторане на Шестой авеню. Элвис любит тайскую еду.

Ошеломленная Дарси кричит: — Атеистка! Тише, глупое дитя, Бог услышит!

Хуанита поворачивается и смотрит на Табби.

— Оно того стоит? — спрашивает она.

— Нет.

Хуанита пожимает плечами и перекидывает волосы на одну сторону. Она смотрит на Мариану и протягивает ей руку. Они торжественно пожимают друг другу руки, и между ними проносится океан невысказанных слов.

Мне не терпится узнать, о чем была их небольшая перепалка на испанском.

Дарси, Кай и Хуанита уходят. Коннор опускается в большое капитанское кресло за своим столом. Табби присаживается на угол стола и кладет руки на колено, а мы с Марианной садимся в два кожаных кресла для гостей напротив них. Какое-то мгновение мы все просто смотрим друг на друга.

— Надеюсь, я не испортила тебе медовый месяц, — тихо говорит Мариана.

— Ты шутишь? — смеется Табби. — Ты была изюминкой!

Коннор медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, его темные брови поднимаются на лоб.

Табби нежно улыбается ему.

— Не это было изюминкой, милая.

— Не нужно подробностей о вашей личной жизни! — перебиваю я, прежде чем Коннор заставит Табби перечислить все его таланты в постели. Я знаю, что у меня есть самолюбие, но у Коннора оно размером с динозавра. Если ему под седло попадет репей, мы будем целый день пытаться успокоить этого норовистого жеребца. — Коннор, ты не хочешь начать?

Мгновение он барабанит пальцами по столу, размышляя. Затем поднимает взгляд на Мариану.

— Да. Давайте начнем с Винсента Морено.

Она напрягается. Я протягиваю руку и касаюсь ее руки. Мариана сжимает мою ладонь, переплетая свои пальцы с моими и сжимая. Всё это время Коннор пристально, не мигая, наблюдает за нами. Я вижу, как у него в голове крутятся шестеренки.

— Что ты хочешь знать? — спрашивает Мариана.

— Когда Райан рассказал нам о твоей ситуации, мы навели кое-какие справки, — говорит Коннор, имея в виду себя и Табби.

— Справки? — осторожно переспрашивает Мариана.

На этот раз отвечает Табби: — Как я тебе уже говорила, я работаю на правительство. Конкретно на АНБ. Внештатный сотрудник, но с высшим допуском. У нас еще есть контакты в ФБР и ЦРУ, а также в международных кругах безопасности и правоохранительных органах. Всё это создает очень мощную информационную сеть.

Мариана сидит совершенно неподвижно, слушая, на ее лице выражение глубокой сосредоточенности. Ее рука слегка дрожит.

Понизив голос, Табби продолжает: — Этот человек, на которого ты работаешь… Он очень опасен.

— Нет, — говорит Мариана без секундной паузы. — Эбола опасна. Опасны акулы и электрические провода под напряжением. Винсент Морено — чистое зло.

— И всё же ты на него работаешь, — коротко замечает Коннор.

Взгляд Марианы пронзает его насквозь, как горячий нож масло. Сбоку на ее шее пульсирует вена.

— Когда дьявол говорит тебе подпрыгнуть, единственный вопрос, который ты задаешь, — это как высоко.

Я сопротивляюсь горячему, непреодолимому желанию встать на защиту Марианы только потому, что я уже знаю, что Коннор и Табби на нашей стороне, и я знаю, что этот разговор должен состояться. Но черт, вид расстроенной Марианы действует мне на нервы, о которых я даже не подозревал.

Может быть, мои чувства к ней заставляют меня испытывать что-то новое.

— Я понимаю это, — говорит Табби. — Я сама кое-что знаю о психопатах.

— Тогда ты знаешь, что с ними невозможно договориться или их нелегко обмануть.

— Да.

— Так что, когда Райан говорит, что собирается вернуть бриллиант Хоупа и подставить Капо, вы должны понимать, что это не только крайне глупый план, но и обреченный на провал.

К моему ужасу, Табби отвечает: — Да. Так получилось, что я полностью с тобой согласна.

— Табби! Что за хуйня? — кричу я.

— Прибереги свой гнев до конца, брат, — устало говорит Коннор. — Дальше будет только хуже.

Прежде чем я успеваю возразить, Табби продолжает: — Такой человек, как Винсент Морено, ни за что не согласится на встречу с незнакомцем, особенно когда всё, что ему нужно сделать, чтобы узнать, кто ты такой, Райан, — это немного покопаться. Затем он узнает твою личность, легко догадывается, что ты задумал, и наносит удар. Ты мертв еще до рассвета. Мариана тоже.

— Он не убил бы меня сразу, — говорит Мариана, глядя на свои руки. — Есть вещи, которых он хочет от меня гораздо больше, чем моей смерти.

От этих слов из комнаты словно высасывает весь воздух. Мы все молча смотрим на нее, пока Табби наконец не нарушает тишину.

— Подчинения?

Мариана качает головой, закрывая глаза.

— Больше, чем подчинение. Скорее, капитуляцию. Я годами бросала ему вызов. Но в основном ему просто нужна моя боль.

Она открывает глаза и смотрит на каждого из нас по очереди, на меня последним.

— Капо хочет выжать из меня каждую каплю боли, как вы выжимаете воду из полотенца. Несколько раз он был близок к этому, но всегда умудрялся сдерживаться. И если быть честной, я думаю, что причина, по которой он может сопротивляться, связана не столько с самоконтролем или соблюдением клятвы крови, которую я дала, сколько с усилением его предвкушения. Все эти годы, все эти задания, эта петля, которую он держит над головой Рейнарда… Я наконец поняла, что на самом деле речь идет не о возврате долга.

— А о чем? — спрашиваю я срывающимся голосом, как будто только что кричал.

Мариана сглатывает, затем тихо произносит: — Всё дело в прелюдии.

— Этот ублюдок! — рычу я, ощетинившись, но, прежде чем я успеваю продолжить свою гневную тираду, Коннор гремит: — Заканчивай, солдат!

Я резко поворачиваю голову и свирепо смотрю на него.

— Твоя ярость ничему не поможет! — рявкает он, встречая мой обжигающий взгляд своим стальным. — А теперь, черт возьми, сдерживайся. Твоей женщине нужен спокойный ты, а не ярость, горящая в твоих глазах.

Он прав. Он прав, и я это знаю, но от этого не легче смириться.

Я вскакиваю с кресла и начинаю расхаживать по комнате, проводя руками по волосам и что-то бормоча. Я хочу убить Морено, хочу разорвать его на части, но если я не смогу себя контролировать, то у меня не будет ни единого шанса сделать это.

Поэтому я расхаживаю взад-вперед, дышу и заставляю себя не думать о прелюдии и о том, что теперь она для меня навсегда испорчена.

Удивленно глядя на мою бурную реакцию, Табби поворачивается к Мариане.

— Я уверена, Райан уже сказал тебе, что он разговаривал с ФБР о снятии с тебя всех обвинений в обмен на Морено.

Мариана смотрит на меня, колеблется, затем кивает.

— И он сказал нам, что у тебя есть примерно сорок восемь часов, чтобы доставить бриллиант Морено, пока не истекло время твоего друга Рейнарда.

Мариана снова кивает.

— Что ж, тогда, я думаю, нам нужно отдать тебе камень и посадить на самолет.

Я замираю на месте и смотрю на Табби с полным недоверием, и во мне снова вспыхивает ярость.

— Мы не отправим ее обратно к нему! Она ни при каких обстоятельствах не должна снова оказаться рядом с ним!

— Остальная часть плана, о котором мы говорили, остается прежней, Райан, — вмешивается Коннор напряженным голосом. — ФБР оцепит любое место встречи, которое мы назначим. Снайперы на крышах, агенты, готовые ворваться внутрь, ты знаешь правила игры. Всё, что ей нужно будет сделать, — это надеть прослушку, как ты собирался сделать, и заставить его признаться в нескольких компрометирующих вещах на записи…

— Ни в коем случае, — решительно говорю я, чувствуя, как кровь стучит в ушах. — Ни за что на свете. Ты бы отправил Табби, если бы ситуация была обратной?

— Ты думаешь, это зависело бы от него? — лукаво спрашивает Табби.

Мариана отвечает задумчиво.

— Капо никогда не обыскивал меня ни перед одной из наших встреч. Он доверяет мне и никогда бы не узнал, что на мне прослушка.

Он доверяет мне. От этих слов у меня сводит желудок, как будто завтрак вот-вот выйдет наружу.

— В чем я должна заставить его признаться?

— Нет, Ангел, — говорю я, хватаясь за спинку ее кресла. Когда Мариана поднимает на меня взгляд, я качаю головой, чтобы подчеркнуть свои слова. — Этого. Никогда. Не. Случится.

Выражение ее глаз говорит мне, что я уже проиграл этот бой.

— Рейнард купил меня у Капо, когда мне было десять лет, — говорит она, твердо выдерживая мой взгляд. — Ты знал это? Вы выяснили это в ходе своих переговоров с ФБР?

Единственный звук, который я слышу, — это биение моего пульса. Вся комната сужается до маленького черного туннеля, сфокусированного на лице Марианы. Я опускаюсь в кресло рядом с ней.

— Что?

— На деньги, которые он годами воровал у Капо, — продолжает она, как будто я ничего не говорил. — Очень небольшие суммы, ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Мы с моей сестрой Ниной были в группе девушек, которых переправляли в Европу из Южной Америки в грузовом контейнере. Там не было еды, только кувшины с водой и никаких емкостей для отходов. В тот контейнер нас посадили двадцать семь человек. И только двенадцать из нас пережили поездку в Лондон. Мы все были детьми. Самой старшей, моей сестре Нине, было четырнадцать.

Краем глаза я замечаю, как Табби отшатывается и прикрывает рот рукой, но я не могу отвести взгляд от Марианы. Я не могу пошевелиться. Я даже не могу дышать.

— Обычно девушек, похищенных из деревень в моей стране, контрабандой переправляют в Тенансинго в Мексике, который является центром торговли людьми и принудительной проституции, но нас продали за границу, потому что мы были хорошенькими. У хорошеньких девушек цены выше. А Кaпo платит за них самые высокие цены из всех. Особенно за девственниц. — Она замолкает и смотрит на свои руки. — Он получает новый контейнер каждый месяц, — шепчет она.

— Господи Иисусе, — выдыхает Коннор.

Мариана выдерживает еще мгновение, затем качает головой, словно вырываясь из кошмара. Она говорит более оживленно, ее голос ясный и ровный, но в нем слышится скрытая ярость.

— Короче говоря, Рейнард отправился в порт, думая, что встретит там партию украденных картин, но был крайне удивлен, когда рабочие открыли двери. Каким-то образом документы перепутались, и вот мы оказались там: дюжина голодных, напуганных маленьких девочек в ошейниках и цепях, сбившихся в кучу среди трупов.

— У Рейнарда было при себе достаточно наличных, чтобы подкупить рабочих и забрать одну из нас. Конечно, это были люди капо. Ходили слухи, что выжили только одиннадцать девочек.

Я помню, как в порыве страсти обхватил ее рукой за шею, и она натянуто произнесла: «Мне не нравится, когда меня сдерживают», — и мне приходится сглотнуть желчь, едко подступающую к горлу.

— Позже я узнала, что мою сестру и остальных жестоко изнасиловали перевозчики еще до того, как они добрались до Капо. Но моей сестре удалось сбежать. Она схватила один из пистолетов мужчин и вышибла себе мозги. В каком-то смысле ей повезло. Скорее всего, ни одна из остальных девушек не дожила до шестнадцати.

Я понимаю, что у меня открыт рот. Понимаю, что тишина в комнате — один из самых страшных звуков, которые я когда-либо слышал, наполненный ужасом трех взрослых людей, которые повидали в своей жизни немало кошмарных вещей. Но я не могу пошевелиться. Я застыл. Всё, что я могу, — это смотреть на Мариану.

Она тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. Очевидно, что эта история сказывается на ней. Интересно, говорила ли она когда-нибудь об этом с кем-нибудь раньше.

— Прошло еще десять лет, прежде чем Капо узнал, что сделал Рейнард. Я не знаю как. Всё, что я знаю, это то, что однажды он пришел в магазин и сказал, что у меня есть выбор — погасить долг Рейнарда одним из двух способов.

Ее губы сжимаются от отвращения при одном воспоминании.

— Так что вместо того, чтобы стать шлюхой Капо, я стала его марионеткой, — говорит Мариана уже тише. — Его послушной прислужницей, которую посылали за любой безделушкой, которая ему приглянулась. К тому времени я уже была опытной воровкой. В семь лет я могла пробраться в любую запертую комнату, стащить у мужчины бумажник или часы так, что он и не заметит пропажи. Рейнард лишь отточил мои навыки. Так что для Капо было логично завербовать меня, хотя он предпочел бы, чтобы я выбрала другой путь. И вот мы здесь, спустя столько лет.

Мариана смотрит на Табби и Коннора, которые, очевидно, пребывают в том же шоке, что и я.

— Я хотела убить его, сколько себя помню. Так что, если я могу что-то сделать, чтобы помочь его обезвредить, я это сделаю.

Табби и Коннор смотрят на меня.

— Ангел, — грубо говорю я, пытаясь поймать ее взгляд. Когда мне это удается и она смотрит на меня, я говорю: — Позволь мне убить его ради тебя.

— Если мы не отдадим Морено ФБР, Мариана не сможет начать всё с чистого листа, — быстро говорит Коннор.

Я на самом деле не слушаю. Достаточно сложно сосредоточиться на том, чтобы сидеть спокойно, когда каждый нерв кричит мне пойти отрубить Морено голову и преподнести ее моей женщине на блюде.

Я хочу уничтожить его за то, что он с ней сделал. Хочу стереть его с лица земли. Хочу разорвать его голыми руками и полакомиться его костями. Я никогда не испытывал такой всепоглощающей ярости.

Пристально глядя мне в глаза, Мариана улыбается.

— Это, наверное, самая романтичная вещь, которую я когда-либо слышала, ковбой. Спасибо. И пожалуйста, не воспринимайте это как оскорбление или недостаток веры в твои способности, но вероятность того, что ты подберешься достаточно близко, чтобы убить его, очень мала.

Когда я начинаю протестовать, она прижимает палец к моим губам.

Мне нравится, когда женщина так делает. Я мгновенно замолкаю.

— Капо повсюду путешествует с шестью наемными убийцами. Он никогда не появляется в общественных местах, где его могут заманить в ловушку, окружить или взять на прицел. Никто, кроме наемных убийц — все они сицилийцы, безупречно преданные ему, — не знает, где он живет.

Мариана смотрит на Табби в поисках подтверждения. Когда Табби с сожалением кивает, она снова обращает свое внимание на меня.

— Он избежал множества покушений на свою жизнь просто потому, что всегда был готов к следующему. Капо живет, готовый умереть. Когда придумали термин «криминальный гений», они говорили о нем. Самый умный и простой способ поймать его — использовать приманку, которую он уже знает и которой доверяет.

Она убирает палец с моих губ и говорит с тихой горячностью: — И, по-моему, это не будет считаться местью за смерть моей сестры, если я не буду иметь никакого отношения к гибели Капо. Я не могу быть сторонним наблюдателем, пока все остальные делают всю работу. Как ты выразился ранее, что бы ты почувствовал, если бы ситуация была обратной?

Я хочу ответить, что ситуация совершенно иная, потому что она моя, и моя работа — защищать ее любым способом, но слова застреваю у меня во рту, как прокисшее молоко.

Потому что правда в том, что если бы кто-то поступил с одной из моих сестер так же, как Винсент Морено поступил с Марианой и всеми теми безымянными девушками, которые были чьими-то сестрами, дочерями и лучшими подругами, то ни рай, ни ад не смогли бы помешать мне отомстить.

Я тяжело сглатываю и надолго задумываюсь, борясь со своей совестью, своим эго и всеми мужскими инстинктами в моем теле.

Возможно, это самая тяжелая битва в моей жизни.

Наконец, после вечности молчаливых дебатов чаша весов склоняется в одну сторону, и я делаю глубокий вдох.

— Хорошо.

Мне приходится выдавливать слова сквозь зубы огромным усилием воли.

— Но, если я хотя бы почувствую, что что-то идет не так, я войду сам, с оружием наперевес и я вытащу тебя. — Я смотрю на Коннора, давая ему понять, что в моих глазах он видит воина-камикадзе. — И этот план должен быть чертовски надежным, иначе я на это не подпишусь. Ты меня слышишь?

— Я слышу тебя, брат, — тихо говорит он.

Я встаю, несколько раз прохаживаюсь по комнате, делаю еще несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки. Все молча наблюдают за мной.

В конце концов я решаюсь заговорить, не сорвавшись на крик.

— Начнем с главного. Нам нужно выбрать место для встречи. Оно не должно быть публичным, и не только потому, что Морено на это не согласится, но и потому, что мы хотим минимизировать сопутствующий ущерб, если что-то пойдет не так и придется применять оружие. Но там также должно быть достаточно укрытий для агентов ФБР и несколько точек входа и выхода, чтобы они могли войти, а мы — выйти. В нейтральном месте, чтобы не вызвать никаких подозрений, но в идеале достаточно близко к аэропорту, чтобы Капо можно было быстро перевезти, прежде чем его люди перегруппируются и предпримут контратаку, чтобы вернуть его.

Губы Марианы изгибаются в легкой, нервирующей улыбке.

— Как насчет ада?

Следующий час мы обсуждаем логистику. Точнее, мы с Коннором обсуждаем, а Райан ходит по комнате, как тигр в клетке, и старается ничего не сломать.

Его стремление защищать не должно меня удивлять. В конце концов, он солдат. Как правило, они без колебаний готовы отдать жизнь, чтобы защитить то, что им дорого. Его научили в первую очередь думать о других и сосредотачиваться на миссии, на целях и результатах, а не на чувствах и причинах.

Но его реакция на мою историю меня удивила. И его немедленное и искреннее предложение убить Капо вместо меня, и его готовность подавить в себе инстинкт защитника — и свою гордость — ради того, чтобы позволить мне участвовать в плане, к которому он явно не хочет меня привлекать.

Другими словами, Райан уважает мои желания. Вопреки здравому смыслу и, должно быть, значительному натиску тестостерона, бьющемуся в его голове. Он явно хочет запереть меня в шкафу, чтобы я была в безопасности, но он делает то, чего хочу я. И, судя по всему, ему это дается с трудом.

Если бы я уже не была так увлечена им, одного этого было бы достаточно, чтобы влюбиться.

