С. К. Арлетт Ты сможешь это выдержать?

Глава 1

ИЗЕЛЬ

Я с головой погружаюсь в задание, отчаянно собирая мысли в кучу, в то время как комната Кэсси за стеной превратилась в какой-то секс-карнавал. Честно, там будто чёртов рок-концерт, а я пытаюсь не потерять концентрацию.

Кэсси, моя соседка по комнате, — настоящий ураган дикой энергии, повсюду оставляющий хаос, ну или, по крайней мере, рушащий мою сосредоточенность. Её жизнь — бесконечная вечеринка, а моя интровертная душа просто не успевает отдышаться.

Я всегда была книжным червём, витающим в мыслях и словах, пытающимся уловить суть того, что пишу. Но рядом с Кэсси спокойствие — редкая находка.

Сегодня не исключение, и кажется, будто стены здесь сделаны из бумаги, а не из кирпича — никакой приватности. Стоны и вздохи из её комнаты звучат, как заевшая пластинка.

Я с грохотом захлопываю ноутбук и откидываюсь от стола.

— Это раздражает, — бормочу, проводя рукой по волосам.

Уже собираюсь удрать в гостиную в поисках тишины, когда слышу скрип двери спальни Кэсси. Она выходит с видом победительницы, а за ней — очередная «добыча». На прощание они обмениваются быстрым, жарким поцелуем, после чего она небрежно бросает:

— Ещё увидимся.

Хлопнув дверью за парнем, Кэсси переводит взгляд на меня и хитро улыбается.

— Изель, милая, мы там случайно не слишком шумели?

Я поднимаю бровь, совершенно не впечатлённая.

— Не слишком шумели? Кэсси, у меня стены тряслись, твою мать.

Она смеётся и идёт на кухню, выхватывая бутылку воды.

— Иногда я думаю: может, и стоит связываться с такими парнями — просто чтобы напомнить себе, что значит «плохо». Нормальные ведь как единороги — их не существует.

Я киваю, моё раздражение понемногу сменяется невольным чувством солидарности.

— Пожалуй, ты права. Мир реально забит лузерами.

Кэсси делает большой глоток из бутылки.

— Лузеры, Изель, — это, по-моему, просто большинство. Мы в море таких.

— Да дело не только в лузерах. Некоторые из них опасные. Тебе стоит быть осторожнее, Кэсси. Ты же не знаешь, кого тащишь домой.

Кэсси отмахивается:

— Знаю, знаю. я умею за себя постоять. Я ж не дура.

— Я и не говорю, что ты дура. Просто легко увлечься моментом. Вон, в новостях пишут — четыре девушки убиты у себя дома за последние три месяца. Наверняка им тоже казалось, что всё в порядке.

Лицо Кэсси немного мрачнеет, она прикусывает губу.

— Да, я слышала об этом. Страшно, конечно, но что мне делать? Жизнь останавливать?

Я тяжело вздыхаю, подбирая слова.

— Нет, но нужно быть осторожнее. Можно веселиться, но с головой. Проверяй парней хотя бы немного, прежде чем вести их сюда. И всегда говори мне, с кем ты. Это просто элементарная безопасность.

Кэсси кивает, глядя на бутылку в руке.

— Ладно-ладно. Буду осторожнее. — Потом в её глазах вспыхивает озорной огонёк. — Но знаешь, что могло бы упростить всё это?

Я приподнимаю бровь.

— Что именно?

Она ухмыляется:

— Спецагент Ричард Рейнольдс.

Я смотрю на неё озадаченно.

— Агент Рейнольдс? Ведущий детектив?

Лицо Кэсси светлеет.

— Боже, да! Ричард Рейнольдс — это же полный комплект! Ты его видела? Этот взгляд — опасный, загадочный. А челюсть у него — будто скульптор выточил.

— Кэсси, вернись к теме. Мы говорили о безопасности.

Но Кэсси уже в своём мире и ни капли не волнуется насчёт опасности. Её взгляд становится мечтательным, сияющим.

Я с недоумением смотрю на её восторги, а она никак не может заткнуться о каком-то копе.

— Кэсси, ты вообще меня слушаешь? Мы должны думать о том, как обезопасить себя.

А она всё продолжает, будто актриса в криминальном сериале:

— …и когда он говорит — прям сцена из шоу про копов…

Я качаю головой в неверии, разрываясь между желанием встряхнуть её и необходимостью сосредоточиться на задании.

— Кэсси, твою мать, вернись в реальность хоть на секунду! Это серьёзно, речь о наших жизнях!

Она, наконец, выходит из грёз и поворачивается ко мне:

— Да ладно тебе, Изель, остынь. Эти дела к нам вообще отношения не имеют. Да и агент Рейнольдс всё равно всё раскопает. Он же как супергерой.

Я тяжело выдыхаю и возвращаюсь к ноутбуку.

— Ага, конечно. Горячий детектив решит все наши проблемы, — бурчу себе под нос.

Пока Кэсси витает в облаках, я всё больше ощущаю, что живу внутри криминального триллера, и никакого героя, который придёт и спасёт, может и не быть. Я снова зарываюсь в работу, надеясь найти хоть какое-то утешение в собственных мыслях.

Наконец Кэсси уносит свои бредни обратно в комнату, давая мне вздохнуть. Я пытаюсь сосредоточиться на задании, игнорируя её щебетание.

Через пару минут она снова выходит, возясь с застёжками бюстгальтера:

— Эй, результаты пришли?

Я моргаю.

— Какие результаты?

Она закатывает глаза, будто я должна помнить.

— Мои анализы крови. Помнишь? Ты же записала меня по своей бесплатной страховке? Сама сказала, что всё уладишь, потому что я слишком ленива, чтобы ходить к врачу.

Ах да. Я ведь и правда брала у неё пробирку крови, чтобы…

— Ну так что, получили или нет?

— Эм… нет, пока ничего не слышала, — отвечаю, делая вид, что это ерунда.

— Уф, похер. Жить буду. Всё равно я сейчас ухожу.

Она идёт к шкафу, достаёт броские каблуки и надевает их.

— Я на вечеринку к Джейми. Там все классные, да ещё и алкоголь бесплатный.

— К Джейми? Серьёзно? Дам тебе двадцать минут, и ты пожалеешь о туфлях. Только не звони мне потом, когда будешь пьяной названивать кому попало.

Она подмигивает:

— Посмотрим. А ты не слишком развлекайся без меня, ладно? И попробуй не позволять своему комплексу спасителя мешать настоящей работе. Вернусь позже, может, с парой сплетен или хотя бы с похмельем.

И, наконец, выскакивает за дверь. Я закатываю глаза и пытаюсь снова войти в рабочий ритм, но тут телефон вибрирует: звонит дедушка — мой единственный настоящий родной человек.

Я отвечаю неуверенно:

— Привет.

В его голосе звучит та неизменная теплотa, даже когда я делаю вид, что мне всё равно.

— Изель, милая, как дела? Давненько не звонила.

Я почесываю голову, отодвигая работу на потом.

— Да, всё завалено. Сам понимаешь.

Он мягко усмехается:

— Понимаю. Но не забывай про старика. Ты же моя семья.

Я ёрзаю, чувствуя груз его отцовской заботы.

— Знаю. Я в курсе, что я твоя семья.

Он продолжает тем же спокойным, отеческим тоном:

— Изель, мы много пережили вместе. Помни: ты всегда можешь на нас рассчитывать.

Я неловко ёрзаю на стуле, уводя разговор в сторону:

— Спасибо.

Мы болтаем ещё немного, и, как бы я ни строила из себя сильную, трудно избавиться от ощущения, что он до сих пор видит во мне ребёнка, за которым нужно присматривать. Моя семья всегда держит меня, даже когда я пытаюсь оттолкнуть их.

Разговор заканчивается, и я с досадой захлопываю ноутбук. Работе конец — спасибо Кэсси и её бесконечным гулянкам. Она будет тусить допоздна, так что я решаю выйти проветриться. Мне нужен перерыв от всего этого безумия.

Выходя в свет города, я наконец ощущаю облегчение — свобода от тесной квартиры. Иду без цели, ловя шумы и огни бетонных джунглей.

На улице сталкиваюсь с парнем, который работает со мной на фрилансе. Мы толком не знакомы, но лучше уж компания, чем одиночество.

— Привет, Лиам, — киваю дружелюбно.

Он улыбается:

— Изель. Как жизнь?

Мы болтаем о работе, вечные дедлайны, клиенты. Скучновато, но всё лучше, чем дома. Решаем пройтись вместе, продолжая разговор на фоне огней большого города.

И всё же я думаю: случайные встречи и пустые разговоры куда полезнее, чем мысли о семейных ожиданиях или романтических заморочках Кэсси.

Неожиданно Лиам становится серьёзным:

— Ты, наверное, слышала о «Призрачном Страйкере»?

Я киваю, вспоминая тревожные сводки новостей. Этот псих вламывается в дома девушек 23–26 лет, нападает на них, а потом убивает. И ни единой зацепки — город живёт в страхе.

— Да, слышала, — отвечаю, стараясь отмахнуться, пнув камешек. — Дерьмо жуткое.

Лицо Лиама мрачнеет.

— Да уж. Моя сестра Энджи была одной из его жертв.

Перед глазами всплывает картинка: лицо Энджи на экранах, когда ФБР искало хоть какую-нибудь зацепку. Ужас, который я даже представить не могу.

— Мне так жаль, Лиам… Я не знала, что она твоя сестра, — говорю искренне, касаясь его руки.

— Спасибо. ФБР клянётся, что достанет этого ублюдка любой ценой.

Телефон снова вибрирует, прерывая момент. На экране — имя Кэсси. Я бросаю Лиаму виноватый взгляд и отвечаю:

— Эй, Кэсси, что случилось?

— Изель, я дома. Вечеринка — полный провал. Я не хочу быть одна. Приходи, пожалуйста?

— Конечно, я уже иду, — обещаю я и убираю телефон.

Поворачиваюсь к Лиаму:

— Прости, кое-что случилось. Мне нужно идти.

Он смотрит на свою машину, потом на меня, и я заранее понимаю его предложение.

— Я могу подвезти.

— Спасибо, это правда выручит, — искренне отвечаю.

Но вдруг Лиам резко тянется ко мне с поцелуем, и я застываю в замешательстве. Он хватает меня за руку, прижимает к себе, вторая рука обхватывает за талию, удерживая. Его ладони начинают шарить по мне, скользя по бёдрам и выше, к бокам.

— Лиам, какого хрена ты творишь?! — выкрикиваю я.

Его пальцы быстро добираются до моей груди, сжимая и мнущие её так, что я чувствую себя униженной и осквернённой. Паника пронзает вены, я отчаянно вырываюсь, пытаясь оттолкнуть его.

— Прекрати, Лиам! Немедленно отцепись! — кричу я.

Но он не останавливается. Его хватка крепнет, и я не верю, что всё это происходит на самом деле. Он швыряет меня к ближайшей стене и грубо вжимает свои губы в мои.

— Лиам, остановись! — умоляю я, толкая его изо всех сил.

Он продолжает целовать и кусать меня за шею, становясь всё агрессивнее, всё страшнее.

— Лиам, твою мать, прекрати! — кричу я, но он будто не слышит.

Срабатывает инстинкт: не раздумывая, я бью его ногой туда, куда надо. Лиам сгибается пополам, застонал от боли, и я не упускаю шанс — бросаюсь наутёк.

Я бегу, хватая ртом воздух, дыхание сбивается в рваные всхлипы, но я не оглядываюсь. Нужно только уйти, только найти помощь.

Выбегаю на дорогу и почти врезаюсь в мужчину у входа в наш дом. На нём капюшон, натянутый глубоко на лицо, а в руке — нож.

— Чёрт! — выдыхаю я, пытаясь резко остановиться, но он уже двигается. Он бросается на меня, я успеваю увернуться в сторону — лезвие рассекает мои леггинсы и царапает кожу. В боку вспыхивает боль, но я не останавливаюсь.

Я замахиваюсь рукой и попадаю по его руке. Он рычит и отшатывается на шаг. Я пользуюсь этим и бью ногой по его колену. Он падает, но успевает полоснуть меня по ноге. Я кричу, когда нож входит выше щиколотки, горячая боль простреливает всё тело.

— Сука! — ору я, хватаясь за ногу. Парень вскакивает и бросается бежать, растворяясь во тьме. Я остаюсь стоять, дрожа, в крови, но некогда думать о боли.

Позади слышу топот ног — это Лиам. Я пытаюсь подняться, но нога подгибается. На миг я не понимаю — он пришёл помочь или снова причинить зло. Но, когда он падает рядом на колени, вижу: разум к нему вернулся.

— Изель! Ты в порядке? Господи, что произошло?! — бормочет он, руки метаются, не зная, за что ухватиться.

Я сверлю его взглядом:

— А как ты думаешь, Лиам? Ты — вот что произошло! А потом какой-то псих с ножом! Мне нужна помощь, а не вопросы!

Лицо Лиама бледнеет, когда он замечает кровь, заливающую мою ногу.

— Чёрт… Прости. Я не хотел… — Он судорожно тянется к телефону, пальцы дрожат, пока он набирает 911.

— Алло? Мне нужна скорая! Девушку ранили ножом, она теряет много крови. Мы на Эльм-стрит, 45. Пожалуйста, быстрее! — Он сбрасывает звонок.

Вдалеке завывает сирена, и облегчение накрывает меня. Звук приближается, и вскоре улицу заливают мигающие огни.

Глава 2

РИЧАРД

Я уставился на мрачный щит с фотографиями нашей последней жертвы — Оливии Дэвис. Жуткое напоминание о зле, прячущемся в углах этого города.

Я изучаю снимки с места преступления, когда заходят Луна и Ной. Луна — острый детектив, Ной — технарь-универсал, бесценная часть моей команды. Пришли на ежедневный разбор дела, которое преследует нас по пятам.

— Привет, Профайлер, — кивает Луна. Прозвище меня не задевает: к моей работе оно приклеилось уже много лет.

Я отвечаю кивком — и мы ныряем в море деталей. То, как уложено тело Оливии в «ритуальную» позу, до холодка похоже на предыдущие убийства; брызги крови повсюду — признак убийства «личный мотив».

«Да здравствует дьявол» выведено на стенах её собственной кровью — послание одновременно и загадочное, и омерзительное. Я делаю глоток, Луна с Ноем добавляют своё.

— Рик, это пахнет дотошным психопатом. Ритуальные элементы и надпись на стене прямо орут, что у него поехала крыша, — говорит Луна.

— Картина брызг крови указывает на жёсткую борьбу. Такое чувство, что жертва сопротивлялась, а субъект кайфовал от этого, — добавляет Ной.

Я откидываюсь на спинку стула:

— Это игра на власть, без вариантов. Он хочет, чтобы мы чувствовали его контроль над ситуацией.

Мы продолжаем кидать версии, как дротики в мишень — у каждого свой угол на эту мясорубку.

— Думаю, субъект сошел с ума на оккультизме. «Да здравствует дьявол» на стенах, ритуальная символика — всё кричит, что он по уши в этом дерьме.

Ной кивает:

— И возраст — тот же коридор, что и раньше.

Я снова тянусь к стакану, пропуская идеи через себя.

— Верно, это не случайность. Все жертвы 23–26 лет — выбирает целенаправленно.

Собираюсь развить мысль, как к нам присоединяется Эмили, ещё один профайлер. Видно, что её трясёт.

— Это дело сводит меня с ума, ребята. Никак не прижмём этого урода.

— Понимаю, Эм. Всем тяжко. Но чем больше проговариваем, тем ближе подбираемся,

Звонит телефон. Голос диспетчера узнаю сразу:

— Агент Рейнольдс, у нас новый вызов. Адрес — Эльм-стрит, 45.

Я без слов обрываю вызов, и мы втроём выходим. Предпочитаю свой проверенный внедорожник — даёт ощущение, что контролирую хотя бы что-то.

Пока грузимся, Ной докладывает:

— Жертва — Кэсси Тейлор, двадцать пять. Есть свидетель, Лиам, он и звонил в 911.

Я сжимаю руль.

— Наконец-то кто-то что-то видел.

Мы летим по улицам. Мысль о свидетеле — о возможной трещине в шаблоне — подливает топлива. Пора заканчивать с этим монстром.

У красного я торможу. Стараюсь держать фокус, но взгляд всё равно блуждает.

В соседней машине — женщина, поправляет бюстгальтер так, что вырез прямо в глаза. Бросает мне игривую улыбку. Я только стону: не до этого дерьма.

Но она не сдаётся:

— Офицер, номерком поделишься?

— Легко. Девять-один-один, — усмехаюсь.

Она надувает губы, как ребёнок без конфеты. Я качаю головой: ждать этот бесконечный свет — пустая трата времени.

Нарушаю, прожимаю газ — и мы уходим вперёд. У нас дело, не до отвлекающих манёвров, какими бы «заманчивыми» они ни были.

На месте — уже криминалисты и фотографы. Территория отгорожена, ленты держат зевак на расстоянии.

Замечаю детектива по убийствам, перекидываемся кивками.

— Что имеем?

Он морщится:

— Парень, что звонил, Лиам, не основной свидетель. Прибежал после нападения, успел увидеть урода со спины. Зато есть девушка, соседка по квартире, была здесь весь чёртов эпизод. Вот она — главный свидетель.

Сердце уходит в пятки. «Призрак» ударил снова, и на этот раз оставил больше, чем труп. У соседки глубокий разрез на ноге — врачи уже остановили кровь.

Подхожу к выжившей — Изель Монклер. Ниже, чем я ожидал, дюймов пятьдесят три, миниатюрная, почти хрупкая. Но поверх хрупкости — острота, как лезвие.

Кожа бледная, фарфоровая; тёмно-каштановые волосы мягкими волнами по плечам — контраст режет глаз.

Лицо… притягательное, но не в открытую. Высокие скулы держат лицо натянуто, будто она всегда настороже. Прямой, аккуратный нос. Полные губы сжаты так, что ясно: её просто так не сдвинешь. Красота есть — но с табличкой «ступай осторожно».

И главное — глаза. Любой профайлер скажет: глаза — окна. Её — это двери, которые глупо не попытаться открыть. Гетерохромия: один — тёмно-карий, как полночный лес; другой — кристально-голубой, океан. Карий — будто занавешен тайнами; голубой — сверкает умом и вызовом. Два полюса одной души: один тянет в прошлое, куда меня не пускают, другой — бросает перчатку.

Изель Монклер для большинства — идеальная жертва. Но нутро шепчет: она гораздо больше.

Я собираюсь, чтобы подойти правильно — и профессионально, и по-человечески.

Опускаясь на корточки, ухожу на её уровень и даю мягкую, успокаивающую улыбку. В нос бьёт неожиданно тёплый запах — лаванда с корицей.

— Мисс Монклер, я старший специальный агент ФБР Ричард Рейнольдс. Знаю, вы пережили чудовищную травму. Я здесь, чтобы помочь. Сейчас главное — ваше состояние и безопасность.

Даю ей секунду переварить и присутствие, и слова.

— Понимаю, сейчас всё может быть смешано и ломко. Но ваш рассказ критически важен. Нам нужно ваше видение, чтобы собрать картину, найти виновного и не допустить повторения.

Она смотрит жёстко, почти пугающе. Не боится — и это цепляет. Ни дрожи, ни истерики, ни слёз. Я видел, как взрослые мужики сыпались и на меньшем. А она — холод как лёд.

Пробую мягче:

— Изель, знаю, тяжело. Но ваш рассказ может стать ключом к поимке.

Она колеблется — ясно, вытянуть правду будет нелегко.

— Мэм, это важно. Нам нужно знать, что произошло.

Она чуть откидывается назад, приподнимает бровь:

— И с чего мне вам помогать, офицер? Вы все одинаковые.

Раздражение подступает, я давлю его. Не время.

— Я не просто офицер. Я из ФБР, и мы имеем дело с серийным убийцей.

Она криво улыбается, не впечатлена:

— Серийный, значит? Наверное, вы занятой парень.

Занятой, да. Слишком, чтобы тратить время на твоё дерьмо, — вертится на языке, но вместо этого говорю:

— Можно и так сказать. Настолько, что нам нужно остановить его до того, как список станет длиннее.

— А я-то думала, у ФБР все ответы есть. Похоже, вы отчаяннее, чем выглядите.

Медленный вдох. Терпение, Ричард. Фокус.

— Изель, — стараюсь звучать не как «плохой коп». — Понимаю, вы мне не доверяете. Наверняка имели дело с ментами или федералами, для которых вы — очередной свидетель, помеха. Но тут другое. Убийца на свободе, и, возможно, только вы можете его остановить.

Она закатывает глаза:

— Слишком много чести.

— Ничуть, — наклоняюсь ближе. — Ровно столько, сколько вы заслуживаете. Слушайте: есть мужчина по имени Лиам. Он что-то видел, он звонил в 911. И у вас может быть информация, которая замкнёт круг.

В её взгляде мелькает интерес:

— Лиам? Просто знакомый. С чего он тут?

Я замечаю Лиама на заднем плане, мнётся, нервничает. Свет рампы ему явно не по душе, но это может быть наш единственный след.

— Лиам видел, как тот ублюдок убегал. У него могут быть детали. Но нам нужен и ваш рассказ.

Взгляд Изель на секунду уходит к Лиаму. Она глубоко вздыхает и начинает:

— Ладно. Я шла к входной двери и услышала возню. Подошла — и увидела его. Нож в руке, весь в крови. Он бросился на меня, но я отбилась.

В её глазах проступает страх, в голосе — боль. Резкий контраст с прежней холодностью.

Изель продолжает:

— Будто он хотел, чтобы я его запомнила. Перед тем как уйти, прошептал.

Я наклоняюсь, пульс учащается:

— Что он сказал?

— «Детская площадка Дьявола только открывается».

По спине ползёт мороз. Но это — намёк. Трещина в голове убийцы.

Я оборачиваюсь к Лиаму, который, не находя себе места, слушал её слова:

— Лиам, лицо видел?

Он заикается:

— Н-нет. Только со спины. Высокий, в худи с капюшоном. Больше ничего.

— Уже что-то, — киваю. — Ещё детали? Рост, комплекция, одежда?

Он колеблется, пальцы нервно подрагивают, будто он вот-вот закурит или что-то в этом роде.

— Высокий. Может, шесть футов. Широкие плечи, но не громила. Двигался быстро, плавно, как… не знаю… как будто делал это уже не раз.

— Делал, — бормочу я, принимая к сведению. Немного, но хоть что-то. У нас есть послание и общее описание субъекта. Уже начало.

Разговаривая с Изель, я не могу не заметить её растрёпанные волосы, следы укусов на шее, припухшие губы. Ясно, что тут произошло нечто большее, чем просто случайное свидетелество.

— Где вы были, когда всё случилось? — спрашиваю с оттенком беспокойства.

Её глаза прищуриваются, и она резко отвечает:

— Не ваше дело, агент Рейнольдс.

— Нам нужно знать, чем вы занимались. Это может помочь.

Она больше не говорит ни слова, и я решаю не давить. Вместо этого замечаю, как Лиам наблюдает за нами со стороны. Обращаюсь к нему:

— Лиам, она твоя девушка?

Он мнётся, явно не знает, что сказать. Но Изель опережает его:

— Опять же, не ваше дело.

Я начинаю понимать: здесь всё куда сложнее, чем кажется. Порванная майка с тонкими бретельками заставляет насторожиться, и я больше не могу игнорировать.

— Убийца пытался вас склонить или напасть?

Её ответ выбивает меня из колеи:

— Нет, это было по обоюдному согласию с Лиамом.

Лиам выдыхает, но я вижу насквозь. Тут есть что-то ещё, что Изель не собирается раскрывать.

Я киваю, не вызывая её на откровенность. Ясно: она что-то защищает — себя или кого-то другого. Дело принимает странный оборот, и роль Изель может оказаться ключом к разгадке. Придётся идти осторожно — и ради расследования, и ради неё самой.

На место заходит Эмили, оглядывает комнату, оценивая ситуацию.

— Изель, мы собираем информацию о Кэсси, чтобы понять, кто она была. Откуда родом? Был ли у неё парень? Враги, те, кто мог пожелать ей зла? — спрашивает Эмили.

— Вы же сами сказали, что это серийник. Зачем копаться в её врагах?

Я вмешиваюсь, чтобы пояснить наш подход:

— Нам важно учитывать все варианты. Да, похоже на работу серийного убийцы, но мы не можем позволить себе строить догадки. Нужно убедиться, что ищем того самого, а значит — рассматривать каждую возможность.

— Кэсси была из маленького городка неподалёку. Парня у неё не было, ну, по крайней мере, серьёзного. Она любила внимание и всегда находились поклонники.

Эмили кивает, что-то помечая.

— А проблемы с кем-то были? Ссоры, конфликты?

— Не знаю. Иногда ругалась с подружками, но ничего серьёзного. Не то чтобы у неё были враги.

Пока Изель делится, я отмечаю каждую мелочь. Её становится всё труднее читать. Я не могу понять — она действительно потрясена произошедшим или ей всё равно. Для меня это впервые: я профайлер, я должен разгадывать людей, а с Изель я остаюсь в полном неведении.

Глава 3

ИЗЕЛЬ

Я чувствую на себе взгляд спецагента Рейнольдса, и это бесит. Я никогда не хотела быть частью этого дерьма, а теперь, едва не оказавшись убитой, меня допрашивают так, будто я сама преступница. Чем больше они спрашивают, тем хуже, и всё это начинает давить на меня.

Лиам же, наоборот, выглядит облегчённым от того, что я не рассказала, что произошло между нами. Не знаю, почему я не смогла. Может, не хотела, чтобы кто-то подумал, будто он способен на такое. А может, просто сама ещё не готова признать реальность того, что почти случилось.

Федералы сбились в кучку и перешёптываются. Слов не разобрать. Я иду к двери — мне отчаянно нужно попасть внутрь и переодеться. Но тут дорогу мне преграждает сам Рейнольдс.

Я прищуриваюсь, готовая сцепиться, если придётся.

— В чём твоя проблема?

— Это место преступления. Мы не можем тебя пустить.

Не до бюрократии и формальностей.

— Это мой дом. И мне нужно переодеться. Вдруг не заметил — я почти полуголая, — огрызаюсь я.

Вижу, как в его глазах нарастает ярость, но мне плевать. Вся ситуация — сплошной пиздец. Хотят, чтобы я сотрудничала? Пусть сначала начнут относиться ко мне с уважением.

Рейнольдс окликает кого-то по имени Ной. Через секунду появляется высокий парень с лёгкой походкой. Телосложение — как у спортсмена, тёмная кожа блестит в свете, подчёркивая резкие линии скул. Рейнольдс протягивает ему ключи от машины, велит принести куртку. Ной не задаёт вопросов и просто уходит.

Возвращается с курткой. Мистер ФБР вручает её мне — пожалуй, жаловаться на «полуголость» теперь не выйдет. Я морщусь, когда пытаюсь надеть её: боль от раны на ноге напоминает о недавнем кошмаре.

Я замечаю, что Рейнольдс смотрит на моё выражение лица, и впервые он кажется не дотошным мудаком-следователем, а человеком. Он помогает мне надеть куртку, и я благодарна за прикрытие.

Он жестом предлагает сесть. Я подчиняюсь, хотя предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Очевидно: моя жизнь теперь перевёрнута благодаря ФБР.

— Есть где переночевать? — спрашивает он.

— Я не собираюсь бегать, как беглянка, только потому что ФБР не справляется со своей работой. Ночь проведу в своём доме.

Лицо Рейнольдса каменеет, он не смягчает формулировок:

— Изель, это угрожает твоей жизни. Убийца видел твоё лицо и может вернуться, чтобы добить свидетеля.

Я закатываю глаза:

— Пусть приходит. Я сама его прикончу. Я его не боюсь. Зато я устала от вас.

Он будто не слышит моей злости и продолжает гнуть своё:

— Нам также нужно, чтобы ты приехала в офис и помогла составить фоторобот.

Моё терпение на исходе, и я взрываюсь:

— Да ни хрена! Думаешь, я художница? Я едва на него взглянула! Как я опишу его лицо? Мы же не вели душевный разговор, чтобы я всё запомнила.

— Нам не нужен шедевр, просто любые детали. Это может помочь.

— Мне плевать, чего вам нужно. Я не собираюсь вам помогать.

— Понимаю, это трудно. Но любая мелочь может стать ключевой. У нас есть специалисты, которые по твоим словам сделают рисунок.

Я скрещиваю руки:

— Я уже сказала: почти ничего не видела. Это бесполезно. И вообще, цирка ФБР на сегодня хватит.

— Изель, прошу. Нам нужно твоё сотрудничество.

Но я не готова сдаваться. Я и так прошла через ад и не намерена становиться марионеткой в их расследовании.

— Сотрудничество? Может, начнёте с того, что позволите мне вернуться в дом и переодеться? А потом уже будем говорить.

— Там внутри труп. Ты уверена, что справишься с этим?

Я фыркаю:

— Я только что выжила после встречи с маньяком. Думаю, справлюсь с чем угодно.

— Ладно, пойдём, — кивает он, показывая вперёд.

Мы подходим к двери, и в нос бьёт затхлый запах старого здания, перемешанный с едва уловимым ароматом антисептика.

Но тут дорогу преграждает здоровяк из отдела убийств.

— Стойте, — рычит он, прищуриваясь на меня. — Ты вообще кто?

— Старший специальный агент Рейнольдс, ФБР, — отвечает тот, доставая жетон.

На миг кажется, что детектив будет спорить. Но он лишь тяжело вздыхает и отступает.

Внутри — бардак. Следаки и криминалисты ходят по комнатам.