Я никогда не встречала альфа-самца, которого можно было бы назвать покладистым.

— Итак, чтобы подвести итог, — говорю я, когда в разговоре наступает затишье. — Я договорюсь о встрече с Капо во Дворце. Я приду с прослушкой и наушником, которые будут принимать и передавать сигнал из фургона ФБР, припаркованного неподалеку. Я покажу Капо бриллиант и обязательно упомяну, что он приказал мне забрать его, как и в случае с другими заданиями. Затем спрошу его, какая у меня будет следующая работа, заведу светскую беседу о его бизнесе, предложу обсудить нашу совместную историю или что-то еще, что поможет мне выведать подробности его преступной деятельности. Если с ним будут девушки, как обычно, это будет несложно. Как я пойму, что вы уже достаточно услышали?

— Ты услышишь, как ответственный агент подаст сигнал через твой наушник, — говорит Коннор. — И тогда погаснет весь свет. Тебе нужно упасть на пол и оставаться там, пока мы не наденем на Морено наручники.

— Она будет как на ладони! — горячо возражает Райан. — Когда погаснет свет, Морено поймет, что что-то не так, и на кого он тогда свалит вину?

— Сомневаюсь, что он заподозрит меня, но, если заподозрит, я смогу защититься. В прошлый раз, когда я встречался с Капо, я пришла с полудюжиной ножей. Главная проблема — его люди. Они никогда не отходят от него дальше, чем на несколько футов, и они хорошо вооружены.

— Ты можешь как-нибудь остаться с ним наедине? — спрашивает Табби.

Райан перестает расхаживать по комнате, напрягается и сжимает руки в кулаки.

Заметив его убийственное выражение лица и напряженную позу, Табби говорит: — Ого. Ты только что превратился в настоящего мутанта-трансформера, чувак. Расслабься на секунду. Мы просто рассматриваем возможные варианты.

Взбешенный, Райан отвечает, стиснув зубы.

— Рассмотрите другие варианты.

— Милый, — мягко говорю я.

Райан переводит на меня ледяной взгляд.

Игнорируя тот факт, что в комнате есть еще двое человек, я говорю: — Ты самый удивительный мужчина, которого я когда-либо встречала.

Он моргает, и его ледяные глаза начинают таять.

— Спасибо тебе за то, что ты меня так защищаешь. Я знаю, для тебя это очень тяжело.

Его руки медленно разжимаются. Он делает глубокий вдох.

— И я знаю, что ты предпочел бы, чтобы всё пошло не так, как идет сейчас, и что тебя убивает мысль о том, что я буду в опасности.

Райан сглатывает, складывает руки на груди и смотрит в пол.

— Убивает — слишком мягкое слово, — хрипло говорит он.

— Я знаю. Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, но не голову, поэтому стоит и сердито смотрит на меня из-под опущенных бровей.

Боже, он восхитителен.

— Когда всё закончится, мы устроим ужин в L'Ami Louis в Париже и будем наслаждаться шампанским, устрицами и уткой-конфи, держась за руки и любуясь закатом над Сеной. Потом мы обсудим, сколько времени в году мы хотим проводить в Марокко, а сколько — на Манхэттене.

— Боже, — стону я. — Ты снова несешь меня! Я не инвалид!

Райан, держащий меня в своих объятиях, пока мы спускаемся в лифте, целует меня в висок.

— Я мужчина, ты женщина, — объясняет он ни с того ни с сего.

— Я не понимаю твоей логики.

— Это потому, что твой основной гормон — эстроген.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя убили?

— Тебе нет необходимости идти пешком, когда рядом с тобой мужчина, который хочет нести тебя.

Двери лифта открываются, и мы входим в дом. Райан подает сигнал к включению света, и лампы загораются. Затем он поворачивается и направляется в сторону спальни.

— Продолжай в том же духе, и мои ноги атрофируются, — говорю я. — Подожди. Ты используешь меня просто как тренировку для своих бицепсов?

Он не отвечает, но его улыбка в высшей степени подозрительна.

— Прекрасно. Двигаемся дальше. Где бриллиант?

— Ты одержима этим гребаным камнем, ты знаешь это? — ворчит Райан, потом разворачивается и направляется обратно на кухню.

Перед холодильником он ставит меня на ноги, достает пакет молока и ставит его на стол, затем бросает на меня многозначительный взгляд.

— Ты думаешь, у меня дефицит кальция?

Его глаза демонстративно закатываются. Он берет пакет и трясет его.

Когда внутри пакета что-то начинает дребезжать, я ахаю и прикрываю рот рукой.

— Нет! Ты не мог! Там?

— Почему бы и нет? Он же не испортится. И кому придет в голову искать в холодильнике старый большой голубой бриллиант? Любой, кто попытается проникнуть в это место — кстати, у него ничего не выйдет, сюда даже паук не пролезет, — будет искать сейф. Он у меня есть, но я храню в нем только криптотелефоны. Хочешь посмотреть?

Райан снова гремит пакетом молока. Потеряв дар речи, я киваю.

Он поворачивается к шкафу, достает стакан и ставит его на стол, затем наливает в него молоко, пока из пакета не выпадает большой кусок чего-то с громким шлепком, разбрызгивая молоко по столешнице.

Райан пальцами выуживает бриллиант из стакана и поднимает его. Даже несмотря на то, что с него капает молоко, камень сияет жутковатым серо-голубым светом.

Он протягивает его мне. Я беру его без слов и просто смотрю на то, как бриллиант блестит у меня на ладони. Я думаю о наследнице, которая умерла разоренной, и короле, потерявшем голову, и меня охватывает трепет.

Через мгновение я обретаю дар речи.

— А драгоценности короны лежат в ящике для овощей?

— В морозильной камере, — отвечает он без колебаний. — Завернутые в белую бумагу для мяса с надписью «свиной окорок».

Меня беспокоит то, что я действительно верю ему.

Райан протягивает руку. Я возвращаю ему бриллиант, молча наблюдая, как он небрежно опускает его обратно в пакет из-под молока, а затем наливает поверх него молоко из стакана. Он закрывает упаковку, убирает ее обратно в холодильник, споласкивает руки и стакан в раковине, затем оборачивается и смотрит на меня.

— Что? — спрашивает он, когда видит мое лицо.

— Этот камень стоит больше двухсот миллионов долларов. И ты хранишь его в пакете из-под обезжиренного молока в своем холодильнике.

— Это просто красивый камень, дорогая. Он стоит только того, во что верят люди. Для меня это всего лишь средство для достижения цели.

— Какой цели?

Райан медленно подходит ко мне, берет мое лицо в свои ладони и говорит: — Ты больше не будешь работать на монстра. Ты больше не будешь связывать простыни и исчезать после ночи со мной. Ты больше не будешь делать ничего, что не делает тебя счастливой или не вызывает эту прекрасную улыбку на твоем лице.

Он нежно целует меня, обхватив мою голову руками. Это глубокий, медленный и до боли сладкий поцелуй, от которого можно влюбиться.

Я отстраняюсь, слегка вздохнув.

— Не убегай, — говорит он тихим и серьезным голосом. — Пообещай мне, что ты больше никогда от меня не убежишь.

Мое сердце бьется, как крылья колибри, запертой в груди точно в клетке.

— Знаешь, говорят, что обещания даются для того, чтобы их нарушать. Давай не будем искушать судьбу.

Райан снова находит мой рот и целует меня так, словно я вся принадлежу ему и всегда буду принадлежать. Я сжимаю его рубашку в кулаках, пока он осыпает меня поцелуями.

— Я не хочу, чтобы ты это делала, — грубо говорит он, отстраняясь ровно настолько, чтобы произнести эти слова, затем снова целует меня, на этот раз более голодно, его руки крепче обхватывают мою голову. — Это дерьмо с Морено — последнее, чего я хочу.

— Я знаю, — шепчу я.

Он прикусывает мою нижнюю губу, втягивая ее в рот.

— Ты также знаешь, почему я согласился на это, верно?

Я киваю, прижимаясь к нему. Его рука скользит по моей талии. Райан запускает пальцы в мои волосы.

— Почему? — спрашивает он мне на ухо.

Я знаю, что он хочет от меня услышать, но я не могу произнести эти слова вслух. Поэтому лишь издаю тихий звук и качаю головой.

— Трусиха, — шепчет он, затем без предупреждения подхватывает меня на руки и направляется в спальню.

На этот раз я не отпускаю дурацких комментариев по поводу его бицепсов. Я обнимаю его, пока Райан проходит мимо стены с суккулентами, и смотрю на его красивый профиль. По моему телу разливается жар, потому что я знаю, что он собирается сделать, как только мы доберемся до спальни.

И он это делает. Райан укладывает меня на кровать, снимает ботинки, молча снимает с меня всю одежду, опускается на колени и целует меня.

Я выгибаюсь и в отчаянии выкрикиваю его имя.

— Тсс, — мягко успокаивает он меня. — На этот раз мы не будем торопиться. Я всегда хотел делать это медленно, но в итоге всё всегда заканчивалось быстро и жестко.

Он наклоняется и нежно целует мой клитор. Я вздрагиваю и втягиваю воздух.

— Тише, Ангел, — шепчет он. — Просто почувствуй это.

Его теплое дыхание касается моей обнаженной кожи. Это так чувственно и сексуально — знать, что я полностью открыта перед ним и он может видеть всё, но Райан просто лениво проводит своими грубыми ладонями по моему животу и груди, нависая надо мной, словно у нас в запасе всё время мира, поглаживая мою кожу так, словно завтра никогда не наступит.

Он нежно прижимается носом к промежности, глубоко вдыхая. От этого по спине пробегают мурашки. Сердцебиение учащается. Райан нежно покусывает внутреннюю сторону бедер, словно пробует мою плоть на вкус. Время от времени он проводит языком по месту, где укус был слишком сильным, чтобы унять жжение.

Он снова целует меня между ног, протягивая руку, чтобы сжать мою ноющую грудь, и я стону, не в силах сдержаться.

— Боже, мне нравится этот звук, — выдыхает он и скользит языком глубоко внутрь меня, одновременно пощипывая мои твердые соски, проводя большими пальцами по твердым вершинкам.

Жар разливается по всем моим нервным окончаниям. Я закрываю глаза и покачиваю бедрами, желая приблизиться, нуждаясь в том, чтобы его рот был на мне, внутри меня, везде одновременно. Я чувствую, что умираю от голода, что разорвусь на части, если он не войдет в меня в ближайшее время, и я говорю ему задыхающимся шепотом, что мне нужно почувствовать его, сейчас.

— О, она думает, что главная здесь, — усмехается Райан. — Как мило.

Он продолжает поглаживать мой сосок большим пальцем, а другой рукой проводит по моему телу, раздвигает ягодицы и приподнимает меня, чтобы я оказалась ближе к его лицу. Затем начинает медленно посасывать меня, его язык влажный и горячий, губы втягивают, а грубая подушечка большого пальца поглаживает мои внешние половые губы.

— Пожалуйста, — шепчу я, извиваясь напротив его рта, давление нарастает. — Боже. Пожалуйста.

— Скажи мне, что ты чувствуешь, — резко говорит Райан. Дрожь в его голосе говорит о том, что он вот-вот потеряет контроль, и осознание того, что это происходит из-за меня, из-за моей реакции на него и на то, что он со мной делает, распаляет меня еще сильнее.

— Так хорошо, — шепчу я. — Потрясающе. Такое чувство… такое чувство, будто я твоя.

От его стона по моему телу пробегает такая невероятная волна возбуждения, что я вздрагиваю. Его язык быстрее скользит по моему клитору, а большой палец проникает в меня, но этого недостаточно.

— Пожалуйста, — снова умоляю я, и между моих ног пульсирует волна удовольствия.

— Не кончай пока, детка. Просто почувствуй это. Просто дыши.

От его шепота я вздрагиваю. Голос Райана такой мягкий и в то же время такой жесткий, такой уверенный и чертовски сексуальный, что я не могу удержаться и начинаю двигаться быстрее, прижимаясь к его губам. Я сжимаю свою грудь, чтобы пощекотать соски, а он впивается руками в мои бедра, пытаясь удержать меня на месте.

— Посмотри, как ты возбудилась для меня, — тихо говорит он, а затем проводит языком вверх и вниз по моей промежности, поглаживая и лаская, пока снова не оказывается сверху и не начинает кружить языком, отчего я стону и вздрагиваю. — Черт, — шепчет он. — Мне нравится, как ты реагируешь на меня, Ангел.

Он больше не может ждать. Райан встает, стягивает через голову футболку, расстегивает ширинку и сжимает свой член в руке.

— Мне нужен твой рот, милая, — хрипит он.

Я сажусь, придвигаюсь ближе к нему, обхватываю рукой толстое основание его члена и просовываю головку между губами.

Его тихий стон — моя награда.

Я поглаживаю его ствол, смачивая головку, а затем беру его глубже в рот и сосу, ощущая его упругость и жар на своем языке. Райан шипит, запуская руки мне в волосы, и двигает бедрами, глядя на меня сверху вниз, пока я сосу его член.

Он задыхается, когда я провожу языком до самого основания, и вздрагивает, когда я обхватываю другой рукой его яйца. Я начинаю двигаться в мучительно медленном ритме, лаская его ртом, что позволяет мне чувствовать каждый бугорок и вену, наслаждаться его теплом и вкусом, слушать, как его стоны становятся всё громче и прерывистее.

— Пока достаточно, — тяжело дышит он. — Я хочу кончить тебе в рот, но не… О черт.

Я кружу языком вокруг его набухшей головки. Райан наблюдает за мной, полуприкрыв глаза, с открытым ртом, волосы падают ему на лоб, а грудь вздымается при каждом вдохе. Его руки по обе стороны от моей головы дрожат.

Затем внезапно я снова оказываюсь на спине. Он нависает надо мной, большой и сильный, мужчина-гора, его полуприкрытые глаза полны похоти и обладания.

— Раздвинь ноги, — мягко приказывает он, — и насади эту сладкую киску на мой член.

Я подчиняюсь ему, опускаю руку к его эрекции, нахожу ее и двигаю вперед-назад между своих ног, пока она не становится влажной. Райан неподвижно нависает надо мной, уперев руки по бокам от меня и напрягая каждую мышцу, пока я ввожу головку его члена в себя, слегка наклоняя бедра, чтобы найти правильный угол.

— Помедленнее, — предупреждает он, когда я начинаю сопротивляться. Я опускаю голову на матрас, с трудом втягиваю воздух в легкие и очень медленно двигаю бедрами, чтобы он мог войти в меня, дюйм за прекрасным, твердым дюймом, пока не окажется внутри полностью.

— Ты все еще в джинсах, — говорю я, затаив дыхание.

Райан отвечает хриплым голосом.

— Я сниму их через минуту. Сначала мне нужно, чтобы ты была вот так. А теперь прижмись к моему члену, детка, и поцелуй меня.

Я притягиваю его голову к себе и глубоко целую, мои бедра дрожат по обе стороны от его бедер, а сердце бьется как гром. Затем, очень медленно, я начинаю двигаться круговыми движениями. Это так приятно, что я сжимаю его упругие ягодицы и трусь об него, потираясь чувствительным клитором о его таз и не выпуская из себя его пульсирующий член.

— О боже, это мое новое любимое занятие, — тяжело дышу я. — Ты такой твердый. Как камень.

— Дай всему этому раскрыться. Не торопись. Просто почувствуй меня. Почувствуй, как нам хорошо вместе.

Райан опускает голову и втягивает в рот мой сосок. Я выгибаюсь, задыхаясь, мне хочется смеяться, плакать и кричать одновременно, все эти эмоции захлестывают меня, и мне приходится бороться за каждый вдох.

— Мой прекрасный Ангел, — шепчет Райан, касаясь губами моей груди и посасывая ее. Его мягкие волосы щекочут мою кожу. Его голос становится тише. — Ты знаешь, что завладела моим сердцем.

Я сдерживаю всхлип.

Он прижимается ко мне всем телом. Затем вдыхает аромат моей шеи, издает глубокий стон удовольствия и двигает бедрами.

— Давай, детка, — нежно подбадривает он, когда я замираю. — Это твой член. Трахни его.

Я закрываю глаза и провожу руками по его мускулистым рукам, наслаждаясь силой, которую я чувствую в них. Затем выдыхаю задержанный воздух и покачиваю бедрами.

Райан рычит от удовольствия, поэтому я делаю это снова. И снова. И снова.

Он горячий, тяжелый и твердый. Всё его тело накачанное и мужественное, и мне это так нравится, что я не могу удержаться и не полапать его, как жадное маленькое голодное животное. Я поворачиваю голову к его руке и впиваюсь зубами в мышцу, слушая, как он тяжело дышит и тихо стонет. Я такая мокрая, что слышу, как хлюпает, когда я трусь об него, но мне всё равно. Я не в состоянии мыслить рационально. Я почти в бреду.

Он берет инициативу в свои руки и начинает медленно и глубоко входить в меня, прижимаясь губами к моей шее. Мои соски трутся о его грудь при каждом движении, посылая волны удовольствия по всему телу, а внутри меня нарастает напряжение, с каждым толчком его члена становясь всё сильнее.

— Я близко, — выдыхаю я, дрожа от потребности в освобождении.

— Держись, детка. Выдохни. Будет намного сильнее, если ты сможешь сдержаться.

Райан продолжает двигаться, покачивая бедрами в мучительно медленном, ровном ритме, и его горячее дыхание обжигает мой слух. Когда я вскрикиваю, почти теряя самообладание, он замирает и покрывает нежными поцелуями мою шею и плечи.

Я тяну его за волосы, желая закричать, желая кончить, но в то же время желая удержаться, делая глубокие вдохи и бесконтрольно дрожа под ним.

— О, черт, ты как раз вовремя, — шепчет он, когда я сжимаю его в объятиях. Райан поднимает голову и смотрит мне в глаза. Наступает момент, долгий, бездонный момент, когда мы просто смотрим друг на друга, и наши сердца отражаются в наших глазах, и между нами всё обнажено.

Затем он выдыхает и входит в меня, и я теряю самообладание.

Мое тело выгибается, когда оргазм захлестывает меня, напрягая мышцы и сбивая дыхание. Я вскрикиваю, бессмысленно извиваясь, сходя с ума под ним, когда он входит в меня снова и снова, постанывая от удовольствия, наблюдая, как я кончаю, сквозь прищуренные глаза.

Райан, Райан, Райан.

Я выкрикиваю его имя — или рыдаю, — я не знаю, и мне всё равно. Меня больше ничего не волнует, кроме него, кроме этого, этого вихря грома и молний, воющих ветров и обжигающего дождя… Это может быть рай, а может быть ад, и когда я понимаю, что это не имеет значения, пока Райан со мной, это окончательно разрушает то, что осталось от стены вокруг моего сердца.

Всё рушится. Все мои сомнения. Весь мой страх. Все мои глупые оправдания.

Я действительно принадлежу этому мужчине, как бы я ни пыталась это отрицать, как бы ни насмехался надо мной мой рациональный ум. Как бы безумно и невероятно это ни было.

Я принадлежу ему.

А потом Райан смеется. Громко, запрокинув голову, — дикий, безумный смех, как будто он только что сбежал из тюрьмы.

— Да, так и есть, — говорит он, всё еще смеясь, и тут я понимаю, что произнесла это вслух.

Он переворачивается на спину, плавно увлекая меня за собой благодаря силе своих рук. Мои волосы рассыпаются по плечам и груди, а я смотрю на него сверху вниз, с трудом открывая глаза от переполняющего меня удовольствия, чувствуя, как глубоко и сильно он входит в меня. Я всё еще трепещу вокруг него, и мое тело всё еще пульсирует внутри, поэтому я следую ритму пульса и двигаюсь навстречу его члену, запрокидывая голову и закрывая глаза.

Его руки сжимают мои бедра. Райан толкается в меня, его дыхание становится хриплым и гортанным.

— Посмотри на себя, ты такая красивая. О боже… — Он прерывается со стоном, прижимаясь ко мне всем телом. — Блядь! Я сейчас кончу! Ангел, твой рот, дай мне свой ротик…

Райан прерывается с еще одним стоном, на этот раз отчаянным.

Мне удается спуститься вниз и взять его в рот как раз в тот момент, когда он начинает кончать, горячо изливаясь мне на язык. Он кричит, его голова откинута на подушку, все мышцы живота и рук напряжены.

Я глотаю. Райан извивается на одеялах, тянет меня за волосы, выходит из-под контроля, рычит, как животное, пока кончает мне в рот. Я наслаждаюсь каждой секундой, его вкусом, его полной отдачей — всем.

Он кончает так же, как и делает всё остальное, выкладываясь на 1000 процентов. Он кричит до хрипоты, восхваляя меня, заставляя меня чувствовать себя прекрасной, как будто сказки могут быть правдой, а «долго и счастливо» — реальной возможностью. Когда всё заканчивается и Райан обессиленно лежит, тяжело дыша, с блестящей от пота грудью, я сажусь на пятки и просто смотрю на него. Впитываю его взглядом, запоминая каждую золотистую линию его тела.

Потому что в какой-то темной части моего сердца, как бы сильно я ни хотела в них верить, я знаю, что сказки — неправда.

Райан приоткрывает один глаз и всматривается в меня.

— О нет. Я вижу дым. Ты думаешь.

— Нет, я любуюсь картиной.

— Что это за картина?

— Картина, на которой изображен большой, сильный мужчина, обессиленный и беспомощный в моих руках.

— Ну, — говорит он хриплым голосом, — не полностью беспомощен. — Его член, всё еще возбужденный, подергивается у живота. Когда я смеюсь, он протягивает руки. — Иди сюда.

Я подползаю и прижимаюсь к нему, устраиваясь под его рукой и закидывая ногу на его бедро. Райан целует меня в лоб и крепко обнимает одной рукой. Другая рука скользит по моей руке, вызывая мурашки. Я кладу голову ему на грудь, прислушиваюсь к ровному биению его сердца и закрываю глаза.

— Расскажи мне историю, Мариана, — шепчет Райан, касаясь губами моего лба.

— Историю? Какую историю?

— Историю о маленькой девочке, которая жила в горах и ела землю, чтобы выжить, — говорит он с бесконечной нежностью. — Историю о тебе.

Я прижимаюсь лицом к его шее. Он крепче обнимает меня, почувствовав, как меня сотрясает дрожь. Затем, когда я набираюсь смелости и решаю, с чего начать, я делаю глубокий вдох и начинаю.

— Давным-давно жила-была застенчивая маленькая девочка по имени Мариана. Она родилась в Колумбии, в маленькой деревушке Ченге, в провинции Сукре, на северном побережье Карибского моря. Большинство местных жителей занимались разведением крупного рогатого скота, но родители Марианы выращивали авокадо. Однако, чем бы они ни занимались, жители этого региона были бедными. Крестьянами. Девочка поняла это лишь много лет спустя. Она думала, что дикие холмы, по которым она бродила со своей лохматой желтой собакой, — это рай.

Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, гадая, знал ли Райан, что было бы легче рассказать это так, как будто это случилось с кем-то другим — просто с девушкой из истории, а не со мной.

Я решаю, что, скорее всего, знал.

— Колумбия была — и остается — страной невероятной красоты, но в то же время жестокой. Она уже более пятидесяти лет втянута в гражданскую войну. Люди думают, что кофе и наркотики — главное топливо ее экономики, и это действительно так, но есть еще похищения с целью наживы, наемные убийцы и эскадроны смерти, которые бродят по сельской местности и получают деньги от правительства за подавление любых восстаний.

Я тяжело сглатываю, пытаясь протолкнуть ком в горле, и продолжаю: — Страдание там — большой бизнес. Смерть — общепринятая часть жизни. Но в крошечном Ченге всё было хорошо. Мариана и ее старшая сестра Нина помогали родителям на ферме, ходили в деревенскую школу и вели нормальную, счастливую жизнь.

Сердце Райана под моей щекой бьется быстрее. Он инстинктивно понимает, что сейчас произойдет, еще до того, как это сорвется с моих губ.

— Пока однажды ночью военизированные формирования не пришли перед рассветом и не начали вытаскивать людей из их домов.

Я закрываю глаза и слушаю биение сердца Райана, боль опустошения сжигает меня даже спустя все эти годы.

— Солдаты отвели всех в центр деревни. Было так много криков, так много неразберихи, так много блестящих черных луж крови. Некоторым, в том числе Мариане и ее сестре, удалось сбежать в горы. Но они не могли спастись от криков, которые продолжались всю ночь — ужасные крики, выстрелы и вопли, эхом разносящиеся по горам, словно голоса разъяренных призраков. Когда всё закончилось, военизированные формирования подожгли всё вокруг. Мариана и ее сестра, прижавшись друг к другу, сидели высоко на ветвях дерева, на которое они забрались, и смотрели, как единственный дом, который они когда-либо знали, сгорает дотла.

— Я знаю эту историю, — говорит Райан низким, хриплым голосом. — Я слышал о Ченге. Утверждалось, что колумбийское правительство помогало партизанам из Революционных вооруженных сил Колумбии в убийствах.

— Это предполагалось, но так и не было доказано. В любом случае, это не имеет значения. Когда над деревней взошел рассвет, родители Марианы и почти все остальные, кого она когда-либо знала, были мертвы. Поля с авокадо дымились и почернели. Скот был забит. Ее любимый желтый пес неподвижно лежал в грязи, у него не хватало половины головы.

Мне становится всё тяжелее это произносить, но я продолжаю: — В то время Мариане было шесть. Ее сестре Нине — десять. Следующие четыре года они прятались в холмах с несколькими другими детьми, живя как падальщики, маленькие ночные животные, ворующие всё, что могли, в близлежащих деревнях, чтобы выжить. Они прятались от партизан, которые время от времени проносились мимо, голодные, грязные и забытые остальным миром.

— Господи, — говорит Райан сдавленным голосом.

Я грустно улыбаюсь.

— Нет. Он так и не показался в Ченге. Он тоже забыл о них.

Райан переворачивает нас на бок, придвигает меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди, и подтягивает колени к моим. Он крепко обхватывает рукой мою талию и зарывается лицом в мои волосы.

— Однажды, — продолжаю я, и мой голос звучит очень глухо в моих собственных ушах, — партизаны наконец поймали детей. К тому времени они были очень слабы. Кожа да кости, огромные запавшие глаза на покрытых вшами головах. Нескольких мальчиков из группы быстро убили. Их шеи были такими хрупкими, что их было легко сломать. Но девочки… что ж. К сожалению, девочки были красивыми. По крайней мере, так говорили мужчины, которые вытаскивали их, брыкающихся и кричащих, из укрытий. Они произносили такие слова, как «красивая», «деньги» и «чистая», и, хотя девочки не знали, что эти слова означают, они понимали достаточно, чтобы испугаться. Их продали торговке людьми по имени Беатрис, женщине с золотыми зубами и без души, которая сняла с них одежду и осмотрела, чтобы узнать, были ли они когда-либо с мужчиной.

Позади меня Райан тяжело дышит. Его тело дрожит в ответ на мои слова, но, как ни странно, я чувствую себя всё более и более спокойно, пока продолжаю говорить, словно выпускаю яд из своих вен.

— Девушек отвезли в порт. Их вместе с остальными девушками из других деревень погрузили в транспортный контейнер. Там не было света. Не было еды. Каждую девушку приковали к стене, надели ей на шею ошейник, а на лодыжки и запястья — стальные наручники. Рядом с каждой девушкой стояла пластиковая бутылка с одним галлоном питьевой воды. Они сидели в темноте дни, которые тянулись как десятилетия, слушая жалобные крики друг друга и позывы к рвоте от морской болезни, пока одна за другой не замолчали и не осталось лишь несколько хнычущих голосов. К тому времени, когда раскачивание прекратилось и двери со скрипом открылись, никто из них вообще не издавал никаких звуков. Немые и несчастные, они подняли глаза к свету.

Я должна остановиться. У меня перехватило дыхание, как и в тот раз, когда со скрипом открылась дверь контейнера и я впервые увидела испуганное лицо Рейнарда.

К тому времени я была никем. Даже не была человеком. Я была животным. Единственным инстинктом, который у меня остался, была первобытная ярость.

Я словно вижу фильм, проецируемый прямо на мой мысленный экран, как Рейнард прижимает платок к носу. Он отшатывается на несколько шагов, не в силах вынести вонь человеческих экскрементов и гниющих трупов.

— Меня вытащили из контейнера последней. Я не могла ходить, поэтому они вытащили меня за одну руку и бросили к ногам Рейнарда. Я лежала в грязи, пока они загоняли других девушек в автобус, который ждал, чтобы отвезти нас к Капо. Я думала, что умру. И мне было всё равно. Даже крик сестры, звавшей меня по имени, не тронул меня. Затем Рейнард опустился на колени и убрал волосы с моего лица. Когда я подняла на него глаза, то увидела слезы на его щеках.

Я понимаю, что снова говорю от первого лица, когда чувствую слезы на своих щеках. Я не утруждаю себя тем, чтобы их вытирать. Это почти конец истории.

— В последний раз я видела свою сестру через грязное окно желтого автобуса. Она что-то кричала, но по какой-то причине я ее не слышала. Я ничего не слышала. Потом автобус уехал.

Я помню это как сейчас — кровь, текшую из носа сестры, и ее руки, прижатые к окну автобуса.

— Рейнард подхватил меня на руки. Когда он нес меня к своей машине, ему на плечо села стрекоза с переливающимися голубые крыльями. Я никогда не забуду цвет этих крыльев. Стрекоза посмотрела на меня и сказала: «Выживи». Я знаю, что у меня, должно быть, были галлюцинации, но именно это она и сказала. «Выживи». И почему-то в моем сознании стрекоза была моей сестрой, и она говорила мне: «Живи, живи за всех нас, за всех девочек в этой темной клетке, которые никогда не станут женами, матерями и возлюбленными. За всех девочек, у которых украли детство, которые подвергались жестокому обращению и были проданы взрослыми без всякой заботы, как подержанный автомобиль».

Райан смотрит на меня, не моргая, и тяжело дышит. Я вижу какую боль ему доставляет моя история. История полная жестокости и несправедливости. Но я продолжаю

— Поэтому я сделала то, что сказала мне стрекоза. Я выжила. Рейнард ухаживал за мной, пока я не выздоровела. Он был добр, вырастил меня, дал образование и продолжал воровать деньги с операций Капо, чтобы время от времени спасать маленькую девочку от кошмара.

Конец истории дается мне легче, благодаря воспоминаниям, связанным с Рейнардом. Поэтому чуть более спокойным тоном я продолжаю: — И каждый раз, когда я краду что-нибудь по просьбе Капо, я чту память моей сестры и тех погибших девочек, оставляя тотем в виде стрекозы, прекрасного существа с очень короткой жизнью. Существа, которое посетило меня, когда я была близка к смерти, и дало мне смысл жить. Я знаю, что без этой стрекозы на плече Рейнарда я бы не пережила ту ночь.

После того, как я замолкаю, наступает полная тишина. Сердцебиение Райана отдается у меня под лопатками. Его дыхание прерывистое, и рука, которой он обнимает меня, слегка дрожит. Наконец, он запечатлевает нежнейший из поцелуев на моем затылке.

Я поворачиваюсь и обнимаю его за плечи, пряча лицо у него на груди.

Райан прижимает меня к себе, его ноги переплетаются с моими, низкий вздох срывается с его губ.

— Ангел, — хрипло шепчет он, — ты чудо. Я так благодарен, что ты выжила. И пока ты жива, я хочу быть рядом с тобой.

Я заливаюсь слезами.

Он не пытается меня успокоить, а просто крепко прижимает к себе, позволяя мне черпать силы из него и давая возможность выплакаться. Когда я перестаю всхлипывать и вытираю сопли, Райан идет в ванную, возвращается с влажным полотенцем и аккуратно вытирает мои щеки и нос. Затем он снимает джинсы и нижнее белье, забирается под одеяло и снова прижимает меня к себе: одна рука у меня под головой, а другая крепко обхватывает мою талию. Его теплое и нежное дыхание щекочет мои плечи.

Я влюбляюсь в него так, как умирающие испускают свой последний вздох: безвозвратно, с надеждой и ужасом одновременно перед тем, что ждет его по ту сторону.

Мы спим.

Я не знаю, как долго это длится, но мы оба просыпаемся одновременно, наши руки и губы находят друг друга, наши тела и сердца идеально настроены на одну волну. Райан занимается со мной любовью с такой нежностью, что мне становится больно, потому что это так откровенно. С меня сняли жесткую защитную оболочку, которую я носила так долго. Я — всего лишь оголенные нервы, бьющееся сердце и ненасытный голод. Жажда по нему, по этому прекрасному мужчине, который с самого начала увидел меня, который так легко разглядел, кто я на самом деле, и принял меня без осуждения или страха, только с добродушием и распростертыми объятиями.

Он дает мне надежду для человечества.

— Который час? — спрашиваю я несколько часов спустя, когда мы оба насытились и вспотели, запутавшись в объятиях друг друга под смятыми простынями.

— Не знаю, — сонно отвечает Райан. Он поворачивает голову на подушке и смотрит на меня, улыбаясь. — А что, ты готова снова отправиться в путь?

Мой смех низкий и счастливый.

— Конечно, если у тебя есть инвалидное кресло под рукой. Я не думаю, что смогу нормально ходить еще неделю.

Райан выглядит так, будто это лучший комплимент, который он когда-либо получал. Сияя, он приподнимается на локте и целует меня в плечо.

— Тебе не нужно ходить, помнишь? У тебя есть твое личное кресло-каталка прямо здесь. — Он сгибает руку, заставляя вздуться мышцы бицепса, и я смеюсь.

— Ты сумасшедший.

— Я сошел с ума из-за тебя. — Он улыбается мне, и я чувствую себя такой невесомой и легкой, словно меня подключили к баллону с гелием.

— Мне нужно в душ, — говорит Райан, откидывая одеяло. — Ты со мной?

— Подогрей мне воды. Сейчас буду.

— Не задерживайся, Ангел. Я люблю погорячее.

Он подмигивает, встает с кровати и радует меня видом своего великолепного зада, пока голышом шествует в ванную. Я потягиваюсь под одеялом, чувствуя боль во всех мышцах, пытаясь не позволить мрачным мыслям о том, что произойдет завтра, вторгнуться в мой маленький счастливый оазис.

Но как только я пытаюсь отогнать свои тревоги, они возвращаются с новой силой, и момент испорчен.

Пока в ванной льется вода, я сажусь в кровати и провожу руками по лицу. Мне уже несколько часов не дает покоя мысль о том, чтобы связаться с Рейнардом, и теперь она превратилась в полномасштабную атаку, которой я больше не могу сопротивляться, если хочу сохранить рассудок.

Я не знаю точно, что я могу ему сказать, но, по крайней мере, мне нужно сообщить ему, что бриллиант у меня и я скоро вернусь.

Райан насвистывает в ду́ше, когда я поднимаюсь с кровати. Я достаю телефон, который он дал мне, из кармана джинсов, брошенных на пол несколько часов назад, и набираю номер Рейнарда.

Телефон звонит. И звонит. И звонит.

Раньше Рейнард всегда отвечал на мои звонки.

Мой страх — это невидимый кулак, который тянется и сжимает мое сердце. Дышать невозможно. Пульс учащенный и прерывистый. Я жду, крепко прижимая телефон к уху, борясь с ощущением неминуемой гибели, от которого у меня дрожат руки.

Наконец звонок прекращается, и соединение устанавливается.

— Рейнард? — произношу я в тишине, и в моем голосе слышится паника.

Раздается странный звук, который я не могу определить. Влажный звук, почти как ревматический кашель, но слабее. Затем, когда ужас охватывает меня, как чумной цветок, на линии наконец раздается голос Рейнарда.

— Стрекоза, — говорит он хриплым и низким голосом, похожим на предсмертный хрип. — Моя дорогая. Не подходи к…

Он резко обрывает фразу. Я собираюсь отчаянно выкрикнуть его имя, но слова замирают у меня на губах, когда я слышу, что происходит дальше.

— Привет, Мариана. Мы ждали твоего звонка.

Похолодев от ужаса, я опускаюсь на колени. Сжимая телефон обеими дрожащими руками, я шепчу: — Пожалуйста. Пожалуйста, не причиняй ему вреда.

Смешок Капо тихий и мрачный.

— Упс. Слишком поздно.

Мой стон похож на стон испуганного животного.

— Нет. Пожалуйста. Я… у меня есть бриллиант, я скоро буду…

— С твоим парнем-наемником? Думаю, что нет. Насколько я понимаю, у него довольно тесные связи с американскими правительственными агентствами, которые обозначаются тремя инициалами. А теперь слушай внимательно. В аэропорту имени Джона Кеннеди тебя ждет самолет. Иди в терминал частных самолетов Sheltair и назови свое имя дежурному. Пожалуйста, назови свое настоящее имя, а не вымышленное…

— Капо, пожалуйста, — умоляю я, — Рейнард не имеет никакого отношения к этому…

— Не оскорбляй мой интеллект! — гремит он, его терпение лопается, как веточка. — Я записывал всё, что происходит в этом гребаном магазине безделушек в течение многих лет!