Я ощущаю присутствие Рейнольдса за спиной, и это странно успокаивает. Обнаружение трупа — мрачное напоминание о том, какая тьма вломилась в мою жизнь. Я не уверена, что готова к тому, что увижу.

Мы заходим дальше и видим двоих, склонившихся над голым телом Кэсси. Мозг отказывается принимать происходящее. Я делаю шаг и спотыкаюсь обо что-то.

Прежде чем рухнуть, меня подхватывают сильные руки. Я поднимаю глаза — и встречаюсь взглядом с Рейнольдсом. На мгновение всё исчезает. Мы смотрим друг на друга, и будто возникает странная, невысказанная связь.

— Осторожнее, — мягко говорит он.

— Спасибо.

Он помогает мне встать на ноги.

— Ты в порядке?

Я собираюсь и киваю:

— Да, всё нормально.

Он отвечает кивком:

— Ничего не трогай. Я сам возьму тебе одежду из гардероба. Скажи только, что именно.

Он всё ещё держит меня за руку. Его близость одновременно и успокаивает, и тревожит. Мы вместе идём в сторону моей комнаты.

Добравшись, я велю взять голубую майку, бежевые шорты и бюстгальтер из нижнего ящика. Мне нужно избавиться от этой одежды, пропитанной ужасом.

Я ухожу в ванную и захлопываю дверь. Переодеваясь, чувствую, как усталость за день пронзает до костей. День был полон страха, злости и… странного ощущения связи с Рейнольдсом.

Выходя, я застаю его, копающегося в моих вещах. Я нарочно громко откашливаюсь. Чувство вторжения в личное пространство обжигает.

— Э-э, извините, — говорю с возмущением. — Не могли бы вы, блин, не рыться в моих вещах?

Рейнольдс вздрагивает, выглядит слегка смущённым, но вовсе не виноватым:

— Я просто искал сумку, чтобы собрать тебе ещё одежды.

Я скрещиваю руки, возмущённо:

— Можно спросить меня. Или подождать снаружи.

Он пожимает плечами, даже не пытаясь извиниться:

— Подумал, ты будешь копаться вечно. Хотел ускорить процесс.

Я закатываю глаза — половина меня раздражена, половина забавляется.

— У вас вообще границы существуют?

Он ухмыляется, всё с той же самоуверенностью:

— Не когда речь идёт о расследовании дела.

Хватит. Я беру ситуацию в свои руки. Не нужен мне этот мистер Шныряющий-ФБР, роющийся в моих ящиках. Я скользну мимо него, указываю на нужный ящик. Он понимает намёк и вытаскивает сумку, чтобы набить её моей одеждой. Всё это вмешательство в мою личную жизнь вовсе не входило в планы, и мне не терпится отсюда уйти.

Мы выходим на улицу, и взрыв свежего воздуха, перемешанного с воем сирен, кажется сладким облегчением. Ричард смотрит на меня, ухмыляясь, как кот, слопавший канарейку.

— Уговор есть уговор. Я достал тебе одежду, теперь твоя очередь помочь нам с фотороботом. Нужно, чтобы ты поехала со мной в управление.

Я лишь киваю. Это согласие сквозь зубы, но какой у меня выбор?

Глава 4

РИЧАРД

Мы отъезжаем от места преступления, Изель сидит на заднем сиденье. Она теребит край своей кофты и явно избегает смотреть в глаза. Ещё одно меня тревожит — то, как она вздрогнула, когда мои пальцы случайно коснулись её руки. Левой руки, той самой, где татуировка. Я помню, как заметил её раньше — изображение свечи. Рисунок стекает вниз до локтя, скрывая ожоги, которые могли появиться только от чего-то болезненного, жестокого. Для любого другого эта свеча была бы просто рисунком, но я знаю — за ней скрыта боль. Скрыта, но не стерта.

Шрамы мало что говорят. Жестокие отношения? Я бросаю на неё взгляд в зеркало, на мгновение ловлю её глаза. Она выглядит как человек, которому такие раны не страшны, но я видел слишком многое, чтобы верить видимому. Сила может заставить других чувствовать себя ничтожными, и некоторые готовы причинить боль, лишь бы почувствовать себя выше.

Позволить ей войти на место преступления было не жестом галантности — я хотел наблюдать за ней. У меня было предчувствие, зуд в глубине сознания. Если она хоть как-то замешана, должна была осмотреть всё, проверяя, не оставила ли чего. Но что я увидел? Ничего.

Она была холодна, как лёд. Так не смотришь на друга. Так не смотришь и на соседа по комнате. По её отстранённости ясно — они не были подругами.

Я провёл немного времени в её комнате. Всё на местах, ни пылинки не видно. Книги расставлены по размеру и жанрам, одежда аккуратно сложена и разложена по цветам в шкафу. Даже кровать заправлена с точностью до складки. Словно она живёт в музее, где у каждой вещи своё место и ничто не должно выбиваться из порядка. Такой контроль, такое отстранение — это крик души человека, привыкшего всё раскладывать по полочкам и довольствоваться малым пространством. Но это не имеет смысла: Изель Монклер из богатой семьи, нехватки места у неё быть не должно.

Ноа наклоняется ко мне и шепчет:

— У нас художник по фотороботам ждёт, Рик.

Я киваю, не отрывая глаз от Изель.

— Отлично. Вернёмся, и, может, этот набросок даст нам зацепку.

Всю дорогу до офиса тянется неловкая тишина. Изель всё ещё крутит край кофты, погружённая в свои мысли. Я чувствую — внутри неё тяжёлые демоны. Только я не знаю, кто она в этой истории: жертва, свидетель или, чёрт возьми, подозреваемая. Я должен докопаться до сути.

Она поднимает на меня взгляд. Наверное, думает, что будет дальше. Весёлым это точно не окажется. Мы собираемся копнуть в её жизнь, её тайны, может быть — в её кошмары. Но ясно одно: из этого дела она не выйдет, не дав нам ответов.

Я сворачиваю на парковку у здания ФБР, и мы все выбираемся из машины. Изель не выглядит в восторге от этого места, и я её понимаю. Никому не нравится оказываться здесь.

Внутри нас уже ждёт художница. Она быстро раскладывает материалы.

— Давайте начнём, — говорит она.

Изель глубоко вздыхает, ей тяжело вспоминать.

— Не торопись, — мягко произношу я.

Художница смотрит на Изель.

— Расскажите всё, что помните о его лице. Начнём с простого: цвет волос, глаз, особые приметы.

— У него были тёмные волосы, немного растрёпанные волосы. Глаза… холодные, почти чёрные. И шрам, вот здесь, — она указывает на щёку.

Карандаш художницы быстро бегает по бумаге, оживляя её слова. Мы молча наблюдаем, как на листе проступает лицо человека, которого Изель видела возле места преступления.

— Нос немного кривой, словно когда-то был сломан. А челюсть… сильная, но в его улыбке было что-то неправильное.

Когда рисунок готов, я поворачиваюсь к Изель.

— Послушай, нам нужно, чтобы ты немного подождала в коридоре. Мы обсудим кое-что и потом снова поговорим с тобой.

— Конечно.

— Хочешь поесть? Сэндвич?

Изель качает головой.

— Нет, не хочу, спасибо.

Я беру банку газировки в автомате и протягиваю ей.

— Ну вот хотя бы это. Нам придётся задержаться.

Она принимает банку с лёгким кивком, а я иду в кабинет, закрывая за собой дверь. Чувствую, будто оставляю её в комнате, полной безответных вопросов, но знаю — сейчас так лучше.

Через несколько минут заходит Эмили. Она сразу берёт быка за рога:

— Что с этой Изель, Рик? Её реакция на месте преступления была… ну, чересчур спокойной.

Я откидываюсь в кресле, сжимаю переносицу.

— Я тоже заметил. Это странно. Когда она увидела жертву, там не было ни капли горя или шока. Больше похоже, будто она случайно наткнулась на сцену в кино.

Эмили складывает руки на груди.

— Думаешь, она замешана?

— Не знаю. Может, это шок. Но что-то тут не сходится. Едва ли она была близка с соседкой. Найди побольше информации об Изель: прошлое, связи. Она нам чего-то не договаривает, и я хочу узнать что.

Мы увлечённо обсуждаем Изель, когда в кабинет врывается заместитель директора Роберт Уилсон — словно разъярённый бык. Он с грохотом захлопывает дверь и сверлит меня взглядом.

— Рейнольдс, — рявкает он.

Я обмениваюсь взглядом с Эмили. Она едва заметно кивает. Уилсон зол — я видел его сердитым, но сегодня это уже край.

— Уилсон, мы делаем всё, что можем. Дело сложное, и мы пока разбираемся, что там, чёрт возьми, произошло.

Лицо Уилсона краснеет ещё сильнее, будто вот-вот из ушей повалит пар.

— Сложное? У нас есть труп, место преступления и соседка по комнате, которой, похоже, плевать! Вы должны ускориться.

— Мы продвигаемся. Уже проверяем прошлое Изель, пытаемся понять, почему она так странно себя повела. Всё не так просто.

Эмили вмешивается, стараясь сгладить ситуацию:

— Мы работаем без отдыха. Дайте нам немного времени, и мы всё раскроем.

Уилсон не впечатлён. Его буквально трясёт от ярости.

— Вам лучше успеть. Директору нужны результаты, а не оправдания.

— Мы работаем, Уилсон.

— Директор дышит мне в затылок, нас прессуют со всех сторон, — рычит он. — Дело должно быть раскрыто как можно скорее. Я по уши в этом дерьме, и вид у этого самый мерзкий.

Мы с Эмили киваем, понимая, что всё серьёзно. Но Уилсон не терпит жестов согласия.

— Не кивайте мне! Что, чёрт возьми, с Изель Монклер? Почему вы пустили её на место преступления? Она ведь подозреваемая, верно?

— Мы не уверены, сэр. Её реакция странная. Она не проявила никаких эмоций, увидев свою… соседку мёртвой, — говорит Эмили.

Уилсон прищуривается, наклоняется вперёд, его дыхание шумное и злое.

— Так она подозреваемая или нет?

— Мы держим все варианты открытыми, — отвечаю я.

Уилсон с грохотом ударяет кулаком по столу, лицо становится ещё краснее.

— Варианты? У нас нет роскоши выбора!

— Мы работаем, сэр. У нас уже есть фоторобот, и мы займёмся её прошлым, — вмешивается Эмили.

Уилсон явно не убеждён.

— Вам лучше раскрыть это дело. И быстро. Больше никаких ошибок, иначе головы полетят.

Мы ещё приходим в себя от его разноса, когда он обрушивает на нас новый удар.

— Монклер должна оставаться у нас на радаре. Если она подозреваемая — не спускать с неё глаз. Если жертва или свидетель — помещаем под защиту свидетелей. Без вопросов.

Мы переглядываемся. Защита свидетелей — это целая махина бюрократии и ресурсов. Но Уилсон не останавливается.

— Но вот в чём штука, Рейнольдс. Если окажется, что она не жертва, директор нас сожрёт за то, что мы потратили ресурсы на возможного преступника.

— Слишком рано делать выводы. Мы не можем прыгать к заключениям, — возражаю я.

Его ледяной взгляд пронзает меня.

— Знаю. Но это дело высоких ставок. Ошибки мы не можем себе позволить. Монклер может стать ключом к разгадке или камнем на нашей шее. Ты должен быть рядом с ней, завоевать доверие, вытянуть ответы. Чем больше времени проведёшь с ней, тем больше мы узнаем.

Я уже почти соглашаюсь, нехотя, когда Уилсон кидает ещё одну бомбу:

— Рейнольдс, я хочу, чтобы она жила у тебя. Чтобы ты держал её под присмотром.

Я не могу скрыть удивления и резко протестую:

— Что? Вы серьёзно? Вы хотите, чтобы я привёл её к себе домой?

Выражение Уилсона не меняется.

— Я заикался?

— Это против протокола!

— Думаешь, я добился своего, соблюдая протокол? Иногда нужно играть жёстко. Мне плевать на правила. Важно одно — раскрыть дело. Ты получил приказ.

Я сжимаю челюсти. Все протесты бессмысленны. Ситуация становится всё более гнилой, а теперь она ещё и вторгается в мою личную жизнь.

В этот момент в комнату входит Ноа с готовым фотороботом в руках. Я выхватываю рисунок, кладу на стол и внимательно изучаю каждую линию. Это дело из странного превратилось в откровенно безумное.

Я сосредоточен, вглядываюсь в набросок — и меня не отпускает ощущение: этот парень слишком молод. По моему профилю, ему должно быть под пятьдесят, может, шестьдесят, но рисунок показывает максимум двадцать пять, двадцать семь. Слишком притянуто за уши. Если девчонки примерно одного возраста, он легко мог их обвести вокруг пальца. Зачем тогда ломать двери и усложнять себе жизнь?

Я поворачиваюсь к Эмили, которая возится с базой данных.

— Эм, прогоните этот фоторобот через систему, посмотрите, вдруг всплывёт совпадение. Нам нужно выяснить, кто этот парень.

Она кивает и принимается быстро стучать по клавишам. Я знаю, она в своём деле мастер, так что надежда у меня есть.

— И ещё, Эм, — добавляю я, — нужен полный отчёт о прошлой жизни Изель Монклер. Вытащите всё, что сможете: друзей, занятия, любые детали, что покажутся странными.

Я откидываюсь в кресле, проводя руками по волосам. Фоторобот никак не вписывается в наш профиль, а теперь у меня ещё и непрошеная гостья дома.

Глава 5

ИЗЕЛЬ

Я потягиваю газировку, которую подсунул мне мистер ФБР, и всё, чего хочу, — свалить из этого места к чёрту. Здесь тесно, душно, и ощущение, будто я в тюрьме. Хватит. Я решаю устроить побег: встаю, готовая выйти отсюда, но дорогу загораживает офицер в форме.

— Постойте, мисс. Просто так выйти нельзя, — говорит он тоном «без лишних глупостей».

Я бросаю на него злой взгляд, но спорить бессмысленно. Приходится снова сесть. А я ведь хочу быть где угодно, только не здесь.

Включаю новости. Ведущий говорит о том, что Кэсси нашли мёртвой. Моя соседка по комнате умерла, и все эмоции, которые я так старательно душила, вдруг накрывают с головой. Тошнотворное чувство, от которого не скрыться.

И тут я чувствую это — чей-то взгляд. Медленно оборачиваюсь — и вижу его: старший агент Ричард Рейнольдс стоит у двери и изучает меня, как лабораторную крысу. От этого хочется сорваться с места и бежать.

Но прежде чем я успеваю устроить свой побег, он произносит слова, будто окатив меня холодной водой:

— Ты будешь жить у меня.

Я моргаю, не веря своим ушам.

— Что, простите?

Он молчит, только смотрит своим фирменным взглядом агента ФБР. Тогда я говорю это сама, потому что иначе нельзя:

— Ни хрена подобного. Я не останусь у тебя.

Ричард откашливается, включая официальный тон:

— Послушай, тебе нужна защита свидетеля, мы уже над этим работаем. Но пока — рядом с тобой должен быть офицер. Для твоей же безопасности.

Я злость едва сдерживаю, терпение на исходе:

— Мне не нужен нянька. Я сама о себе позабочусь.

— Ты только что едва не столкнулась с серийным убийцей, а твоя соседка мертва. Просто адреналин пока не даёт это прочувствовать. Но тебе нужен человек, который присмотрит за тобой.

— Ты кто, мой психотерапевт? Уйди с дороги…

— Мисс Монклер, если хочешь остаться в живых, придётся мне довериться.

Я не верю его наглости. Он говорит про доверие — и я смеюсь, холодно, цинично.

— Нет, у меня же тяга к смерти, помнишь? Так что открой дверь к чёрту.

Я пытаюсь проскользнуть мимо, но он быстрее, чем я ожидала. Мистер ФБР хватает меня за руку, резко дёргает — и я оказываюсь так близко, что едва не врезаюсь в его грудь. Внутри кипит злость и вызов, но всё это блекнет перед пронзительным страхом.

Он склоняется ко мне, его голос — низкое рычание у самого уха:

— Ты останешься со мной, нравится тебе это или нет.

Я дрожу, но всё же огрызаюсь:

— Я тебе не питомец.

— Если не подчинишься, я предъявлю тебе обвинение в отказе сотрудничать в расследовании убийства. И тогда ты окажешься за решёткой быстрее, чем успеешь моргнуть.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но бесполезно — его хватка крепкая, и выхода нет. Злюсь, бешусь, но понимаю: он держит все козыри. Я выдавливаю сквозь зубы:

— Ладно.

Он наконец отпускает, и на губах у него появляется хитрая, почти победная усмешка:

— Хорошо. Твои вещи уже в машине. Мне осталось кое-что уладить — и мы уезжаем.

Я киваю, не глядя на него. Горькая пилюля, но другого выхода нет. Ситуация больная и извращённая, но, может, мистер ФБР ещё и поможет мне выжить.

После напряжённой сцены я жду ещё какое-то время, потом Ричард возвращается. Просит идти за ним, и я не спорю. Мы выходим из здания, он садится за руль, я — на пассажирское, уставившись в окно. День был долгий, выматывающий. Я не помню, когда в последний раз нормально ела. Мы проезжаем мимо китайской забегаловки, запах еды врывается в салон, желудок урчит, но я молчу. Не дам мистеру ФБР удовольствия узнать, что я голодна.

И тут он удивляет меня:

— Хочешь взять еды с собой?

Я не отвечаю, и он сам понимает намёк: сворачивает к ближайшему китайскому кафе. Заходит внутрь, оставив меня в машине. Я смотрю в окно, чувствуя себя на краю какой-то чужой, гнилой реальности.

Возвращается с пакетами, от которых тянет небесным ароматом. Живот предательски урчит громче.

Он протягивает мне коробку, и я не трачу ни секунды — вгрызаюсь в еду, как будто это лучшее блюдо на свете. Это рай в картонной коробке. Мне всё равно, что я чавкаю и пачкаюсь, я слишком голодна, чтобы думать о приличиях.

Но тут его телефон звонит, и он берёт вызов через блютуз. Разговор явно личный, и я невольно подслушиваю. Он говорит громко — не моя вина.

В какой-то момент я слышу имя — «Эшли». Разговор слишком уж интимный. Он говорит, что «сегодня не получится заняться сексом, занят».

Эшли? Кто такая Эшли? И что значит «занят»?

Он заканчивает звонок и смотрит на меня так спокойно, будто ничего необычного не произошло.

— Эшли должна была быть на одну ночь.

Что? Я вслух это спросила? Мысль сама выскочила. Я мысленно ругаю себя.

— Какой же вы джентльмен, называя свою девушку «шлюшкой».

Ричард ведёт машину, взгляд прикован к дороге.

— Она не моя девушка. У меня нет девушки.

— Почему? Слишком занят спасать мир?

Он сухо усмехается:

— Не только. У меня бешеный график, отношения сюда не вписываются. Да и я знаю, с чем имею дело. Не хочу, чтобы кто-то близкий оказался втянут.

Я молча киваю. Начинает складываться картина. Работа у него такая, что девяти до пяти не бывает. Жизнь агента ФБР — не для слабаков. Неудивительно, что на романтику времени нет.

Я украдкой гляжу на его профиль. Он не просто симпатичный. Это та самая внешность, от которой сердца замирают. Тёмные растрёпанные волосы, пронзительные ледяные голубые глаза. Но я не скажу этого вслух. Мужчина словно сошёл с обложки, и трудно отвести взгляд.

Разумеется, он замечает мои взгляды. Бросает косой взгляд и ухмыляется уголком губ. Я резко отворачиваюсь. Может, это нервы, а может, дело в том, что я застряла в машине с человеком, который слишком уж чертовски хорош собой.

Откашлявшись, решаю сменить тему — лишь бы перестать позориться:

— Так вот, раньше… ты сказал «всё может быть плохо»?

Он скользит взглядом, ухмылка всё ещё не уходит.

— Я так не говорил.

Я закатываю глаза, но сердце бьётся чаще.

— Ну, что-то вроде того.

— Мгм.

— Думаю, всё не так уж плохо. — Я откидываюсь в кресле, поправляя ремень.

Он бросает взгляд из-под ресниц, на губах — сухая усмешка.

— Правда?

Я пожимаю плечами.

— Всего лишь работа.

— Ага. Работа. Где заходишь в дом и находишь куски тел на кухне. Или ребёнок звонит 911, потому что слышал, как убили родителей, а когда приезжаешь — он сидит в шкафу, залитый их кровью.

Я моргаю, поворачиваясь к нему.

— Ладно… может, это и правда не так уж просто.

— Не так уж и просто? — он резко смеётся, сильнее сжимая руль. — Я вытаскивал трупы из рек, такие раздутые, что не понять, кто они были. Ты когда-нибудь нюхала запах разлагающегося тела? Запомни: попробуешь раз — и он останется с тобой навсегда.

Его глаза на дороге, но я понимаю: он снова там, внутри этих картин.

— Ну, монстры существуют. Это не новость.

— Монстры, да. Но не в них самое худшее. Худшее — последствия. Выжившие. Те, кто остался жив, но предпочёл бы не выжить. Те, кто всю жизнь несёт это внутри.

Я скрещиваю руки, скрывая внезапную тревогу.

— Ну… вроде посттравмы?

Он бросает на меня взгляд.

— Или что-то в этом роде.

— Что? — спрашиваю я, чуть подавшись вперёд.

— Была одна девочка… Лайла. Её вывезли из Швеции, продали. Семь месяцев держали взаперти. Никто не знал, где она. Когда мы её нашли… — он замолкает, будто отгоняя образ. — Она была в ужасном состоянии. Напугана до ужаса, едва говорила. Мы отправили её под защиту свидетелей. Опознать не смогли: никаких документов, ничего. Она не хотела рассказывать, кто она, откуда. Возможно, даже имя «Лайла» было выдумкой.

Я хмурюсь.

— Почему вы не смогли её опознать?

— Потому что она покончила с собой, — отвечает он ровным, механическим голосом.

Я молчу, смотрю на него. Он продолжает говорить, равнодушно перечисляя факты. А я кусаю щёку изнутри, пытаясь не сорваться. Но внутри всё кипит. Как он может так спокойно об этом рассказывать?

Я отворачиваюсь к окну, скрещиваю руки, но слова вырываются сами собой:

— Она не сама убила себя. Это сделал ты.

Он дёргает головой, будто я его ударила, но не смотрит на меня.

— Что за чушь ты несёшь?

Я сжимаю кулаки на коленях.

— Она семь месяцев сидела в клетке. А потом ты посадил её в другую. Ты не помог ей, Ричард. Ты просто сменил замок.

— Мы действовали по протоколу.

— Да пошёл ты со своим протоколом! — срываюсь я, громче, чем хотела, но плевать. Я слишком зла. — Надо было спросить, чего она хочет. Может, она не хотела прятаться. Может, ей нужно было снова увидеть мир, почувствовать свободу. А ты не дал ей этого шанса.

Его челюсть напрягается, но он молчит, ведёт машину так, будто мои слова ничего не стоят. Словно отскакивают от невидимой стены, которую он выстроил вокруг себя.

— Ты её не спас. Ты, чёрт возьми, её убил.

Тишина. Всё тот же холодный, мёртвый взгляд.

— Тебе хоть немного стыдно? — я почти шиплю. — Девушка потеряла жизнь, потому что ты был слишком занят своим протоколом.

Он резко выдыхает, раздражённо, но всё так же не смотрит на меня.

— Стыдно за что?

— За то, что ты ничего не сделал! — я почти кричу. — За то, что спрятался за своими долбаными правилами, когда ей нужна была не система, а человек. Ты просто позволил ей исчезнуть.

— Послушай. Чувство вины ничего не меняет. Оно не возвращает людей, не чинит весь этот бардак и уж точно не помогает мне работать.

— Вот и всё? Это твое оправдание? Что тебе просто наплевать?

— Думаешь, вина делает меня лучше в работе? Нет. Она делает слабым. А в этой работе слабость убивает. Мы следуем протоколу, потому что он работает. Мы держимся правил, потому что они спасают жизни. Я не здесь для того, чтобы спасать всех. Я здесь, чтобы делать свою работу. И именно это я сделал с Лайлой.

Машина резко тормозит, меня дёргает вперёд, вырывая из собственного вихря мыслей. Я поворачиваюсь к Ричарду — он вцепился в руль так, будто тот удерживает его от срыва.

Я открываю рот, и прежде чем успеваю подумать, выплёвываю:

— Да пошло оно всё к чёрту.

Он не отвечает, даже не дёргается. Его хватка на руле чуть ослабляется, он ставит машину на «паркинг» и глушит двигатель. Но я уже рву ручку двери и выскакиваю наружу, захлопнув её так, будто мне семнадцать.

Что я творю?

Стою, глядя в пустоту. Именно этого он и добивался. Чувствую себя полной идиоткой. Я выдала себя. Позволила ему достучаться.

Закрываю глаза, вдавливая злость поглубже. Это не я. Мне не положено показывать эмоции. Особенно перед Ричардом. Медленно втягиваю воздух, снова находя опору в себе.

Слышу, как открывается и закрывается дверь его машины. Я не двигаюсь, но ощущаю его взгляд. На миг кажется, что он сейчас что-то скажет, обрушит на меня упрёки. Но вместо этого я чувствую его руку на своей руке.

Сделав глубокий вдох, я всё-таки оборачиваюсь.

— Ты идёшь или нет? — произносит он, кивком указывая на дом.

Я молча киваю и позволяю ему вести. Он идёт рядом, отпуская мою руку. Мы входим в дом в тишине.

Его дом… больше, чем я ожидала. Просторный, здесь могли бы жить четверо и всё равно не тесниться. Мебель новая, строгая, без беспорядка. Совсем не похоже на захламлённую квартиру, где я жила с Кэсси.

Ричард раскладывает на столе свои вещи — пистолет, кошелёк — всё аккуратно, с привычной точностью. Смотрит на меня:

— Комната в конце коридора, направо.

Я следую указанию. Комната простая, как и весь дом. Ни намёка на личные вещи или уют. Просто место для сна. Большая кровать, просторный шкаф, маленький стол у окна. За окном — заброшенный сад.

Стук в дверь.

— Ванная к твоим услугам. Я в соседней комнате, если что.

Я киваю, аккуратно кладу сумку на кровать. Поглаживаю мягкое покрывало, пытаясь зацепиться за реальность. Потом начинаю рыться в вещах, ищу телефон. Его нет. И тут меня охватывает ярость: неужели Ричард его забрал? Опять вторгся в моё личное пространство?

Я вылетаю из комнаты и направляюсь в его. Рывком открываю дверь — и застываю. Он только что вышел из душа, на бёдрах — низко сползающее полотенце. Взгляд невольно цепляется за V-образный рельеф его живота, за чёткие мышцы.

Но сильнее всего бросаются в глаза шрамы. Рваные, бледные полосы пересекают его тело. Они не уродуют его — наоборот, придают какой-то грубой красоты. И я ощущаю укол зависти. У меня тоже есть шрамы, спрятанные под одеждой. Но мои — уродливые, хаотичные. Его — символ силы. Мои — напоминание о разрушении.

Он ловит мой взгляд своими ледяными глазами.

— Что-то нужно? — выводит он меня из ступора.

— Где мой телефон? — резко выпаливаю я, стараясь скрыть замешательство.

Он хмурится, проводя рукой по мокрым волосам.

— Телефон? Его не было на месте преступления.

Мне не даёт покоя это ощущение подвоха. Но сложно сосредоточиться, когда перед глазами — его полуголое тело. Щёки горят, мысли путаются.

— Ты уверен? — бормочу, стараясь смотреть только ему в лицо. — Он должен быть…

Но я не могу. Слишком обнажённый он для такого разговора. Слова путаются, дыхание сбивается.

— К чёрту, — выдыхаю я и разворачиваюсь, хлопнув дверью своей комнаты.

Я в ярости вываливаю одежду из сумки, швыряю вещи на пол, выворачиваю каждый карман, проверяю каждый сгиб. Телефона нет. Может, я его потеряла? Или украли?

Через несколько минут стук. Ричард заходит, теперь уже одетый. В глазах — сталь.

— Нам нужно поговорить.

Я скрещиваю руки.

— О чём? О том, что ты украл мой телефон?

Он захлопывает за собой дверь.

— Я не брал твой чёртов телефон. У меня нет причин.

— Конечно. Агент ФБР — ангел во плоти, — закатываю глаза.

Он сжимает зубы, теряя терпение:

— Дело не в работе, Изель. Дело в доверии. Я не твой враг.

Я подхожу ближе, не в силах сдержать ярость:

— Доверие? После того как ты держишь меня в заложниках у себя дома?

Его злость постепенно остывает, он делает шаг назад.

— Тебе нужно кому-то позвонить? Возьми мой телефон.

Я фыркаю.

— Не нужен мне твой телефон и твоя фальшивая забота. Просто оставь меня в покое.

Я разворачиваюсь, но он теряет остатки терпения. В одно мгновение прижимает меня к стене, его лицо — опасно близко. Голос низкий, жёсткий:

— Не испытывай меня, Изель. Ты увязла куда глубже, чем думаешь. И я могу превратить твою жизнь в ад. Тебе нужна моя помощь, нравится тебе это или нет. Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому. Но запомни: переходить мне дорогу — последнее, что ты захочешь.

Его угроза режет, как нож. Я зажата между стеной и его взглядом, дыхание сбивается. Комната будто сжимается, и я понимаю: я только что перешла черту, за которой мне придётся дорого платить.

Глава 6

РИЧАРД

Я ловлю себя на том, что тону в неровной глубине глаз Изель, и на миг теряюсь в их красоте. В её взгляде — огонь и несгибаемая сила; она бросает мне вызов. Она не знает страха, отталкивает меня, несмотря на растущую опасность.