Я вспоминаю наш план: сказать Капо, что, по моему мнению, в магазине Рейнарда есть прослушка, и всхлипываю.

Там действительно была прослушка. Когда Райан вошел и потребовал, чтобы Рейнард сказал ему, где я, а потом ушел и я выбралась из своего укрытия в саркофаге… всё это время Капо слушал.

«Если ты не встряхнешь своего американца, он начнет войну с дьяволом и утащит нас всех в ад».

Я вспоминаю предупреждение Рейнарда, сделанное мне в тот день, и снова всхлипываю.

— Слезы тебе не помогут. — Голос Капо стал мягче, он восстановил контроль так же быстро, как и потерял. — Ты знаешь, чего я хочу. Иди ко мне, или Рейнард умрет. Попробуй сбежать, и твой парень тоже умрет. Я знаю, где он живет, Мариана. Я знаю о нем всё, что только можно знать.

— Ты убьешь их обоих, независимо от того, приду я к тебе или нет, — говорю я с горечью. — Ты убьешь нас всех.

Голос Капо понижается на октаву и приобретает интимные, соблазнительные нотки.

— Я мог бы убить тебя еще много лет назад, Мари. Но у тебя есть то, что мне нужно. И я устал ждать. Приди ко мне сейчас, и я дам тебе слово, что оставлю их в живых.

— Слово убийцы, — шиплю я, дрожа так сильно, что почти не могу удержать телефон.

Морено невозмутимо отвечает: — Что ж, решать тебе. Не придешь — и они умрут. Не сразу. Не быстро. Ты тоже умрешь, потому что я не терплю неповиновения. Придешь — и все вы доживете до следующего дня. С моей точки зрения, у тебя есть только один реальный вариант — посмотреть, сдержу ли я свое слово. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Подбрось монетку, сделай выбор. Орел — все умирают. Решка…

Его голос снова понижается.

— Все живы, и мы с тобой проведем немного времени наедине, прежде чем я решу, что с тобой делать. Может быть, тебе удастся убедить меня быть снисходительным.

Я молчу. Ни в одном языке нет слов для этого момента.

Кроме «Пошел ты».

Капо смеется. После секундной паузы я слышу на заднем плане высокий и прерывистый крик, полный боли.

— Он долго не протянет, Мари. Лучше поторопиться. Приходи одна, и пусть тебя не преследуют, иначе вся кровь будет на твоих руках.

Раздается щелчок, окончательный, как последний гвоздь в крышку гроба, и звонок обрывается.

Раньше мне казалось, я знаю, что такое ад, но теперь понимаю, что, как и в кругах ада у Данте, нужно пройти через множество различных уровней, прежде чем ты наконец доберешься до центра, где тебя ждет Дьявол, облизывающий губы.

Я пользуюсь моментом, чтобы молча попрощаться со своей прекрасной мечтой и с Райаном, восхитительным мечтателем, который заставил меня поверить в сказочный конец.

Затем я встаю, вытираю слезы со щек и быстро одеваюсь.

Я стою в ду́ше, уперев руки в стену перед собой и наклонив голову под струи воды, позволяя горячей воде массировать и расслаблять мои мышцы. Я спокоен, мой разум сосредоточен и ясен, а сердце подобно орлу с распростертыми крыльями парит в восходящем потоке над вершиной горы.

Раньше мне казалось, что влюбиться — это как развалиться на части. Как потерять рассудок. Что ж, это тоже есть, признаю я с кривой усмешкой. Но самом деле это больше похоже на… обретение чего-то, о чем ты даже не подозревал, что потерял.

Я чувствую себя самим собой, только лучше. Больше. С турбонаддувом. С Марианой за спиной я могу бросить вызов всему миру и победить.

Я действительно надеюсь, что у меня будет возможность пристрелить Морено во время операции, потому что жизнь за решеткой — недостаточное наказание для этого подонка.

Пуля тоже не подойдет, но я уверен, что правительство не одобрит, если я устрою ему «Хардкор», как мне того хочется. Этот сукин сын заслужил.

Я смахиваю воду с глаз и прогоняю мысли о Винсенте Морено из головы, а затем выпрямляюсь.

— Ангел! — зову я, и мой голос эхом разносится по кафельному полу. — Вода становится холодной!

Я представляю, как она уютно устроилась в моей постели, такая теплая и нежная под моим одеялом, с растрепанными волосами и горящими темными глазами, как всегда, когда она смотрит на меня, злится или возбуждается. От одной мысли об этом мой член становится твердым.

Я улыбаюсь этому здоровяку.

— В тебе еще есть сила, да? — Лучше бы тебе ее поберечь. — Ангел! — зову я снова, на этот раз громче.

Я беру кусок мыла и начинаю намыливать грудь, но что-то меня останавливает. Не знаю что. Может быть, интуиция. Я прикладываю ухо к двери и прислушиваюсь.

Ничего. Никто не отвечает.

Я поворачиваю ручку, выключая струю воды.

— Мариана?

Ни звука.

Нет. Дело не в этом. Это всего лишь твой разум играет с тобой злые шутки. Ты становишься старухой, беспокоящейся обо всем на свете. Она на кухне, берет что-нибудь поесть.

Потом я вспоминаю, что находится на кухне.

— Нет. — На этот раз я говорю это вслух и решительно, потому что веду себя как идиот. После того, что мы только что пережили, после всего, что она мне рассказала, она ни за что не бросит меня снова. Ни за что, черт возьми…

Я выхожу из душа и направляюсь в спальню, даже не успев закончить мысль.

Ее там нет.

— Мариана!

Я голышом вхожу в гостиную.

Ее там нет.

Я бегу на кухню.

Ее там нет.

Я бегу, мокрый и обезумевший, выкрикивая ее имя в каждой комнате дома.

Я останавливаюсь, только когда вижу записку, прикрепленную скотчем к дверям лифта. К сожалению, в этот момент я перестаю дышать. Я читаю, что она написала, и делаю вдох, который кажется мне последним.

У меня нет денег, поэтому, когда такси, которое я остановила на улице, подъезжает к терминалу частных самолетов в аэропорту имени Джона Кеннеди, я распахиваю дверь и выбегаю, прежде чем водитель успевает меня остановить. Его гневные крики быстро стихают, когда я вбегаю в терминал и направляюсь прямиком к ближайшей стойке обслуживания клиентов.

— Мариана Лора, — говорю я, затаив дыхание, как только оказываюсь там. — Меня зовут Мариана Лора. Мне сказали…

— Да, мисс Лора. — Женщина за стойкой, привлекательная брюнетка средних лет в темно-синем костюме, улыбается мне, показывая все зубы. Затем она жестом, как фотомодель, указывает на раздвижные двойные стеклянные двери слева от себя. — Проходите через эти двери. Самолет ждет вас на взлетно-посадочной полосе.

Конечно, мне не нужен ни билет, ни удостоверение личности. Мне также не нужно проходить досмотр. Такова сила Капо.

Я вбегаю через стеклянные двери в прохладный вечерний воздух, мои волосы развеваются. На взлетно-посадочной полосе стоят дюжины самолетов разных размеров, но тот, что ближе всего к дверям, самый большой, и у подножия откидной лестницы меня ждет мужчина в черном костюме. Он поднимает руку в знак приветствия. Сколько же он уже так стоит?

Интересно, кто еще находится в этом самолете?

Как оказалось, еще двое мужчин в костюмах. Я захожу в самолет и вижу роскошную обстановку: большие кожаные кресла желтовато-коричневого цвета, несколько маленьких столиков и пару крупных неулыбчивых парней, сидящих сзади. Они встают, когда я захожу, поправляя пиджаки, как будто надеются, что у них будет возможность воспользоваться спрятанным под ними оружием. Мужчина на взлетно-посадочной полосе заходит в самолет вслед за мной, складывает трап и запирает дверь. Затем он дважды стучит в закрытую дверь кабины пилота и спрашивает, есть ли у меня с собой мобильный телефон.

Я раздумываю, стоит ли отдавать ему телефон, но, судя по выражению его лица и пистолету, который я заметила в кобуре у него на поясе, было бы глупо лгать.

Я молча протягиваю его. Он вынимает SIM-карту, раздавливает ее каблуком ботинка и отбрасывает телефон в сторону.

Мужчина жестом велит мне вытянуть руки. Я молча подчиняюсь, и он обыскивает меня с головы до ног в поисках оружия. Не найдя ничего, он спрашивает, не хочу ли я выпить.

Я отказываюсь. Он всё равно наливает мне — неразбавленную водку — и указывает на ближайшее кресло.

— Почему бы тебе не посидеть там во время полета? — говорит он так же тихо, как и пристально смотрит.

Это не просьба. Я сажусь. Затем мужчина протягивает мне напиток и улыбается так зловеще, что я вжимаюсь в кресло.

Он переходит на итальянский.

— Водка поможет.

Я отвечаю по-английски.

— Чем? Я не боюсь летать.

— Я не о полете, — говорит он по-прежнему по-итальянски, всё еще улыбаясь. — А о том, что будет потом.

Он оставляет бутылку на столе передо мной и идет садиться в хвост самолета со своими двумя друзьями, когда двигатели с ревом оживают.

— Успокойся, брат, я тебя не понимаю…

— Она забрала бриллиант! — кричу я, пока на максимальной скорости заворачиваю за угол, шины визжат. — Она ушла, Мариана ушла!

Bluetooth в джипе издает треск, затем наступает тишина.

— Что ж, это полный отстой, — говорит Коннор.

— Я прямо сейчас направляюсь в Metrix! Нам нужно собрать команду, вооружить всех и подготовить…

— Команду?

— …к вылету в течение тридцати минут!

— Извини, я не понимаю. Ты знаешь, куда она отправилась?

— Тридцать минут! — кричу я во всю силу своих легких и отключаю звонок.

Я так быстро мчусь по улицам Нижнего Манхэттена, что просто чудо, как я никого не убиваю, в том числе и себя. К тому времени, как я добираюсь до Metrix, мне удается взять свою ярость под контроль, и я могу притормозить у ворот и ввести код безопасности, вместо того чтобы мчаться на полной скорости и пытаться прорваться напролом, как того требует мой адреналин. Я паркуюсь, выпрыгиваю из машины и перебегаю парковку, даже не закрыв водительскую дверь.

Коннор уже опередил меня.

Большая стальная дверь открывается, и он стоит, скрестив руки на груди, одетый в свои обычные черные ботинки, брюки-карго, футболку и с пистолетом Glock в руке, а также с непроницаемым лицом, хотя я могу сказать, что он в полной боевой готовности.

— Какая есть информация, брат?

Я поднимаю свой мобильный телефон.

— Давай включим спутник. Я взял ее на прицел.

Коннор поворачивается и шагает рядом со мной, пока я направляюсь в командный пункт. Даже в этот час все компьютерные станции заняты. Мы проходим мимо них, не привлекая ничьего внимания. Они привыкли видеть нас в боевом режиме.

— Не хочешь рассказать мне, что произошло?

— Ты знаешь, что произошло, — рычу я. — Она взяла бриллиант и сбежала.

— Угу. И что этому поспособствовало?

Я останавливаюсь как вкопанный, оборачиваюсь и смотрю на него.

— Поспособствовало? Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Коннор широко разводит руки в умиротворяющем жесте, и я понимаю, что то, что сейчас сорвется с его губ, мне не понравится.

— Я всего лишь спрашиваю, вы двое поссорились?

— Господи Иисусе, — выдавливаю я.

— Потому что, когда вы, ребята, были здесь раньше, у меня сложилось впечатление, что она, по сути… влюблена в тебя.

— Конечно, она влюблена в меня, придурок! — рычу я, мое лицо заливает румянец.

Коннор моргает, проводит рукой по своим темным волосам, коротко подстриженным, как он всегда их носит, и говорит: — Ты снова меня запутал, брат.

Я поднимаю руку и начинаю пересчитывать очевидные факты по пальцам.

— Во-первых, минуту назад всё было просто супер, она сияла, как долбаный художник, расписывающий стены моей спальни розовыми красками; а в следующую минуту она исчезла. Вместе с бриллиантом. Во-вторых, она оставила загадочную чертову записку с какой-то странной цитатой из «Питера Пэна», которую они с Табби обсуждали в ту ночь, когда познакомились. В-третьих, она позвонила с мобильного, который я ей дал, сразу после того, как я пошел в душ, и прямо перед тем, как я обнаружил ее исчезновение. Звонок длился ровно сорок шесть секунд, после чего связь прервалась. Угадайте, кому она звонила?

— Рейнарду, — тут же отвечает Коннор.

— Бинго. Только номер, который она набрала, перенаправлялся по всему этому чертовому месту и отскакивал практически от каждого чертова телекоммуникационного спутника, который мы запустили в космос, прежде чем его зашифровали и запутали до чертиков, а затем отправили обратно в китайский ресторан в квартале от моего дома.

Глаза Коннора становятся угольно-черными. Черными, как у безумца. Черными, как у человека, который готовится к войне.

— Винсент Морено. И этот ответный сигнал был его способ сообщить тебе, что он знает, где ты живешь.

— И Мариана направляется к нему с бриллиантом в обмен на жизнь Рейнарда.

— Ей повезло, что ты ей доверяешь, — говорит он после паузы. — Учитывая, как часто она тебя бросала, большинство парней решили бы, что этот случай такой же.

Я поворачиваюсь и снова направляюсь в командный пункт.

— Да, но только не надо пока награждать меня медалью, потому что я сказал ей, что телефон невозможно отследить, хотя это не так.

— Хорошая мысль, — говорит Коннор. — Если только Морено или кто-то из его людей не отберет его у нее в какой-то момент, а мы должны предполагать, что так и будет.

— Мы все равно сможем ее найти.

— О? Как?

— Возможно, я прикрепил GPS-маячок к ее толстовке, — неохотно признаю я.

Когда Коннор ничего не говорит, я продолжаю.

— И еще один на ее поясе. И по одному в каждом ботинке.

Он смеется, качая головой.

— Разве любовь не прекрасна?

— Не суди меня!

— А я и не собираюсь, брат. У меня есть маячок на каждом предмете с Hello Kitty в шкафу Табби.

Я протискиваюсь через стеклянные двери командного пункта, бормоча себе под нос: — Тебе, наверное, нужна дополнительная пропускная способность.

Командный пункт в Metrix, который все называют «штаб-квартирой», полностью соответствует своему названию. Все наши операции планируются и контролируются в этом большом прямоугольном помещении. Это центральный узел для каждой миссии, бьющееся сердце компании, единственное место, где, как я знаю, можно определить местоположение Марианы с точностью до полутора метров.

На каждой стене и плоской поверхности установлено множество электронных устройств. Компьютеры, видеоэкраны, системы спутникового мониторинга — всё что угодно. В центре комнаты стоит длинный черный стол, окруженный кожаными капитанскими креслами. В дальнем конце комнаты находится возвышение с компьютерными терминалами. Я думаю, что он был создан по образцу центра управления боевыми действиями в ядерном бункере Шайенн-Маунтин в Колорадо-Спрингс, но Коннор этого не признает.

Он никогда бы не признался, что черпал идеи у ВВС.

Я бегу к ближайшему компьютерному терминалу, запускаю программу отслеживания, привязанную к моему телефону, и перехожу на карту. Там я вижу Мариану, обозначенную скоплением красных точек, и ее местоположение не вызывает сомнений.

Шесть тысяч футов над Атлантическим океаном, и это еще не всё.

— Черт, — говорит Коннор. — Она в самолете. Нужно будет задействовать ФБР.

— Это займет слишком много времени! — рычу я в отчаянии. — Чертовы бумагомаратели!

Я смотрю на него, и он видит выражение моего лица.

— О нет. Ты думаешь о том же, о чем и я?

— Попроси Табби взломать систему управления воздушным движением и посмотреть, у какого рейса такие координаты. — Я указываю на экран. — Узнай, куда направляется этот самолет. И посмотри, сможет ли она покопаться в бортовой системе управления полетом, чтобы немного замедлить его или хотя бы подделать показания датчика уровня топлива или что-то еще, чтобы пилоту пришлось совершить незапланированную посадку.

Его брови приподнимаются.

— Ты бы хотел, чтобы она вызвала еще и дождь, да, брат?

Через мгновение я спрашиваю: — Она может это сделать?

Коннор просто качает головой, вздыхает и достает из кармана мобильный телефон.

Полет длится несколько часов. Я не знаю точно, сколько, потому что у меня нет часов, да и в самолете их тоже нет, но, когда мы начинаем снижаться, над далеким горизонтом всходит ярко-оранжевое солнце, и я наконец вижу землю.

Я отстегиваю ремень безопасности и поднимаюсь. Все трое мужчин позади меня тоже встают и смотрят на меня, как голодные стервятники.

Я не утруждаю себя тем, чтобы указывать на туалет. Они и сами, черт возьми, могут догадаться.

Захлопнув за собой дверь, я включаю кран и брызгаю холодной водой себе в лицо. Я измотана. Мне нужно принять душ, переодеться и почистить зубы. Я справляю нужду, спускаю воду, а затем провожу пальцами по волосам. Мне жарко, поэтому я стягиваю толстовку через голову и наслаждаюсь прохладой, обдувающей мою обнаженную кожу.

Мое внимание привлекает металлический звон. Я смотрю вниз.

В раковине, рядом с пробкой для слива, лежит круглый металлический предмет размером с десятицентовую монету. Я сразу узнаю его, потому что уже видела эту штуку. Я беру ее в руки и смотрю на нее, пока моя рука не начинает дрожать от прилива адреналина, растекающегося по венам.

GPS.

Мой разум внезапно превращается в вихрь летящих гусиных перьев. Мне приходится зажать рот кулаком, чтобы заглушить стон.

Что мне делать? Если Райан последует за мной, Капо убьет его. И меня. И Рейнарда.

Что он, вероятно, сделает в любом случае, — бесполезно напоминает мне мой мозг.

Я стою, держа крошечный трекер, пока не раздается стук в дверь и резкий вопрос на итальянском.

— Дай мне минуту! — кричу я. Затем меня охватывает ужас при мысли о том, что произойдет, если Капо или его люди обнаружат это устройство.

Я лихорадочно оглядываю маленькую уборную в поисках укрытия, но в дверь снова стучат, на этот раз громче, и я решаю, что на самом деле остается только одно.

Я проглатываю маячок и натягиваю толстовку обратно через голову, делаю вдох, провожу руками по животу, чтобы успокоиться, затем открываю дверь и смотрю в сердитое лицо одного из тройняшек в черном костюме. Его рука угрожающе покоится на рукояти пистолета.