Но я слишком ясно понимаю расстановку сил. Я — агент ФБР, у меня есть полномочия, и я уже дважды ей угрожал. Захоти она — обернула бы мою жизнь в ад, сняла бы с меня значок и голову с плеч. И всё же меня путает, что она как будто не понимает: я не имею права давить на неё властью, как бы сложно ни было с ней.

Я хочу извиниться, хочу как-то дать понять, что я здесь, чтобы помочь, а не добавить проблем. Но, если честно, за семь лет в Бюро никто ещё не доводил меня так далеко, не выводил до такой злости. Я понимаю, на неё многое свалилось — но это не даёт ей права переворачивать мою работу и мою жизнь.

Не отводя взгляда от Изель, достаю телефон и набираю номер Ноа.

Его голос звучит в динамике, и я перехожу сразу к делу:

— Ноа, у Изель пропал телефон. Он у тебя?

Короткая пауза. Я чувствую, как Изель следит за каждым моим движением.

— Нет, у меня его нет. На месте преступления у неё его тоже не было. Ты квартиру внимательно проверил?

— Уже. Там его нет. Найди этот телефон и сразу дай знать.

Ноа обещает сделать всё, что может. Я заканчиваю звонок, так и не разорвав зрительного контакта с Изель. Возможно, звонок немного остудил её подозрения, что я украл её телефон, но ясно: до взаимопонимания нам ещё далеко.

— Утром он будет у тебя.

Я слышу, как учащается её дыхание, как колотится сердце. Очевидно, этот телефон значит для неё больше, чем она признаётся. Я наклоняюсь ближе — настолько, что мои губы опасно приближаются к её губам. И вот тогда она, наконец, кивает.

Не верится, что я почти её поцеловал. О чём я, чёрт побери, думал? Нужно взять себя в руки. Вся эта ситуация лезет мне в голову.

Я ругаю себя мысленно за потерю контроля. Мы в середине расследования убийства, а я рискую перейти черту с потенциальной подозреваемой. Чёрт, я должен быть умнее.

Я делаю паузу, собираясь, бросаю взгляд на Изель — она по-прежнему держит маску силы. Изображает непрошибаемость, но стоит мужчине нарушить её личное пространство — она взмывает на дыбы.

Я замечал это и раньше и больше не могу игнорировать. Будто в её прошлом было что-то, оставившее глубокий, первобытный страх.

Я выдыхаю ровнее, заставляя себя отступить — и мысленно, и физически. Отталкиваюсь от стены и стряхиваю из головы навязчивые мысли. Грань, по которой мы идём, слишком опасна. Нельзя туда падать. Я ухожу к себе — мне нужна дистанция: от неё, от этого странного притяжения.

Закрыв за собой дверь, оглядываю комнату в надежде, что привычное пространство меня выровняет. Взгляд падает на стопку бумаг на столе — отчёты, которых я избегал с тех пор, как Эмили их прислала. Любая работа — лишь бы вернуть голову на место.

Подхожу, сажусь, беру первый лист. Перелистываю данные по Изель. По бумагам — всё чисто. Двадцать шесть лет, переехала в этот город четыре месяца назад, работает фрилансером. Раньше жила с бабушкой и дедушкой. Никаких мутных историй, никаких контактов с ФБР или другими ведомствами. Тогда почему, чёрт возьми, она так ненавидит ФБР и копов?

Лезу глубже: образование, справки, детали. Всё сходится, даже медкарта — без особенностей. В прошлом — ничего тревожного, а вот реакция на форму и значок — неправильная. Будто у неё личные счёты, и я не понимаю — за что.

Я снова беру телефон и звоню Ноа:

— Когда добудешь её телефон, нужен полный анализ. Она слишком к нему привязана. Хочу знать всё: контакты, переписку, каждую мелочь.

— Понял. Займусь.

— Что по фотороботу? — смотрю на отчёт художницы.

Ответ разочаровывает:

— Прости, Рик, совпадений нет.

Я сквозь зубы чертыхнулся и выпрямился:

— А по Изель? Что-нибудь сомнительное нашёл?

Короткая пауза — и я уже знаю, что мне не понравится.

— Ничего. Чиста как стекло. Даже грёбанного штрафа за парковку. Подозрительно неподозрительная.

— Как и ожидалось, — бурчу. Но кое-что меня не отпускает. — Слушай… я рассказал ей про Лайлу.

На том конце тишина, а когда Ноа заговорил, в голосе явное удивление:

— С каких это пор ты говоришь о… ну, о закрытом деле?

Я слышу невысказанное: «С каких пор ты вспоминаешь Лайлу?» Да никогда. Никогда, блядь, не вспоминаю.

— Нужно было увидеть её реакцию, — провожу ладонью по челюсти. — Она не знала Лайлу. Но эмоций было море. Её прорвало — будто это я лично убил Лайлу. И при этом… она и бровью не повела, когда убили собственную соседку.

— То есть, незнакомая девочка её тронула больше, чем та, с кем она жила?

— Именно, — я встаю и начинаю мерить комнату шагами. — Такое чувство, будто смерть соседки она предвидела. Будто ожидала. А вот Лайла — ударила лично.

— Думаешь, с самой Изель случалось насилие? Что-то подобное?

Я замираю у окна, глядя на улицу:

— Возможно. Но у нас нет фактов. Копай дальше. В Изель больше, чем на бумаге. Нужна каждая деталь, Ноа. Всё, что сможешь достать.

— Сделаю. Держу в курсе.

Я отключаюсь. Усталость подступает вязкой волной: я не спал больше суток.

Отталкиваю бумаги и валюсь на матрас. Мозг перегорел, мысли скрипят. Сон подбирается тихо, и я только надеюсь, что где-то там, во сне, у меня сложится нужный ответ — ведь думать могу уже только об этом. Но чем глубже меня тянет, тем отчётливее из темноты всплывают пара разноцветных глаз — и не дают разуму затихнуть.

* * *

Я просыпаюсь после столь необходимого сна и начинаю собираться. Легче на душе — наконец удалось хоть немного выспаться, но груз дела всё ещё давит, как похмелье. Я поставил двух копов снаружи и ещё одного внутри — чтобы приглядывал за Изель.

В дверь стучит Ноа. В руках у него телефон Изель, словно бомба с таймером. Он протягивает его мне, и я благодарю кивком.

Выходя из своей комнаты, сталкиваюсь с Изель. И, чёрт возьми, она выглядит как ожившая фантазия: крошечные шорты и тонкая майка, от которых даже священник усомнился бы в вере. Я мысленно даю себе пощёчину. Она под моей защитой и наблюдением. Подобные мысли здесь лишние.

Она зевает, и меня коробит от того, что ей не составило труда уснуть. Не то чтобы я хотел, чтобы её мучили кошмары, но всё же это странно. Она трет глаза, и в её облике есть что-то по-детски невинное, несмотря на вызывающий наряд.

Изель идёт ко мне, а я изо всех сил стараюсь держать взгляд на её лице, не позволяя ему блуждать — особенно после того, что видел прошлой ночью.

— Доброе утро, — хрипло бормочет она.

Я коротко киваю.

— Утро, Изель.

Протягиваю ей телефон. Она явно не ожидала этого — глаза расширяются, взгляд мечется от телефона ко мне, горло предательски дёргается.

— Мы отследили его, — говорю я небрежно, — примерно в двадцати минутах от твоей комнаты. Есть причины, по которым он мог оказаться там?

Она запинается, голос дрожит, прежде чем ей удаётся взять себя в руки:

— А… это… Я была вчера у Лиама, наверное, уронила его там. — Тихо добавляет: — Извини.

— Уронила телефон? Какого чёрта можно уронить телефон и даже не заметить?

— Я не знаю… просто… соскользнул, наверное. Я не поняла.

Но углубиться в её объяснения мы не успеваем. В комнату заходит Луна. Её взгляд на Изель явно неловкий.

Луна сообщает, что детектив по убийствам Лукас Браун прибудет, чтобы присмотреть за Изель, пока меня не будет. Протягивает мне его досье, и я уже тянусь взглянуть, как Изель вмешивается:

— Нет. Ни за что. Я не позволю какому-то чужаку жить со мной под одной крышей.

Я резко выдыхаю, собираясь. Изель отчаянно сопротивляется, но это ради её же безопасности.

— Это для твоей защиты. Мы не можем рисковать.

— Я сама о себе позабочусь, спасибо большое.

Бесполезный спор, и я это понимаю. Я киваю Луне, давая знак, что пока тупик. Она отступает, понимая ситуацию, и выходит.

Но Изель не останавливается. Она выглядывает в окно и замечает двух копов у дома.

— Какого чёрта они тут делают?

— Я же сказал: для твоей безопасности. Мы должны убедиться, что ты под защитой, — вздыхаю я.

— Это уже перебор. Я не какая-то беспомощная жертва.

— Речь не о беспомощности, — вставляет Ноа. — Речь о том, чтобы довести дело до конца без новых трупов.

Она скрещивает руки, явно не убеждённая.

— Всё равно мне это не нравится.

Я снова выдыхаю, решая не давить.

— И не обязана, — бросаю я, направляясь к двери.

Я почти хочу сказать ей хотя бы надеть штаны, глядя на её шорты, больше похожие на бельё. Но это не было бы профессионально. Я молча закрываю за собой дверь и возвращаюсь в офис.

* * *

Я уже на середине третьей кружки кофе, когда в кабинет заходит Оливер — наш охранник, вечный зомби, будто не спавший неделями. Форма у него помятая, улыбка вымученная. В руках — жёлтый конверт.

— Привет, Рик, — бурчит он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут для тебя кое-что.

Я поднимаю глаза, приподняв бровь.

Он мнётся, чешет затылок, словно забыл, зачем вообще пришёл:

— Э-э, это письмо… пришло два дня назад. Должен был отдать раньше, но… ну, сам понимаешь, дела, заботы.

— Два дня, Оливер? И только сейчас?

Он пожимает плечами, изображая что-то вроде раскаяния:

— Извини, мужик. Завал на работе.

Я выхватываю конверт, даже не пытаясь скрыть раздражение:

— Ладно. Возвращайся к своим «делам», дальше я сам разберусь.

Переворачиваю конверт и замираю: почерк знакомый, ровный, слишком аккуратный. Ни адреса отправителя — только моё имя, выведенное глубокими, почти агрессивными штрихами. Разрываю бумагу с излишней резкостью, уже зная, что там.

И вот оно. Тот самый чёртов лист, который я получаю уже четвёртый месяц подряд. Всё то же сообщение от психа, которому нравится играть с моей головой. Бумага не просто испачкана — она пропитана чем-то, что выглядит как кровь.

Почерк изящный, почти ласковый. Слова… Чёрт, они будто претендуют на поэзию, как будто это романтический жест, а не больной умственный излом. Всё написано с такой тщательностью, с такой заботой, что складывается ощущение — это любовное письмо. Нет, стоп. Это и есть любовное письмо. Только извращённое, от которого мороз по коже.

Не в первый раз сталкиваюсь с таким, и явно не в последний. Такова цена славы, когда твоё лицо мелькает в новостях как у «того самого агента, что валит самых опасных ублюдков». Кто-то хочет пожать тебе руку, кто-то — отрезать её к чёрту.

Я складываю письмо и запихиваю его в ящик стола к остальным. Глаза его больше не увидят. Сейчас у меня есть дела поважнее.

Уже углубляюсь в ниточки расследования, когда в кабинет заходит Колтон, ещё один из команды. На лице у него выражение человека, нашедшего золотую жилу.

— Что у тебя, Колтон? — спрашиваю, подаваясь вперёд.

Колтон, наш специалист по связям с общественностью, протягивает мне папку:

— Рик, нашли кое-что крупное. Лиам, тот самый, с кем была Изель, — это брат Энджи Суэйер, первой жертвы Призрачного Страйкера.

— Приведите Лиама на допрос.

* * *

Комната для допросов холодна, и Лиам сидит, покрытый потом, глаза мечутся, будто он ждёт, что кто-то вытащит его отсюда чудом. Но я пришёл не спасать его — и он это знает.

Я снимаю пиджак, закатываю рукава. Глубоко вдохнув, вхожу. По ту сторону зеркала наблюдают Луна и Колтон.

— Лиам, объяснишь, почему прошлой ночью был с Изель?

Он запинается, нервно сглатывает:

— Мы просто разговаривали.

— Просто разговаривали? На месте жестокого убийства?

Он явно не собирается раскрываться. Я решаю действовать по методике Рида¹. Начинаю с открытых вопросов — пусть сам загонит себя в угол.

— Зачем ты там оказался, Лиам?

Он ёрзает на стуле, взгляд скачет, глаза избегают моих. Классическая ложь. Я давлю дальше.

— Изель утверждает, что тебя не было с ней перед встречей с убийцей. Объяснишь, зачем ей врать?

Конечно, она ничего такого не говорила. Но если он увидит в ней «спасительницу», возможно, сломается.

Лиам нервно сглатывает:

— Я не знаю, почему она так сказала. Может, испугалась. Я просто пытался её утешить.

Я не верю ни на грамм. Включаю развитие темы — строю нарратив, который лишит его возможности держаться за невиновность.

— У Изель убита соседка, она в центре расследования. А ты появляешься на месте преступления — и всё, что сделал, это «утешал» её? Не сходится, парень.

Лиам начинает трескаться, взгляд мечется всё быстрее. Время усилить давление.

— Если ты замешан и не расскажешь правду, влипнешь по уши. Так что советую говорить начистоту.

Лицо его бледнеет, пальцы начинают судорожно барабанить по столу. Страх читается отчётливо, но он всё ещё молчит.

— Слушай, я понимаю, люди ошибаются. Может, оказался не в том месте, не в то время. Но если поможешь, можно будет смягчить твою роль.

Рискованный ход, но часто работает: человек ищет выход, чтобы сохранить лицо. И Лиам ломается. Голос дрожит:

— Ладно, ладно, я всё расскажу.

— Ну? — холодно смотрю на него.

— Я пытался её… — он сглатывает, — я пытался силой.

— Что за хрень? Ты хочешь сказать, что пытался изнасиловать её?

— После смерти сестры я был в ужасном состоянии. Пил… потерял контроль. Изель ударила меня и убежала. Я побежал за ней, хотел извиниться.

Меня пронзает. Значит, она была жертвой, а всё это время лгала, будто всё было по согласию. Кулаки сами сжимаются.

Лиам продолжает, лицо искажено:

— Я был на дне. Но Изель не хотела, чтобы это раздули. Она меня защищала, наверное…

Я вскакиваю. Ещё мгновение — и мой кулак врезается ему в лицо. Лиам валится со стула, ударяясь о пол, кровь хлещет из разбитого носа.

Я стою над ним, сам в шоке от содеянного. Луна и Колтон наверняка переглядываются за стеклом. Я никогда так не срывался, никогда не позволял эмоциям взять верх. Но сейчас… этот случай, эти тайны вырвали наружу зверя.

Я наношу ещё удар. Затопило, и остановиться не могу. Я хочу, чтобы он прочувствовал боль за то, что сделал с Изель.

Лиам корчится на полу, лицо перекошено, и именно это возвращает меня в реальность. Что я делаю? Я не могу избивать подозреваемого. Это не правосудие. Я подрываю всё дело.

Дыша тяжело, отступаю назад. Ноги свинцом, но всё же выхожу из комнаты. Захлопываю дверь, будто пытаюсь заглушить хаос. В груди давит, будто тиски.

В коридоре стоят Луна и Колтон. Их взгляды полны шока — будто перед ними другой человек.

— Этого не было, — бросаю я, отчаянно пытаясь спасти ситуацию. Но знаю — может быть, уже слишком поздно.

Глава 7

ИЗЕЛЬ

Я сижу в гостиной, верчу большими пальцами и абсолютно ничего не делаю. Совсем ничего. И это сводит меня с ума. Детектив Лукас Браун уже начинает меня по-настоящему бесить. Запер меня в этом доме, а я успела обойти его по кругу, наверное, раза четыре к чёртовой матери.

Господин агент ФБР оказался законченной сволочью и вруном. Сказал, что не бросит меня за решётку, а на деле его дом ничем от неё не отличается.

И вот мы с Лукасом «беседуем». Точнее, он говорит, а я… слушаю. Или делаю вид, что слушаю. Он толкает речь о деле, задаёт тонну вопросов, будто я тут источник всех ответов.

— Ну как ты, Изель? — спрашивает он так, словно мы лучшие друзья.

Я закатываю глаза так, что удивляюсь, как они не выскочили.

— Нормально, — бурчу я, но намёка он не понимает.

Он наклоняется ближе, сохраняя этот раздражающе-дружелюбный тон:

— Мы просто пытаемся докопаться до истины. Как только разберёмся, ты будешь свободна.

Я фыркаю:

— Ага, так все и говорят.

Но внутри у меня зуд — я хочу выбраться отсюда. Хочу вдохнуть реальный воздух, а не задыхаться в этом пузыре.

Лукас не сдаётся. Теперь он склоняется совсем близко, будто сообщает мне сверхсекретные сведения:

— Ты можешь помочь нам раскрыть это дело. Ты — ключ.

Я чуть не назвала его манипулятивным ублюдком, но сдержалась. Он, чёрт возьми, прав, но мне не до этого. Главная проблема в том, что я не могу уйти из этого проклятого места. И выбора у меня немного.

Я отвожу взгляд к окну. Мир снаружи так близко, но недосягаем. Полоска свободы, дразнящая меня сквозь стекло. Почти чувствую её вкус — почти.

Лукас всё говорит и говорит, но его слова гудят где-то вдали. Я слишком занята планами следующего побега. Пока сыграю паиньку, но уж поверьте, долго это не продлится.

И тут зазвонил телефон. Я тут же хватаю его. Лукас уставился на экран так, словно у него рентгеновское зрение. У меня аж кровь закипела. Вот уж действительно бесцеремонность.

— Эй, детектив, — я нахмурилась. — Не пялился бы ты так на мой телефон?

Он поднимает бровь с видом всезнающего мудреца и бормочет:

— Может быть важно. Вдруг звонит убийца.

Я так громко фыркнула, что, кажется, половину вселенной высморкала.

— Ага, конечно. Будущий убийца первым делом позвонит своей жертве. Ты прямо Шерлок Холмс.

Не заметить его некомпетентность невозможно. Наверное, именно поэтому он до сих пор торчит в убойном отделе. Но ругаться с ним сейчас не хочется. Смотрю на экран — звонит кузен. Ну вот, к чёрту теории о маньяке.

Лицо Лукаса кисло перекосилось, и я не удержалась от насмешки:

— Смотри-ка, детектив. Звонок от кузена. Маленький кусочек моей драгоценной личной жизни.

Он что-то недовольно проворчал, расстроенный тем, что убийца не вышел со мной на дружеский контакт. А мне плевать.

Я секунду смотрю на телефон и беру трубку. Мартин явно волнуется — и я не могу его винить. В последнее время я не особо выходила на связь. Пора бы объясниться.

— Привет, Мартин, — стараюсь говорить спокойно.

— Иззи, да где тебя носит? Я с прошлой ночи пытаюсь дозвониться!

— Телефон потеряла. Нашла утром, поставила на зарядку, — вздыхаю.

Он устало смеётся:

— В твоём стиле. Хочешь, я за тобой заеду?

На секунду задумываюсь. Мартин — хороший парень, и я бы сейчас многое отдала, чтобы увидеть знакомое лицо. Но я знаю, чем это грозит.

— Нет, Мартин. Это небезопасно. Здесь ФБР, они всё перекрыли. Не хочу, чтобы они и тебя заперли.

Он замолкает. Слышу, как мысли крутятся у него в голове.

— Я видел новости, Иззи, — наконец произносит он. — Про Кэсси… Мне так жаль. Она этого не заслужила. Не представляю, как тебе сейчас.

— Да. Не заслужила. Но ты же знаешь наш мир — здесь никто не получает того, чего заслуживает.

Пауза. Чувствую, как он борется с собой.

— Изель, если ты в беде, скажи мне. Я не могу просто стоять в стороне.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — отвечаю. — Но не в этот раз. Просто… доверься мне. Я что-нибудь придумаю.

— Чёрт, — вздыхает он. — Ты всегда была упрямая до невозможности.

— Это уж точно, — улыбаюсь сквозь слова, хотя он этого не видит. — Я справлюсь. А ты держи голову ниже и не высовывайся.

— Ладно, — нехотя соглашается он. — Но обещай, что позвонишь, если понадобится помощь. Любая помощь.

— Обещаю, — говорю я, хотя мы оба понимаем: это обещание я могу не сдержать.

Мы обмениваемся ещё парой слов и прощаемся.

Возвращаюсь в гостиную — и замираю: в дверях стоит Ричард, лицо перекошено от ярости.

— Лукас, иди домой, — резко бросает он тоном, не допускающим возражений.

Лукас чуть нахмурился, но кивнул и ушёл, плотно прикрыв за собой дверь.

Я встречаюсь с пылающим взглядом Ричарда и понимаю: влипла. Он мгновенно сокращает расстояние между нами.

— Зачем ты солгала?

Я не в настроении для разговоров и пытаюсь уйти в свою комнату. Но Ричард хватает меня за руку. Его злость ощутима, как жара от раскалённого металла.

Я дёргаюсь, но хватка у него как капкан.

— Отпусти меня, Ричард, — огрызаюсь я.

— Не раньше, чем скажешь правду. Зачем ты сказала, что это было по согласию?

— Может, мне нравится, когда меня принуждают, — отвечаю я сияющей улыбкой. Это ложь, но мне хочется задеть его, довести до края.

Ричард выпускает мою руку, и я почти верю, что всё обошлось. Отхожу назад.

Но в следующее мгновение он прижимает меня к стене. И это не просто страх, что я чувствую.

Его прикосновения грубы, но совсем не такие, как у Лиама. У Ричарда ладони мягкие, почти нежные, даже когда сжимают мою шею. Его пальцы скользят по груди, и я вздрагиваю, когда он играючи щипает сосок сквозь майку. Я зажмуриваюсь и облизываю губы.

— Чувствуешь? — шепчет он, касаясь губами мочки моего уха. — Между желанием и страхом — тонкая грань. Наших агентов учат понимать её по записям. Это тьма, но без неё никак.

Его ладонь сильнее обхватывает грудь, большой палец скользит по соску.

— Насилие — это власть. Взять без разрешения. А игра… — его голос срывается, когда другая рука спускается ниже, давит сквозь шорты на мою киску. — А игра — это отдаться. Исследовать границы вместе. Чувствуешь разницу?

Голова идёт кругом. Это моё желание или лишь способ справиться с болью?

— Отвечай, — рычит он почти ласково, пальцы его вжимаются сильнее. Но я молчу, застряв между тем, чего боюсь, и тем, чего хочу.

— Я заставлю тебя говорить. Вопрос только — насколько тебе это понравится, — его губы вновь касаются мочки, потом он слегка прикусывает её. Из моих уст срывается тихий стон.

Его пальцы настойчиво давят на меня сквозь ткань, и я невольно выгибаю бёдра навстречу.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Ричард наклоняется всё ближе, губы почти касаются моих. И вдруг в дверях щёлкает замок.

Входит женщина — как будто сошла с обложки Victoria's Secret: длинные ноги, походка модели, взгляд хищницы. Лёд обрушивается на меня с головы до ног.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Глава 8

РИЧАРД

— Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня.

Взгляд Эшли скользит к двери, за которой только что исчезла Изель. Я провожу ладонью по затылку, пытаясь стряхнуть напряжение. Она снова смотрит на меня — глаза сузились.

— Кто она?

Ненавижу, когда на вопрос отвечают вопросом.

— Она свидетель, — отвечаю как можно уклончивее. — Её должны были взять под защиту, мы работаем над этим. А пока она остаётся у меня.

Глаза Эшли сужаются ещё больше, она явно готовится к ссоре. Я почти слышу, как у неё в голове крутятся мысли. И понимаю — довольна она не будет. Но спорить я не намерен.

— Эшли, что ты здесь делаешь? — повторяю уже твёрже.

На миг выражение её лица меняется: обвинение сменяется чем-то другим — знакомым. Похоть. Я мгновенно узнаю этот взгляд, этот тембр дыхания, лёгкую перемену в осанке. Она пришла не за ответами. Она пришла за сексом.

— Я хотела тебя увидеть, милый. В последнее время у нас почти не было времени друг для друга.

Она тянется к поцелую, но я колеблюсь. Я едва не поцеловал Изель уже дважды — и это сводит меня с ума. Мысли путаются, и было бы нечестно по отношению к Эшли. Я отступаю, и она смотрит растерянно.

— Эй, что с тобой, Рик?

— Эшли, я просто не в настроении, — вздыхаю.

Она хмурится, разочарованная:

— Ты стал отдалённым. Я думала, мы могли бы… ну, ты понимаешь.

Она снова жмётся ко мне, её руки скользят по груди, притягивая ближе. Я чувствую её дыхание у шеи, тело откликается само собой, но не так, как она рассчитывает.

— Ну же, Рик, — шепчет она в самое ухо. — Мы так мало времени проводим вместе. Позволь мне сделать тебе приятно.

Её прикосновения душат, словно она пытается заполнить пустоту тем, чего я не хочу. Она снова тянется к поцелую, но я отвожу голову.

— Хватит, Эшли.

— Это из-за той девушки? Кто она, Рик?

— Я же сказал — она под защитой. Поэтому и живёт у меня. Больше ничего.

— Под защитой от кого? От чего? Как её зовут? Ты обязан мне объяснить. Если происходит что-то серьёзное, я имею право знать.

— Эшли, это моя работа. Я не могу делиться с тобой подробностями. Ты знала это, когда мы начали встречаться.

Она скрещивает руки, глаза снова сужаются.

— Твоя работа, да? Удобная отговорка. Но я имею право знать, если у тебя дома живёт какая-то женщина.

— Нет, не имеешь. Это не про тебя и не про нас. Ты не можешь требовать объяснений о том, что изначально тебя касаться не должно.

— То есть я должна просто сидеть и смотреть, как ты играешь в защитника чужой женщины, пока меня отталкиваешь? Это нечестно, Рик, и ты это знаешь.

Напряжение в комнате нарастает, как натянутая пружина. Она не понимает — и, возможно, никогда не поймёт. Моя работа не то, что можно отодвинуть ради чьего-то комфорта.

— Эшли, я прошу тебя уйти. Сейчас не время.

Она смотрит на меня, её злость сменяется обидой, но уходить не собирается. Давит, словно сможет выдавить из меня другой ответ.

— Это из-за неё? — голос дрожит от ревности.

Я молчу. Не могу ответить. Дело не в том, есть ли у меня чувства к Изель. Дело в том, что работа стоит выше, что моя обязанность защищать перевешивает её желание уверенности. Но она этого не поймёт.

Я чувствую себя подонком, но мне всё равно.

— Уйдёшь, пожалуйста?

Её лицо мрачнеет, но мне плевать. Она всего лишь случайная интрижка, и я не обязан ей объясняться.

Вернувшись в комнату, я утыкаюсь в телефонные записи, которые добыл Ноа. У Изель всё чисто: звонки от клиентов, кузена, бабушки с дедушкой — обычное дело. И переписка скучная до зевоты. Всё слишком нормально.

Открываю ноутбук, проверяю соцсети. Но их нет. Вообще. Она как цифровой призрак. Почему девушка её возраста могла бы не иметь никакой сетевой жизни?

На бумаге Изел выглядит как типичная американка. Так почему она соврала, прикрывая этого ублюдка Лиама? Она врёт — и делает это бездарно. Или я просто слишком хорошо чувствую ложь. В любом случае, что-то тут нечисто.

Роюсь глубже — и нахожу, что они с Лиамом работали над проектом для клиента по имени Джонатан Харпер.

Назначаю встречу с Джонатаном Харпером и его менеджером из Harper Industries, закрываю телефон и иду на кухню.

Там Изель, раскладывает еду — видно, заказала доставку. Поднимает глаза, и я ловлю в них нервозность, прежде чем она успевает её спрятать. Я предлагаю помочь, и мы молча накрываем на стол.

Посреди ужина звонит телефон. Колтон.

— На Лиама подали в суд. Ему светит восемь лет, — сообщает он.

Я не могу обсуждать это при гражданском, но выхода нет.

— Что он сказал? — поражённо спрашивает Изель.

— Я тебе перезвоню, — бросаю Колтону и отключаюсь.

Уставляюсь в тарелку. Но Изель не из тех, кто отстанет. Она повторяет вопрос, настаивая.

Я глубоко вздыхаю. Отпираться бессмысленно.

— Он признался в том, что изнасиловал тебя.

— Но я не подавала заявление! Нельзя позволить, чтобы невиновный сгнил в тюрьме ни за что!

— Невиновный? Лиам — последнее, что можно назвать невиновным. Почему, чёрт возьми, я должен закрыть глаза и сделать вид, что этого не было? — раздражение прорывается в голосе.

Глаза Изель вспыхивают гневом:

— У него тяжёлое состояние, ясно? Чего ты ждал от парня, у которого сестру зверски убили?

Я стискиваю челюсть так, что ноют мышцы.

— Это не даёт ему, мать его, права насиловать другую девушку.

— Ты не понимаешь, — бросает она, роняя вилку на тарелку с грохотом. — Он не такой. Он запутавшийся. Потерянный. Он просто… сломанный.

— Сломанный или нет, это не оправдывает, — отвечаю. — Он причинил тебе боль. И он должен отвечать.

— Мне плевать на твою долбаную «ответственность»! — кричит она. — Я не хочу, чтобы его жизнь была разрушена из-за этого. Он и так достаточно пережил!

— И ты тоже! — срываюсь я. — Думаешь, если его отпустить, всё станет нормально? Ни хрена! Он монстр, и если закрыть глаза, он только убедится, что ему всё сходит с рук.

— Он не монстр, — упрямо отвечает она. — Он мой друг. Он…

— Ты его любишь?

Я пристально слежу за её лицом, ищу тень правды. Она открывает рот, но замирает. По её выражению ясно: нет. Не та любовь, ради которой стоит его защищать.

— Отпусти. Его.

Меня захлёстывает смесь ярости и облегчения. Скажи она «да» — и я бы добился, чтобы этот кусок дерьма сгнил куда дольше восьми лет.

— Дай мне хоть одну весомую причину — и, может быть, я подумаю.

Но она молчит. Лишь резко отворачивается, встаёт и уходит к себе, хлопнув дверью.

* * *

Три дела лежат передо мной, сверлят взглядом, но именно «Призрачный Страйкер» смотрит на меня особенно злобно. Я отшвыриваю остальные папки на стол, словно вчерашний мусор, и сосредотачиваюсь на той, что лишает меня сна.

Эти убийства — чертовски хаотичные. Ни сроков, ни внятной схемы. Единственное общее — все жертвы примерно одного возраста.

Встреча с Харпером оказалась пустышкой. Лиам и Изель сыграли идеальных профессионалов, ни единой трещинки в их деловом досье.

Влетает Ноа, в руках папка, как будто святая реликвия:

— Есть судебно-медицинский отчёт по ножу Слэшера.

Я выхватываю её у него, пролистываю, будто там все ответы, которых я ждал. Дело Слэшера грызло меня месяцами, но толком сесть за него я не успел — «Призрачный Стайкера» начал свою серию почти сразу.

Меня накрывает волна зависти к киношным агентам ФБР, у которых всегда одно дело за другим, с красивым финалом за два часа экранного времени. Реальность — сплошной бардак из пересекающихся кошмаров и дедлайнов.

— Ну, обрадуй меня, Ноа, — бормочу, пробегая глазами страницы.

— Нож редкий. Своеобразная подпись. Маньяк явно имеет вкус к экзотике.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с ним глазами:

— Экзотике — это как?

Улыбка Ноа скользкая, самодовольная — значит, он на следе.

— Этот клинок не найдёшь в обычном магазине. Это фетиш. Мокрая мечта подпольных коллекционеров.

— Подпольные коллекционеры ножей? — приподнимаю бровь.

— Именно. Форумы, мутные онлайн-лавки. Там обмениваются, покупают, пускают слюни на редкие клинки. Настоящая субкультура. И наш Слэшер явно её часть.

Я откидываюсь в кресле, нервно кручу ручку между пальцев.

— Мы можем пролезть туда? Выяснить, откуда взялся этот нож?

Ноа уже кивает, пальцы летят по клавиатуре, открывая браузер тёмной сети.

— Есть несколько зацепок. Безопасностью они особо не заморачиваются. Если будем осторожны, проберёмся.

Я наблюдаю, как он прорезает слой за слоем шифровки, пока на экране не появляется форум — чёрный фон, красный текст, минимализм. Целая ветка посвящена редким клинкам, с фотографиями и описаниями.

Ноа кликает на один из постов, и я вижу нож, подозрительно похожий на наш.

— Вот он, — киваю в экран. — Точно он?

— Похоже, — соглашается Ноа, просматривая сообщение. — Заказной. Таких всего несколько.

— Кто продавец?

Ноа пролистывает до профиля.

— Ник «Грешник из стали». Информации минимум, но, возможно, я смогу пробить IP. Это займёт время.

— Делай. Если он продаёт такие клинки, он знает, кто их покупает.

Пока Ноа работает, я набираю Эмили:

— Нужно кое-что проверить. Мы выходим на подпольный форум по ножам, у нас есть продавец. Хочу, чтобы ты прошерстила все покупки ножей возле территории, где охотится Слэшер. Ломбарды, специализированные лавки — всё. Я пришлю детали.

— Поняла, — отвечает она, и я слышу, как скрипит её ручка по бумаге. — Ещё что-то?

— Да. Если что найдёшь — сразу сравнивай с нашим списком подозреваемых.

Она отключается, а я снова поворачиваюсь к Ноа.

— Как продвигается?

— Медленно, но продвигаюсь, — отвечает он, не отрываясь от экрана. — Он осторожен, но не настолько.

Строки кода сменяют друг друга на мониторе. Я в них мало что понимаю, но знаю одно: Ноа выведет его. Чуйка подсказывает, что мы близко. Кто бы ни был этот «Грешник из стали», он связан с теми, кто дрочит на редкие ножи — и, возможно, с нашим убийцей.

Ноа уходит, оставив меня с фотографиями. Я разглядываю детали, когда телефон разрывается от назойливого рингтона. Хватаю трубку. На экране — детектив Лукас Браун.

— Что? — рычу в трубку.

— Сэр, вам нужно это увидеть.

— Буду.

Я бросаю телефон, хватаю куртку и вылетаю из кабинета. Интонация Лукаса ясно дала понять: ждать нельзя.

Глава 9

ИЗЕЛЬ

Часом раньше…

Мои нервы на пределе. Больше я не выдержу. Заперта в этом доме уже больше сорока восьми часов. Детектив Лукас Браун — словно цепной пёс. Он не выпускает меня ни на шаг, и я сыта по горло. Я не позволю им держать меня взаперти. Нужно придумать идеальный план побега.

Я направляюсь на кухню, осторожно обходя мерзкие скрипучие доски. Кто вообще проектировал этот дом? Каждое движение — как саундтрек к фильму ужасов. Роюсь в ящиках и шкафчиках, целеустремлённо, пока наконец не нахожу клад — запасные ключи Ричарда, висящие прямо у чёрного хода. Серьёзно, он мог быть ещё предсказуемее? Хватаю ключи и выскальзываю из кухни.

Иду в гостиную. Лукас там приклеен к телевизору, в полном восторге от жаркой схватки «Лейкерс» и «Селтикс». Настолько увлечён, что вряд ли заметил бы даже пожар.

— Эй, Лукас, — бросаю непринуждённо. — Я к себе, телефон возьму, ладно?

— Ага, ага, конечно, — бормочет он, едва глянув в мою сторону.

Я ускользаю по коридору, но вместо своей комнаты поворачиваю к спальне Ричарда. Если у кого и завалялось оружие, то у него. Открываю ящики, чувствую себя Златовлаской. В одном слишком много хлама, в другом — бумаги. И тут меня осеняет: а где бы Ричард спрятал самое ценное?

Открываю ящик с бельём — и бинго. Под аккуратно сложенными трусами лежит пистолет. Беру его, проверяю предохранитель.

Выбираюсь в коридор. К счастью, Лукас всё так же вцепился в свой идиотский матч. Даже не поднял глаз, когда я прошла мимо и вышла через заднюю дверь.

Держась вдоль стены, тихо, почти крадучись, подбираюсь к боковой части дома. В заборе есть небольшая щель, ведущая во двор соседей. Я проверяла её десятки раз — лучший шанс.

Протискиваюсь, молясь, чтобы меня не засекли. По ту сторону понимаю: бежать сломя голову нельзя, слишком много копов вокруг. Нужна отвлекающая манёвра.

Достаю пистолет, делаю глубокий вдох и стреляю дважды в воздух — в противоположном направлении. Выстрелы гулко разносятся по кварталу. Полицейские у фронта мгновенно срываются туда, крича друг другу в панике.

Вот мой шанс. Я швыряю пистолет в куст и рывком устремляюсь к улице. Сердце колотится в горле, когда я выхожу на поворот — и вижу припаркованную машину с ключами в замке зажигания. Чья она, мне плевать. Прыгаю за руль, завожу и с визгом шин исчезаю, оставив за собой облако пыли.

Теперь я беглянка. Обратной дороги нет. Я сделала ставку и оказалась на свободе. Но куда, чёрт возьми, мне теперь идти?

Настоящее время.

Я паркуюсь в нескольких кварталах оттуда, выбирая место, где машину не сразу заметят. Запираю дверь и вливаюсь в людской поток, пока впереди не вижу небольшое кафе. Аромат свежесваренного кофе окутывает меня, стоит переступить порог. Заказываю сэндвич и чёрный кофе — нужно хоть немного унять дрожь.

Устраиваюсь за столиком в углу. С первым глотком кофе мысли начинают уносить меня назад, в ночь десятилетней давности. Почти такая же ночь: город скрыт под плащом темноты, а я бегу, спасая свою жизнь…

14 сентября 2014 года, 23:45:58.

Я продолжаю бежать, а вдалеке воют сирены. На глаза попадается ветхий, словно заброшенный дом. Отчаяние толкает меня попробовать дверь, и, к моему удивлению, та поддаётся с протяжным скрипом. Внутри холодно, как в ледяной пещере. У меня ничего нет — ни одежды, ни денег, ни единой души, которой я была бы нужна.

Но я не сдаюсь. Не могу. Я роюсь в углах в поисках хоть чего-то, что согреет. Натыкаюсь на старое пыльное одеяло. Оно пахнет сыростью и плесенью, но сейчас это моя соломинка.

Я кутусь в него, дрожа от холода. Снаружи завывает ветер, как стая голодных волков, и я вцепляюсь в эту жалкую тряпку, словно это единственное, что держит меня в живых.

Но я понимаю: одного тепла мало. Живот сводит от голода. Нужно искать еду. И я снова выхожу в ночь.

На пути встречаю группу незнакомцев, сгрудившихся вокруг костра в ржавой бочке. Они смотрят на меня с любопытством.

— Эй, малышка, что ты тут делаешь? — спрашивает один.

— Я… мне некуда идти. Я потерялась, — отвечаю я. Это лишь полуправда, но другой истории у меня нет.

Они переглядываются.

— Хочешь поесть? — говорит другой, протягивая наполовину надкусанный сэндвич. Немного, но для меня в тот миг — целое спасение.

Я принимаю его, ком встаёт в горле.

— Спасибо. Я… не знаю, что сказать.

Одна из женщин кладёт ладонь мне на плечо:

— Мы все через это проходили, дитя. Ты справишься.

Я киваю. Сделав пару жадных укусов, снова благодарю их и растворяюсь в ночи. Я не знаю, куда иду, у меня нет плана. Но я точно знаю одно: я не могу оставаться. Я не могу позволить ему найти меня.

Память о той ночи до сих пор не даёт мне покоя — напоминание о том, через что я прошла и сколько выдержала. Но я ни разу не сдалась. Я доедаю сэндвич в кофейне и понимаю: бывало хуже, и я выживала.

Кофейня закрывается, и вежливый парень-официант с хипстерской бородой даёт мне знак.

— Простите, мисс, но нам пора закрываться.

Я киваю, понимаю правила игры, и выхожу в прохладную ночь. Сажусь в угнанную машину, завожу мотор.

Мне нужен напиток покрепче, чем этот чёртов чёрный кофе. Я сжимаю руль и веду машину по улицам города, выискивая тусклый огонёк спасения, который зовётся баром.

Вдалеке мигает неон — вывеска забегаловки. То, что нужно. Я паркуюсь, хлопаю дверцей и захожу внутрь.

Бар погружён в полумрак, воздух густ от дешёвого одеколона, сигаретного дыма и гулких разговоров. В углу орёт музыкальный автомат с классикой рока, соревнуясь со звоном стаканов и низким гулом голосов.

Бармен с татуировками по рукам кивает мне:

— Что налить, красавица?

Я опускаюсь на табурет.

— Рюмку виски. Хорошего.

Он наливает щедро, и я осушаю залпом. Жгучий огонь катится по горлу, оставляя за собой дорожку побега. Тепло расползается по телу, и на миг всё становится чуть менее дерьмовым.

Я заказываю ещё, и бармен не заставляет себя ждать. Алкоголь плетёт своё волшебство, мысли размываются по краям, уступая место притуплённому спокойствию.

Я скольжу взглядом по залу. В угловой кабинке пара выясняет отношения, но слова теряются в шуме музыки. На другом конце стойки мужик уткнулся в пиво и в пустоту, словно ищет там ответы. Рядом компания друзей явно перебрала — слишком шумные для вторника.

Бармен подвигает ещё одну рюмку, я опрокидываю её в один глоток. Буря мыслей внутри тускнеет, её сменяет уютное онемение.

С каждым часом бар меняется. Это уже не просто место, где топят горе в алкоголе. Это убежище для потерянных душ, ищущих временного приюта от своих перекошенных реальностей. Автомат гремит, смех и звон стекла превращаются в странную колыбельную.

Я уже не пью виски — я в нём тону, когда рядом усаживается мужчина. Уверенная ухмылка, будто жизнь ему по плечу или, наоборот, плевать на неё. Улыбка — наполовину обаятельная, наполовину опасная.

— Привет, красавица. Тебе явно не помешает компания, — говорит он, склонившись ближе. В глазах у него — явный намёк на неприятности.

Я приподнимаю бровь, играя в его игру:

— Компания, значит? Зависит от того, какие неприятности ты несёшь.

Он смеётся низко и гулко.

— Самые лучшие, милая. Те, что заставляют забыть обо всём.

Я ухмыляюсь в ответ, пригубив виски, словно это эликсир жизни.

— Я только за то, чтобы забыть.

Не успеваю и глазом моргнуть, как мы уже на танцполе. Тела двигаются в ритм, басы вибрируют в полу, музыка вбивается в кровь. Он двигается неплохо, да и я не хуже.

Он наклоняется к самому уху:

— Как тебя зовут, красавица?

Я смеюсь — алкоголь и музыка делают всё вокруг туманным.

— Изель. А тебя?

— Зови меня Беда. Все так зовут.

Я тихо усмехаюсь:

— Подходит.

Мы продолжаем танцевать, и мир растворяется. Есть только музыка, огни и опьяняющая радость от того, что я ещё жива.

Ночь подходит к концу, и тяжесть реальности снова давит на плечи. «Беда» рядом, но мысли мои не с ним. Они предательски возвращаются к мистеру ФБР, к чёртову Ричарду. Почему он занимает мою голову больше, чем я готова признать?

«Беда» снова тянется ко мне с ласковыми словами, его губы опасно близко. И вместо того чтобы оттолкнуть, как следовало бы, я делаю противоположное. Целую его жадно, как будто хочу вытравить навязчивые мысли вкусом чего-то другого.

Он удивлён, но не возражает. Это не романтика — это бегство. Отчаянная попытка стереть из головы образ мужчины с доской дел и вечно нахмуренным лбом.

Глава 10

РИЧАРД

Я не могу в это поверить. Я киплю от злости — и плевать, кто это видит. Врываюсь в дом, а там Лукас Браун, и вид у него такой, будто его застукали с рукой в банке печенья. Два копа, что торчат снаружи, с тем же выражением стыда на лицах, и я не сдерживаюсь.

— Какого хрена, Лукас? Ты не смог удержать неподготовленную гражданскую, хотя сам прошёл полицейскую подготовку? Ты издеваешься?

Лукас что-то бормочет про то, что всё пошло наперекосяк, но это не оправдание. Я не могу позволить себе держать рядом такой балласт. Мне плевать на его жалкие объяснения. Страйкер в маске всё ещё на свободе, и если Изель действительно жертва, я не могу выкинуть из головы мысль, что он сделает с ней, если доберётся. Образ царапает изнутри, и я даже не в силах додумать эту мысль до конца.

Я прохожу мимо. Я не могу это донести начальству, не могу никого предупредить. Она проведёт остаток дней в тюрьме — и по какой-то причине я не хочу этого. Может, дело в том, как она смотрела на меня, а может, что-то глубже. Но я не могу её подставить.

Я на улицах, осматриваю каждый угол в поисках хоть какого-то следа. Город всё ещё гудит, и это как искать иголку в стоге сена. Но я не сдаюсь. Я иду вперёд, держа чувства на пределе. И тогда замечаю её. Она всего в нескольких ярдах от меня — и хорошо, что не видит.

Я не могу дать ей заметить меня, не могу позволить понять, что я рядом. Мне нужно выяснить, что у неё в голове, что привело её к этому.

Она заходит в клуб, и я следом. Чутьё подсказывает: она идёт к неприятностям, и я должен быть рядом — союзником или хотя бы тенью за спиной.

Она у барной стойки, заказывает выпивку, будто завтра не наступит. Я хочу схватить её, вытащить отсюда и отвезти домой. Но я знаю — мне нужны ответы. Она здесь, чтобы встретиться с кем-то?

Я сканирую зал, выискиваю знакомые лица или подозрительных типов. Каждый, с кем она пересекается, кажется угрозой. Я наблюдаю за ней, за каждой мелочью: как она опирается на стойку, как тревожно оглядывается через плечо.

К ней подваливает какой-то парень. Но я не двигаюсь, просто продолжаю смотреть. Почему этот идиот так действует мне на нервы? Это почти ревность. Я усмехаюсь себе под нос — глупо даже допускать подобное.

Она выходит на танцпол — и впервые я вижу её улыбку. Настоящую, беззаботную, освещающую всё её лицо. Она чертовски красива, когда улыбается.

Но этому придурку у стойки мало танцев. Он тянется к её губам — и они целуются. Всё. Я прорываюсь сквозь толпу, и в секунду хватаю её за волосы, рывком отрываю от поцелуя. Она вскрикивает от боли, её глаза расширяются, когда она вынуждена посмотреть на меня.

Парень, этот долбаный ухажёр, выглядит злым:

— Эй, мужик, в чём твоя проблема?

Я даже не трачу слова. Отпускаю Изель и врезаю кулаком прямо в челюсть. Он отшатывается, держась за лицо.

— Лучше убирайся к чёрту от неё, — рычу я.

Кавалер, теперь с быстро опухающей челюстью, наконец понимает. Он пятится, в его взгляде смешаны страх и недоумение. Но оно быстро рассеивается, когда я чуть приподнимаю полы куртки, показывая кобуру с пистолетом. Его глаза расширяются — и он срывается прочь, как крыса с тонущего корабля.

Я оборачиваюсь к Изель — и её вид едва не ломает меня. Волосы растрёпаны, губы распухли, красные — от поцелуя с ним, и мне снова хочется размазать того ублюдка по полу.

Она открывает рот, но я не даю ей слова.

— Мы уходим. Прямо сейчас. — Я хватаю её за руку и тяну к выходу.

Изель вырывается, сопротивляется.

— Отпусти меня!

Я чувствую её ногти, вонзающиеся в кожу, пока она рвётся прочь, но не отпускаю. Не после того, что увидел.

— Ты совсем не упрощаешь задачу, — рычу я.

— Пусти, Ричард. У тебя нет права так меня загонять!

Я на пределе. Последствия? К чёрту. Я прижимаю её к стене клуба. Музыка орёт, люди наверняка смотрят — мне плевать.

— Изель, — резко говорю я. — Я здесь, чтобы помочь. Я не причиню тебе зла, но ты делаешь это почти невозможным.

— Я не просила о помощи. Я сама справлюсь.

— Ты не справляешься ни с чем. Ты летишь вниз, и я не буду стоять и смотреть.

Она так близко, что я чувствую её дыхание на лице.

— Отпусти, Ричард, или я закричу.

Я знаю, что это неправильно. Если кто-то узнает меня — мне конец. Но мне всё равно. Я взбешён, раздавлен, и не могу позволить ей продолжать рушить себя.

Я склоняюсь ближе, наши лица почти соприкасаются.

— Кричи сколько хочешь.

Она сверлит меня взглядом, но в её глазах есть что-то ещё. Она борется не только со мной, но и с самой собой.

Я больше не выдерживаю. Это неправильно, но, чёрт, это кажется правильным. Я притягиваю её и целую. Она дёргается, сопротивляется — и тут же отвечает мне с такой же яростью.

Наши губы сталкиваются в диком, животном поцелуе — зубы, языки, отчаяние. Мы будто пытаемся сожрать друг друга.

Я зарываюсь руками в её волосы, прижимаю ближе, она царапает мои плечи. Я кусаю её губу — грубо, с яростью, потому что она целовала другого. Почему это так важно для меня — разберусь позже.

Мои ладони блуждают по её телу, нащупывая изгиб талии. Поднимаюсь выше, сжимаю грудь, чувствую её бешеное сердце под рукой. Сосок твердеет у меня под пальцами, я слегка щипаю его — и её стон сводит меня с ума.

Она выгибается, прижимается ко мне всем телом, её пальцы впиваются в мои плечи. Я скольжу рукой под свитшот, на голую кожу живота, обвожу линии её тела, задираю ткань выше.

Я отрываюсь от её губ, спускаюсь к шее — целую, прикусываю, оставляю следы. Голова Изель откидывается назад, открывая доступ.

— Ричард… — выдыхает она.

И я резко отстраняюсь. Ход опасный: мы на грани чего-то, что может нас спасти или окончательно добить. Я хватаю её за руку — и мы вываливаемся из клуба.

Она не возражает. Я быстро звоню копу, которому доверяю: велю заняться угнанной машиной, чтобы вернули хозяину без шума. Потом звоню Лукасу: ночь для него окончена, он и так всё облажал.

Мы садимся в мою машину. Часть меня хочет извиниться за то, что только что произошло. Но, блядь, нет. Я не чувствую вины. Наоборот — хочу большего. Но знаю: эту черту переступать пока нельзя.

Тишина давит. Я грызу себя мыслями, пока Изель наконец не нарушает молчание:

— Ричард… — голос звучит так, будто она о чём-то просит. — Отпусти Лиама.

Я бросаю на неё взгляд — и впервые вижу уязвимость, тщательно спрятанную под её масками. Полицейская часть меня орёт: это глупо, я не должен идти у неё на поводу. Но что-то внутри шепчет: впервые она просит, а не требует. Может, за этим есть причина. Я знаю, что должен держать Лиама под контролем, не дать сбежать, но киваю.

— Ладно, — тихо говорю я. — Посмотрим, что можно сделать.

Остаток дороги проходит в той же тяжёлой тишине. Дома Изель молча выходит, проходит в спальню и даже не оглядывается. Я думаю, сколько раз она умудрялась сбегать вот так, прямо под носом у троих копов. Для этого нужны яйца.

Я пытаюсь сосредоточиться на деле, но в голове только клуб и тот бешеный поцелуй. И, чёрт возьми, эрекция, не отпускающая с того момента.

Я зол на себя: с чего меня так торкает, когда вокруг нет ничего сексуального? С такими мыслями о деле и речи нет. Я иду в душ, включаю ледяную воду — в надежде остудить голову.

Но это не помогает. Внутри всё горит. И в мозгу только она. Изель. Её лицо. Её губы. Эти чертовски гипнотические глаза. Её тело, словно созданное под меня.

Я не могу остановиться. Да и не хочу.

Рука сама тянется вниз, обхватывает член — её образ врезается в мозг. Я сдаюсь. К чёрту. Я сдерживался весь вечер. Это желание слишком сильное.

Я вижу её перед собой на коленях, с широко распахнутыми глазами, готовую принять всё, что я ей дам.

Сдавленный стон срывается с губ, я сжимаю себя крепче, начинаю медленно дрочить. Фантазия рисует её рот на мне, язык, обвивающий головку, вкус меня на её губах. Я хватаю её за волосы, задаю ритм, загоняю глубже, до конца. Она давится, её горло сжимается вокруг моего члена — но она не останавливается. Наоборот, жадно берёт всё больше, словно хочет довести меня до конца.

Вода хлещет по коже, будто пытается вырвать меня из транса, но я не останавливаюсь. Рука движется быстрее. Я представляю, как она отрывается, хватая воздух, слюна стекает по подбородку.

Картинка яснее ясного. Её губы красные, распухшие от грубости, язык дразняще касается головки, прежде чем снова проглотить меня целиком. Вода становится горячее, пар застилает кабину — а мне плевать. Я уже слишком далеко.

Всё, о чём я думаю, — Изель на коленях, её рот, растянутый моим членом, горло, жадно принимающее каждый сантиметр.

— Да, блядь… — рычу я, чувствуя, как напряжение взрывается внутри. Я вот-вот кончу, представляя, как она высасывает из меня всё до последней капли.

Моя голова с грохотом откидывается назад, ударяясь о стекло, когда я представляю её губы, скользящие с моего члена, её руку, дрочащую мне, пока она смотрит на меня снизу вверх, высовывая язык, чтобы слизать сперму, стекающую по подбородку. Она бы улыбнулась — зная, что теперь владеет мной полностью, что я готов на всё, лишь бы снова ощутить её рот на себе.

Оргазм накрывает меня, всё тело содрогается, когда я кончаю, сперма бьёт из члена, забрызгивая стекло. Я стону, рука всё ещё работает, выжимая из меня каждую каплю, а в голове картинка: она слизывает всё с губ, глотает жадно, будто голодная.

Я приваливаюсь к холодному стеклу, хватая ртом воздух. Вода всё льётся, теперь обжигая кожу, но я не двигаюсь. Изель всё ещё в голове, её имя висит в воздухе, как проклятье.

И я знаю: сколько бы раз я ни пытался смыть её из себя — она не исчезнет.

* * *

Я пью кофе, пытаясь хоть немного вернуть самообладание. Но не успеваю ощутить нормальность — в дверь грохочут так, будто ломятся внутрь. Я ругаюсь сквозь зубы, иду открывать.

На пороге — курьер с посылкой. Расписываюсь, забираю внутрь, и тут же ловлю аромат, сводящий меня с ума. Вчера ночью я соврал про встречу с информатором, чтобы выкроить три часа на грёбанные поиски. Обошёл кучу полок, перебрал сотни лосьонов для тела — лишь бы найти тот самый запах: лаванда с корицей. Тот, что тянулся от Изель в нашу первую встречу. Я перепробовал десятки, прежде чем нашёл нужный.

Я тащу коробку к её комнате и думаю: всё ради того, чтобы ей было комфортно. Не ради того, чтобы запах её висел в доме, как призрак, от которого не избавиться. Да кого я пытаюсь обмануть?

Изель, только что проснувшаяся, заправляет кровать. В этих коротких шортах, с голой задницей, так и напрашивается, чтобы я оттрахал её до чёртиков. Но это — проблема на потом.

Я кашляю, чтобы привлечь внимание. Она поднимает взгляд, замечает коробку в моих руках. Её глаза чуть сужаются, но тут же теплеют, когда она принимает посылку.

— Это что?

— Открой, — отвечаю я, скрестив руки и изображая равнодушие.

Она без колебаний срывает упаковку, рвёт скотч — и замирает, уставившись на бутылочку лосьона. Улыбка расползается по лицу, дурацкая, счастливая.

— О боже! — Она сразу откручивает крышку, вдыхает запах, закатывает глаза, будто это лучшее, что она когда-либо чувствовала. — Спасибо! — Она светится, а потом наклоняет голову: — Подожди, но зачем покупать новый? Ты мог просто взять мой с комода.

Я тупо пялюсь.

— С комода?

— Ну да, там, где у меня лосьон для тела. Ты ж наверняка оттуда взял образец, чтобы купить такой же? — Она потрясает бутылочкой.

Морда у меня, наверное, краснеет, как у идиота. Три часа бродил по магазинам, а надо было просто заглянуть в её комод. Стараясь выглядеть серьёзно, я выпрямляюсь:

— Я не могу просто брать вещи с твоего комода. Это официально место преступления. Вещественные доказательства и всё такое.

— Мой лосьон для тела — вещдок? — приподнимает бровь она.

— Ну да. Всё там — часть расследования, — отвечаю как можно более убедительно.

— Если ты так говоришь, агент, — закатывает глаза она, ставит бутылочку на тумбочку и возвращается к подушкам.

— Эй, стой, — останавливаю я её, когда она заканчивает взбивать последнюю. Я вытаскиваю ещё одну посылку и кидаю ей.

— Ещё?

Она распаковывает — одежда.

— Я подумал, тебе стоит иметь во что переодеться.

Изель хмуро вытаскивает штаны, её губы скривились.

— Я не ношу штаны.

— Другого выхода не было. Таких шорт, как у тебя, я не нашёл, — вру я. На самом деле знаю её вкус слишком хорошо, но позволить ей разгуливать в этих обрезках — хрен там.

— Спасибо, наверное, — бурчит она с сарказмом, не глядя на меня.

Одежду она откладывает, продолжает возиться с кроватью. Я достаю наручники, металл тихо звякает.

Её голова тут же поворачивается — и я вижу страх в глазах. Голубой — холодный, настороженный. Карий — предательский, выдающий панику, спрятанную под маской бравады. Она делает вид, что ей всё равно, но я знаю: вчера она пыталась сбежать, и явно не оставила эту идею.

— Изель, — говорю я, поднимая наручники, — нам надо поговорить.

Она переводит взгляд с железа на меня.

— О чём?

— О том, как ты сперла мой пистолет и угнанную тачку. Ты хоть понимаешь, в какие дерьмовые неприятности вляпалась? Хорошо, что у меня есть связи, иначе сейчас бы гнила в камере.

Она пожимает плечами, будто всё это не про неё.

— Совет на будущее: не прячь пушку в ящик с бельём. Не самое умное место.

Она невозможна. Я уже готов сорваться, а она ещё и ухмыляется:

— Что, благодарности ждёшь? Ладно. Спасибо.

— Нет, — отрезаю я. — Я не хочу повтора вчерашнего.

Она поднимает мизинец.

— Клянусь мизинцем.

Бессмысленно. Она явно не воспринимает всерьёз. Но и спустить всё на тормозах я не могу. Я снова показываю наручники, поднося ближе.

Её глаза расширяются.

— Я знаю, что облажалась, ладно? Но я больше не побегу. Я… я не стану.

Я делаю шаг ближе, понижая голос:

— Я понимаю, ты боишься. Но мне нужно, чтобы ты сотрудничала.

Страх в её взгляде сменяется жёсткостью.

— И что? Ты наденешь на меня браслеты?

— Если только так можно тебя удержать — да.

— Ты не можешь надеть на меня наручники, если я не хочу.