— Пришлось сходить дважды, — говорю я и протискиваюсь мимо него, чтобы вернуться на свое место.

Наемник долго и пристально осматривает уборную, затем закрывает дверь и молча проходит мимо меня в хвост самолета. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как перед нами возвышается скалистый берег. Через несколько минут мы приземляемся в небольшом аэропорту и выруливаем с взлетно-посадочной полосы к выходу.

Позади меня звонит мобильный. На звонок отвечают коротким «Да». Следует небольшая пауза, затем почтительное «Si, Capo. Certo²⁸».

Затем один из наемников поднимает меня на ноги, обхватив рукой мое предплечье.

— Ай! Ты делаешь мне больно! — Я пытаюсь вырваться, но его хватка стальная. Он резко встряхивает меня, так что у меня стучат зубы.

Наемник говорит мне по-итальянски, как бы ему хотелось причинить мне боль другими способами, на что я яростно отвечаю: — Капо убьет тебя, если я приду к нему хотя бы с одним синяком!

Это рискованный шаг, но он попадает в цель. Ноздри наемника раздуваются, губы поджимаются, но хватка ослабевает, так что кровообращение больше не прерывается.

— Будь паинькой, — добавляю я едко, — или я расскажу ему какую-нибудь красивую ложь о том, что ты сделал со мной в туалете.

Он улыбается мрачной, ленивой улыбкой, от которой у меня по коже бегут мурашки.

— Как ты думаешь, кому достаются объедки, сучка? — говорит он на ломаном английском и притягивает меня к себе, когда я пытаюсь отстраниться. — Мы делим все на троих, — горячо шепчет он мне на ухо. — Ты немного старовата, но сойдешь.

Наемник хватает меня за другую руку и толкает вперед по проходу. Я спотыкаюсь, но быстро восстанавливаю равновесие, бросаю на него убийственный взгляд через плечо и, защищающе скрестив руки на груди, стою у двери в кабину.

Все трое мужчин в черном встают в ряд передо мной и смотрят на меня с одинаковыми понимающими улыбками.

Это так жутко, что мне приходится отвести взгляд, хотя это заставляет меня чувствовать себя трусихой.

— Я буду первым, — говорит один из них.

Их улыбки становятся шире, когда они видят выражение моего лица. Потом я так злюсь, что мне хочется плюнуть.

— Что ж, я надеюсь, тебе нравится СПИД, — отвечаю я со всем достоинством, на которое способна, — потому что я ВИЧ-положительная уже восемь лет, и в последнее время мне стало хуже. — Я показываю на свой рот. — У меня появляются язвы. Болезненные, наполненные гноем, и кожная сыпь, а еще у меня очень неприятная грибковая инфекция.

— Мы имеем право обездвижить тебя, если ты будешь сопротивляться, — перебивает тот, кто, как мне кажется, является их лидером. — Что ты об этом думаешь, Сэл? Она сопротивляется?

У меня кровь стынет в жилах, но Сэл лишь качает головой.

— Она просто напугана.

— Да, — тихо говорит лидер. — Напугана. — Он поправляет растущую выпуклость в промежности, и меня чуть не тошнит.

К счастью, меня спасает от дальнейшего общения с этой бандой психов открывающаяся дверь кабины. Из нее выходит пилот, высокий и худощавый, с волосами цвета чугуна и не раз сломанным носом. Он пристально смотрит на нас четверых. Его взгляд дольше всего задерживается на мне.

— План меняется, — говорит он, возвращая свое внимание к наемникам. — Дальше вы полетите на самолете Cessna. Он уже заправлен и ждет на взлетно-посадочной полосе. Не нужно заходить в терминал, просто направляйтесь прямо к выходу сорок два. Это в двух минутах ходьбы на юг.

Две минуты. За две минуты многое может произойти. За две минуты человек может умереть от сердечного приступа, достичь оргазма, опубликовать обновление статуса в Facebook, влюбиться.

За две минуты человек мог бы найти способ сбежать от своих похитителей.

Но нет. Я должна довести дело до конца, потому что жизнь Рейнарда висит на волоске, и, может быть, я найду способ сбежать или придумаю новый план, когда узнаю, что Рейнард жив и в безопасности. А до тех пор я в тупике.

Мы выходим из самолета. Утро прохладное и ясное, соленый воздух освежает мои разгоряченные щеки. В поле зрения несколько работников аэропорта: грузчик, который выкладывает сумки на конвейерную ленту, парень с неоновыми сигнальными палочками и в наушниках, который направляет двухмоторный самолет к ближайшему выходу на посадку, женщина, проезжающая мимо на тягаче. Желание закричать им всем, чтобы они помогли, почти непреодолимо.

Я подавляю это мыслями о том, как звучал голос Рейнарда по телефону, о том душераздирающем крике, который он издал, когда Капо совершил ту ужасную вещь, которая послужила причиной этого.

У самолета Cessna нас ждет еще один мужчина в черном костюме. Кажется, их здесь бесконечное множество. Он жестом приглашает нас подойти, но как только мы оказываемся у трапа, ведущего в самолет, он останавливает нас и достает из-за спины длинную черную пластиковую палочку.

Металлоискатель.

С быстрой эффективностью он проводит им по моей голове и шее, груди и рукам, животу и спине, затем резко останавливается на талии, когда палочка издает измученный писк.

Он задирает мою толстовку и смотрит на мой ремень.

Затем свирепо смотрит на троих моих спутников.

— Вы гребаные идиоты.

— Что? — оскорбленно спрашивает главарь. — Мы ее обыскали!

— Недостаточно хорошо. — Новенький срывает с меня ремень и бросает его на асфальт.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Еще один маячок?

Я решаю, что если когда-нибудь снова увижу Райана, то мы с ним хорошенько поговорим о «доверии», о котором он постоянно твердит.

Мужчина продолжает медленно водить палочкой вниз по обеим моим ногам, затем вокруг ступней, где палочка снова пищит. Бормоча проклятия, он выпрямляется и свирепо смотрит на меня.

— Сними ботинки.

Я делаю, как мне велят, и сбрасываю их. Новенький отбрасывает их в сторону, а затем снова начинает тщательно ощупывать мое тело, пока не убеждается, что я чиста.

Слава богу, палочка не может просканировать сквозь плоть, потому что я даже представить себе не могу, что бы со мной случилось, если бы мой обнаженный живот подал сигнал.

Меня грубо загружают в самолет. Мест хватает только для меня, трех наемником, пилота, который уже сел, и Новенького. После короткого ожидания на взлетно-посадочной полосе и получения разрешения от вышки мы снова взлетаем, резко набирая высоту в ярком утреннем небе.

Боже, если ты там, наверху, сейчас самое подходящее время доказать это.

Маленький самолет приземляется на крошечном острове, пустынном, если не считать бетонной взлетно-посадочной полосы и черного вертолета, ожидающего скорее всего нас. За все время полета никто не проронил ни слова, так что я понятия не имею, где мы и куда направляемся, но, если следующий этап нашего путешествия будет связан с вертолетом, значит, он должен быть недалеко.

Пилот останавливается в конце взлетно-посадочной полосы, но не выключает двигатель и не останавливает пропеллеры.

— На выход, — командует главный наемник, открывая маленькую дверь.

Он едва отходит в сторону, чтобы дать мне пройти, так что я вынуждена прижаться к нему. Он ухмыляется мне сверху вниз, плотоядно, и я быстро отстраняюсь и спрыгиваю на потрескавшуюся взлетно-посадочную полосу.

Очевидно, что сейчас он не беспокоится о том, что я могу сбежать, и это логично. Если только я не собираюсь утопиться, мне некуда идти. На этом острове нет ничего, кроме песка, зарослей кустарника и морских птиц, кружащих над головой. Их одинокие крики похожи на плач потерявшихся детей.

Наемники один за другим выходят из самолета вслед за мной. Они ведут меня к вертолету, а Cessna разворачивается. Самолет снова взлетает, пока я забираюсь в вертолет. Я смотрю ему вслед, он становится все меньше и меньше, пока не превращается в блестящую точку на фоне неба.

Голубое, как крылья стрекозы, это небо. Голубое, как глаза моего возлюбленного.

Вертолет заводится с механическим ревом и порывом ветра, лопасти вращаются, пока не превращаются в серебристое пятно над нами. Когда мы взлетаем, я снова молюсь, только на этот раз изо всех сил.

Долгое время под нами не было ничего, кроме воды. Бескрайняя водная гладь во всех направлениях. Но потом я замечаю вдалеке белое пятно на фоне бескрайнего темно-синего океана, и всё встает на свои места.

По мере того, как мы приближаемся, яхта становится всё больше и больше, пока мы не зависаем над ней, и я не могу не признать, насколько она огромна. Я видела городские кварталы, которые были короче. Вертолетная площадка, к которой мы направляемся, находится на самой нижней из шести палуб судна, позади овального бассейна, расположенного в передней части. На кормовой палубе есть еще одна вертолетная площадка, огромная мостовая палуба, увенчанная выпуклыми спутниковыми антеннами, а по правому борту — тендер²⁹ размером со среднюю лодку для водных лыж, только он кажется крошечным по сравнению с огромными размерами места, которое он занимает.

Название мегаяхты выведено курсивом на одной из секций белого сайдинга: «Морской лис».

— Тут также есть двухместная подводная лодка, — говорит главный наемник, пугая меня. Когда я смотрю на него, он улыбается. — На случай, если Капо захочет устроить тебе после ужина глубоководное погружение.

Его улыбка становится зловещей. Сердце бешено колотится, я отвожу взгляд.

Мы приземляемся на вертолетную площадку с легким толчком.

Слуга в белой униформе открывает дверь снаружи. Не обращая внимания на остальных, он жестом приглашает меня выйти. Я так и делаю, а наемники следуют за мной по пятам. Нас ведут с палубы через внешнюю зону отдыха со столиками, мягкими диванами и большим встроенным очагом. Затем мы входим на яхту через раздвижные стеклянные двери с электроприводом.

Первое, что я слышу, — это оперная музыка. Приглушенная и красивая, она звучит из скрытых динамиков и мгновенно заставляет мой желудок скручиваться. Я заставляю себя вспомнить, когда в последний раз слушала оперу, и стараюсь сохранять спокойствие.

Но терплю неудачу. Каждая часть моего тела, в которой есть потовые железы, работает на износ.

Интерьер яхты оформлен в приглушенных песочных, коричневых и серых тонах, с ультрасовременной мебелью и большим количеством полированного дерева. Стены украшены яркими произведениями современного искусства. Мы направляемся к стеклянной лестнице в центре помещения, похожего на вестибюль, и я следую за слугой, который молча указывает мне пройти.

Почему он молчит?

— Болтун — находка для шпиона, — говорит один из мужчин позади меня с низким, зловещим смешком. Я понимаю, что он прочитал мои мысли, и в то же время осознаю вероятный смысл этих слов. У слуги не хватает языка.

Дыши, Мари. Просто дыши. Шаг за шагом.

Кажется, что мы идем целую вечность, пробираясь через лабиринт комнат, каждая из которых роскошнее и эффектнее предыдущей, пока не оказываемся перед парой дверей из красного дерева, по бокам которых стоят мраморные статуи рычащих львов с оскаленными клыками, готовых к прыжку. Слуга дважды стучит в двери, ждет, пока изнутри не доносится шепот, затем распахивает двери и отходит в сторону.

Номер-люкс огромный, примерно пять тысяч квадратных футов от стеклянной стены до стеклянной стены, с собственной открытой террасой в противоположном конце. Он также высокий, в три этажа, и увенчан сверкающей современной люстрой в форме скульптуры, подвешенной на прозрачных тросах, так что кажется, будто она парит в воздухе.

Пол из белого мрамора, вид на сверкающий океан, а мужчина, смотрящий в окно напротив меня, засунув руки в карманы брюк и повернувшись ко мне спиной, — Винсент Морено.

Мое сердце замирает. На одно долгое, перехватывающее дыхание мгновение я переношусь в ту роковую ночь, когда в последний раз видела свою сестру живой, когда была на волосок от смерти и меня спасла стрекоза.

Рейнард спас меня. Я обязана ему жизнью. Вот почему я здесь.

Эта мысль придает мне сил, когда Капо оборачивается и встречается со мной взглядом.

Я уверена, что никто из нас не выйдет из этой комнаты живым.

На Морено белоснежный льняной костюм, который подчеркивает его смуглую кожу. Воротник рубашки расстегнут, обнажая крепкую шею. На шее в ложбинке между ключицами лежит маленький золотой медальон. Он спокоен и безупречен, и я ненавижу его так сильно, что мне кажется, будто я проглотила огонь.

Его губы изгибаются в улыбке.

— Мари. Ты приехала.

Его пристальный взгляд скользит по мне, отмечая мои спутанные волосы, мятую одежду и босые ноги.

— Выглядишь не лучшим образом. — Морено скользит по трех наемников, которые заняли позиции у стены слева от меня и стоят, заложив руки за спину, с бесстрастными лицами.

Капо без особой спешки пересекает комнату и останавливается на полпути, чтобы рассмотреть вазу с белым виноградом, стоящую на стеклянном кофейном столике. Он выбирает несколько виноградин и продолжает идти ко мне, отправляя ягоды в рот.

Мои руки так сильно трясутся от желания вцепиться ему в горло, что мне приходится расслабить их, чтобы остановить дрожь.

Когда Капо оказывается на расстоянии вытянутой руки, он останавливается. Кивает слуге, тот кланяется и молча выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Затем Морено некоторое время стоит и смотрит на меня, явно наслаждаясь моментом.

— Мои люди хорошо обращались с тобой?

— Какая разница?

На его лице мелькает тень недовольства. Я не могу понять, раздражение это или что-то другое.

— Я задал тебе вопрос, Мариана. Ответь на него.

Нет смысла препираться или отказываться, поэтому я делаю так, как он говорит, и смотрю на наемников позади меня. Я указываю на ближайшего: — Этот назвал меня сукой и ударил по руке. — Я указываю на того, кто стоит дальше. — А этот сказал, что хочет первым меня трахнуть.

Поднеся виноградину ко рту, Капо делает паузу. Он смотрит на мужчин.

— Сантино. Фабрицио. Это правда?

Ни один из мужчин не медлит с ответом. В унисон они говорят: — Si, Капо.

В следующее мгновение Капо вытаскивает из-под пиджака серебристый пистолет и выпускает две пули, по одной в лоб каждому из наемников. Кровь и мозговое вещество разбрызгиваются по стене зловещим красным узором.

Я подпрыгиваю и кричу, когда тела наемников заваливаются на пол.

— А как же Сальваторе? — спокойно спрашивает Капо, небрежно указывая пистолетом на наемника, который все еще стоит. — Он хорошо себя вел?

Сальваторе не двигается, даже чтобы взглянуть на тела своих соотечественников на полу. По его щеке стекает кровь — не его собственная.

— О-он ничего не делал, — шепчу я, чувствуя, как у меня сводит живот.

— Хорошо. Капо убирает пистолет в кобуру под пиджаком и отправляет виноградину в рот.

Мне удается добраться до мусорной корзины рядом с пальмой в горшке справа от меня, прежде чем меня начинает тошнить.

Между приступами рвоты я замечаю на дне мусорного бака маленький круглый предмет, который металлически поблескивает среди гнилостной желтой жижи.

— Ну-ну, — успокаивающим тоном говорит Капо, нежно похлопывая меня по плечу. — Успокойся. Просто дыши.

Я опускаюсь на пятки и вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Не прикасайся ко мне! — хрипло говорю я.

Его вздох звучит разочарованно.

— О, Мари. Ты всегда была ранимой. Тебя так легко обидеть. Ты так быстро влюбляешься. — Его голос меняется, становится каким-то жестким. — Знаешь, в этом была твоя ошибка.

Моя ошибка? О чем он говорит?

Я с трудом поднимаюсь на ноги, с отвращением и презрением отмахиваясь от его руки, и поворачиваюсь к нему, не отрывая взгляда от пола и растекающихся красных луж вокруг безжизненных тел.

— Я принесла бриллиант. Где Рейнард?

Капо долго смотрит на меня странным, изучающим взглядом, который особенно нервирует, потому что я его не узнаю. Не отводя от меня взгляда, он приказывает Сальваторе оставить нас наедине.

— Si, капо. — Сальваторе игнорирует тела на полу и выходит через двери из красного дерева, как будто ничего не произошло.

А может, и правда ничего не произошло. Может, это обычная ситуация, и люди на борту «Морского лиса» мрут как мухи.

Что-то в названии яхты меня беспокоит, но у меня есть проблемы поважнее, о которых нужно подумать. Когда Капо просто стоит и смотрит на меня, я спрашиваю снова.

— Где он? — спрашиваю я. В моем голосе слышится истерика.

Капо безмолвно протягивает руку и делает жест «дай мне». Я вытаскиваю бриллиант из кармана своей толстовки, в котором носила его с собой, и вкладываю в его раскрытую ладонь.

Он смотрит на камень.

— Что это на нем? — спрашивает он, скривив губы.

— Молоко.

Морено смотрит на меня, приподнимая темную бровь, и ждет дальнейших объяснений. Когда этого не происходит, он пожимает плечами, достает из-под пальто ювелирную лупу, затем подносит бриллиант к свету и разглядывает его через лупу. Удовлетворенный, он издает низкий горловой звук.

Он достает из другого кармана шелковый платок, заворачивает в него бриллиант и кладет обратно в карман.

— Ты когда-нибудь задумывалась, Мариана, — спрашивает он, — что удерживало меня все эти годы?

Его глаза темно-карие, как у меня, только в них нет ни проблеска света или милосердия.

— Удерживало тебя? — повторяю я в замешательстве, борясь с первобытным желанием попятиться.

Запинаясь, словно не в силах сдержаться, Капо протягивает руку и касается моих волос. Я замечаю, что его рука слегка дрожит. Теперь в его глазах появился огонек, но это не имеет ничего общего с милосердием.

— От того, чего я всегда хотел, — шепчет он. — От того, чего я всегда действительно хотел от тебя. — Его пальцы сжимают прядь и тянут.

Я громко сглатываю. Во рту ощущается резкий привкус рвоты, обжигающий заднюю стенку глотки. В носу стоит отвратительный запах, от которого я не могу избавиться. Я резко мотаю головой, чтобы высвободить волосы, но Морено не отпускает их, и несколько прядей отрываются от корней. Он стоит и смотрит на них со странным восхищением, пока я ругаюсь и прижимаю руку к пылающей коже головы.