— У меня есть значок, который даёт право заставить тебя делать всё, что я захочу. Хочешь проверить, насколько далеко это право простирается?

Не дожидаясь ответа, я хватаю её за запястье, разворачиваю и опускаю на кровать. Не грубо, но достаточно жёстко, чтобы она поняла. Она падает на живот, я собираю её руки за спиной. Да, я перехожу грань, но отпускать её я не могу.

Она оглядывается через плечо, ухмыляясь:

— Осторожнее, агент. Пристегнёшь меня так — и я могу возбудиться так, что слушаться не стану.

Моя хватка слабеет на долю секунды. Этого ей хватает, чтобы заметить.

— Сука, — шепчу я.

Мотаю головой, щёлкаю замком второго браслета. Металл плотно обхватывает её запястья. Это необходимо, и пусть она это поймёт.

Я выпрямляюсь, собираясь перевести дыхание, но она уже переворачивается на спину. Наручники, должно быть, врезаются в кожу, но она раздвигает ноги, показывая намерение предельно ясно. И на лице всё та же вызывающая ухмылка. Она дразнит, испытывает мою выдержку.

Жар мгновенно вспыхивает во мне, и на секунду мне хочется заткнуть её рот самым простым способом. Но я не могу.

Я шумно выдыхаю, резко отворачиваюсь и выхожу из комнаты, пока не сделал то, за что мы оба не сможем расплатиться.

Глава 11

ИЗЕЛЬ

Наручники впиваются в запястья, и я начинаю сомневаться, стоило ли так опрометчиво пытаться сбежать. Это дало мне короткую передышку от удушливого присутствия Лукаса Брауна, но теперь рядом Ноа. Он не похож на Лукаса: ни болтовни, ни попыток признать, что я вообще существую. Сплошная служба — и я не решу, лучше это или хуже.

Я почти скучаю по раздражающему Лукасу. По крайней мере, он что-то делал, даже если это «что-то» бесило меня до скрежета зубов. А с Ноа — будто меня нет.

И всё равно мысли возвращаются к тому чёртову поцелую с Ричардом. Меня бесит, как он засел в голове. Он поцеловал меня так, как до него никто не целовал, — будто я не вещь, а человек, которого по-настоящему хотят. Но всё это перечёркивает факт, что он надел на меня наручники. Этого я не прощу.

Это чувство знакомо — быть загнанной. Но сейчас оно хуже. Я не ненавидела Ричарда, пока он не заковал меня. Теперь ненавижу сильнее, чем когда-либо.

Когда я уже глубже проваливаюсь в злость, появляется Ноа. Говорит что-то про обед. Есть мне не особо хочется, но выбора немного. Он снимает наручники, я растираю саднящие запястья и бросаю ему откровенно недовольный взгляд.

— Мог бы хотя бы ослабить.

Он не отвечает — идёт на кухню, собирает нам что-то перекусить. Я нехотя плетусь следом, и желудок предательски урчит, несмотря на злость.

Ноа делает пару простых, но съедобных сэндвичей. Ставит один передо мной и уносит свой к маленькому столику в углу, где у него уже разложен ноутбук. Я сажусь напротив, жую медленно.

Он утыкается в экран, печатает одной рукой, другой закусывает. Будто специально отвлекается.

— Скажи, Ноа, — начинаю я, откусывая, но помидоры норовят вывалиться. Я успеваю поймать их языком прежде, чем устрою себе позор. — Ты знал, что процент мужчин среди серийных убийц заметно выше, чем женщин?

Он поднимает глаза, выгибает бровь, но молчит. Обнадёживающе.

— Ага, — продолжаю, — где-то читала: около восьмидесяти пяти процентов серийников — мужчины. Дико, да? Интересно почему. То есть почему мужчины? Что мешает женщинам «догнать по… славе»?

— Да брось, Изель. Все знают: у женщин такого просто нет. Не в природе.

Я закатываю глаза, прожёвывая.

— Правда? Думаешь, женщины не способны на хладнокровные убийства?

— Дело не в этом, — откидывается он на спинку стула. — Просто… женщины обычно более заботливые. Биология. Они иначе «проводка устроена», когда речь о насилии.

— Чушь, — фыркаю я. — Женщины могут быть столь же беспощадными, если не больше — при нужной мотивации.

Ноа криво усмехается, качает головой:

— Ладно, куплюсь. Какая такая «нужная мотивация»?

— Месть, выживание, власть — те же причины, что и у мужчин. Просто их доводят до края по-разному. И те, и другие срываются, только по-разному.

— Всё равно думаю, мужчины к этому более склонны. Назови это социальным программированием или как хочешь, но они… расположены к насилию сильнее.

— А может, — парирую, — потому что мужчины отказываются ходить к терапевту.

Ноа тяжело вздыхает и потирает виски:

— Слушай, Изель, я понимаю. Ты пытаешься быть паинькой, может, даже очаровать меня, чтобы тебя окончательно избавили от браслетов. Но обсуждать психологию серийников я не в настроении.

Он отрезает тему и возвращается к набору текста, одновременно доедая. Я тоже замолкаю.

— Знаешь, — говорю, глядя на него, — невежливо работать за едой.

Он едва смотрит в мою сторону:

— Дел по горло.

Мне плевать на его тон. Я тихо доедаю. После обеда мы оказываемся на диване рядом. Атмосфера, мягко говоря, не домашняя.

Перед Ноа — разложенные фотографии на кофейном столике. На снимках — нож. Он изучает его с такой сосредоточенностью, что очевидно: вещь важная.

Телефон на столе вздрагивает и громко стрекочет о дерево. Он косится на экран, берёт трубку и, не подумав, включает громкую связь.

— Есть что по Грешнику из стали? — голос Ричарда раздаётся из динамика.

При одном этом имени по коже у меня пробегает холодок.

Ноа метает на меня быстрый взгляд, слишком поздно соображая, что не стоило обсуждать это при мне. Он торопливо отключает громкую, пальцы сжимаются на телефоне.

— Секунду, Рик, — говорит он, встаёт и уходит в дальний угол комнаты, отодвигаясь насколько позволяет метраж.

Но комната маленькая, и, как он ни шепчи, я слышу.

— На наводку по Грешнику из стали? Пусто. Никакого настоящего имени, никакого адреса, вообще ничего. Обошёл все ножевые лавки в округе, даже самые сомнительные — будто его не существует.

Мне хочется усмехнуться, но я глотаю смешок. Конечно, Грешник из стали заметает следы. У него хватает ресурсов и ума.

— Ага, знаю. Самому странно, — бормочет Ноа, выслушивая Ричарда. — Но говорю же: ничего. Если он реален, то просто мастер невидимости.

Пауза, кипящее раздражение слышно даже в его молчании.

— Да, покопаю глубже. Может, что-то упустил, но…

Я не удерживаюсь и краем глаза гляжу на фотографии, хотя понимаю — идея так себе. И тут взгляд цепляется за характерный рисунок древесины и то, как идут занозы. Я почти шёпотом называю породу — это вырывается само.

Голова Ноа дёргается в мою сторону, он мгновенно сбрасывает вызов и смотрит на меня с любопытством:

— Откуда ты знаешь эту древесину?

Я напрягаюсь: сболтнула лишнего. Но назад пути нет. Интерес разжёгся, и мне нужно объяснение.

— Да так… занималась столяркой, — бросаю небрежно, выбирая слова осторожно, как ступени над пропастью. — Встречалась такая порода.

— Столярка, говоришь? — он опускается рядом, не сводя с меня глаз. — Расскажи. Что это за дерево?

Я ёрзаю.

— Змеиное². По рисунку сколов видно, да и цвет ни с чем не спутаешь.

— И если бы тебе понадобилось его достать — где бы ты искала?

— Непростая вещь. Нужно знать людей. Или иметь крепкую связь в узком цеху.

Он прищуривается, явно не веря моей расплывчатости:

— И ты, случайно, не знаешь «нужных людей»?

Я наклоняю голову и улыбаюсь лениво:

— Может быть. Зависит от того, снимешь ли ты с меня браслеты.

— А я могу просто бросить тебя в тюрьму. Как насчёт этого?

— Вы с теми, за кем гоняетесь, недалеко ушли. Они грозятся убить, вы грозитесь посадить. Одна хрень.

Он сверлит меня взглядом:

— Имя.

Я тяну паузу, наслаждаясь перекосившимся балансом. Потом демонстративно вздыхаю и закатываю глаза:

— Чарльз Купер. Это тот, кто тебе нужен.

— Ты уверена?

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Настолько, насколько можно быть уверенной в моей… ситуации.

Он ещё пару секунд взвешивает, верить или нет. Наконец встаёт и тянется к телефону:

— Посмотрим, врёшь ты или нет.

Я снова замыкаюсь в себе. Времени себе я, конечно, купила, но его мало. Он недоволен моими туманными ответами, это видно. Но копать дальше не спешит.

К середине дня в голове вспыхивает напоминание, как сирена. Дедлайн. Злить единственного стабильного клиента — последнее, что мне надо.

Я наклоняюсь к Ноа и вполголоса:

— Мне нужен телефон. Мне нужно работать.

Он не отвечает сразу. Погружён в дело — в снимки и в наводку, которую я невольно подкинула. Но через минуту набирает:

— Ричард, ей нужен телефон. Да, я присмотрю. Понял.

Кладёт трубку и смотрит на меня:

— Ричард сказал, телефон можно. Но ты остаёшься при мне. Никаких фокусов.

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается злость — кипит от крайности, где меня стягивают и ограничивают. Я к этому не привыкла. И мне это не нравится. Но выбора нет — и от этого злость только горит ярче.

Я клацаю по экрану, набрасываю письма клиентам про возможные задержки. Головная боль из ненужных, но лучше так, чем потерять их вовсе. Сосредотачиваюсь изо всех сил.

Чтобы передохнуть от переписки, запускаю игру. Пустая жвачка для мозга, позволяющая заглушить раздражение. И тут замечаю: в игре есть чат. Телефон отзывается коротким звуком — сообщение.

Я, кажется, не упоминала, что эта игра помогает прятать мои связи с людьми, которых мне лучше не связывать с собой?

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Ты в порядке?

Я косо гляжу на Ноа: он занят ноутбуком. Значит, можно ответить без посторонних глаз. Пишу короткое «Да» — лишнего раскрывать не хочу.

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: За тобой смотрят?

SMS:

Я: Ага. Всегда.

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Странно, что Чарльзу пришёл запрос по snakewood (змеиное дерево) от какого-то Ноа, который, случайно, и есть твой дневной надзиратель.

SMS:

Я: Ничего о таком не знаю.

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Ты знаешь, какой Чарльз параноик. Он уверен, что его подставляют.

SMS:

Я: Это не я! Клянусь, я понятия не имею.

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Если врёшь — роешь себе могилу. Если Чарльза прижмут, он может выложить всё. И я имею в виду — всё.

SMS:

Я: Что ты имеешь в виду под «всё»?

SMS:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Всё, от чего ты бежала. И если он заговорит — ты не свидетель. Ты цель.

Я поднимаю глаза от телефона и скольжу взглядом по Ноа. Ну и кретин. Эти люди разучились быть хоть каплю осторожными? Подавляю раздражённый вздох и возвращаюсь к ответу. Пальцы только начинают печатать, как дверь с силой распахивается. Я мгновенно закрываю приложение.

Ричард входит вместе с рыжей фурией, которую я видела на месте преступления.

Я наблюдаю за ними: они идут к Ноа, погружённому в ноутбук. Ричард даже не бросает на меня взгляда — странное чувство. Я ожидала хотя бы кивка, знака внимания, чего угодно. Но он проходит мимо, будто я — пустое место.

Они о чём-то спорят, и я краем уха улавливаю: речь идёт о деле Слэшера. Ноа делает то самое движение глазами — значит, собирается проболтаться о чём-то важном. Я замираю, стараясь слиться с диваном, лишь бы не заметили.

Но Ричард всё же оборачивается. Его глаза тут же сужаются от раздражения, и на мгновение в лице проступает злость. Этот тип, похоже, вообще никогда не бывает доволен.

Он показывает на меня пальцем:

— Почему, чёрт возьми, ты без штанов?

Я лениво пожимаю плечами, бросая привычную реплику:

— Я же говорила — я их не ношу.

В комнате воцаряется пауза, неловкая и вязкая. Воздух будто становится тяжелее. И я не знаю, что хуже: застрять здесь полуголой, ощущая себя вечной обузой, или снова чувствовать, как одно лишь присутствие Ричарда выворачивает меня изнутри. В любом случае, терпения это мне не прибавляет.

Глава 12

РИЧАРД

Я в упор смотрю на Изель, и во мне бурлит голая злость. То, что она снова без штанов, — яркое напоминание о том, насколько абсурдной стала вся эта ситуация.

Я доверяю Ноа, знаю, что он профессионал. Но прямо сейчас изнутри меня грызёт чувство собственничества. Она провела с ним весь день, и одна эта мысль сводит меня с ума.

Я пытаюсь держать ярость под контролем — бесполезно. Она сидит, будто её совершенно не трогает моя реакция, и это ещё больше бесит.

— Так ты что, реально разгуливаешь без штанов? — срываюсь я.

Она лишь пожимает плечами:

— Ну, страна свободная, верно? К тому же Ноа не возражает.

— Дело не в этом. Это мой дом, и здесь есть правила.

— Твой дом? — приподнимает бровь она. — В последний раз, когда я проверяла, я, мягко говоря, не рвалась здесь находиться.

— Я не могу смотреть, как ты проявляешь неуважение к тем, кто потерял жизнь.

Она фыркает, даже не думая отступить:

— О, простите, мистер агент ФБР, за то, что я без штанов в вашем священном доме. Но я не понимаю, как это влияет на мёртвых. Может, я им шоу устраиваю. Всё равно ведь у них нет Netflix.

Это собственническое чувство во мне — безумие. Я не имею права диктовать ей, что носить, а всё равно хочу заслонить её от всего и всех.

— В свою комнату, — приказываю я. Она уже собирается возразить, но я обрываю: — Сейчас же.

Она раздражённо ворчит, поднимаясь с дивана. В этот момент я замечаю кое-что. Её мешковатый свитшот соскальзывает, и на животе открывается шрам. Не простой — крупный, слишком заметный, чтобы его пропустить.

Я не могу оторвать взгляд, а она уходит от моего взгляда. В голове сразу всплывают её медицинские записи — там ничего подобного не было. Этот шрам рассказывает совсем другую историю.

Она дёргает свитшот вниз, пытаясь спрятать след, но поздно. Картинка врезалась мне в память, и вопросов стало в разы больше.

— Луна, останься здесь и пригляди за Изель. Проследи, чтобы она сидела в своей комнате, — говорю я. Мужика рядом с ней я оставлять не собираюсь. Особенно если она будет бегать без штанов.

Луна кивает.

Ноа я беру с собой:

— Поехали в офис. Расскажешь, что у тебя есть по делу Слэшера.

Выходя, я отмечаю про себя: нужно ещё раз проверить её медкарту.

— Ноа, что у тебя по делу? — спрашиваю, когда мы садимся в машину.

— Изель обмолвилась, что увлекается столяркой. Это накинуло новую версию. Может, через неё выйдем на след.

Я крепко хватаюсь за руль. Всё, мать его, связано с Изель.

— Что именно она сказала?

— Утверждает, что наш человек — Чарльз Купер. Я уже назначил встречу.

— Конкретно, — запускаю двигатель. — Думаешь, этот Купер приведёт нас куда-то?

— Стоит проверить. змеиное дерево редкая древесина, особенно здесь. Если Купер в теме, он может знать что-то или кого-то, кто нас выведет на Грешника из стали. А дальше — и на убийцу.

Мы едем молча. Ноа, наверное, прокручивает каждое слово Изель. Мы оба опытные, но это дело выбивает из колеи, заставляет сомневаться в интуиции.

— У тебя не складывается ощущение, что всё здесь чертовски связано? — бормочу я.

— Ты про её «подсказки»? Странно, но может, просто совпадение.

— В совпадения не верю, — качаю головой. — Из какого она города?

— В отчётах было... Халлоубрук, кажется.

— Халлоубрук... — я резко перестраиваюсь. — Когда я велел ей уйти в комнату, заметил шрам на животе. Не свежий. Большой.

— Думаешь, это важно?

— Ещё как. Такой шрам не могли не зафиксировать в её медицинских записях. Мне нужны отчёты за последние пятнадцать лет. Надо понять, что она скрывает.

— Я отправлю Луну и Колтона в Халлоубрук, пусть копают в старых архивах. Цифровки тогда не было.

— Хорошо. Сделай это.

Ноа звонит, запускает процесс. Дорога тянется вперёд, как бесконечная лента, ведущая к ответам — или к новым вопросам.

Мы подъезжаем к антикварной лавке «У Янсона». Народ толпится снаружи. Я выхожу, пробиваюсь сквозь людей. Вижу мужика лет сорока пяти: лысина, пузо в грязной майке. Хватаю его за руку.

— Что, блядь, случилось?

Он таращится, заикается:

— Это... хозяин, Чарльз. Его... убили.

— Чёрт, — рычу я и встречаюсь взглядом с Ноа. Мы пробираемся внутрь.

Внутри хаос: стены заляпаны краской — красной, синей, чёрной.

Тело Чарльза распластано посреди комнаты. Изрезан — грудь, живот, десятки ударов.

— Мать твою, — выдыхает Ноа.

Я присаживаюсь рядом, стараясь не встать в кровь.

— Смотри на руки. Защищался.

Ноа кивает:

— Но толку не было.

— Может, это Слэшер. Мог узнать, что мы вышли на Чарльза, и заткнул его.

— Не его стиль, — качает головой Ноа. — У него чёткий почерк. Краска не вяжется.

— Но мотив есть. Если Чарльз что-то знал...

— Верно.

Ноа надевает перчатки, изучает тело. Я осматриваю комнату. На столе — ноутбук. Запаролен. Бесполезно. В ящиках — бумага, ручки... пока не нахожу стопку визиток. Чёрный фон, красные буквы. Та самая, что мы уже видели.

Я сжимаю зубы. IP, что мы пробивали, шёл из-за границы. Будто он ведёт игру с другой стороны мира. Но работает он явно здесь.

Значит, или есть подельник-айтишник, или у него бабки, чтобы оплатить защиту, или сам он профи. В любом случае — за ним стоят серьёзные ресурсы.

И тут в памяти всплывает: у Изель был кузен-айтишник. Не сон ли? Слишком уж гладко ложится.

Я звоню Эмили. Она отвечает сразу.

— Эм, нужны все отчёты по Изель. Особенно — семья.

— Поняла, Рик. Через пять минут будут у тебя.

И точно — телефон пикает. Я листаю файлы... Чёрт. Её кузен владеет IT-компанией. Совпадение? Ну уж нет. Она выводит нас на Чарльза, а её кузен — технарь?

Я копаюсь дальше, но связь ускользает. Изель хитра, умеет молчать, и если она не захочет говорить, я не выжму ни слова.

Я смотрю на Ноа: он всё ещё над телом, ничего не подозревает. Перебираю визитки. Их немного. Я должен упаковать их в пакет. Но кладу в карман.

Зачем? Хрен его знает. Но нутро подсказывает: пока держать это при себе.

— Надо подключить местных, — говорю я Ноа. — Пусть разгребают. А мы займёмся главным.

— Верно, — он набирает полицию. — Валим отсюда.

Мы оставляем лавку и едем ко мне.

Я захожу в дом и вижу Изель: сидит на диване, щёлкает пультом.

— Нам нужно поговорить, — бросаю я.

Она поднимает глаза:

— О чём?

— О Чарльзе. О человеке, которого только что зарезали. Ты навела нас на него — и теперь он мёртв.

Она ухмыляется, будто ничего не случилось:

— Бедный Чарльз. Значит, на покер не придёт.

— Не смей, блядь, издеваться! Удобно выходит: каждый, кто с тобой связан, оказывается в могиле.

— Ты прав, — в её взгляде на миг мелькает сожаление. Но тут же губы растягиваются. — Может, я проклята. Может, ведьма на меня порчу навела, и теперь все вокруг дохнут. Тебе стоит быть осторожней, агент.

— Чёрт тебя побери, Изель! — рявкаю я. — Это серьёзно! Люди гибнут!

— Ох, драма-квин. Люди умирают постоянно. Я-то тут при чём, если вселенная решила зачистить парочку после моей встречи с ними?

Я вырываю пульт из её рук, выключаю телевизор:

— Думаешь, это смешно?

Она откидывается, скрещивает руки:

— Думаю, тебе нужно расслабиться. Стресс — штука опасная.

Я делаю глубокий вдох:

— Ты не понимаешь. Надо выяснить, кто это делает, и почему он выбирает людей, связанных с тобой. Если что-то знаешь — самое время говорить.

Она театрально закатывает глаза:

— Ладно. Что именно тебе нужно?

— Всё. С самого начала. Как ты знала Чарльза?

— Лично — никак. Давным-давно ходила на мастер-класс по столярке. Он был инструктором. Тогда-то он и показал нам змеиное дерево. Вот и всё. После занятия я его больше не видела.

Я наклоняюсь, вглядываюсь в её лицо:

— Где был этот мастер-класс?

Она явно ищет ложь:

— Ты не слышал? Это было давно. Я не помню.

Внутри я выдыхаю. Врёт. Слишком заметно. Она хотела, чтобы мы нашли Чарльза. Вопрос — зачем? Если не вывела нас напрямую, значит, либо её заставляют молчать, либо она в игре сама.

Я решаю пока не давить. Если она жертва — доверие раскроет её быстрее любого допроса. Если соучастница — рано или поздно сболтнёт. Главное — дать ей почувствовать, что я рядом.

* * *

Я направляюсь прямиком к кофемашине. Эта неделя — тупик, и сейчас кофеин нужен мне как никогда. Горький, крепкий напиток немного успокаивает нервы, пока я усаживаюсь за стол.

Местные копы всё ещё работают с криминалистами по делу Чарльза. Связи со Слэшером пока нет. Поэтому я возвращаюсь к делу Страйкера в маске. Доста́ю набросок, который мы сделали с помощью Изель, и жду чуда, которое выведет нас на ублюдка. Но совпадений нет, и молчание этого психа пугает. Уже давно от него не было ни звука.

Я тяжело вздыхаю и бросаю взгляд на первоначальные отчёты по профилю нашего неизвестного.

В этот момент в кабинет заходит Уилсон, обрывая мои мысли.

— Есть новости по делу Страйкера?

Я косо смотрю на него: ну вот, понеслось.

— В чём дело, Уилсон?

Он глубоко вдыхает:

— Нам нужен прорыв. Город на иголках, мы не можем допустить новых жертв.

Я смотрю на него так, будто говорю: «Да ну?»

— Я прекрасно осознаю срочность.

И вот он задаёт вопрос, которого я ждал и боялся:

— Изель Монклер. Она всё ещё подозреваемая, верно?

Изель. Её имя — тень, висящая над всем этим делом. Я перевернул её жизнь вверх дном, искал хоть малейший след, хоть какую-то связь с убийствами. Но ничего. И всё равно мысль отпустить её кажется неправильной.

Я увожу разговор в сторону:

— Я всё ещё работаю над этим. Ничего определённого.

Его глаза сужаются, недовольство очевидно:

— Рейнольдс, это дело — как котёл под давлением. Нам нужны результаты. Если у тебя есть что-то на Изель — выкладывай.

Я колеблюсь. Я не могу рассказать о Чарльзе и о том, что наводку дала она. Если сделаю это, её могут допросить другие — и всё станет ещё сложнее. Не знаю, почему, но я чувствую необходимость её защитить.

— Ничего конкретного, — наконец отвечаю ровно. — Обычные проверки и тупики.

Уилсон щурится, но кивает:

— Ладно. Но не тяни слишком долго. Нужно сломать это дело.

— Я знаю, — говорю я, провожая его взглядом и возвращаясь к столу, гружённому противоречиями, которые ведут меня к Изель.

Она не главный подозреваемый, но нутро говорит обратное. Интуиции я научился доверять. Между ней и делом есть нечто, чего я пока не вижу. И я не позволю этому ускользнуть.

Но есть сдвиг. За эту неделю между нами что-то изменилось. Не постоянные пикировки, не язвительные реплики. Всё стало... проще.

Я думал, придётся играть роль, изображать доверие. Но всё сложнее держать дистанцию, сложнее врать самому себе.

Чёрт, это уже не о деле. Я хочу, чтобы она доверяла мне — не ради работы, а потому что мне действительно не всё равно.

Я глубоко вдыхаю и перевожу взгляд на доску, где на меня смотрят лица жертв. Общая ниточка между ними — не хобби и не группы в интернете.

Энджи Суэйер — молодая художница, лезшая за рамки и провоцировавшая публику своими картинами.

Лора Доусон — музыкантка, рвущаяся в бой с вызовом, игнорировавшая стандарты индустрии.

Эвелин Прайс — активистка, шедшая напролом за свои убеждения, даже если приходилось биться с властью.

Оливия Дэвис — единственная дочь, избалованная до предела, «принцесса».

Кэсси Тейлор — студентка, тусовавшаяся так, будто завтра не наступит, вразрез с традициями семьи.

Разные, но их объединяла бунтарская жилка. Они бросали вызов. И именно это привлекло внимание Страйкера.

Дверь распахивается, и заходят Ноа и Луна. У неё в руках дымящаяся кружка, она усаживается на край стола. Ноа ставит стул спинкой вперёд и усаживается, уже разглядывая фотографии.

— Нашёл что-то, Рик? — спрашивает он.

— Ага, — бурчу я, потирая челюсть и указывая на доску. — Эти девчонки не случайные. Каждая была как граната — рвались против правил. Они не просто жертвы, они угроза для того мира, который наш ублюдок хочет контролировать.

Луна хмурится, глядя на фото Эвелин Прайс:

— Значит, у него проблема с женщинами, которые не строем идут? Типа крестовый поход моралиста?

— Возможно. Но дело глубже. Это не наказание. Этот псих одержим властью. Он не просто убивает — он стирает их, превращает в воспоминание о смерти, а не о том, как они жили.

Ноа качает головой:

— Но профиль не совпадает со скетчем. На рисунке парень выглядит... обычным. Чистеньким. Не тем, кто фанатеет от контроля.

Телефон вибрирует уже в сороковой раз. На экране — Эшли. Опять. Я с силой отклоняю звонок.

— В этом и проблема, — говорю я, барабаня пальцами по столу. Телефон снова вибрирует — я выключаю звук. Эшли подождёт. — У нас профиль не совпадает с наброском. Значит, либо Изель врала, либо мы упускаем что-то важное.

Я снова гляжу на скетч. Мартин. По возрасту он подходит. Что, если Изель подсунула ложное описание, но её мозг зацепился за возраст? Это часто бывает, когда врёшь и не готовишься.

— Если верить рисунку, — продолжаю я, — мы имеем дело с хамелеоном.

Он растворяется в толпе так, что его никто не заподозрит. Может обаять монашку и уйти с её чётками. Он не прячется в тени, он тот, кого пригласят на ужин. И в этом его опасность.

Ноа хмурится:

— Но тогда зачем взломы? Зачем рисковать?

— Подумай. Он не просто проникает, чтобы украсть или убить. Нет. Он играет. Хочет, чтобы они расслабились, чувствовали себя в безопасности, а потом рвёт занавес и показывает, как они ошибались.

Луна снимает фото Эвелин и вертит его перед собой:

— Значит, психопат?

— Скорее социопат с комплексом Бога, — говорю я, и кусочки мозаики начинают вставать на место. — Он обманывает всех, даже себя. Тщательный, расчётливый, но трещины есть. Он видит этих женщин — свободных, живущих по-своему — и это бесит его, потому что сам он так не может.

Дверь снова распахивается. Влетает Эмили:

— Рик, внизу девка по имени Эшли, и она в истерике. Уже сцепилась с Картером, не пускает её.

Ноа поднимает бровь:

— Кто такая Эшли?

— Дай угадаю, очередная липучка? Очередное твоё плохое решение, Рик? — язвит Луна.

— Хватит, Луна.

— Ой, да ладно. Я же по факту. У тебя один и тот же типаж...

— Отлично, ещё драмы, — отрезает Эмили. — А тем временем Эшли вот-вот раздерёт Картера. Мы собираемся что-то делать или мне попкорн достать?

— Охуенно, — сквозь зубы шиплю я. Я знал, что это случится. Сжимаю переносицу, отгоняя надвигающуюся головную боль.

Луна ничуть не теряется, приподнимает бровь и отпивает кофе:

— Отличный вкус у тебя на женщин, Рейнольдс. Умеешь выбирать.

Ноа хмыкает, и я сверлю его взглядом.

— Остынь, Ромео, — добавляет Луна, откладывая фотографию. — Тогда твои интрижки не будут превращаться в липких кошмаров.

— Спасибо за советы, доктор Фил, — огрызаюсь я, растирая виски. — Эмили, скажи Картеру не пускать её и проследи, чтобы без сцен. Я разберусь позже.

Эмили кивает и выскальзывает из комнаты. Луна остаётся, ухмыляясь:

— Тебе стоит больше переживать из-за Изель, а не из-за Эшли. Напоминаю: она у нас под защитой.

— Я как раз переживаю, поэтому ты поедешь ко мне и присмотришь за ней, — говорю я.

Луна вскидывает бровь, но ухмыляется шире:

— Знаешь, Рик, из тебя хреновый каратель. Присматривать за Изель — это не кара. Это передышка от всей этой профайлерской мутотени.

Я закатываю глаза, игнорируя сарказм:

— Просто поезжай.

Луна тихо смеётся:

— Да-да, не кипятись, босс. Я присмотрю за нашей маленькой подозреваемой.

Глава 13

ИЗЕЛЬ

Я разваливаюсь в гостиной, чувствуя себя чужой и не на своём месте. Луна — жизнерадостная девушка, которая обожает болтать без умолку, — сидит рядом и щебечет так, будто мы лучшие подруги. Она явно пытается «сблизиться», но мимо кассы.

Я уже не раз упоминала, что ненавижу людей. А если есть категория, которую я презираю ещё сильнее, — это болтливые женщины. Особенно такие, что излучают сплошное солнце и радугу. Луна — ходячий плакат всего, что меня раздражает.

Она рассказывает бесконечно: как с детства мечтала стать копом, как её отец служил, как она шла к цели шаг за шагом. Будто мне есть дело до её житейских историй.

Я с трудом держу лицо, взгляд упирается в отвратительные шторы с цветочным узором. Яркая мешанина, от которой рябит в глазах, — но это лучше, чем снова думать о Чарльзе.

Я могла бы сама его убить, но зачем марать руки, если один дьявол может сожрать другого? Чарльз был дерьмом. Сколько раз он продавал меня в рабство — я сбилась со счёта. Он решал, когда чужие руки переставали быть пыткой и становились товаром. Каждый раз это было как свежая рана. Его смерть ничего не стирает, но хотя бы он больше не сделает этого с другими.

— Так расскажи, Изель, — прерывает мои мысли Луна, — какие у тебя родители?

— О, они прямо душа компании. Всегда такие понимающие, такие поддерживающие, — отвечаю я с ядом.

Её улыбка чуть дрогнула, но она не сдаётся:

— Звучит мило. Наверняка они тобой гордятся.

Я усмехаюсь.

— Гордятся? Конечно. Можно сказать, они «мертво» гордятся.

— Мертво гордятся? — морщит лоб она.

Я оскаливаюсь.

— Потому что они для меня мертвы.

Она моргает, растерянная. Такие, как Луна, всегда ждут сказку с единорогами, и мой мрак сбивает её с толку.

— У тебя… уникальный взгляд на вещи, — говорит она вкрадчиво. — Но, может, стоит об этом поговорить? Иногда это помогает.

Я закатываю глаза. Говорить — последнее, чего я хочу.

— Знаешь, если попросишь Рика по-хорошему, может, он снимет с тебя браслеты, — лучезарно улыбается она.

С меня срывается смешок:

— Вежливость? Это не про меня. Я скорее сгнию в этих браслетах, чем стану выпрашивать.

Она искренне удивлена, будто верила, что её «пожалуйста» всё изменит. Терпеть не могу таких — уверенных, что мир можно купить улыбкой.

А я знаю правду.

В памяти вдруг оживает кошмар: тесная комната, стены давят, слёзы заливают лицо, я умоляю, кричу. Они только смеются. «Пожалуйста» не остановило ни одного из них.

— Пожалуйста, пожалуйста, отпустите, я никому не скажу…

Грубое дыхание у уха: «Ты же этого хочешь, детка. Мы просто развлекаемся».

Удары, хватка, их руки на мне повсюду.

«Заткнись, сука. Ты теперь наша. Будешь терпеть — и ещё спасибо скажешь».

И в конце — я, выжатая, сломанная, когда слёзы уже сухие. Тогда я поняла: «пожалуйста» ничего не значит.

Я возвращаюсь в реальность от голоса Луны:

— Слово «пожалуйста» решает все проблемы, — чирикает она.

Я холодно улыбаюсь:

— «Пожалуйста» ничего не останавливает, Луна.

Она моргает, не понимая, что я проговорилась сильнее, чем хотела. Надо свернуть разговор.

— Мне нужно поесть, — бормочу я и поднимаюсь.

Луна быстро расстёгивает наручники, но я даже не смотрю на неё. Она готова что-то ляпнуть — наверняка ещё один оптимистичный бред, — но я уже рылась в шкафах.

Я хватаю стакан, он соскальзывает, разбивается.

— Чёрт.

Мы обе тянемся за осколками. В суете я нечаянно толкаю её руку на крупный кусок.

— Луна, ты в крови, — говорю я, изображая заботу.

Она только сейчас замечает порез.

— Пустяки.

Кровь льётся каплями. Я хватаю полотенце и начинаю вытирать стол.

— Иди промой, пока не залила всё вокруг. Я тут сама разберусь.

Она колеблется, но рана хлещет — и уходит в ванную. Слышу шум воды.

Я вытаскиваю из кармана листок и ручку. Всё ясно: Луна будет следующей. Она сама уже пометила себя.

Убеждаюсь, что дверь в ванную закрыта, макаю перо в густую каплю крови на столешнице. Тёмно-красные разводы впитываются в металл, словно сама судьба оставляет мне чернила.

Телефон начинает вибрировать в кармане ровно на полпути к письму. Сначала я его игнорирую, но знаю: Мартин не отстанет, пока я не возьму трубку. Упрямый ублюдок.

Дёргаю телефон, бросаю взгляд на дверь ванной — вода всё ещё шумит. Отвечаю:

— Чего тебе?

— Что делаешь?

— Письмо для Ричарда.

Пауза. В его голосе слышится шок и злость:

— Чьей кровью, Изель?

— Луны, — спокойно отвечаю.

— Держи её в стороне, — говорит он.

— Ты же знаешь, что не могу, — огрызаюсь я. — Она следующая.

— И что даст очередное письмо? Их уже десятки, и ни одно не отследили.

— Ричард умный, — упираюсь я, дописывая последние строки и пряча бумагу в карман. — Он не такой, как остальные.

Быстро вытираю стол, убирая следы крови. Вода в ванной стихает — Луна возвращается. Я обрываю звонок, надеваю на лицо маску заботы.

— Всё нормально?

— Да, — отвечает она, смахивая руку, но голос выдаёт лёгкую боль. — Прости, что пришлось возиться с этим.

— Пустяки, — говорю я. — Пошли лучше поедим.

Я тянусь к кастрюле, но тут свет гаснет. Комната мгновенно тонет в темноте. Снаружи и так темнело, а теперь будто ночь проглотила остатки дня.

— Чёрт, — бурчит Луна, шаря руками по кухне. — Проверю генератор.

Я остаюсь на месте, слушаю её шаги и бормотание. Необычно спокойно — вместо глухой тишины в голове теперь её раздражённое ворчание. Проходит минута, вторая, света всё нет. Луна возвращается, щёлкает пальцами, будто это что-то изменит.

— Генератор сдох. — Она щурится, пытаясь разглядеть меня. — Принесу свечи.

— Не надо, — слова срываются резче, чем я хотела. — Я их не люблю.

Она замирает:

— Почему? Это же просто свеча.

— Неважно, — дёргаю плечом. — Не хочу.

Она всё равно роется в шкафу, находит коробку, щёлкает зажигалкой.

— Блядь, оставь, Луна.

Она медленно гасит огонёк, опускает свечу:

— Ты ведёшь себя странно. Ты их боишься?

— Нет, — выдавливаю. — Просто ненавижу.

— Значит, предпочитаешь сидеть в темноте, как маньяк?

— Да, — отвечаю прямо. — Лучше в темноте, чем под фальшивым светом.

Идиотка. Второй раз за день я болтаю лишнее.

К счастью, хлопает входная дверь — заходит Ричард.

Слава богу.

Неделю он то намекал, то отмалчивался о моей «связи» с убийством Чарльза. Прямо не обвинял, потому что знает: сбежать из его дома почти нереально.

— Почему тут темно?

— Свет вырубился, — отзывается Луна. — И угадай что: генератор сдох.

— Я за свечами, — вздыхает он.

— Не стоит, — парирует Луна, бросив на меня косой взгляд. — Изель не хочет.

Тишина.

Я не вижу его, но чувствую: он смотрит. Слишком пристально. Кожа покрывается мурашками.

Когда свет возвращается, глаза режет яркий белый свет.

— Спасибо, Луна, — говорит он. — Ценю помощь.

Она улыбается тепло:

— Без проблем, Рик.

А я внезапно ловлю странное чувство. Ревность? Абсурд. Но мысль роется внутри: с ней он мягче, чем со мной.

Луна уходит, оставляя нас вдвоём. Ричард поворачивается ко мне:

— Как насчёт прогуляться?

Я не ожидала. Всё это время он был просто «терпимым» — ужин в тишине, редкие слова о новостях. А теперь вдруг забота?

— Не хочу повторения прошлой недели. Я подумал, может, ты выбежала тогда из-за свежего воздуха.

Я ошеломлена. Он заметил. Заметил меня. Киваю.

Но в его стиле — добавка:

— Одно условие. Надень штаны.

— Да что за мания у тебя к штанам? Они переоценены.

Он смотрит так, что я вдруг чувствую смущение. Я, которая десятки раз была в куда худших ситуациях.

— Я знаю твоё мнение, — спокойно говорит он. — Но сделай одолжение.

И, что удивительно, я послушно натягиваю джинсы. Зачем? Не знаю. «Всего лишь прогулка», убеждаю себя.

Мы выходим, и мне сразу легче. Стены всегда душили. А здесь — воздух.

Ричард начинает говорить о детстве. Неожиданно, но я слушаю. Он спрашивает:

— У тебя было что-то похожее?

— Нет, — отвечаю я.

Про рыбалку с отцом мне нечего рассказать. Моя жизнь — сплошное выживание.

Я откидываюсь к дереву:

— И почему ты пошёл в полицию?

Он усмехается:

— Разочарую. Никакой трагедии. Просто учёба шла средне, а вот спорт — отлично.

Я приподнимаю бровь:

— То есть ты стал копом, потому что быстрее бегаешь?

Он смеётся — чисто, громко. И этот звук странно цепляет меня.

— Можно и так. Хотел сделать что-то полезное.

Я улыбаюсь впервые за долгое время. Настоящая улыбка.

Его смех стихает, но взгляд остаётся тёплым. Он поправляет спавшую лямку моей майки. Его пальцы скользят по коже, касаются татуировки и шрамов. Я замираю — жду отвращения. Но его нет. Только прохладное спокойствие.

— Это от отношений? — тихо спрашивает он.

— Насилие не имеет клыков. Оно сначала гладит, потом кусает. Проникает под кожу, обвивается вокруг костей и становится привычным, — отвечаю я.

— А свеча? — его палец скользит по линии тату.

Я колеблюсь, но зачем-то отвечаю честно:

— Я думала, если вплавлю боль в кожу, она перестанет владеть мной.

— Сработало?

— Нет, — шепчу и отворачиваюсь.

Он догоняет, мягко берёт за запястье. Молчит. И я впервые за долгое время чувствую не страх, а облегчение.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Мы идём дальше. Район — враждебный. И тут какой-то урод ухмыляется:

— Эй, крошка, дай нам попробовать товарчик.

Кожа покрывается холодом. Но Ричард срывается мгновенно.

Он бросается на него, кулаки летят, как молотки. Хрустят зубы, кровь брызжет, тело валится на землю. В два удара парень превращается из самоуверенного хама в визжащего жалкого червя.

Последним ударом Ричард заставляет его замолчать. Наклоняется к лицу:

— Ещё раз пересечёшься с ней — не доживёшь.

И разворачивается ко мне:

— Ты в порядке?

Я качаю головой. Нет, я не в порядке. Никто никогда не вставал за меня так. Никто не смотрел с такой заботой. Это страшно и приятно одновременно.

Я иду к дому, стараясь обогнать его. Слёзы жгут глаза, но я не позволю ему их увидеть.

— Эй, что случилось? — спрашивает он, но я молчу.

Но как раз в тот момент, когда я собираюсь увеличить столь необходимую дистанцию между нами, Ричард хватает меня за руку с такой силой, что может сломать мне кости, и разворачивает лицом к себе. Я врезаюсь прямо ему в грудь, и он выглядит так, будто вот-вот взорвется от гнева.

— Что случилось?

— Ты не обязан был за меня заступаться. Я могу сама о себе позаботиться, — выплевываю я, не сдерживаясь. Похоже, мне нужно, чтобы он знал, что я не девица в беде.

У него все тот же напряженный взгляд, и он не отпускает меня.

— Ну, я знаю, что ты можешь о себе позаботиться. Я заступился за тебя не потому, что считаю тебя слабой. Я заступился, потому что не выношу неуважения.

— Неуважение? Серьезно? — Усмехаюсь я, качая головой. — Этот парень просто идиот. Я могу выдержать пару неприятных слов. Мне не нужен рыцарь в сияющих доспехах, чтобы спасти меня от уличных подонков.

— Я понимаю. Ты крутая, но это не значит, что ты должна мириться с подобным мусором.

Я отвожу взгляд, избегая его пристального взгляда.

— Ну, я прекрасно справлялась сама, так что спасибо, но не стоило.

— Что с тобой не так? — спрашивает он.

Я словно стою на краю обрыва, готовая прыгнуть в бурю.

— Что со мной не так? — Я огрызаюсь в ответ. — Люди нехорошие, Ричард. Так что перестань вести себя так, будто ты не такой, как все.

Это один из тех моментов, когда мне хочется просто взять себя в руки и вернуть свои слова обратно, но они уже вырвались наружу, повисли в воздухе, как грязный секрет. Я вижу, как в его глазах собираются грозовые тучи, и задаюсь вопросом, какую кашу я только что заварила.

Его ответ удивляет меня. Он не проявляет больше гнева или готовности защищаться. Вместо этого он нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке и тихо спрашивает:

— Кто причинил тебе боль?

Гнев все еще кипит во мне, но что-то в том, как он заглядывает мне в душу, заставляет меня захотеть рассказать ему все. И я хочу рассказать ему. Боже, я действительно хочу, я хочу рассказать ему все, посвятить его во все грязные подробности и надеяться, что он поймет. Но я не могу. Слова слишком тяжелые, они застревают у меня в горле.

Итак, я совершаю импульсивный поступок, который подобен броску спички в бочку с бензином.

Я сокращаю расстояние между нами, игнорируя всю неопределенность, которая витала вокруг, и целую его. Это не робкий поцелуй, это настоящий поцелуй, который подожжет весь мир.

Ричард на мгновение застывает, но затем отвечает, запуская пальцы в мои волосы и целуя меня в ответ с такой страстью, что у меня перехватывает дыхание. Мы словно две звезды, которые сталкиваются, зажигая темное небо.

Но это нечто большее. Это торнадо, встречающееся с вулканом.

Я — торнадо, вращающийся, безрассудный, сметающий все на своем пути. Он — вулкан, внешне спокойный, но под ним — расплавленное разрушение, готовое взорваться. И когда мы объединяемся, это становится катастрофой. Буря подпитывает огонь, а огонь подпитывает бурю, создавая нечто непреодолимое, неукротимое.

Мы захвачены притяжением друг друга, и это выходит из-под контроля. Его губы требовательны, заявляют свои права, и я отдаю все, что получаю, изливая на него весь свой гнев, свой страх и свою похоть. Мир вокруг нас может сгореть дотла, но нам будет все равно.

Не успеваю я опомниться, как Ричард прижимает меня к стене. Его губы скользят вниз, и он начинает покусывать и посасывать мою шею. Это сладкая пытка, которая сводит меня с ума. Он как будто распутывает меня, разрывает на части и снова собирает воедино совершенно по-другому.

И в ответ все, чего я хочу, — это сломать его. Наблюдать, как разбивается вдребезги чистота в его глазах, когда я превращаю его в отражение монстра, которым сама и являюсь.

Мои руки сжимают его плечи, притягивая ближе. Стена за моей спиной — моя единственная опора, так как колени вот-вот подкосятся.

Ричард слегка подталкивает меня коленом, раздвигая мои ноги. Я раздвигаю их почти инстинктивно, как будто мое тело предает мой мозг.

Его пальцы опускаются ниже, и он хватает меня за бедра, стягивая с меня брюки. Я колеблюсь, но не потому, что не хочу, чтобы он видел меня, прикасался ко мне, а потому, что я уже не совсем такая, какой была раньше. Ужасы, через которые я прошел, оставили свой след, и это как шрам на моей душе.

— В чем дело, Изель? Раздвинь для меня ноги.

— Я раздвину их, когда буду готова, — выпаливаю я в ответ.

— О, детка, ты уже давно готова.

Его пальцы приближаются к моей киске, и я инстинктивно сжимаю ноги, чтобы защитить ту часть себя, которая стала такой хрупкой за эти годы.

Он знает, что заводит меня, и наслаждается этим.

— Я, черт возьми, чувствую тебя, — продолжает он. — Ты вся мокрая.

И, чтобы донести свою мысль до меня, он проводит пальцами по моей киске, и я задыхаюсь. Я не могу этого отрицать. Он прав. Я мокрая, как никогда раньше.

— То, что я мокрая, еще не значит, что я готова, — огрызаюсь в ответ.

В глазах Ричарда вспыхивает что-то темное, его зрачки расширяются, поглощая мягкую голубизну радужной оболочки, пока не остается почти ничего, кроме тонкого цветного кольца.

— Я отчетливо помню, как тебе нравится, когда тебя принуждают.

Меня мгновенно охватывает страх. Давненько меня никто не принуждал, и я бы хотела, чтобы так и оставалось. Я быстро меняю выражение лица и смеюсь, изо всех сил стараясь не выдать волнения, но у меня это не получается.

— Твой блестящий значок не позволит тебе принудить меня, агент Рейнольдс, — ругаюсь я, надеясь увести разговор в сторону от этого опасного пути.

Его ухмылка становится шире, и он достает пистолет из заднего кармана. Он переводит пистолет с моего пояса на подбородок, и я провожаю его взглядом, пока холодная сталь не приподнимает мой подбородок.

— Мне нравится считать себя заслуженным преступником.

Он с силой засовывает пистолет мне в рот, заставляя меня замолчать. Я ощущаю металлический привкус и пытаюсь отстраниться. Он начинает засовывать пистолет мне в рот и вынимать его. — Тишина тебе к лицу, — бормочет он, ритмично двигая пистолетом, заставляя меня подавиться. — Это делает тебя намного более управляемой.

Я свирепо смотрю на него, слезы застилают мне глаза, когда я пытаюсь дышать под дулом пистолета. Я бессильна, пойманная в ловушку сочетанием страха и нежелательного возбуждения. Он слегка отводит пистолет, позволяя мне на мгновение сделать отчаянный глоток воздуха, прежде чем снова опустить его. Каждый раз, когда он давит мне на горло, я борюсь с желанием подавиться.

— Я не боюсь, — бормочу я.

— Тебе не нужно бояться.

Я хочу верить ему, верить, что он не причинит мне вреда, но тяжесть пистолета у моего горла — постоянное напоминание о том, что он способен причинить мне боль.

— Если, конечно, ты ничего не скрываешь, — продолжает он, сильнее вдавливая пистолет мне в рот, и я чувствую, как острые края впиваются в нежную плоть моего горла. — Ты что-то от меня скрываешь?

Да, я многое скрываю, но он не должен об этом знать. Пистолет по-прежнему зажат у меня в зубах, когда он слегка отодвигается, и я чувствую, как твердые очертания его члена прижимаются к моим бедрам. Жар его тела, шероховатость его джинсов — всего этого слишком много.

Наконец, он убирает пистолет, и я жадно глотаю воздух, как птенец, впервые почувствовавший вкус свободы. Облегчение ошеломляет, но передышка недолга. Я тяжело дышу и ухитряюсь выдавить:

— Я сообщу об этом, мудак.

Мои слова прерываются хриплым кашлем, каждый из которых — борьба с ощущением пистолета у меня в горле. Он, кажется, ничуть не обеспокоен. Вместо этого он снова держит мой подбородок дулом пистолета, заставляя меня смотреть ему в глаза.

— Сообщить о чем?

— Это, — я указываю между нами. — Ты... заставляешь меня.

В моем голосе звучит обвинение, но я выдерживаю его взгляд, отказываясь показывать страх.

Он опускает пистолет ниже, и я напрягаюсь, когда он подносит его в опасной близости от моей киски. Он обводит стволом контур моих трусиков.

— Как ты думаешь, кто поверит тебе, детка? — шепчет он почти нежно. — Кто поверит девушке, которая стонала мое имя, засунув пальцы глубоко в свою сладкую маленькую киску?

Эти слова глубоко ранят, и я чувствую, как щеки горят от стыда.

— Ты думаешь, кто-нибудь поверит тебе на слово больше, чем мне? продолжает он. — Ты думаешь, они поверят, что ты не умоляла об этом, что ты не отчаянно нуждалась во мне после того, как кончила с моим именем на губах.

Я качаю головой, отгоняя сомнения, которые он посеял в моей голове. Но трудно мыслить ясно, когда пистолет находится так близко, а воспоминание о его холодном, твердом присутствии все еще свежо в моем горле. Меня захлестывает сожаление, горькое и удушающее. Да, я растерялась в первый вечер, когда попала сюда, после того как увидела его фигуру. Да, я была в отчаянии. Но это было ошибкой. Упущение. Это не повод для этого. Это не оправдание того, что он делает сейчас.

Я пытаюсь сосредоточиться, преодолеть страх и стыд. Но подождите — откуда он знает? Откуда он знает, чем я занималась в уединении своей комнаты? Ну, его комнаты, но временно моей комнаты.

— Как ты—? Начинаю я. — Ты что, следишь за мной?

Он ухмыляется жестокой, понимающей улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах.

— Я слежу за тобой.

Смятение затуманивает мой разум. Следит за мной? Трудно скрыть недоумение на моем лице.

Он прислоняет пистолет к поясу моих трусиков, холодный металл касается моей кожи, заставляя меня невольно вздрогнуть.

— Ты живешь в моем доме, — объясняет он. — Мне нужно знать о тебе все.

Его слова кажутся мне прикрытием, неубедительной отговоркой, оправдывающей его насилие. Мой разум мечется, пытаясь собрать воедино его мотивы, но, когда пистолет касается складок моей киски, все связные мысли улетучиваются.

— Скажи мне, чтобы я остановился, — говорит он.

Я знаю, как игра устроена. Просьба остановиться ничего не меняет, и последним, чего бы мне хотелось, было бы разочарование в Ричарде — особенно учитывая, как сильно он мне нравится… или нравился, пока я не узнала о его талантах преследователя. Так что я молчу. И не хочу, чтобы он останавливался.

— Скажи мне, чтобы я остановился, — повторяет он приказ, проводя дулом пистолета по моему клитору, и я выгибаю спину в безмолвном приглашении продолжать. Я хватаю его за волосы и тяну ближе.

— Наслаждайся своей привилегией, — шепчу я ему на ухо.

Глава 14

РИЧАРД

То, как Изель выгибает спину, голод в её глазах — это безмолвное согласие, в котором я нуждаюсь, чтобы продолжать. Я вижу, что ей это нравится, и я не собираюсь её разочаровывать. Её тело отвечает на мои движения.

Я прижимаю холодный металл пистолета к её клитору, описывая медленные, намеренные круги. Её глаза закрываются, с губ срывается низкий стон. Бёдра подаются вперёд, требуя большего контакта, большего трения. Потребность, сквозящая в каждом её движении, неоспорима.

— Ты даже не представляешь, сколько сил мне стоит не уничтожить тебя прямо сейчас, Изель. Я мог бы сломать тебя, разрушить, если бы захотел.

Она выдыхает:

— Встань в очередь.

Её ответ разжигает во мне вспышку ревности. Скольким мужчинам она позволяла доминировать над собой вот так? Это было по согласию или она просто наслаждалась опасностью и игрой власти? Мысль о том, что другие мужчины могли её касаться, контролировать, доводит меня до белого каления. Но я не успеваю высказать это вслух — она начинает тереться бёдрами о пистолет, потерявшись в собственной отчаянной жажде разрядки.

Свободной рукой я хватаю её за бедро, удерживая на месте. Наклоняюсь ближе, касаясь губами её уха.

— Когда я закончу с тобой, никакой очереди уже не останется, — шепчу я.

Я сильнее прижимаю пистолет к её клитору, а затем медленно спускаю его ниже, раздвигая влажные складки.

— О, Боже, — шепчет она. Но то ли это мольба о пощаде, то ли просьба о большем — я не знаю.

— Уже умоляешь? — мягко дразню её. — А я думал, ты сильнее.

— Я сильная, — отвечает она. — Но ты заставляешь меня забывать об этом.

— Вот и хорошо, — бормочу я, медленно, намеренно вводя пистолет глубже. Холодный металл, врывающийся в её тёплую, влажную киску, вырывает из её груди резкий вздох, сменяющийся криком удовольствия, пронзающим комнату.

Я крепко держу её бёдра, полностью контролируя ритм, наблюдая каждую её реакцию. Её тело содрогается, спина выгибается, пытаясь привыкнуть к вторжению. Дыхание рвётся на неровные, хриплые вдохи, я ощущаю, как мышцы сжимаются вокруг оружия.

— Посмотри на себя, — шепчу я. — Ведёшь себя так, словно тебе это нравится.

Её глаза открываются.

— Нет, — прошептала она, но тело выдаёт её, толкаясь навстречу, требуя большего. — Я ненавижу тебя.

— Ненависть — это всего лишь замаскированная одержимость мной.

Я загоняю пистолет глубже, её вздох переходит в сдавленный всхлип. Тело дрожит, бёдра двигаются в ритме, превращая холодное вторжение в обжигающее удовольствие.

Она шипит проклятия, но начинает сама насаживаться на пистолет. Я отпускаю её бёдра и сжимаю ладонью её горло. Её глаза распахиваются от шока и страха, и карамельный оттенок одного зрачка и ледяная синева другого прожигают меня насквозь. Кровь отхлынула от её щёк, унося румянец, которым я так наслаждался.

— Перестань двигать бёдрами, — предупреждаю я. Но, как настоящая строптивица, она начинает двигаться ещё усерднее. Я сильнее сжимаю её горло, наблюдая, как жизнь уходит из её глаз.

— Ты правда хочешь проверить меня? — шепчу я. — Как думаешь, что убьёт тебя быстрее: пуля, разрывающая тело, или медленный мучительный пожар в лёгких, умоляющих о воздухе?

Она замирает под угрозой. Я чувствую её страх, вижу его в глазах — и это лишь подогревает моё желание. Теперь ритм принадлежит мне, я диктую каждый толчок, каждое движение.

— Вот так лучше, — произношу с мрачным удовлетворением. — Учишься быстро.

Я чувствую, как её влажность стекает по металлу, пачкая мою ладонь. Когда понимаю, что она близка к оргазму, я замедляюсь, отстраняюсь, смакуя дрожь её тела.

Сквозь удушье ей удаётся выдавить:

— Дай мне кончить.

— Придётся умолять, детка. Скажи, как сильно ты этого хочешь, — приказываю я.

— Ты шутишь, — огрызается она.

— Это не похоже на мольбу, — дразню я, крепче сжимая оружие. — Я хочу услышать тебя. Хочу, чтобы ты призналась, как сильно жаждешь этого.

Изель фыркает. Я вижу, как она колеблется: уступить ли потребности или сохранить гордость. Я ещё больше замедляю движения, доводя её до отчаяния.

— Ты же сильнее этого, правда? — продолжаю я. — Тебе ведь не обязательно кончать. Тебе не нужен я.

Её решимость тает, глаза закрываются, она пытается заглушить ощущения. Я чуть поворачиваю оружие, вызывая новый всплеск наслаждения, и её тело предаёт её: бёдра дёргаются.

— Ладно, — шепчет она. — Я хочу этого. Я нуждаюсь в этом. Я хочу кончить.

— Начало есть, — произношу я, возобновляя медленные, мучительно точные движения. — Но мне нужно больше. Умоляй.

— Пожалуйста, Ричард, — начинает она. — Дай мне кончить. Мне это нужно.

— Сильнее, — требую я, чуть выскальзывая наружу.

— Пожалуйста! — уже громче, настойчивее. — Пожалуйста, я хочу кончить. Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить.

— Умница, — бормочу я, медленно возвращая пистолет внутрь. Её бёдра дёргаются, пытаясь взять больше.

Я начинаю двигаться быстрее, глубже. Её стоны становятся громче, прерывистее, тело выгибается навстречу.

— Чувствуешь? — дразню я. — Чувствуешь, как близко ты к этому? Как сильно ты этого хочешь?

— Да, — задыхаясь, отвечает она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Но я всё же замираю, удерживая оружие глубоко внутри. Её мышцы жадно сжимаются, ища трения.

— Почему ты остановился? — умоляет она.

— Потому что я хочу слышать, как ты умоляешь. Скажи конкретно, чего ты хочешь.

Я дразню её ещё больше, медленно вводя и тут же вынимая оружие. Она стонет, униженно, но поддаётся.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня этим пистолетом, — шепчет она. — Я хочу кончить. Пожалуйста, Ричард, трахни меня и дай мне кончить.

— Умница, — повторяю я, и начинаю двигаться снова — быстрее, жёстче.

Её крики удовольствия наполняют комнату, тело извивается в моей хватке. Я довожу её до оргазма, который не позволяю наступить слишком рано.

— Вот так, — шепчу я. — Отпускай. Кончи для меня.

Её крик разрядки громкий, рваный. Тело содрогается, пока оргазм захлёстывает её. Я продолжаю движение, заставляя её дольше держаться на пике, пока она не обмякает, дрожа в моих руках.

Я медленно вытаскиваю оружие, блестящее от её влажности. Гляжу на неё: глаза полуприкрыты, дыхание сбито.

Подношу пистолет к её губам:

— Оближи его, детка.

Но она не из тех, кто легко подчиняется. Поэтому я сам вталкиваю оружие ей в рот, заставляя лизнуть, как я сказал.

Чёрт, я и не думал, что моё служебное оружие может использоваться вот так.

Когда дыхание приходит в норму, Изель выскальзывает из моих рук. В её глазах — озорной блеск, ноги дрожат после оргазма. Она покачивает бёдрами и уходит, не оглядываясь, но прекрасно зная, что я смотрю.