— Где Рейнард? — громко говорю я, цепляясь за остатки самообладания.

— Там, где я всегда был, моя дорогая, — звучит знакомый голос справа от меня. — Там, где я был тебе нужен.

Я резко оборачиваюсь. Вот он стоит в своем обычном синем костюме, улыбается своей обычной теплой улыбкой, здоровый и целый, без единого шрама.

— Рейнард! — Я всхлипываю от облегчения и бросаюсь в его распростертые объятия, врезаясь в него с такой силой, что он отшатывается на несколько шагов.

Усмехнувшись, он крепко прижимает меня к груди, укачивая и убеждая, что с ним всё в порядке, что теперь всё будет намного лучше.

Только его слова неверны, совсем неверны, настолько неверны, что мое сладкое облегчение быстро сменяется горечью и удушающим пеплом во рту.

Потому что слова, которые он произносит, на итальянском.

Язык, которого Рейнард не знает.

Я резко отстраняюсь и пристально смотрю ему в лицо. Его улыбающееся, невредимое лицо.

Морской лис.

Рейнард, который позаимствовал свое имя у лиса-обманщика из средневековых басен.

Рейнард… лис.

— Нет, — шепчу я в нарастающем ужасе.

Рейнард обхватывает мое лицо ладонями.

— Какой самый ценный урок я преподал тебе, моя дорогая? — спрашивает он мягко. — Единственный урок, без которого ты никогда не смогла бы ускользнуть от своих врагов?

Ответ всплывает в моей памяти на волне головокружения, от которого я едва не падаю: — Маскировка.

Рейнард медленно кивает, не сводя с меня глаз. В его взгляде читается что-то неуловимое, и всё, чем я была или считала себя, исчезает в один миг.

Я отталкиваю его, крича: — НЕТ!

— Я же говорил тебе, что она слишком остро отреагирует, — говорит Капо, обходя меня и вставая возле Рейнарда. Они стоят рядом и смотрят на меня с одинаковым выражением спокойной неизбежности на лицах, и их сходство становится очевидным.

Если бы меня только что не вырвало, я бы сделала это сейчас.

— Нет. Невозможно. — Я продолжаю повторять это хриплым шепотом, отступая назад. Мои мысли несутся со скоростью миллион миль в час в отчаянной попытке разобраться в этом безумии.

Рейнард делает шаг ко мне.

— Мариана…

— Ты спас меня от него! — кричу я, указывая на Капо.

— Да, — спокойно отвечает он. — Так и есть. Если бы не я, тебя бы уже давно пережевали и выплюнули, как и всех остальных. Как и твою сестру, если бы она не покончила с собой.

Теперь я плачу. Я не могу остановить слезы или свой срывающийся голос. Предательство и неверие искажают мои слова, которые, словно яд, растекаются по моему телу.

— Этого не может быть. Этого просто не может быть. Ты растил меня как родную дочь!

Рейнард кивает, и его глаза становятся добрыми.

— Я всегда хотел дочь. Моя жена умерла, рожая нашего единственного ребенка.

Он поднимает руку и кладет ее на плечо Капо.

Я издаю крик, полный боли, который вырывается из моего горла так же, как мое сердце вырывается из груди. Я отшатываюсь назад, прижимаю руки к ушам, трясу головой и рыдаю.

Возбужденный моим отчаянием, Капо облизывает губы. Он делает шаг вперед, но Рейнард останавливает его, положив руку на грудь Морено.

«Ты когда-нибудь задумывалась, что удерживало меня все эти годы?»

Тогда вот вам и ответ.

Рейнард, который на самом деле не Рейнард, а отец Винсента Морено, настоящий capo di tutti capi, босс всех боссов. Он — глава змеи, сила, стоящая за троном, тайный лидер международной империи, занимающейся торговлей людьми и наркотиками. Мастер перевоплощения и человек, которого я любила всю свою жизнь.

Человек, ответственный за смерть моей сестры и океаны человеческих страданий.

Слезы текут по моим щекам, застилая обзор и стекая по подбородку. Моя грудь вздымается от прерывистого дыхания. Мне то жарко, то холодно, я изнемогаю от ярости и разбитого сердца, и всё внутри меня кричит «НЕТ!» до самых костей.

Я ударяюсь о стеклянный кофейный столик, на котором стоит ваза с виноградом. Я беру вазу — она хрустальная и тяжелая — и с гортанным криком боли швыряю ее в Рейнарда.

Они с Капо отпрыгивают в сторону, легко уворачиваясь от вазы и летящих в них виноградин. Ваза с грохотом разбивается о мраморный пол, разлетаясь на миллион сверкающих осколков. Рейнард вздыхает, словно я испытываю его терпение.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушала, Мариана…

— Почему? Зачем тебе это делать? Зачем тебе спасать меня, растить и притворяться, что любишь?

Он моргает в ответ на мое выкрикнутое обвинение, искренне удивленный.

— Я действительно люблю тебя, моя дорогая. Я всегда любил тебя, с того момента, как ты упала к моим ногам. Ты смотрела на меня своими огромными карими глазами, как будто я был богом, как будто я был твоим спасителем, и я был тронут. Я никогда ничего не чувствовал ни к одной из других девушек из всего поголовья, но ты тронула меня.

Когда я вздыхаю, услышав, как он называет своих жертв «поголовьем» — как лошадей, только менее ценных, — его лицо становится суровее.

— Твоя проблема, моя дорогая, — помимо нелепой сентиментальности, от которой я так и не смог тебя избавить, несмотря на все свои усилия, — в том, что ты мыслишь только черно-белыми категориями. Хорошо и плохо. Люди не делятся на черное и белое, как и жизнь. Это как в названии той книги — «Пятьдесят оттенков серого». Всё в мире — это скользящая шкала серого, где-то светлее, где-то темнее, но ничего не бывает абсолютно черным или чисто белым. Этих крайностей не существует, кроме как в твоем воображении. Возьмем, к примеру, меня. Разве я не заботился о тебе? Разве я не проявлял к тебе любовь, не давал тебе навыки, работу, жизнь?

— Ложь, — шепчу я, распадаясь на части. — Всё это было ложью.

— Нет, — твердо говорит Рейнард, качая головой. — Это было по-настоящему. И когда ты оправишься от этого небольшого потрясения, то это поймешь.

— Небольшого потрясения? — повторяю я, и из меня вырывается безумный смех. — Небольшого гребаного потрясения?

Рейнард пренебрежительно машет рукой, словно устал от разговора и моего нежелания помогать ему.

— Ты дала клятву много лет назад, и теперь, когда ты принесла нам бриллиант Хоупа, твоя метка засвидетельствована. Не корчи гримасу при упоминании чести, Мариана. Для меня она важнее семьи. Я признаю, что клятва, которую ты дала, была дана при сомнительных обстоятельствах…

— Я думала, что спасаю тебе жизнь!

Он улыбается.

— Но на самом деле ты спасала свою жизнь. Ты доказывала свою преданность мне и свою ценность для организации. Ты зарабатывала свое место за столом.

Я начинаю понимать, к чему Рейнард клонит, и не могу отвести от него взгляд, лишившись дара речи и не в силах осознать истинный масштаб его плана. Но он аккуратно излагает мне всё, так что моему измученному мозгу не приходится напрягаться.

— Посторонним не разрешается вести дела с семьей, за исключением очень редких случаев, когда их преданность и ценность могут быть доказаны вне всяких сомнений. Когда ты повзрослела и я бесчисленное количество раз убедился в том, какая ты умная, как быстро ты учишься и справляешься со всеми задачами, которые я перед тобой ставлю, я решил, что пришло время проверить, можно ли тебе доверять. Не так, как воры или преступники доверяют друг другу, а доверять так, как доверяют члены семьи.

Доверие. Гребаное доверие. Я думаю, что, если я когда-нибудь снова услышу это слово, я сойду с ума.

Его тон становится чуть более мрачным, и он продолжает: — Но есть правила, которые регулируют подобные вещи. Даже я должен их соблюдать. Поэтому была принесена клятва, и твое имя было внесено в журнал. Теперь тебе осталось сделать только одно, чтобы закрыть журнал, удовлетворить смотрителя и должным образом присоединиться к семье. Только кровью можно заплатить за кровь.

Когда я просто смотрю на Рейнарда, он говорит: — Тебе нужно убить своего американца.

У меня отвисает челюсть. Краска отхлынула от моего лица, вся до последней капли.

Капо усмехается.

— Боже, ты только посмотри на нее. Она этого не ожидала.

— Докажи мне свою преданность, — шепчет Рейнард, его взгляд гипнотизирует, — и унаследуй империю.

— Ты сумасшедший, — шепчу я.

Он взмахивает рукой.

— Вряд ли. Я бизнесмен. Ты знаешь меня, Мариана. Это я.

Я огрызаюсь: — Да, я тебя знаю! И ты всего лишь сутенер, лжец и презренный кусок дерьма!

Он шагает ко мне. Прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы защититься, он сильно бьет меня по лицу.

Это происходит так внезапно и резко, что я теряю равновесие и падаю на задницу, а из моих легких выбивает весь воздух. В шоке я подношу пальцы к носу. Они в крови.

Нависнув надо мной с красным лицом и диким взглядом, Рейнард гремит: — Прояви хоть немного уважения к своему отцу!

Стоящий позади него Капо возбуждается, видя, как я лежу на полу, истекая кровью. Он запускает руку между ног и ласкает себя, поглаживая растущую эрекцию через брюки.

Что-то внутри меня обрывается.

Я чувствую, как это происходит, словно разматывается и высвобождается веревка, словно катушка внезапно перестает наматывать нить. В одно мгновение я становлюсь пустой и бесчувственной, как робот без сердца и души, без прошлого и будущего, без надежды, любви и страха. Я смотрю в лицо Рейнарду, чувствуя себя спокойной, как утро.

— Я буду относиться к тебе с тем же уважением, с каким ты относился к моей сестре, папа.

Я сжимаю в руке пистолет, спрятанный за поясом джинсов, в области поясницы, под толстовкой, который стащила у наемника в самолете, когда он заставил меня прижаться к нему, и теперь направляю его в грудь человека, который научил меня мастерски воровать вещи прямо у людей так, что они этого даже не заметят.

Капо кричит: — Нет! — и бросается на меня.

Без малейших колебаний я нажимаю на курок.

Я отстаю от нее на час. Всего один час, но эти шестьдесят минут еще никогда не казались такими чертовски долгими.

Я в захудалом аэропорту в Абруццо, Италия, где Мариана ненадолго приземлилась, прежде чем снова взлететь и направиться на восток. Я добрался из Нью-Йорка на попутном транспорте со старым приятелем по армии, за которого я однажды принял на себя свинцовый град в перестрелке с повстанцами в Ираке. Теперь он летает через Атлантику для FedEx. Но дальше его маршрут не проходит, и мне нужен другой самолет.

Быстро.

— Она на яхте в Адриатическом море, недалеко от острова Вис, в Хорватии, — сообщает мне Коннор по спутниковому телефону. — Сейчас мы зафиксировали это на спутнике. Я посылаю тебе координаты.

— Яхта? Блядь.

— Ага, — мрачно говорит Коннор. — Тебе придется прыгнуть. И будь начеку, брат, потому что некоторые из этих огромных мегаяхт, вроде той, на которую мы смотрим, оснащены ракетами класса «земля-воздух».

— Господи! На кой черт нужна система противоракетной обороны на невоенном судне?

— Потому что, например, ты параноидальный глава международной криминальной империи, и многие хотели бы видеть тебя мертвым.

— Верно подмечено.

— Даже если ракет не будет, там точно будет куча наемников. Подожди там остальных, я не хочу, чтобы ты шел один. Они будут у тебя меньше чем через…

— Нет.

Коннор рычит: — Черт возьми, Райан…

— Двенадцать парней в боевом снаряжении, выпрыгивающих с парашютами из самолета, привлекут гораздо больше внимания, чем один. Поэтому я иду один. Собери команду на Вис и жди моего звонка.

Коннор на мгновение замолкает. Я знаю, что он злится из-за того, что я настоял на том, чтобы отправиться в путь одному, до того как соберется вся команда, потому что мы так не делаем, но в этот раз я не мог — просто не мог — ждать.

Моя женщина в опасности. Если бы сам Бог сказал мне подождать, я бы сказал ему отсосать у меня.

— Понял, — наконец говорит Коннор. — Но, когда ты вернешься, мы поговорим о командной работе, Рэмбо.

— Если ты закончила меня поучать, бабушка, не могла бы ты прислать мне номер ближайшего парашютного клуба? Мне нужно будет арендовать снаряжение.

— В фильмах это дерьмо намного проще, — бормочет Коннор.

— Не говори.

— Табби собирает информацию. Номер сейчас придет.

— Спасибо, брат.

— Без проблем. А, Райан?

— Да?

Наступает пауза, прежде чем он заговаривает.

— Сохраняй хладнокровие, брат. Этот парень Морено — настоящий мастер своего дела.

— Обязательно, брат. Скоро увидимся.

Я сбрасываю вызов, переключаюсь на сообщения и нажимаю на ссылку с номером телефона Skydive Italia, которая только что появилась на экране.

Оглушительный грохот, ослепительная вспышка и сильная отдача, бьющая в руке, — вот три вещи, которые происходят одновременно, когда я стреляю в Винсента Морено в упор, в грудь.

Он отшатывается назад, широко раскинув руки и выпучив глаза, и приземляется на спину с ударом, от которого сотрясается пол. Кровь течет из раны в центре его груди, быстро окрашивая в алый цвет его девственно белую рубашку.

Рейнард застыл, непонимающе глядя на сына. Я не знаю, в шоке ли он от того, что стоит на месте, хотя всего несколько секунд назад мой пистолет был направлен на него, или он всё еще пытается понять, что произошло.

На случай последнего, я предоставлю ему объяснение.

— Он сделал выпад. Это был инстинкт.

Рейнард переводит взгляд на меня. Его глаза так широко раскрыты, что вокруг радужки видна белая оболочка. Его лицо цвета мраморного пола.

Я медленно поднимаюсь и поворачиваюсь к нему. Мое тело словно постарело на тысячу лет. Как будто эти слова произносит кто-то другой, я говорю глухим голосом.

— Только кровью можно заплатить за кровь? — Я указываю на Винсента, который всё еще жив, но хватается ртом за воздух, а его руки бессильно болтаются. — Будем считать, что мы квиты.

Привлеченные звуком выстрела, четверо наемников врываются в закрытые двери. Они видят Винсента на полу и меня, стоящую с пистолетом в руке. Все они замирают, достают оружие и направляют его на меня.

— Стойте! — кричит Рейнард по-итальянски, протягивая руку. — Не стреляйте! Это моя дочь! Вы не причините ей вреда!

Они замирают и переглядываются, затем смотрят на меня, потом на Винсента, который издает ужасные булькающие звуки, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух в легкие.

По выражению лица Винсента — несмотря на боль и панику — я вижу, что он недоволен таким развитием событий.

Мужчины медленно опускают оружие. Рейнард снова обращает свое внимание на меня.

— Ты была тем сыном, который мне был нужен, — говорит он дрожащим от волнения голосом. — Ты всегда была сильной. Преданной. Той, у кого не было проблем с головой. — Он указывает на Винсента, который возмущенно хрипит.

Кровь сочится из уголка его рта и собирается в скользкую блестящую лужицу под телом. Его глаза, как у бешеной собаки, злобно вращаются. Даже сражаясь со смертью, он полон ярости.

— Ты всегда была той, кому я собирался всё передать, Мариана, — говорит Рейнард. — Ты моя истинная наследница.

Я моргаю, наемники ахают, а Винсент рычит, как раненый лев.

Затем всё становится похожим на сон. Кажется, что всё происходит в замедленной съемке. Я вижу, как Винсент лезет в карман пиджака. Вижу, как он достает свой серебряный пистолет. Вижу, как он направляет его на отца. Я чувствую в воздухе едкий запах пороха, который всё еще витает после выстрела, сбившего его с ног. Я вижу еще одну вспышку яркого света, слышу еще один хлопок и треск, похожий на раскат грома.

Голова Рейнарда взрывается, как тыква. Он быстро поворачивается на пол-оборота, а затем падает лицом вниз.

Наступает жуткая тишина. Я неуязвима, я внутри кокона нереальности, который сглаживает все острые углы, поддерживает ровный пульс и ясность ума, отделяет меня от всего этого, как будто я зритель, наблюдающий за фильмом, безмятежный и в безопасности за полупрозрачным экраном.

Винсент делает последний прерывистый вдох, вздрагивает, затем закрывает глаза. Пистолет выпадает из его руки и со звоном падает на пол. После этого он не двигается, его грудь перестает подниматься, и по всем признакам я заключаю, что он мертв.

Я ничего не чувствую.

Я ничего не чувствую, даже когда смотрю на искореженную плоть, которая была Рейнардом. Я понимаю, что, должно быть, нахожусь в глубоком шоке, что мое тело реагирует на серьезную травму, инстинктивно защищаясь психологической отстраненностью, и что позже у меня, вероятно, разовьется ПТСР, но прямо сейчас мне всё равно.

Когда я смотрю на вооруженных людей, которые застыли на месте и пялятся на двери, мне всё равно. Должно быть, на моем лице не отражается ни страха, ни каких-либо других чувств, потому что они смотрят на меня с явным трепетом.

Затем один из них шепчет: — Capo di tutti capi, — и медленно опускается на колено.

Он не смотрит ни на Винсента, ни на Рейнарда, лежащих неподвижно.

Наемник смотрит на меня.

Один за другим остальные тоже опускаются на колени.

Затем они склоняют головы, отдавая дань уважения новому лидеру империи.

— Какой из них? — кричу я, перекрикивая рев двигателей, и смотрю в иллюминатор самолета на океан, раскинувшийся на четырнадцать тысяч футов подо мной…

И три гребаные мегаяхты, плавающие в миле друг от друга у берегов Вис.

Это было последнее место, куда нас привел GPS, прежде чем последний работающий маячок отключился. Одна миля океана, а не пять футов.

Поделом мне, что я прикрепил к одежде Марианы всего четыре трекера.

Когда я верну свою женщину, она никуда не поедет без дюжины.

— Мы не можем достаточно точно просмотреть спутниковые снимки, чтобы получить идентификаторы корпусов и узнать, кому они принадлежат, но от самого дальнего на западе корабля исходит огромный тепловой сигнал. — У нас плохая связь, и голос Коннора то пропадает, то появляется, но я всё равно слышу, как он говорит: — На этом корабле должны быть сотни людей.

Что имело бы смысл, если бы ваш бизнес заключался в торговле людьми.