Мой взгляд снова падает на её шрам. Он словно светится неоном, и я не могу его игнорировать. Любопытство смешивается с чем-то большим — с яростным инстинктом защиты.

В голове крутится один вопрос: что, чёрт возьми, оставило этот след? Желание оградить её от всего зла в мире становится почти животным.

Я стою, как идиот, наблюдая, как она уходит к себе, и терзаюсь вопросом: что она делает со мной? Ещё минуту назад я был жёстким парнем, а теперь — лишь мужчина, охваченный желанием уберечь её. Я должен защищать мирных от неё, а всё, чего я хочу, — защитить её саму.

Возвращаюсь в свою комнату с пульсирующим стояком, которому не поможет и рука. Решаю утопить себя в работе.

Беру телефон и звоню Ноа, который помогает мне с делом Слэшера. Мне нужен отчёт, но это ещё и способ отвлечься.

Ноа отвечает, уставший, как будто не спал ночь. Он пересказывает сводку: дела идут хреново. Нет никаких зацепок, кто убил Чарльза или кто мог знать о ноже, связанном с делом. Выяснилось лишь одно: Чарльз был единственным, кто торговал змеиным деревом, больше оно ни у кого не всплывало.

Слушая его, я мысленно возвращаюсь к другому делу, что не даёт мне покоя — Призрачному Страйкеру. В обоих случаях жертвами были молодые женщины в возрасте от двадцати с небольшим до двадцати с лишним. Города разные, но связь слишком очевидна.

Слэшер успел загубить почти дюжину жизней, прежде чем вдруг прекратил. А через несколько месяцев начинается дело Призрачного Страйкера. Словно один больной ублюдок передал эстафету другому.

Я откидываюсь в кресле, обдумывая: есть ли между ними связь? Может, это сеть маньяков? Передача традиций от одного к другому?

Я знаю, что должен сосредоточиться на одном деле. Но в совпадение я не верю.

* * *

Изель и я заходим в Бюро, и она по-прежнему ведёт себя так же несносно, как всегда. Словно имею дело с чёртовой дикой кошкой, но почему-то мне это кажется больше забавным, чем раздражающим.

Она не хочет быть здесь и совершенно не стесняется дать это понять всему миру. Упрямство с неё так и прёт с того самого момента, как мы переступили порог. Но я не мог просто оставить её одну — не с той толпой психов, что, похоже, шатаются вокруг.

Пока мы идём внутрь, я размышляю, что именно выводит её из себя в этом месте. Ну да, приятного тут мало, но именно здесь плохие парни получают по заслугам. Луна и Колтон сейчас в Халлоубруке, копаются в медицинских записях и проверяют прошлое Изель.

Мы идём по коридорам Бюро, и между нами царит напряжение, густое как смола. Но, честно говоря, оно не такое уж неприятное. Скорее похоже на испытание почвы — кто мы друг для друга после вчерашней заряженной встречи.

Наконец, я больше не выдерживаю тишины. Оборачиваюсь к ней:

— Знаешь, тебе необязательно всё время быть такой стервой.

— И чего ты хочешь, Ричард? Улыбку и спасибо за то, что притащил меня сюда?

Я усмехаюсь, не удержавшись:

— Нет, это не в твоём стиле, да? Но хоть немного сотрудничества не помешало бы.

Она закатывает глаза, но на губах мелькает намёк на усмешку:

— Хочешь, чтобы я играла в паиньку?

Я киваю, уголки губ тянет в улыбку:

— Ага. Что-то в этом роде.

— Ладно. Постараюсь сегодня никому башку не откусить, — фыркает она.

Я вздыхаю, понимая, что не могу позволить Изель слоняться по моему кабинету — как бы мне ни хотелось увидеть тот хаос, что она там устроила бы.

— Так, я бы тебя пустил, но туда вход ограничен. Так что тебе придётся подождать в приёмной.

Она снова закатывает глаза, но хотя бы не посылает меня к чёрту. Уже прогресс. Я собираюсь уходить, но вдруг слышу:

— Эй, Ричард!

Оглядываюсь — она держит что-то в руке.

— Это вчера тебе по почте пришло.

Я беру у неё конверт — и мгновенно узнаю этот чёртов почерк. Под нос ругаюсь и рву бумагу, пробегая глазами текст. Как и думал — ещё одно из этих извращённых любовных писем.

— Всё в порядке?

Я натягиваю улыбку:

— Да, просто какая-то психопатка фанатеет от меня.

— Ты уверен, что это не серьёзно?

— Уверен, — отмахиваюсь я, запихивая письмо в карман. — Просто у кого-то слишком много свободного времени. Ничего такого, с чем я не справлюсь.

Изель смотрит на меня, будто пытается понять, сколько я на самом деле замалчиваю.

— Ну ладно, если ты так говоришь. Но всё равно будь осторожен, ладно?

— Нравится, что ты заботишься.

Она закатывает глаза:

— Я всего лишь берегу собственную шкуру. Последнее, чего мне нужно, — это псих, охотящийся на меня из-за тебя.

— А, значит, чистый инстинкт самосохранения. Понял. Но всё равно спасибо за заботу.

Она отмахивается:

— Да хоть гори ты синим пламенем. Давай уже, иди. А я займусь горой журналов в приёмной.

— Звучит захватывающе, — усмехаюсь я и направляюсь к двери.

Вхожу в свой кабинет, киваю Эмили и закрываю дверь. Через одностороннее стекло я вижу Изель: она нервно меряет шагами комнату ожидания. От неё буквально пышет злость, даже через стекло.

Она плюхается в кресло, и я качаю головой. У многих преступников характер поспокойнее.

Эмили тоже смотрит на неё и усмехается.

— Проблемы?

Я киваю, уголки губ непроизвольно поднимаются.

— Ты даже не представляешь, Эм.

Мы начинаем копаться в материалах дела, но я слишком часто косюсь на Изель. Она как искра, одно её присутствие зажигает всю комнату. Но сегодня в ней что-то особенное. Может, это утренний свет, играющий в её волосах, или то, как блеснули глаза.

Эмили ничего не упускает. Она наклоняется и шепчет:

— Ты влип, Рик.

— О чём ты?

Она хитро усмехается, кивая в сторону Изель:

— Эта улыбка. Никогда раньше у тебя её не видела. Улыбаешься, как дурачок.

Я осознаю, что и правда ухмыляюсь как влюблённый идиот, и быстро стираю улыбку с лица:

— Понятия не имею, о чём ты. Давай вернёмся к делу.

Глава 15

ИЗЕЛЬ

14 сентября 2014 года, 23:18:09.

Я всё ещё сижу в приёмной, и меня знобит — от холода и ещё черт-знает от чего: от страха, от благодарности или от всего сразу. Женщина-полицейский протягивает мне комплект одежды.

У неё добродушная улыбка, и в глазах — такое понимание, что меня это даже удивляет. Я беру вещи, пальцы подрагивают, сжимаю ткань к груди. Я благодарна за этот жест, хотя помощь принимать не привыкла.

Переодеваясь, прокручиваю в голове, как сюда попала. Бежать по тёмным улицам босой, в грязной одежде — само по себе кошмар. Но я добежала. Должна была добежать.

Я рванула так быстро, как только ноги несли, подпитываемая надеждой, что полицейские вроде этих помогут мне, что они из тех, кто на стороне добра.

Я в жизни немного смотрела телевизор. Но одно знаю точно: полицейские должны помогать людям и защищать их.

Я кутуюсь на стуле в приёмной, и один из офицеров подходит ко мне с дымящейся чашкой. Напиток коричневый и тёплый — такого я ещё не пробовала. Один запах — и мне хочется заплакать. Осторожный глоток, и будто взрыв тепла и вкуса во рту. Такой простой акт доброты, что в глаза набегают слёзы.

Я всё ещё потягиваю этот коричневый напиток, нахожу в его тепле какое-то утешение. Но тут случайно подслушиваю разговор — и будто кулаком в живот.

— Так это внучка Монклеров? — с оттенком удивления говорит один.

— Ага, так старик и сказал, — отвечает другой, качая головой.

— Монклеры? Эти богачи на холме?

— Они самые. История, конечно, дерьмовая.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Монклеры, моя так называемая семья, всю жизнь были надо мной тёмной тучей. И теперь офицеры обсуждают, что со мной делать. Связь с ними — не повод для гордости. Это проклятие, которое я тащу с рождения.

— И что план? Вернуть её туда?

— Монклер уже выходил на связь, хочет её обратно. Всё-таки родня.

— Да, и про её мать упоминал. Тоже сбежала в семнадцать. Прям как эта.

Эти офицеры, на которых я надеялась, оказались как все. Решают мою судьбу, ни хрена обо мне не зная.

Я делаю ещё один терпкий глоток, но он больше не греет. Теперь это горькое напоминание о мире, где меня судят и приговаривают, даже не пытаясь понять, через что я прошла.

Я допиваю уже почти остывший напиток и резко ставлю чашку. Сердце колотится: пора действовать. Даваться в руки нельзя.

Я медленно поднимаюсь, стараясь не привлекать внимания. Комната кишит полицейскими: идеальный шум, чтобы ускользнуть в щель между взглядами.

Я дотягиваюсь до двери, глубоко вздыхаю и толкаю её. Снаружи обдаёт морозным воздухом — как пощёчина, но я не останавливаюсь. Срываюсь в бег по коридору, шаги гулко разносятся по пустым пролётам.

За спиной начинается суматоха. Кто-то кричит: «Эй, стой!» Скошенные каблуки, топот ботинок, где-то воет сирена — и я понимаю, что влипла по уши.

Но останавливаться нельзя. Возвращаться — тем более. Это отчаянная гонка со временем. Адреналин хлещет в кровь, ноги несут, сколько могут.

Я резко сворачиваю в узкий лестничный пролёт, надеясь сбить их со следа. Но голоса всё ещё рядом:

— Айла, подожди!

Подождать? Ага, сейчас. Я ни для кого не остановлюсь. Я и так всю жизнь на бегу, и сейчас не дамся. Лестница тянется бесконечно, лёгкие горят, но я не сбавляю.

Наконец вылетаю на первый этаж, распахиваю боковую дверь и снова оказываюсь на холоде. Мир расплывается, пока я бегу. Не знаю, куда, но останавливаться нельзя.

Сирены воют всё ближе, но я не сдамся. Буду бежать, буду драться — это моя жизнь, и чёрта с два они её у меня заберут.

Тоненький голос прорывает панику и возвращает меня в реальность. Я оглядываюсь — девочка, лет восьми, вцепилась в Ричарда. Он держит её на руках, и на миг обо мне забывают.

Не скажу, что я возмущена. Испуганное личико девочки во мне отзывается болью. Я через многое прошла и никому — тем более ребёнку — не пожелаю того же.

Я смотрю, как Ричард проходит с ней в лобби, и словно вижу другого человека. Его привычная жёсткость смягчается, он пытается разговорить малышку. Резкий контраст с тем мужчиной, которого я знаю. И, чёрт побери, это трогает.

— Привет, — говорит он, приседая на уровень девочки. — Я Ричард. Как тебя зовут?

Девочка поднимает на него большие испуганные глаза:

— Я Остин, — шепчет.

— Приятно познакомиться, Остин. Ты потерялась?

Остин кивает, в глазах подступают слёзы:

— Я не нашла маму, здесь страшно.

— Тебе не нужно бояться. Мы здесь, чтобы помочь.

Странное зрелище — видеть сурового агента таким добрым и терпеливым.

— Расскажешь, что случилось? Как ты потерялась?

У Остин на глазах слёзы, она крепче вжимается в Ричарда:

— Мы были на ярмарке, людей было очень много. Я держала маму за руку, а потом увидела огромный шар и захотела посмотреть. Обернулась — мамы и папы нет. Я испугалась и заплакала.

Ричард кивает:

— Должно быть, было очень страшно. Но теперь ты в безопасности. Мы найдём твоих родителей, обещаю.

И тут вбегает мужчина и заявляет, что он её отец:

— Остин! Вот ты где! Я всюду тебя ищу!

Лицо Ричарда каменеет. Что-то не так. Он не успевает ответить — вперёд выхожу я, все радары на максимум.

— Вы кто? — резко спрашиваю.

Мужчина берёт себя в руки:

— Я её отец. Мы потерялись в толпе. Я места себе не находил.

Остин крепче цепляется за Ричарда, прячет лицо у него на плече.

— Вы её отец?

Он моргает, сбит с толку моей прямотой, мямлит:

— Да… да, я. Я искал её.

Моё недоверие только растёт. В жизни я видела столько лжи, что знаю её в лицо.

— Правда? А как вы её потеряли?

Глаза у мужика забегали:

— Мы были в парке, и она убежала. Я всюду искал.

— И мы должны в это поверить? Какой у неё любимый цвет? Любимая игрушка? Скажите что-нибудь, что докажет, что вы — отец.

Он запинается, не в силах собрать внятную фразу. Остин ещё сильнее вжимается в Ричарда.

— Э-э… любимый цвет… розовый? И куклы любит.

Я щурюсь:

— Слишком просто. Так любой угадает. Лжец. Вы ей не отец и никуда её не повезёте.

Морда «мистера Мутного» искажается гневом:

— Кто вы такая, чтобы так говорить? Зовите вашего начальника! Немедленно!

Он лезет ко мне в лицо, жаркое тухлое дыхание бьёт в щёки. Но мне ровно. Он может быть крупнее, но у меня стальной хребет, и я не дам какому-то ублюдку меня подмять.

И ровно в тот момент, когда мне начинает казаться, что дело кончится мордобоем, вмешивается Ричард. Тем самым фальшиво-чиновным полицейским тоном он произносит:

— Ну раз вы её отец, мы с радостью сами отвезём девочку домой — в целости и сохранности.

Не скрою, я им горжусь. Он не клюнул на чушь этого типа. Его не проведёшь, и его защитный инстинкт распространился на Остин — как когда-то на меня. Странное, но тёплое чувство: мы с ним на одной волне, когда речь о безопасности ребёнка.

— Я поеду с вами, — вставляю я.

Ричард на миг колеблется, потом кивает. Он знает, что я не промах.

Мы загружаемся в машину, и «папаша» даже адреса толком назвать не может. Бормочет про остановку возле какого-то заброшенного склада. Мой скепсис зашкаливает, я наготове.

Подъезжаем к этому подозрительному ангару — и тут этот жалкий ублюдок срывается в бег.

— Чёрт, он сматывается! — ору я.

Ричард не теряет ни секунды. Вылетает из машины, как молния, и клапаном пресс-гаммера врезается в него. Лев толкает добычу — именно так это выглядит.

Дальше — уже без правил. Ричард отпускает тормоза. Этому типу не светит даже парировать.

Я смотрю в зеркале, как Ричард обрушивает удар за ударом. Хруст костей, шлепки по плоти, крики. Часть меня пугает его ярость, другая — чертовски довольна. Этот мерзавец получает по заслугам.

Остин шевелится у меня на коленях — я тут же разворачиваюсь к ней, ладонями закрываю ей уши.

Её растерянные глаза встречаются с моими. Я улыбаюсь, как умею успокаивать:

— Смотри на меня, ладно? Всё хорошо.

Я болтаю без умолку, заглушая звуки драки за бортом.

Когда Ричард заканчивает, этот тип — кровавое месиво. Даже стонать не может. С ледяной жилкой в глазах Ричард ставит последний, позвоночник-ломающий акцент. Это сладкое удовлетворение — брутальное напоминание, что справедливость всё равно нагрянет, так или иначе.

Маленькие ладошки Остин сжимают мои, ища защиты:

— Что там происходит?

— Взрослые дела, — отвечаю, и сердце ломит от её страха.

В зеркало я снова успеваю увидеть, как Ричард выхватывает пистолет, не особо думая о последствиях. Целится в ногу и стреляет. Выстрел — как гром, и тварь воет, как раненный зверь.

Ричард склоняется к нему, наверняка что-то шипит. Потом отходит, достаёт телефон, быстро говорит, убирает. Хватает «мистера Мутного» за шкирку, поднимает, как тряпичную куклу. Щёлкают наручники — и он летит на заднее сиденье. Ричард садится за руль, зажимает телефон между ухом и плечом, одной рукой рулит, другой ловко переключает передачи. Вроде бы делит внимание между дорогой и разговором — но по нему не скажешь. Такое ощущение, что он делал это тысячу раз. Эмили по телефону диктует настоящий адрес, где живёт Остин. Мы давим на газ, и Ричард жмёт в звонок.

Дверь распахивается — и Остин пулей выскакивает из моих рук прямо к матери. Вид этой маленькой обнимающей маму — до слёз. И в то же время я чувствую себя немного никчёмной: на меня так с облегчением не смотрел ещё никто.

Я уже отворачиваюсь, чтобы не мешать их встрече, но Остин хватает меня за руку. На лице — улыбка, настоящая, редкая, как единорог. Я приседаю, и она обвивает руками мою шею.

— Спасибо, — говорит Остин. Я лишь киваю, потому что иногда слов мало. В этой малышке больше сердца и благодарности, чем в большинстве взрослых, которых я знала. Она машет нам с Ричардом в последний раз и исчезает в доме. Мы стоим и смотрим ей вслед, зная: теперь она там, где должна быть.

Глава 16

ИЗЕЛЬ

Мы едем домой в машине Ричарда; того гнусного ублюдка уже передали патрульному.

— Ты же понимаешь, что ему светит лишь наказание за хулиганство, да? — говорю, глядя в окно. — Доказательств мало, надолго его не упрячут.

Ричард молча вытаскивает телефон из внутреннего кармана, пару раз тыкает в экран и протягивает мне.

Я смотрю — и глаза лезут на лоб: заголовок «Местный житель связан с международным наркокартелем, изъято 2 килограмма с фирменным логотипом Винченцо».

На фото — тот самый тип, которого мы только что сдали копам. Тот, о котором я была уверена, что у нас ничего нет.

— Как…? — выдыхаю, мысль спотыкается.

Ричард не сводит глаз с дороги, у уголка губ — ленивое ухмыльце.

— Я подкинул это в его склад.

— Ты… что? — разворачиваюсь к нему всем корпусом. — Зачем? И откуда, чёрт возьми, у тебя вообще это взялось?

— Год назад я вышел на девчонку, которая толкала товар картеля Винченцо. Купил у неё две кило чистого, неразбавленного кокаина. Спрятал в доме, который оформлен не на меня.

— То есть… ты у неё купил? И что дальше? Просто отпустил?

— Она продавала от безысходности. Нужны были деньги на учёбу.

Я фыркаю и начинаю смеяться — по-настоящему; хлопаю ладонью по торпеде, откидываюсь на спинку, мотая головой.

— Иисусе, Ричард, тебя развели.

— Нет.

Я стираю слёзы, всё ещё ухмыляясь:

— Да ну? А с чего ты взял, что она не врала?

— Глаза выдают всё. Я видел отчаяние. Она не врала.

— Думаешь, можно по глазам отличить ложь? — я наклоняюсь ближе, стягиваю ремень. Скользну взглядом по его губам, снова ловлю его взгляд. — Ты мне нравишься.

— Врёшь, — отвечает, не моргнув.

Нижняя губа сама оказывается между зубов, а взгляд снова падает на его рот. Тело меня сдаёт — чуть опускаются плечи, ёрзаю на сиденье. Мне он не просто нравится.

Я влюбляюсь, и он это видит.

— Потому что я тебя ненавижу, — выговариваю максимально убеждённо, выпрямляюсь и отворачиваюсь.

Он тихо смеётся, и жар подступает к щекам.

— Нет.

Ответить нечего. Тягучая пауза расползается между нами; за окном мелькают огни, а я изо всех сил пытаюсь думать о чём угодно, только не о нём.

Наконец я нарушаю молчание:

— Так что с тем типом будет?

Ричард не смотрит на меня, всё так же ведёт, но пальцы выбивают ритм по рулю.

— С тем, что нашли, его допросит ФБР — картель, всё такое. Я, как задержавший, тоже вляпаюсь в круговорот, но этот кусок дерьма ничего не признает. — Косой взгляд, ухмылка возвращается. — Значит, придётся применять… внеслужебные методы, чтобы разговорить.

Глаза распахиваются, по губам расползается улыбка, остановить его не успеваю:

— П пытать будешь?

— Если есть категория, которую я презираю сильнее серийников, — так это педофилы. Подонки получают то, что заслужили. К тому же… — он замирает, будто решая, сколько сказать. — Тут ниточка тянется к картелю Винченцо. Конкретно — к женщине по имени Лучия Риччи.

Щёлкает: Лучия Риччи. Знаковая итальянская мадам, годами в прицеле ФБР. Практически неприкасаемая.

— Она итальянка, но её империя тянется от Гватемалы до Штатов. У неё всё — наркотики, оружие, трафик людей, что ни назови. Начинала мелко, за годы выстроила махину. Основной узел — Гватемала. Идеальная точка: между Южной Америкой, откуда идёт товар, и Мексикой — воротами в США. Бардак там ей только на руку. Местные банды? Они у неё не партнёры — собственность. Марас, MS-13 — ни шагу без благословения Риччи. Она умная: грязной работы больше не делает — между ней и улицей целые слои людей. Потому и не подкопаться.

— И как ты до неё доберёшься?

Медленная, тёмная улыбка появляется у Ричарда; а у меня бабочки в животе.

— Фишка картелей в том, что у них всегда есть конкуренты, готовые вонзиться в горло, стоит лишь чуть ослабнуть.

Он выдерживает паузу, переключает передачу; мотор заполняет салон ровным гулом.

— Слышала про Диего по кличке Эль-Тигре Санторо?

— Нет, но, полагаю, милым его не назовёшь.

— Ещё как. Он ведёт конкурирующую сеть против Риччи. Отморозок. Вырос в трущобах Боготы, начинал мальчишкой на разнос, теперь — собственная империя: наркотики, рэкет, убийства. Разница между ним и Риччи? У неё — изящество. У Тигре — кувалда. Он взорвёт квартал ради демонстрации.

— Думаешь, Тигре пошевелится?

— Если Тигре узнает, что у нас в руках ключевой игрок Риччи, он сделает всё, чтобы добраться до него первым. А доберётся — выжмет всё, что тот знает о Риччи. Нам остаётся лишь донести до него новость.

— То есть ты используешь этого типа как приманку?

— Именно, — буднично. Кулак на руле белеет, большой палец беспокойно постукивает. — Тигре годами ждёт щели, чтобы зайти Риччи. Он придёт за этим ублюдком со всем арсеналом.

— А Риччи? Она же не станет сидеть сложа руки, пока Тигре делает ход.

— Вот именно. Риччи не дура. Она тоже двинется. И, двигаясь, оба накосячат. Вот тогда я и накрою их обоих.

Я моргаю:

— Боже, это… впечатляет. Зло, но пиздец как впечатляет.

Он пожимает плечами, будто речь о походе в магазин:

— Не зря я ещё ни разу не проиграл дело.

Я закатываю глаза, но факт остаётся фактом: он чёртовски хорош. Даже слишком. В животе скручивает; сама не понимаю, что чувствую.

— И что будет с тем типом? Которого мы сдали.

— Какая разница? Он мразь. Не стоило тянуть лапы к девочке. Что бы с ним ни случилось — он это заработал.

Что-то во мне отпускает. Жалость, что липла к краю сознания, стекает прочь. Облегчение расползается по телу — не за него, за Остин. Я смотрю на Ричарда, на то, как он сосредоточенно ведёт. Я до чёртиков благодарна за то, что он поверил девочке, а не подонку. Мысль уносит назад, туда, куда я пыталась не возвращаться. Господи, как бы всё могло сложиться иначе? Сколько бы поменялось, если бы тогда, когда нужно, копы поверили мне.

— Эй, — его голос вытаскивает меня, пальцы касаются моей руки на коленях. — Ты в порядке?

Я моргаю, возвращаясь. Сердце всё ещё колотится, но я киваю, вытягивая слабую улыбку.

— Спасибо, — бормочу.

Он косится, приподнимая бровь — видно, гадает, за что именно.

— За что?

— За то, что не поверил тому мужику.

— Я и не собирался. Но почему ты ему не поверила?

— Да брось, это не ракетостроение. Девочка прижалась к тебе — возможно, её учили, что полицейские хорошие. Дети в эту сказку верят, знаешь?

— А взрослые? Всё ещё верят? — усмехается Ричард.

Я не отвечаю сразу — не потому что нечего, а потому что не хочу. Правда в том, что копов я терпеть не могу. И Ричард, со всей своей показной заботой, об этом не догадывается. И не надо.

Когда всё-таки отвечаю, это сопровождается ленивым пожатием плеча:

— Люди видят то, что хотят.

Ричард не давит, решив, что я просто увожу разговор от глубины. Он понятия не имеет, какая тьма стоит за моим недоверием. И я не собираюсь просвещать. Чем меньше знает — тем лучше.

— Ты правда нашла общий язык с той девчонкой.

— Да. У меня всегда слабость к детям. Они напоминают, что в мире ещё есть что-то светлое, понимаешь?

Вопрос сам срывается, хоть и прожигает дыру в голове:

— Ты хочешь детей?

Он встречается взглядом — на миг в глазах появляется та самая честность:

— Да.

Не знаю, отчего кольнуло чувство вины. Не то чтобы я хотела впускать мистера ФБР в свою жизнь, но его ответ бьёт больнее, чем ожидала. Я отворачиваюсь к окну, пряча вдруг поднявшуюся бурю.

Едем молча; когда мне кажется, что тема умерла, он возвращает мяч.

— А ты? Хочешь детей?

Я продолжаю смотреть на мелькающий пейзаж, делая вид, что не слышу.

12 августа 2005 года, 14:45.

Слёзы катятся сами, мама держит в руках раскалённый нож. Он светится ржаво-красным — и я знаю, что влипла по горло.

— Мам, пожалуйста, отпусти меня! — кричу я. Но мои слова падают в пустоту: будто она меня вовсе не слышит. Она потерялась в каком-то своём мире.

— Мам! Послушай меня! Отпусти!

Она не слышит ни моих просьб, ни моих криков. Нож в её руке — ужасное зрелище, а я заперта с женщиной, которая превратилась в монстра.

Я продолжаю кричать, но это всё равно что орать в пустоту. Это больше не моя мама. Это безумная незнакомка, а я — беспомощный ребёнок в кошмаре, молящий, чтобы кто-нибудь разбудил. Но спасать некому.

Я не верю, что это происходит, и в ужасе смотрю, как мать вонзает нож мне в живот. Я чувствую, как лезвие разрезает кожу, боль прожигает меня, как добела раскалённый прут. Но я даже кричать не могу. Я только плачу и умоляю её остановиться.

— Мам, пожалуйста, хватит! Больно! Я не выдержу!

Я не понимаю, как родная мать может делать такое. Комната кружится, боль накрывает с головой.

— Мам, пожалуйста, пожалуйста, остановись! Это очень больно!

Но она не останавливается. Лезвие продолжает свой беспощадный путь, всё глубже и глубже разрывая мою плоть.

Трудно не думать о том, насколько это чудовищно несправедливо. Я всего лишь маленькая девочка — мне бы играть и смеяться с подругами, а не терпеть эту невообразимую боль.

Рыдания становятся громче, боль уже невыносима:

— Мамочка, остановись, пожалуйста! Я больше не выдержу!

Я не могу вырваться из этой муки и не могу понять, зачем мама делает мне это. Я хочу только одного — чтобы всё прекратилось, чтобы боль ушла, чтобы мама снова стала той, прежней, родной.

Комната расплывается, силы уходят с каждой секундой. Зрение меркнет, мир тает.

— Мам, пожалуйста… — шепчу в последний раз. Не знаю, слышит ли она меня, но бороться больше нет сил. Я не выдерживаю, и всё тонет во тьме.

— Изель.

— Нет, — шепчу, мотая головой, будто можно вытрясти из неё воспоминания об этом кошмаре.

Отвожу взгляд и делаю вид, что всё в порядке — как все делали вид столько лет. Мама исчезла много лет назад, оставив меня на попечение бабушки с дедом. Такова история, в которую все верят, которую всем рассказали. Никто не захотел копнуть глубже, задать настоящие вопросы. Все проглотили ложь, а я осталась одна — с шрамами на теле и в душе.

Мы с Ричардом входим в дом, и груз несказанного висит между нами. Я чувствую его тревогу, заботу, желание помочь, но я не могу впустить его. Я слишком долго несла этот груз в одиночку — он стал частью меня, и я не знаю, как его отпустить.

Я не перестаю думать о том, что будет, когда правда всплывёт, когда секреты больше нельзя будет прятать и когда мне придётся лицом к лицу встретиться со своими демонами.

Ричард внезапно притягивает меня к себе. Неожиданно — и я чувствую жар его тела. На миг я забываю обо всём, что меня преследует, обо всём, за что якобы его ненавидела. У него получается заставить меня забыть — хотя бы на мгновение.

Я приподнимаю бровь — включаются привычные щиты, — но он не отпускает. Его хватка собственническая, чуть доминирующая.

— Где мы сейчас, Изель?

— Ну, ты держал меня взаперти, — огрызаюсь я, — а прямо сейчас я хочу вырваться из этого долбаного дома.

Он не ослабляет хватку, сжимает сильнее:

— Не выйдет. Говори со мной.

— О чём, агент?

Он смотрит прямо в душу:

— Начни с того, как ты получила этот шрам.

Вопрос бьёт, как в живот, и я вырываюсь, отворачиваюсь и иду к своей комнате. Сердце колотится — мне нужно расстояние, стены вдруг сжимаются. Я слышу его шаги следом.

— Изель, — зовёт он. — Поговори со мной.

Я хочу оттолкнуть его, но часть меня устала бежать, устала хранить секреты в одиночку.