Представляя себе корабль, полный испуганных маленьких девочек вдобавок к Мариане, я киплю от гнева. Не могу дождаться, когда всажу пулю в череп этого больного ублюдка.

— Принято. Конец связи.

Я вешаю трубку спутникового телефона, прежде чем Коннор успевает сказать что-нибудь еще. На данный момент сказать больше нечего. Кроме, может быть, «желаю удачи».

Или сайонара.

Я убираю телефон в карман куртки, надеваю тактические очки и показываю большой палец худощавому парню с дредами из Skydive Italia. Он был более чем рад взять меня с собой в одиночный прыжок, когда я дал ему пять тысяч наличными плюс еще несколько тысяч за парашют и снаряжение, которые он не получит обратно, но теперь он не слишком доволен, после того как увидел, как я достаю из рюкзака кучу оружия и боеприпасов и рассовываю их по всему телу.

Он это переживет.

Парень рывком открывает дверь и отходит в сторону. Ледяной ветер бьет меня по лицу. Рев двигателей становится оглушительным. На такой высоте мне не нужен дополнительный кислород, но дышать всё равно будет тяжело, пока я не окажусь под куполом. Я сажусь на выступающую платформу и сдвигаюсь к самому краю, затем выгибаюсь и отталкиваюсь ногами, чтобы прыгнуть.

Это дерьмо намного веселее, когда ты выбегаешь из кузова C-130 со своими приятелями.

Через несколько секунд я падаю с предельной скоростью. Сила и рев ветра огромны, но само падение безмятежно. Я лежу на животе в небесной пустоте, внизу — огромный голубой полумесяц, изгибающийся у горизонта, а над ним — яркое белое солнце. Звук свободного падения похож на бесконечный шум прибоя.

И всё, о чем я могу думать, это Мариана. Мариана. Мариана.

Она пульсирует в моей крови. Знать, что я так близко к ней, что я почти там, — это своего рода безумие. Я заставляю себя сосредоточиться и считаю секунды, пока мой высотомер не скажет мне, что пора спускать парашют.

Как только я это делаю, уровень шума снижается. Рев ветра стихает, и сквозь ветви навеса доносится лишь свист. Дышать становится легче, вокруг воцаряется спокойствие.

И теперь я как на ладони.

Если на яхте Морено есть зенитные ракеты, то сейчас я это выясню.

Подлетая ближе к яхте, я вижу, какая она массивная, длиннее футбольного поля и к тому же шире. Ни на одной из палуб никого не видно, и это к лучшему.

Держась за ручки парашюта, я направляюсь к кормовой палубе. Она быстро поднимается подо мной. Как только мои ноги касаются палубы, я отстегиваю страховочный трос и сбрасываю его за борт, чтобы парашют уплыл по течению. Пригнувшись, я бегу к массивной тиковой барной стойке, прячусь за ней, мгновенно достаю Glock и прислушиваюсь, не раздастся ли предупреждающий крик.

Ничего не происходит.

Первый намек на беспокойство проносится у меня в голове, но я отбрасываю его в сторону.

Пригибаясь, с Glock наготове, я вбегаю на первую палубу. Двери широко открыты. Интерьер такой же роскошный, как и снаружи, но здесь тоже никого нет.

Где все? Где вооруженная охрана?

Я бегу через гостиную, минуя огромную столовую и медиазал, и направляюсь к винтовой стеклянной лестнице в задней части корабля. Где-то там меня снимают камеры наблюдения, но никто не выходит мне навстречу. На этом корабле тихо, как на кладбище.

Найди главную спальню.

Я не позволяю себе думать о том, почему я предполагаю, что Морено поведет Мариану в свою спальню. Я знаю только, что именно туда я направляюсь.

Верхняя палуба, очевидно, является рулевой рубкой, она застеклена и пуста, так что мне нужно зачистить еще четыре палубы. Я бесшумно поднимаюсь по лестнице, прислушиваясь к каждому звуку и движению, но на корабле всё спокойно.

Пока я не достигаю четвертого уровня. Затем мое сердце камнем падает к моим ногам.

Вся палуба представляет собой огромный ночной клуб, протянувшийся вдоль всего корабля от носа до кормы. Здесь есть огромный белый танцпол, два бара, диваны вдоль всех зеркальных стен, шесты для стриптиза по периметру, сверкающие с потолка диско-шары, диджейская будка на возвышении в одном из углов и дюжина или больше подвешенных металлических клеток, в которых, как я полагаю, выступают танцовщицы.

И повсюду люди.

Обнаженные, полураздетые, в бикини, мини-юбках и стрингах, молодые, хорошо сложенные женщины лежат вповалку, их загорелые тела переплетаются, как змеи. Есть и мужчины, но их гораздо меньше. Молодые люди в ярких рубашках с тропическим принтом и шортах, с детскими лицами, но мускулистые, студенческого возраста.

Между спящими парнями из братства и армией отключившихся подружек невесты валяются пустые бутылки — буквально сотни бутылок — из-под шампанского, текилы и вина, которые, очевидно, были брошены там, где их опустошили. Под телами и бутылками сверкает конфетти.

Тут явно не торгуют людьми.

Это гребаный мальчишник.

Осознание этого пронзает меня, как нож в сердце, когда в комнату входит парень, которому нет и тридцати, в одних только коричневых шортах карго и с апельсиновым напитком с зонтиком в руке. Он видит меня, стоящего в камуфляже с пистолетом наготове, и замирает на месте.

— Э-э, привет, чувак, — говорит он, разглядывая меня. — Ты участвуешь в шоу?

— БЛЯДЬ! — ору я.

Парень подпрыгивает. Несколько девушек шевелятся, зевая и что-то бормоча, но тут же снова засыпают.

Это гребаный кошмар. У меня кошмар, и сердечный приступ, и психическое расстройство, всё сразу.

Я подхожу к парню, направляю пистолет ему в нос и рычу: — Кому принадлежит эта лодка?

Он произносит имя, но не Морено.

— Отведи меня к нему!

Он разворачивается так быстро, что зонтик вылетает из его стакана. Затем бежит к двери, через которую вошел, мелкими шажками, как мышь. Я следую за ним по пятам, и в моей голове словно вулкан извергается.

Парень ведет меня в большую спальню, оформленную во всем белом, где самый волосатый мужчина, которого я когда-либо видел, развалился в большом кожаном кресле, курит сигару и играет в GTA на огромном телевизоре. Волосы на его груди похожи на медвежью шкуру. На кровати тихо похрапывают две обнаженные девушки. Толстый бирманский кот в бриллиантовом ошейнике сидит между ними, вылизывая свой хвост.

Когда мы входим, волосатый парень смотрит на меня, на мой Glock, затем нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, которая приостанавливает его игру.

— Это 40-й калибр или 9-миллиметровый?

— Ты, блядь, издеваешься? — говорю я.

Парень в шортах-карго нервно выпаливает: — Армин, этот чувак только что стоял там, посреди дискотеки…

— Заткнись, Кенни. Я спрашиваю, потому что у меня есть несколько девяток, но я подумываю о том, чтобы добавить в коллекцию 40-й калибр. — Армин спокойно курит сигару.

— Я подарю тебе этот, если ты одолжишь мне свой тендер, чтобы добраться до соседней яхты, — говорю я ему.

Брови Армина приподнимаются. Он уроженец Ближнего Востока, возможно, турок, сложен как стена и совершенно равнодушен к моему присутствию. Я не уверен, то ли он чокнутый, то ли мне следует предложить ему работу. Возможно, все эти волосы служат бронежилетом.

Он оценивает мое возбужденное состояние и мой набор смертоносного оружия.

— А что, тебе там нужно кого-то убить?

Кенни в ужасе втягивает воздух и отшатывается от меня.

— Нет, мне нужно кое-кого спасти, и у меня нет времени на пустые разговоры.

— Корабль по соседству принадлежит программисту Oracle Ларри Эллисону. Прибыл прошлой ночью со своей семьей. Мы много раз плавали в одних и тех же водах, узнали его яхту.

Спасибо за информацию. Ты только что спас меня от срыва очередного мальчишника. Ты одолжишь мне свой тендер или как?

— О, это было не мальчишник, — кротко вмешивается Кенни. — Армину платят за вечеринки разные бренды. Например, за то, что он публикует в Instagram фотографии со всеми этими девушками, пока на нем дорогие часы и он пьет первоклассную текилу и всё такое. Он очень знаменит, не могу поверить, что ты его не узнаешь…

— Заткнись, Кенни! — говорим мы с Армином в унисон.

Кенни замолкает. Армин чешет свою густую бороду.

— У меня на борту есть подлодка, если ты предпочитаешь взять ее. Ты похож на человека, которому нравится заставать людей врасплох.

Этот парень нравится мне всё больше и больше с каждым словом, слетающим с его губ.

— Да. Это чертовски гениально. Спасибо.

Армин улыбается.

— Круто. Но я поведу.

В оцепенении я не вижу ничего странного в том, чтобы приказать стоящим на коленях наемникам подняться. Они так и делают: убирают оружие и складывают руки на поясе, как я бесчисленное количество раз видела раньше, но никогда они так не делали при мне. Затем наемники замирают в ожидании моей команды.

— Сальваторе, — тихо говорю я, обращаясь к единственному, кого знаю по имени.

Его взгляд останавливается на мне.

— Si, Капо?

Капо. Я сдерживаю тошнотворный смех, который щекочет мне горло. Если я начну смеяться, то, возможно, уже не смогу остановиться.

— Сколько еще человек на этой яхте?

— Четырнадцать человек экипажа, капитан и мы. — Он жестом обводит своих товарищей, меня и тела на полу.

— Тендер вмещает столько человек?

— Да.

— Понятно. — Я стою там, пытаясь на мгновение задуматься, заставляя свои мысли вращаться вокруг сахарной ваты в моем мозгу.

Сальваторе прочищает горло, и я снова сосредотачиваюсь на нем. Он явно хочет что-то сказать.

— Да?

С удивительным достоинством, держась прямо, он говорит: — Я проявил к тебе неуважение, капо, во время полета. Я не знал, кто ты такая. Нам не сказали… — Он обдумывает то, что собирался сказать, и на мгновение замолкает. Затем продолжает по-итальянски. — Для меня было бы честью покончить с собой в качестве расплаты за это.

На заднем плане звучит ария: два парящих сопрано поют о предательстве и разбитом сердце, о своей любви к одному и тому же мужчине. Я бы никогда не подумала, что опера станет саундтреком в аду.

— В этом нет необходимости. С нас хватит кровопролития на это утро. Спасибо тебе, Сальваторе. После паузы я добавляю: — Я ценю твою преданность.

Я чувствую, как он гордится тем, что я сказала это в присутствии других мужчин. Чувствую, как от этого распирает его грудь, и желание рассмеяться возвращается с новой силой.

Я теряю рассудок. Возможно, я его уже потеряла.

Возможно, у меня его вообще никогда не было.

— Я хочу, чтобы ты забрал всех, кроме капитана, и сел на тендер, — приказываю я, медленно подходя к телу Винсента. В своем туманном сне я наклоняюсь, достаю бриллиант Хоупа из кармана его пиджака и сжимаю камень в пальцах, глядя на его безжизненное лицо.

В уголках его губ кровь и слюна. Этим утром он не брился. А его грудь все еще теплая.

Я выпрямляюсь и снова смотрю на Сальваторе.

— Я имею в виду всех, кто жив. Садитесь на тендер и отправляйтесь на ближайший остров. Сделайте это сейчас. С собой ничего не берите. И, прежде чем ты уйдешь, скажи капитану, чтобы он пришел ко мне сюда.

Сальваторе хмурит брови, но не возражает мне и не просит разъяснений. Он просто бормочет: — Si, Капо.

Затем поворачивается и выходит из комнаты, остальные мужчины следуют за ним. Я остаюсь наедине с четырьмя мертвыми телами и хаосом своих мыслей.

Я выхожу на открытую палубу и подставляю лицо утреннему солнцу. Тепло и солнечно, чувствуется сильный запах океана. Легкий ветерок играет с моими волосами. Не знаю, сколько я так стою, словно в трансе, но, когда я слышу рев ожившего двигателя, я опускаю взгляд. Там, на поверхности воды с белыми барашками, стоит лодка с четырьмя мужчинами в черных костюмах и четырнадцатью другими в бело-синей форме.

Сальваторе стоит у руля. Он выжимает газ и направляется к виднеющемуся вдалеке острову, ни разу не обернувшись, чтобы посмотреть через плечо.

Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно, сказал лорд Актон³⁰. Теперь, впервые, я по-настоящему понимаю, что он имеет в виду.

Я направляюсь внутрь, чтобы дождаться капитана.

Мы с Армином выбегаем из его спальни, когда слышим взрыв.

Он сильный и произошел где-то неподалеку, судя по ударной волне, от которой через секунду звенят все окна.

Мы одновременно смотрим друг на друга.

— Звучит не очень хорошо, — говорит он.

Мое сердце останавливается.

Мариана.

Я протискиваюсь мимо Армина и бегу по яхте тем же путем, каким пришел, пока не оказываюсь на внешней палубе и не смотрю, что вызвало весь этот шум.

На восточном горизонте небо освещает большой оранжевый огненный шар.

Это не солнце.

— Тащи нас туда! — кричу я Армину, когда он появляется на палубе. Он достает из кармана сотовый телефон, набирает номер, подносит трубку к уху.

— Давайте проверим этот взрыв, капитан. Кому-нибудь понадобится помощь. Полный вперед. — Он на мгновение прислушивается. — Хорошо, как можно ближе. — Он отключается, затем стоит, глядя на огонь вдалеке, скрестив руки на груди. — Она может делать тридцать узлов, когда набирает скорость. Мы будем там меньше чем через десять минут.

Десять минут — это слишком долго. Я достаю свой телефон и звоню Коннору. Он отвечает после первого гудка.

— Как у тебя дела, брат?

Мой голос становится хриплым от напряжения.

— Я не на той гребаной яхте! Та, на которой Мариана, только что взорвалась! У тебя есть спутниковая связь?

— Взорвалась? — Коннор бормочет проклятие. — У нас не прямая трансляция. Обновленного снимка у меня не будет минут десять.

Снова десять минут. Я запрокидываю голову и рычу от разочарования. Армин рядом со мной даже не моргает. Этот человек невозмутим.

— Всё будет хорошо, Райан, — твердо говорит Коннор. — Послушай меня…

— Я никогда не прощу себе, если с ней что-нибудь случится, — говорю я, изо всех сил пытаясь дышать, адреналин хлещет по мне, желудок скручивает. — Если она ранена или того хуже…

— Остановись! — кричит Коннор. — Сосредоточься!

Я закрываю глаза, втягиваю воздух в легкие, используя всю свою подготовку к стрессовым ситуациям. Но ни одна миссия раньше не была такой личной.

Ни одна миссия, в которой я когда-либо участвовал, не включала возможность того, что женщина, которую я люблю, погибнет в результате взрыва.

— Ты можешь подойти поближе к той яхте? — спрашивает Коннор.

— Мы уже в пути.

— Мы?

— Долгая история. Позвони в ФБР. Позвони в Интерпол. Позвони всем. Окружите эту гребаную яхту и вызови туда группу неотложной медицинской помощи так быстро, как только сможешь. — Я вешаю трубку, не дав ему ответить, и сыплю ругательствами, чувствуя, как паника бьется во мне в такт сердцу.

Наблюдая за черным дымом, поднимающимся над горизонтом, Армин говорит: —Я так понимаю, на этом корабле есть кто-то, кто тебе дорог?

Мое сердце бьется так сильно, что я удивляюсь, как он этого не слышит.

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Он кивает с задумчивым выражением лица.

— Мы сможем добраться туда быстрее, если возьмем скоростной катер. На спокойной воде он развивает скорость до восьмидесяти узлов.

Когда он смотрит на меня, я говорю: — Поехали.

Пока мы мчимся по воде к горящей яхте на желтом скоростном катере Армина с нарисованными на бортах пышногрудыми девушками в стиле пин-ап, я стараюсь не думать о наихудшем сценарии или обо всех ужасных возможностях. Я вообще стараюсь ни о чем не думать. Но чем ближе мы подплываем к кораблю, тем очевиднее становится, что я имею дело только с плохими вариантами.

Это даже хуже, чем плохо.

Яхта не только горит, она тонет.

Судно накренилось на правый борт, пламя бушует на всех палубах и вздымается высоко в небо. Яхта почти полностью разрушена. Спутники на штурвале сорваны. Все стекла на всех палубах разбиты. По всему корпусу клубится дым и химические испарения, едкие облака которых режут мне глаза.

Вокруг яхты раскинулось огромное поле обломков: куски стекловолокна, мебели и металла, частично погруженные в воду, покачиваются на волнах, почерневшие и скрученные в уродливые формы. На воде также видна пленка из дизельного топлива, отражающая маслянистые радуги.

Я не вижу никаких тел, но по уровню разрушений и обжигающему жару пожара очевидно, что, если бы кто-то был на борту, он не смог бы выжить.

Армин медленно кружит вокруг громадного остова судна, держась на безопасном расстоянии от ревущего пламени и осторожно лавируя через поле обломков. Я перегибаюсь через борт и отчаянно ищу любой признак жизни, кого-нибудь, кто машет мне из воды, малейший намек, который дал бы мне надежду.

Там ничего нет.

Яхта превратилась в горящий, почерневший остов, а океан вокруг погрузился в зловещую тишину.

Только когда слышу вертолеты и смотрю в небо, я понимаю, что упал на колени.

И этот ужасный животный крик, который, кажется, доносится отовсюду, исходит от меня.

Следующие несколько часов слились в одно пятно. Люди. Деятельность. Шум. Вопросы.

Так много гребаных вопросов.

Первыми на место происшествия прибывают люди из береговой охраны Хорватии, за ними следуют военно-морской флот, поисково-спасательные группы, Интерпол и, наконец, ФБР. Вокруг также много зевак на лодках, а над головой проносятся вертолеты с журналистами и папарацци.

Оперативные сотрудники ФБР и Интерпола собираются вместе, чтобы допросить меня, пока поисково-спасательные команды приступают к работе. Я ничего не помню из того, какие вопросы мне задавали или что я отвечал. Я помню, как меня физически удерживали, пока полиция уводила меня с места происшествия, и как Армин сказал им, чтобы они успокоились, потому что я в порядке.

Но я не был в порядке. Я никогда не был так далёк от порядка. Я был в ярости и винил себя, отчаянно желая оказаться в любой другой реальности, кроме той, в которой я жил.

В порту Вис меня отпускают сотрудники ФБР и говорят, что я могу идти, а они свяжутся со мной, если понадобится. Думаю, к тому моменту им уже надоело иметь со мной дело. Я не раз слышал, как они бормотали что-то вроде «сумасшедший», «ненормальный» и «срыв». Я встречаюсь с остальными членами команды из Metrix, которые, взглянув на меня, сразу же звонят Коннору, чтобы тот оказал мне поддержку.

Но я не могу с ним поговорить. Все слова застряли у меня в горле. Я стою на парковке в сумерках, прижав телефон к уху, и слушаю, как говорит мой лучший друг. Внутри меня, словно змеиное гнездо, клубится тревога.

На мгновение, когда он говорит мне, что есть спутниковые снимки, на которых видно, как тендер отходит от яхты прямо перед взрывом, меня захлестывает сладкая, пьянящая надежда, от которой я дрожу. Но потом Коннор говорит, что на видео с камер наблюдения в порту хорошо видно всех, кто сошел с этого судна, и Марианы среди них не было.

Как и Морено.

Последствия этого… то, через что ей, возможно, пришлось пройти, то, почему он отослал всю команду, чтобы остаться с ней наедине…

И тогда я теряю дар речи. Пустота. Всё замирает, кроме мерзкого голоска в моей голове, который твердит, что, если бы я только сел на правильную яхту, всё было бы по-другому.

Если бы я не потерпел неудачу, Мариана была бы всё еще жива.

День сменяется вечером, а я всё стою на парковке, глядя на запад, наблюдая за поднимающимся вдалеке дымом и надеясь, что кто-нибудь придет и скажет мне, что произошло чудо, что всё это было ошибкой. Что ее не было на той яхте, что Мариану нашли целой и невредимой с Ларри Эллисоном и его семьей, или что она плыла невредимая на обломке корабля, или что она сбежала от Морено и всё это время ждала меня на другом конце причала.

Этот момент так и не наступает.

С каждым прошедшим часом я умираю тысячей маленьких смертей, пока от меня не остается ничего, кроме тени.

Словно призрак, я неделями брожу по порту Вис, немой и скорбящий, впитывая каждую крупицу информации о взрыве, которую сообщают различные органы власти: что было обнаружено, как проходит процесс очистки, что они пытаются сделать, чтобы сдержать огромный разлив дизельного топлива из двигателей. Я остаюсь там еще надолго после того, как съемочные группы уехали, а остальные ребята из Metrix вернулись в Штаты. Логика подсказывает мне, что больше нет причин оставаться, пока, наконец, реальность не становится очевидной.

Мариана ушла.

Еще раз.

Только на этот раз она ушла навсегда.

Два месяца спустя

Марокко

— Мы опоздаем, — говорит Мариана, запуская пальцы в мои волосы.

— Значит, опоздаем. Я занят, женщина. И помолчи! Из-за всей твоей болтовни я ничего не слышу.

От ее смеха у меня кружится голова. Мы в постели, обнаженные, и я прижимаюсь ухом к нежной выпуклости ее живота. Это мое новое любимое занятие, уступающее только тому, чтобы прижиматься к нему губами. Я много разговариваю с этим растущим животом и пою для него, так что, думаю, Мариана больше устала от того, что взрослый мужчина двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю прижимается к ее животу, чем от тошноты, с которой она борется почти всё время.

— Может, малыш спит. Ты когда-нибудь об этом думал? Может, ты своими постоянными домогательствами вызываешь у бедного ребенка бессонницу.

Я поднимаю голову, смотрю на свою женщину, сонные глаза которой покоятся на подушке, волосы растрепаны, а кожа сияет, и пытаюсь придать своему взгляду возмущенное выражение. Но вместо этого улыбаюсь. Мое притворное возмущение не сравнится с ее красотой.

— Домогательства? Нет. Это называется общением.

— Это не совсем общение, милый. Это больше похоже на затянувшийся монолог. Очень затянувшийся.

Кривая усмешка на ее губах заставляет меня рассмеяться.

— Ладно, — говорю я, забираясь на кровать. — Я дам ребенку передышку. Пока что.

Я нежно целую Мариану, подпираю голову одной рукой, а другую прижимаю к ее животу. Он еще не слишком большой — срок всего четыре месяца, — но для меня он неотразим. Как и все остальные части ее великолепного тела.

Я понятия не имел, что беременные женщины могут быть такими чертовски сексуальными. Я никогда раньше не смотрел на них с такой точки зрения. Вероятно, тот факт, что она беременна моим ребенком, пробуждает во мне зверя, но, клянусь, моя беременная женщина — это самое эротичное, что я видел в своей жизни. Если бы это зависело от меня и моего постоянного стояка, мы бы проводили каждую минуту дня голыми в постели.

К сожалению, такое не в моей власти, и Мариана подтверждает это, говоря: — Иди принимай душ. Нам нужно подготовиться! — И слегка толкая меня в грудь.

— Командуешь, — ворчу я.

Она мило улыбается мне, хлопая ресницами.

— Тебе это нравится, так что перестань притворяться, что жалуешься.

Я прижимаюсь губами к ее шее и провожу ладонью вверх по грудной клетке, пока не нащупываю мягкую округлость груди.

— Мне это нравится, — шепчу я, проводя большим пальцем по ее соску. — Мне всё это нравится.

— Перестань пытаться отвлечь меня. Это не сработает.

— Это уже работает, — говорю я, мрачно посмеиваясь, когда она дрожит и выгибается в моей руке. Я опускаю голову и втягиваю в рот ее твердый сосок.

— Ужин, — напоминает мне Мариана, но ее голос прерывается, и она переплетает свои ноги между моими. Я касаюсь зубами ее соска и снова смеюсь, когда ее ногти впиваются в мою грудь.

— Мы уже опаздываем. — Я поднимаю голову и завладеваю ее ртом в долгом, сладком поцелуе.

Мариана неохотно отрывается.

— Кай готовит свой фирменный шницель! Он так взволнован этим, что я не хочу показаться грубой!

— Шницель на ужин в День благодарения. — Я качаю головой. — Это не по-американски.

Мариана закатывает глаза.

— Еще будет индейка. И яблочный пирог, потому что я сказала ему, что ты упадешь на пол и устроишь истерику, если тебя не накормят «как следует» на День благодарения.

— Правда? — Я оживляюсь от этой новости, но затем начинаю что-то подозревать. — А как же начинка? Клюквенный соус? Запеканка из стручковой фасоли? Эти пышные белые булочки к обеду? Готов поспорить, он не делает булочки. Кай похож на одного из тех чудаков, которые едят мультизлаковый хлеб без дрожжей, глютена и ГМО.

Закрыв глаза, Мариана вздыхает.

— И у меня будет ребенок от этого мужчины, — бормочет она.

— Да, ты такая, счастливица! — говорю я, безумно ухмыляясь. Затем целую ее в обе щеки, пока она не начинает беспомощно смеяться.

Мариана отталкивает меня, продолжая посмеиваться, и встает с кровати. Встряхивает волосами и перекидывает их через плечо, так что они темной волной ниспадают ей на спину. Я смотрю на нее, чувствуя, что вот-вот взорвусь от переполняющего меня счастья.

— Я знаю, что ты пялишься на мою задницу, ковбой, — говорит она, покачивая бедрами, и направляется в ванную. — Я чувствую, как она покалывает.

— О, я тебе покажу, как она покалывает. — Я сбрасываю одеяло, вскакиваю с кровати и бегу за ней.

К тому времени, как Дарси открывает входную дверь, мы уже на час опаздываем на ужин в честь Дня благодарения, но я так доволен тем, как громко моя женщина кричала в ду́ше, что даже падение астероида на Землю не могло бы испортить мне настроение.

— Мы подумали, что вы, возможно, заблудились! — сердито говорит Дарси, стоя в дверях и уперев руки в бока. Однако, увидев мою самодовольную ухмылку, начинает улыбаться.

— О. Я понимаю, в чем дело. — Она качает головой, обнимает Мариану и по-матерински похлопывает ее по спине. — Удивительно, что ты вообще можешь ходить, подруга.

Когда они отстраняются друг от друга, на щеках Марианы вспыхивает румянец. Она бросает на меня недовольный взгляд, но я вижу, что она пытается не улыбаться.

— Когда я не могу идти, Райан несет меня на руках.

— Боже мой, — говорит Дарси, обмахиваясь веером. Она смотрит на мою промежность, и я не могу не рассмеяться.

— С Днем Благодарения, Дарси. — Я обнимаю ее, затем протягиваю бутылку вина, которую выбрал специально для этого случая. — Надеюсь, оно хорошо будет сочетаться со шницелем. И, могу я сказать, ты сегодня выглядишь особенно прекрасно.

На Дарси струящееся платье с зигзагообразным узором из желтых, красных и ярко-розовых полос, от которого, я уверен, у меня случится припадок, если я буду смотреть на него слишком долго. Поэтому я перевожу взгляд на ее тюрбан — белый шелковый узел, обернутый вокруг головы, с большим сверкающим фальшивым рубином, прикрепленным к центру павлиньих перьев.

— О, это так мило! Заходите, все вас ждут.

Она жестом приглашает нас войти и закрывает за нами дверь. Мы впервые в гостях у Дарси и Кая, в их светлом, просторном лофте в необычном районе Сохо. Их вкус отражается в каждом эклектичном, ярком предмете мебели и произведении искусства. Я восхищаюсь интересной бронзовой скульптурой на постаменте у входа, которую, как сообщает мне Дарси, изготовил сам Кай.

— Это олицетворяет борьбу человека за выживание в хаотичной, бессмысленной вселенной.

— Хм, — говорю я, рассматривая скульптуру. — По-моему, похоже на большую запятую.

Дарси фыркает.

— Не говори этого моему малышу, — просит она, понизив голос. — Он думает, что он следующий Микеланжело. Вы бы видели его картины.

— Все так плохо? — спрашивает Мариана.

— Они выглядят так, словно кто-то дал гиперактивному пятилетнему ребенку коробку цветных карандашей и велел ему нарисовать содержимое своего желудка.

Я смотрю на Мариану.

— Забудь о булочках, сейчас я больше беспокоюсь об индейке.

— Вот они! — радостно кричит Кай с другого конца лофта. Он на кухне, в оранжевом фартуке и одной из тех высоких поварских шапочек. Тоже оранжевых, потому что это Кай.

— Заходите! Заходите! — Он машет нам лопаточкой. — Вы как раз вовремя для шницеля!

— Отлично, — говорю я себе под нос.

Дарси смеется.

— Не волнуйся, Райан, он не очень хороший художник, но действительно умеет готовить!

Я помогаю Мариане снять пальто и повесить его на ближайший стул, затем ворчу: — Подожди меня! — когда она поворачивается и направляется вслед за Дарси на кухню. Я беру ее за локоть, обнимаю за талию и веду внутрь, всё время слушая ее ворчание о чрезмерно заботливых пещерных людях.

— Привыкай, Ангел, потому что станет только хуже, когда появится ребенок.

— Хм. Мне почти жаль этого парня. Он понятия не имеет, сколько маячков будет прикреплено к его телу, когда он родится.

— Ее телу, — говорю я с предельной уверенностью. — Не смотри на меня так, женщина. Это девочка!

— О, правда? И откуда ты это знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю и всё остальное. — Я подмигиваю ей и постукиваю себя по виску.

— Он опять хвастается своими умственными способностями? — спрашивает Коннор, сидя на фиолетовом диване в гостиной.

Он положил руку на плечо Табби. Хуанита сидит на полу у их ног, скрестив ноги, вокруг нее разбросаны открытые учебники. Она жует карандаш и рассеянно чешет живот крысе Элвису, который спит на спине между страницами учебника. На стене напротив висит телевизор с плоским экраном, включенный на новостной канал.

— Мне не нужно хвастаться. Мой большой мозг говорит сам за себя, — отвечаю я Коннору.

Мы с ним улыбаемся друг другу. Он и Табби встают, и мы все обнимаемся.

— Осторожнее, брат! — рявкаю я, когда Коннор сжимает Мариану, и его бицепсы напрягаются.

Он со вздохом отстраняется и смотрит Мариане в глаза.

— Райан будет таким в течение следующих пяти месяцев, не так ли?

— О нет, — говорит Мариана с непроницаемым лицом. — Он будет таким всегда.

— Привет, коротышка. — Я киваю Хуаните, которая оторвалась от своих книг. — Чем занимаешься?

Она убирает с лица прядь вьющихся каштановых волос.

— Просто дописываю кое-что для зачета.

— О да? Что за предмет?

— Топологические пространства и фундаментальная группа.

Я моргаю.

Это что-то вроде… садоводства?

Увидев мое непонимающее выражение лица, она объясняет: — Это углубленный курс геометрии и топологии в рамках школьной программы по математике для 100-го уровня в новой школе, куда я перехожу весной.

Я пытаюсь выглядеть так, будто понимаю, о чем она только что сказала.

— Круто. Значит, больше никаких католических школ?

— Меня приняли в Гарвард, — говорит она, пожимая плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

— В пятнадцать?

Табби смеется над выражением моего лица.

— Как там твой большой мозг, умник?

— Сморщенный, — признаю я.

— А как ты себя чувствуешь, Мариана? — Табби указывает на выпуклость под красивым красным платьем Марианы.

Мариана смотрит на свой живот, улыбается и кладет на него руку.

— Хорошо, — бормочет она. — Если не считать утренней тошноты, которую на самом деле следовало бы назвать тошнотой на весь день, я чувствую себя великолепно. — Она смотрит на меня, и ее улыбка становится еще шире. — Помогает то, что мне не разрешают и пальцем пошевелить, чтобы сделать даже самую малость по дому. Вчера днем я вышла на несколько часов за покупками, но в основном я дремлю и ем.

— Есть еще кое-что, на что ты тратишь свое время. — Я ухмыляюсь и щипаю ее за попу.

— Слишком много информации, — говорит Хуанита и возвращается к своим книгам.

— Сегодня утром звонил Карпов, — растягивает слова Коннор, глядя на меня.

— Карпов? — удивленно говорю я. — Я знаю, что дело не в бриллианте, потому что он получил его несколько недель назад.

— Речь шла о другом задании, для которого ему нужны были наши услуги.

Я хмурю брови.

— Еще одно задание? Что не так на этот раз? Только не говори мне, что его дочь снова похитили!

Коннор смеется.

— Неа. Теперь его сын пропал из подготовительной школы для богатых детей в Лондоне.

У меня по спине пробегает холодок.

Может быть, в проклятии этого алмаза всё-таки что-то есть.

Мариана, должно быть, чувствует, о чем я думаю, потому что сжимает мои пальцы и ободряюще улыбается.

— Все за стол! Ужин готов! — кричит Дарси своим обычным оглушительным голосом.

Мы входим в столовую, все охают и ахают при виде экстравагантных сервировок и хрусталя, и занимаем свои места, пока Дарси и Кай выносят столько еды, что ее хватило бы на целую армию. Я радуюсь, когда вижу индейку, золотисто-коричневую и традиционную, и радуюсь еще больше, когда вижу пышные белые булочки, аккуратно завернутые в льняную салфетку и лежащие в корзинке.

— О, детка, выключи телевизор, пожалуйста, — говорит Дарси Каю.

У него заняты руки, поэтому я предлагаю помочь. Я встаю и направляюсь в гостиную, беру пульт с журнального столика и уже собираюсь нажать на кнопку включения, но меня останавливает фраза, которую произносит задорная блондинка-ведущая.

— Преступники, проникшие в магазин вчера днем после его раннего закрытия в связи с празднованием Дня благодарения, до сих пор не задержаны. Однако полиция называет кражу «невероятно хорошо спланированной и осуществленной». Полицейские не ответили на многие наши конкретные вопросы, сославшись на продолжающееся расследование. Однако они поделились с прессой интересной информацией о необычном способе, который использовали воры, чтобы проникнуть во флагманский магазин Harry Winston на Пятой авеню. Судя по всему, они проникли внутрь через вентиляционные отверстия.

Я медленно поворачиваюсь, мертвой хваткой сжимая пульт дистанционного управления в руке, и смотрю на Мариану.

— Ангел?

Сияющая, она смотрит на меня с выжидающей улыбкой.

— Да?

Я смотрю на бриллиантовые сережки, сверкающие в мочках ее ушей.

— Это новые серьги?

— Это? — невинно спрашивает она. — О, это просто кое-что из того, что я прихватила в своих путешествиях.

— Твоих путешествиях, — категорично повторяю я и складываю руки на груди. — Ты хочешь в чем-то признаться? — рычу я.

Ее улыбка сияет, как солнце.

— Только в том, что я люблю тебя, милый!

Когда я снова рычу, она заливается смехом. Затем отодвигает стул от стола и подходит ко мне. Ее глаза сияют, а ослепительная улыбка озаряет всё ее лицо. Мариана обнимает меня за плечи и встает на цыпочки, чтобы поцеловать.

— Ты слишком легко заводишься, милый. Я бы не стала рисковать ребенком или своим будущим с тобой ради пары сережек. — Затем она шепчет мне на ухо: — Кстати, ответ на другой вопрос, который ты еще не задал, — да.

— Еще один вопрос? — хрипло произношу я, крепко обнимая ее и вдыхая ее аромат: перец, клевер и что-то сладкое, присущее только ей. — Какой еще вопрос?

Мариана снова целует меня в губы. Затем поднимает левую руку и шевелит пальцами.

Большой бриллиант на ее безымянном пальце переливается радужными призмами, которые улавливают свет.

Потрясенный, я засовываю руку в карман, куда положил коробочку с кольцом перед тем, как мы вышли из дома, и обнаруживаю, что маленькая бархатная коробочка исчезла.

— Я могу разглядеть украшения, спрятанные под одеждой, с расстояния в пятьдесят шагов, ковбой, — говорит моя любовь, улыбаясь своей обворожительной улыбкой.

Мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час, и я хрипло спрашиваю: — Ответ «да»?

— При мысли о том, что в твоей огромной кровати может быть другая женщина, мне хочется переломать тебе все кости, так что, думаю, это хороший знак, что я должна оставить тебя при себе.

Я беру ее лицо в ладони.

— Ответ «да»?

— Да, — отвечает она, пристально глядя мне в глаза. — Я люблю тебя всем сердцем и душой и буду гордиться тем, что стану твоей женой.

Я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе, смеясь и постанывая, с дрожащими руками. Затем целую ее со всей страстью, пока у нас обоих не перехватывает дыхание.

Сзади нас раздается дразнящий крик.

— Снимите комнату!

Я показываю Коннору средний палец через плечо Марианы, даже не открывая глаз.