Я останавливаюсь на пороге своей комнаты, спиной к нему:

— Я не могу иметь детей.

Тишина Ричарда оглушает; я чувствую, как он подходит ближе. Разворачиваюсь — он делает шаг навстречу. Его рука тянется и осторожно проводит по шраму сквозь одежду. Прикосновение бережное, почти благоговейное, будто он боится сделать ещё больнее.

— Как это случилось?

— Нож, — бурчу. Это хотя бы правда.

Он приподнимает бровь, явно ожидая продолжения. Я сглатываю и складываю ложь на губах:

— Я была ребёнком. Я… сама это сделала.

Его взгляд сужается — он не верит:

— Сама?

Я киваю, чувствуя горький привкус лжи:

— Да. Играла с ножами. Пробралась на кухню, открыла ящик, взяла самый большой нож. Махала им, изображала пирата или героя из книжки. Поскользнулась. Пол был мокрый — я втащила с собой дождь. Потеряла равновесие. Пыталась ухватиться — а нож был в руке. Он описал дугу и полоснул по животу.

Ричард хмурится, пальцы всё ещё ведут вдоль шрама:

— Это не вяжется, Изель. Как ребёнок мог сделать себе такое?

Я отступаю:

— Вот почему с тобой невозможно разговаривать! Твоя допросная натура мешает. Ты не знаешь, когда остановиться.

Он ошарашен, но не сдаётся:

— Я просто хочу понять. Хочу помочь.

— Мне не нужна твоя помощь, — бросаю, отворачиваясь. — Мне не нужен ты, чтобы меня «чинить».

— Может быть, — мягко отвечает он. — Но я хочу быть рядом. Хочу знать, что произошло, чтобы поддержать тебя.

Я чувствую, как подступают слёзы, но знаю — не упадут:

— Ты не сможешь меня поддержать, если не веришь тому, что я говорю.

— Дело не в недоверии. Просто… я знаю, что есть ещё что-то. Я забочусь о тебе, Изель. Правда. Мне нужно понять, через что ты прошла.

— Зачем тебе это?

Он колеблется, взгляд теплеет:

— Потому что я… нра… ты мне нравишься.

Он правда собирался сказать то, о чём я подумала? Я мотну головой. Не может он меня любить. Но «нравишься» он сказал. Так мне ещё никто не говорил.

— Ты… ты правда… я тебе нравлюсь?

Он кивает, искренне:

— Да. Очень. Больше, чем стоило бы. Я о тебе забочусь. И хочу помочь — если позволишь.

Впервые я думаю — хорошо это или плохо. Но одно ясно: я не так уж к нему невосприимчива, как думала. И, возможно, это не самое ужасное.

Не думала, что дойдёт до такого. В одно мгновение я целую Ричарда — яростно, жадно, будто меня сорвало с цепи.

Он не мешкает — отвечает с такой же силой. Поцелуй — поле боя, схватка воли, жар поднимается между нами, и прошлое, боль, тайны — всё растворяется. На этот миг есть только мы.

Он силён: подхватывает меня без труда, прижимает к себе и несёт к своей комнате. Мир кружится, когда он прижимает меня к комоду.

Наш яростный поцелуй прерывает грохот — на пол падает манильская папка, бумаги разлетаются. Мой взгляд цепляется за подробности: документы, фотографии — всё обо мне, где работала, вся жизнь с тех пор, как я переехала в Вирджинию.

— Ты говорил, что я здесь ради защиты, — отрываю взгляд от разбросанных листов и смотрю на него.

В глазах Ричарда на мгновение мелькает извинение — и тут же его сменяет деловая маска. Бесит, как легко он переключается.

— Ты здесь ради защиты.

— Это не защита, Ричард. Это вторжение в мою чёртову частную жизнь! С какого хрена ты копаешься в моём прошлом?

— Я должен был убедиться, что ты в безопасности. Это моя работа.

— Твоя работа? Твоя работа — нарушать доверие и личные границы? Относиться ко мне как к преступнице?

Он молчит, будто не обязан объясняться. Я упираюсь и толкаю его изо всех сил — он не двигается ни на миллиметр. Хватка лишь крепче, словно меня сжали кулаком. Я бьюсь, бесилась всё сильнее — без толку.

В отчаянной попытке целю ему в пах, надеясь застать врасплох. Он слишком быстрый — ловит ногу на лету. Его пальцы на моей шее ослабевают — лишь затем, чтобы переставить меня поудобнее. Он нависает, грудь к груди, жар прорывается сквозь одежду.

— Ричард, отпусти, — требую, смесь злости и отчаяния в голосе.

— Не отпущу, — ровно. — Ты моя.

Я фыркаю — смех без радости, вывернутый наизнанку:

— Твоя? Всё это — пыль в глаза. Тебе плевать на меня и мой шрам. Ты меня допрашивал.

— Не стану врать — допрашивал. Но не только из-за дела. И ты это знаешь. Не делай вид, что ничего не чувствуешь.

— Чушь, — шиплю, глаза сверкают. — Ты хотел контролировать меня, держать под каблуком. Думаешь, раз ты из правоохранителей, можешь играть в бога моей жизни?

Он чуть сильнее сжимает горло — ровно настолько, чтобы удержать:

— Я сделал то, что должен, чтобы ты была в безопасности. Ты в большей опасности, чем думаешь.

— И ты считаешь, что меня хватать и копаться в прошлом — это правильный способ?

Взгляд Ричарда смягчается, но пальцы не отпускают:

— Прости. Правда.

Я смотрю на него, не купившись ни на грамм:

— Ты ведь не меня хочешь, да? Тебе нужна правда. Вот чего ты добиваешься. Ты используешь это, чтобы залезть мне в голову, заставить говорить. Но угадай что? Так ты мной не повертишь.

— Думаешь, это манипуляция? — он наваливается ещё ближе, горячее дыхание касается уха. Пальцы подцепляют тонкий бретель топа и резким рывком рвут ткань, срывая лямки, обнажая грудь. — Покажу, как выглядит настоящая манипуляция.

Я моргаю, рот приоткрывается — «Что это, чёрт возьми, значит?» — но слова не успевают сложиться: его голова опускается, дыхание обдаёт обнажённый сосок. Ощущение обрывает мысль, выдувает воздух из лёгких.

— Что… — звук умирает на губах, когда его рот накрывает меня. Острый укус зубов заставляет вскрикнуть, но тут же следует язык — он унимает боль, рисует медленные, мучительные круги вокруг пульсирующей плоти. Он сосёт и прикусывает, наращивая давление; ощущения мечутся между сладкой пыткой и невыносимой болью.

Из груди срывается низкий стон, я ловлю воздух ртом. Голос распадается на бессвязные вздохи и мольбы, пока его рот творит своё колдовство.

— Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет он у моей кожи, губами скользя по соску, а язык выводит последний, убийственно медленный круг.

Я не могу ответить. Мозг будто перегорел, коротит от его прикосновений. Я открываю рот, но вместо слов — только отчаянный, сдавленный всхлип.

Он ухмыляется у самой кожи, и изгиб его губ пускает по позвоночнику новую дрожь.

— Считаю это за «нет», — произносит он, нависая надо мной.

С хищной жадностью он захватывает мои губы, и поцелуй такой яростный, что на вкус появляется металл — кровь. Я кусаю его в ответ, нарочно, зная, что он ответит болью, но ничего не могу с собой поделать.

Его другая рука уходит ниже — гладит линию моего шрама, и от шершавого прикосновения меня прошивает дрожь. Пальцы скользят ещё ниже, забираются в брюки, и я вдруг понимаю, что на мне слишком много слоёв. Джинсы — его идея, и я вижу лёгкое сожаление в его глазах, когда он щёлкает пуговицу — и они сползают к полу. Комод давит мне в спину, но как только его пальцы находят мой клитор, всё остальное исчезает. Ричард вовсе не нежен. Он тянет мой клитор, дёргает грубо, а потом большим пальцем водит медленные, греховные круги. Я вся мокрая, его пальцы в беспорядке, липкие от меня.

— Чёрт… — стону я, подаваясь к его руке. Я хочу этого не меньше, чем он.

Пальцы Ричарда оставляют клитор, и я чувствую собранную ими мокроту, когда он ведёт ими ниже, пробуя вход. Дразнящее, мучительное касание; я выгибаюсь, без слов умоляя о большем.

Но он не входит так, как я хочу, и от этой муки сносит крышу. Я прижимаю бёдра вниз, жадно ища этого ощущения, но его хватка держит меня там, где он решил.

— Хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, детка? — рычит он. Я киваю — уверена, что моё желание и так у меня в глазах.

Он едва вводит кончик пальца, ровно настолько, чтобы я ахнула, и тут же выводит.

— Ты знаешь, что я хочу услышать.

Я отвечаю не словами. Я резко пытаюсь двинуться в его руках, насадиться на его руку, но Ричард непреклонен. Возбуждение нарастает, тело ломит от нужды. Он играет со мной — самую мучительную игру.

Он дразнит дальше — только кончик пальца соскальзывает внутрь, и мои стенки тут же сжимаются. Но удовольствие коротко — он вынимает, снова лишая меня желанного.

Я бессвязно шепчу:

— Я хочу твои пальцы внутри… Ричард.

Его губы растягиваются в злой улыбке:

— Умница.

Он вводит два пальца сразу — и волна удовольствия прошибает меня насквозь. Я не сдерживаю стонов, когда он заполняет меня, растягивает, подталкивает к краю.

— Чувствуешь, детка? — его голос становится бархатным, опасным. — Чувствуешь, как чёртовски крепко ты меня держишь?

Я не могу говорить. Его пальцы идут жёстким ритмом, каждый толчок приближает к обрыву. Большой палец снова находит клитор, давит и трёт — и меня выворачивает, я извиваюсь под ним.

Он шепчет грязные похвалы, раздувая пожар внутри:

— Ты такая мокрая для меня, Изель. Ты любишь, когда я заставляю тебя кричать, правда?

— Пожалуйста… — умоляю, — Ричард… я не… не выдержу…

Он усмехается, ещё крепче берёт клитор:

— Выдержишь, Изель. Ты выдержишь всё, что я дам.

Мой стон становится громче — я не могу спорить: он прав. Меня несёт к краю, и я чувствую, как оргазм поднимается — буря, готовая меня сожрать.

Последний, жестокий рывок за клитор — и я рассыпаюсь. Стоны ломаются в крики, я сжимаюсь на его пальцах, не в силах контролировать волны экстаза, накатывающие одна за другой.

Ричард расстёгивает молнию, и его член выскакивает на свободу — тяжёлый, агрессивный, завораживающий. Это самый красивый член, что я видела: длинный, каменный, с венами, пульсирующими под кожей. Дыхание сбивается, я не могу отвести глаз от этого монстра.

Я никогда не брала такой размер — не то чтобы я вообще следила за размерами, — но тут включается что-то врождённое, девичье: внутренний голос, что можно, а что нельзя. И это… совсем другой уровень.

Я не отрываюсь от него взглядом, дыхание срывается.

— Впечатляет? — комментирует Ричард.

Он ставит головку к моему входу, и как только готовится войти, я выпаливаю:

— Стой. — Это слово я не говорила очень давно: «стой» никогда ничего не останавливало.

Я смотрю ему в глаза, в моих — отчаянная просьба:

— Ричард, пожалуйста… остановись.

К моему удивлению, он слушается. Его пальцы на моей талии ослабевают, он отступает, член всё ещё торчит, готовый и твёрдый.

Ричард касается губами моей щеки — мягко. Я уже открываю рот, но он кладёт палец мне на губы, заставляя замолчать. Он склоняется ближе, и скользит горячим, всё ещё жёстким членом по моей щели — восхитительное трение, невозможное искушение. Я хочу его, очень. Но тени прошлого, те чудовища, что гнали меня многие годы, оживают в голове — и я не могу их заглушить.

— Я не самый терпеливый человек, но я подожду.

Сказав это, он заправляет член обратно и снимает рубашку, протягивая её мне. Я не беру сразу — зависаю, рассматривая тугую мускулатуру, вены, бегущие от предплечий к шее. Мне хочется оставить на нём свои следы, как он оставил свои на мне.

— Ещё секунда такого взгляда — и я продолжу с того места, где мы остановились. И никакие просьбы не помогут меня остановить.

Я выныриваю из транса, принимаю рубашку. Шёлк обнимает тело, и в ткани будто держится его жар. Я едва слышно благодарю, разворачиваюсь и иду к своей комнате.

— Спокойной ночи, Изель, — говорит Ричард с ухмылкой.

Мой ответ — почти шёпот:

— Спокойной ночи.

Лёжа в своей комнате, я перебираю в голове только что пережитое. Ситуация рискованная, сложная, я не уверена, как с этим быть. Но сейчас во мне — давно забытое чувство силы. Я благодарна ему за то, чего у меня не было никогда: за проблеск уважения и вкус того, как это — когда к тебе относятся бережно.

Глава 17

РИЧАРД

Я снова в своём кабинете, вокруг — стопки дел, требующих внимания. Но в голове каша, и сосредоточиться не получается. Я всё ещё каменный после встречи с Изель; её стоны крутятся на репите. Я даже подрочил — надеясь, что отпустит, — но этот ненасытный член жить не успокаивается. Будто у него собственный мозг; диву даюсь, как он до сих пор не оторвался и не ушёл в свободное плавание.

Провожу ладонью по волосам, насильно возвращая мысли к делу передо мной. Но всякий раз, как пытаюсь врубиться, меня уносит назад — к Изель подо мной, к тому, как её тело отвечало моему — слишком ярко, чтобы забыть.

Входит Ноа, и я даже не поднимаю глаз, прежде чем огрызнуться:

— Чего тебе?

— Кто-то у нас в чудесном настроении. Это потому, что тебя давно не трахали?

Я бросаю в него взгляд-лезвие:

— Не твоё, блядь, дело.

Ноа хмыкает, невозмутимый:

— Да ладно, Рик, не будь занудой. Всем иногда надо.

— У меня забот поважнее, чем моя сексуальная жизнь.

Он облокачивается о стол:

— Может, тебе стоит сделать перерыв. Вдруг работать начнёшь лучше.

— Мне не нужны твои советы, Ноа.

— Эй, я как бы помочь пытался. Но если передумаешь — знаю пару мест, где тебе организуют «перерыв».

Единственный «перерыв», который мне нужен, — от Изель. И закономерно мысли заняты только ею: голод, который она во мне разбудила, и воспоминания, от которых не избавиться.

Я едва не уплываю обратно, как дверь снова распахивается — входит Колтон.

— Вы вообще слышали про стук? — срываюсь.

Колтон приподнимает бровь, у губ — ухмылка:

— Мы и раньше не стучали. Что тебя так взвинтило, Рик?

— Ага, не с той ноги встал? — подтрунивает Ноа.

Я сверлю их обоих взглядом:

— Я б на вашем месте думал, что говорить. Я не в настроении.

— Ладно, — начинает Колтон, — у меня новости. Мой недавний визит в Халлоубрук был… странным.

— Странным — это как? — интерес просыпается мгновенно.

— Я по твоей просьбе проверил прошлое Изель. На бумаге всё… нормально, но в городе ощущение, будто что-то не так.

Я киваю — давай дальше. Может, тут ключ к прошлому Изель.

— Я прошёлся по школам и больницам — с Изель никогда «ничего не было». Вообще. И ещё — её назвали Айлой в честь прабабушки. Только в восемнадцать она легально сменила имя на Изель.

— Странно. Зачем менять имя?

— Понятия не имею. Но академическая история чистая. И по медицинским картам, которые Луна выпросила из больницы, у Айлы — Изель никаких шрамов никогда не значилось, — пожимает плечами Колтон.

— Но я видел шрам на её животе. Он настоящий. И старый.

Ноа, до сих пор молча слушавший, вставляет:

— Может, она его получила уже после двадцати пяти, когда переехала в Вирджинию?

Я обдумываю, но не сходится:

— Нет. Шрам очень старый. Я видел его вблизи — это не вчерашняя история.

— Даже если так, к нашему делу это не относится. Может, пора вычеркнуть Изель из списка подозреваемых. Нечестно держать её здесь, если она ни при чём, — наконец произносит Ноа.

Один намёк на то, чтобы отпустить её из моего дома, — и у меня сводит живот.

— Не могу её отпустить. Пока нет. Слишком много неизвестного, — уходим от прямого ответа.

— Мы о ней и заботимся. Расследование можно продолжать и без статуса «подозреваемой». Так мы ещё и доверие её завоюем.

— Нет. Ни слова об этом Уилсону или кому бы то ни было. Я разберусь сам.

Ноа кивает, в глазах — понимание:

— Как скажешь, босс.

— Ты говорил, в Халлоубруке было странно. Что ещё? — поворачиваюсь к Колтону.

— Это, конечно, дальний выстрел, но лет семь назад там прокатилась серия убийств — очень похожая на нашего Призрачного Страйкера. И внезапно оборвалась. Дело заморозили: убийцу не нашли.

— Серия? И почему я об этом не слышал?

— Городок маленький, Рик. Ты знаешь, как такое «хоронят», чтоб шуму не было.

— Нужно больше информации о той серии в Халлоубруке. Всё вытаскивай: жертвы, почерк, всё.

— Уже бегу.

Я поднимаю файлы по Слэшеру, Призрачному Страйкеру и делу Билли Брука. Эта мысль зудела давно; игнорировать больше нельзя. Дело Билли закрыли около года назад: его осудили за убийства. Но меня всегда что-то не устраивало.

Не укладывается у меня Билли в образ ледяного убийцы. Слизкий тип — да. Но чтобы так легко расправляться? Не сходится.

Он признался, но сомнение грызёт: что-то не так. Слишком гладко, слишком удобно.

Лезу в материалы, выискивая несостыковки, красные флажки. Должно быть хоть что-то, что подсветит правду.

Чем дальше вгрызаюсь в Билли, Слэшера и Призрачного Страйкера, тем холоднее становится. Тут дело не только в тайминге — бросается в глаза возраст жертв.

У Билли — 18–20. У Слэшера — 21–23. А у Призрачного Страйкера — 24–26.

Слишком гладко, чтобы быть случайностью. Но при этом методы — разные. Билли охотился в тёмных переулках. Слэшер выбирал парковки — спектакль на виду. Страйкер вламывается в дома, оставляя за собой страх и послание.

Разнится не только жестокость — весь М.У³. разный. Билли — оппортунист, бьёт по уязвимым. Слэшер любит публику, охота «на сцене». Страйкер — домушник-террорист, давит на психологию.

Начинаю думать, что связка не в способах. Значит, глубже. Мотив? Подпольная нитка, что ускользала.

— Когда стартовали убийства в Халлоубруке? — спрашиваю у Ноа.

Он морщит лоб:

— Примерно шесть — семь лет назад. Остановились около пяти лет назад.

— Как раз когда начал Билли, — бормочу. Совпадение слишком мерзкое, чтобы махнуть рукой.

Поворачиваюсь к Колтону:

— Подними все материалы по убийцам Халлоубрука. Нужны детали каждого преступления. Мы что-то пропускаем — и это «что-то» связка.

Сажусь, раскрывая дело Билли, хотя душа чешется залезть в халлоубрукский файл. Но его у меня сейчас нет — значит, начнём с Билли. Четырнадцать жертв, все девушки, в основном двадцать — двадцать два. Листаю — и из папки вываливается пачка писем. Четырнадцать штук, каждое аккуратно сложено. И выглядят они до жути знакомо. Беру одно, разворачиваю медленно. Почерк, стиль, как слова рубятся через страницу — да это же один в один с теми, что приходят мне.

— Сука… — шепчу, вытаскивая из бокового ящика последнее письмо, которое мне передала Изель. Подношу рядом. Никаких сомнений: они одинаковые. За одним исключением — отпечаток помады.

Мои письма — все с этим поцелуем. Ярко-красный, ни с чем не спутаешь, словно кто-то целует бумагу назло.

— Что там, Рик? — выводит Ноа.

Я шлёпаю письма на стол:

— Четыре месяца, как я получаю эти чёртовы письма. — Киваю на стопку. — Пропитаны кровью, адресно — мне.

Колтон хмурится, наклоняется ближе:

— И ты говоришь об этом только сейчас?

Хлопаю папкой:

— А что, по-вашему, надо было сказать? Я думал — очередная психованная фанатка. Я же в эфир вышел, сделал заявление по Призрачному Страйкеру — вот и решил, что нашёлся больной поклонник.

— А это не так?

— Не так, — поднимаю одно из писем Билли. — Детектив по делу Билли Брука тоже получал письма — по одному на каждую жертву. Четырнадцать девушек — четырнадцать посланий. А у меня уже пять.

— Пять писем? — переспрашивает Колтон. — То есть ты хочешь сказать…

— Я говорю, что есть ещё одна жертва, — обрываю, поднимая последнее — то самое, что передала Изель. — Это номер шесть. А значит, кто-то уже мёртв — или будет очень скоро.

Глаза Колтона щурятся:

— Если так, мы можем иметь дело с группой серийников. Слаженной. С ролями: лидер, планировщик, «связист». И с мозгами. Один человек так долго не протянул бы без огрехов.

Ноа кивает, хмурясь:

— Логично. Один убийца оставит тропу, по которой мы его возьмём. А группа — меняют М.У., сбивают нас со следа. Ошибся один — другие прикрыли.

— Именно, — подаюсь вперёд. — И раз они умеют оставаться в тени, значит, есть ресурсы: доступ к «чистой» крови, анонимность. Может, технарь в команде, заметающий цифровые следы. Или кто-то внутри органов сливает инфу.

— Типа как у днепропетровских маньяков, — вспоминает Ноа. — Те снимали свои убийства и кидали в сеть. Эти могут делать похоже, но крупнее и с координацией.

— Точно. — Я киваю. — Подумайте: каждое убийство жёстче предыдущего, М.У. разный. Будто они меряются, кто опаснее, или повышают ставки.

Ноа уже вскакивает, шарит по карманам за телефоном:

— Отправлю все письма в лабораторию. Пусть посмотрят свежим взглядом. Возможно, мы тупо не видели общего, потому что не искали его.

Я передаю ему стопку:

— Да, гони немедленно. Если у нас группа — нам нужна каждая, блядь, крошка. А ты, Колтон, копай связи между жертвами. Начни с Билли Брука. Если это сеть, её что-то держит — и мы это найдём и разорвём.

Откидываюсь в кресле и наблюдаю, как команда включается. Теперь речь не просто о том, чтобы поймать убийцу. Мы идём демонтировать целую операцию. И если эти суки думают, что переиграют нас, их ждёт очень неприятное пробуждение. Закончится это на нас — а не на них.

* * *

Я захожу в дом, пинком захлопываю дверь и сбрасываю куртку с плеч. Внутри тихо — слишком тихо. Такая тишина, после которой особенно ясно понимаешь, каким дерьмом выдался день. Мы гонялись за наводками по этой группе убийц. Несколько часов ушло на профили, записи с камер — и я едва поцарапал поверхность. Серийник — это одно. Но группа? Совсем другой уровень головной боли.

И как будто этого мало — есть ещё Эшли.

Эшли, которую я должен был отпустить недели назад. Чёрт, может, месяцы. Я держал её рядом дольше, чем кого бы то ни было — не потому что что-то чувствовал, а потому что так было проще, чем столкнуться с неизбежным. Проще, чем ранить её. Но теперь с Эшли всё кончено.

Получилось некрасиво, но — точка. Наконец. По дороге домой я понял, как это было необходимо. Держать её «на всякий случай» — нечестно не только по отношению к ней, но и ко мне. Мне не нужны отвлечения. Не тогда, когда голова и так идёт кругом из-за такой, как Изель, — она так меня запутала, что я уже не понимаю, где вверх.

Я щёлкаю светом, готов рухнуть где-нибудь, — и замираю. Изель сидит в кресле, нога на ногу. В руке — конверт.

— Что за взгляд? — спрашиваю, бросая куртку.

Она хмурится:

— Какой взгляд?

— Взгляд обиженной женщины, — ухмыляюсь, поддевая как обычно. Обычно такое её заводит.

Но она не ведётся. Вместо этого встряхивает конверт у меня перед носом, полностью игнорируя реплику:

— Это пришло по почте.

Я приподнимаю брови, ожидая продолжения:

— И?

Она встаёт и вталкивает конверт мне в грудь, как улику в суде. Я успеваю перехватить, уставившись на бумагу, будто она вот-вот взорвётся.

— Это письмо-благодарность за пожертвование. Пишут, что ты отправил полмиллиона долларов НКО в Стокгольме — организации для потерянных и бездомных девочек.

Изель смотрит на меня, выжидая реакцию. Я молчу — её хмурость становится глубже.

— Ты ничего не скажешь?

— А что ты хочешь услышать?

— Это потому, что ты не смог её спасти? Лайлу?

Я качаю головой и прохожу мимо:

— Я спать.

— Не смей со мной так! — кричит она вслед.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь:

— Что?

— Вот это твоё «Я коп, мне нельзя чувствовать» — чушь собачья.

— Никакая это не чушь.

— Да ещё какая, — отрезает она, подходя ближе. — Ты правда думаешь, что можешь выкрутить кран эмоциям, потому что так легче?

— У меня нет выбора, Изель. Чувства мешают.

— Нет, Ричард, — тихо, но жёстко. — Это ты делаешь так, чтобы они мешали, потому что боишься, что будет, если позволишь себе, блядь, чувствовать.

Я горько усмехаюсь и отворачиваюсь, чтобы это не разрослось:

— Я не собираюсь это обсуждать.

— Думаешь, так защищаешь себя, отрезая всё и всех. А на деле только отталкиваешь.

Я игнорирую, шагаю по коридору, надеясь, что она отстанет. Ноги свинцовые, я хочу только выключиться на ночь:

— Для меня разговор окончен, — бурчу.

Но Изель уже за спиной:

— Нихрена он не окончен. Прекрати изображать камень!

Я разворачиваюсь, сверля её взглядом:

— Чего ты хочешь, Изель? Чтобы я сломался? Заплакал о тех, кого не спас, о всех своих проёбах? Чем это поможет, а?

— Ты имеешь право чувствовать, Ричард, — говорит она, делая шаг ближе. — И имеешь право действовать по эт…

Я врезаюсь в её губы. Она всхлипывает мне в рот, но не отталкивает. Наоборот — хватается за мою рубашку и тянет ближе. Я прижимаюсь к ней корпусом, её ладони скользят к моей шее.

Я отрываюсь ровно настолько, чтобы вдохнуть. Лбом — к её лбу:

— Этого ты хотела?

— Нет, — шепчет. — Но это было нужно тебе.

— Если мы это продолжим, — выдыхаю у её губ, — мне нужен алкоголь.

Она отстраняется на полшага и — та самая хитрая улыбка, когда она знает, что держит меня там, где хочет:

— Ты в этом уверен?

Я киваю, немного ослабляя хватку на её плечах. Её улыбка становится шире — и она разворачивается к кухне; я провожаю взглядом, как у неё ходят бёдра, и она отлично знает, что я смотрю. Выдыхаю, пытаясь очистить голову, но, чёрт, не выходит.

* * *

— Не могу поверить, что ты это сделал! — Изель выдыхает сквозь взрыв смеха, явно всё ещё под впечатлением от той дурацкой истории, что я только что ей рассказал.

Я смеюсь вместе с ней, но да, это было чертовски стыдно. — Ага, ну, переспать с учительницей английского в семнадцать — был не самый мой яркий момент. В оправдание скажу: я был возбуждён, а она была горяча. Отец узнал и чуть не прибил меня. Отвёл к чёртову психологу, чтобы меня «привели в чувства».

— А что насчёт твоих родителей сейчас?

Я на секунду замираю, не ожидая такого вопроса, но потом пожимаю плечами. — Мой отец умер, когда мне было двадцать. Инфаркт. А мама? Она... где-то там, живёт своей лучшей жизнью на каком-то тропическом острове. Они, по сути, вне картины.

Она кивает, прикусывая нижнюю губу, словно о чём-то раздумывая. — Да... это то, что я могу понять.

Я замечаю, как она немного закрывается, словно уходя в себя. Я читал её дело. Я знаю её прошлое, по крайней мере, часть его. Её мать исчезла, втянутая в какую-то секту, оставив Изель бабушке с дедушкой. А её отец? Уилл... он был не лучше. Он бросил её, не задумываясь. Её прошлое — одна из причин, по которой она здесь.

— Чёрт... Мне жаль.

— Не стоит, — бормочет она, её пальцы теребят край рукава, словно чтобы отвлечь себя. — Что есть, то есть.

Это отговорка. Я вижу это по тому, как её плечи слегка сутулятся, как сжимается челюсть — она пытается не показать, как это больно. Она привыкла к этому — привыкла, что её бросают, привыкла разбираться со всем сама. Худшая часть? Она чертовски хорошо притворяется, что её это не беспокоит, будто это просто ещё один факт жизни, который она научилась принимать.

Она меняет позу, подтягивает колени к себе и обхватывает их руками. Мне ненавистно, что я знаю о ней больше, чем она, вероятно, осознаёт, и ненавистно, что я не могу ничего исправить.

— Ну, а что насчёт тебя?

— Что насчёт меня?

Я продвигаюсь дальше, не желая, чтобы разговор заглох в этом тёмном месте. — Есть какие-нибудь стыдные истории, о которых мне следует знать?

Её губы дёргаются в улыбке, и наконец она тихо смеётся. Смех тихий, едва слышный, но это уже что-то. Я смотрю, как она опускает ноги, и понимаю — это знак, что она начинает расслабляться.

— Я тоже кое-что делала, — говорит она, пожимая плечами, будто это пустяк.

— Да? — подначиваю я. — Поделишься?

— Ничего такого, что тебя заинтересует.

— Попробуй.

— Ну, — тянет она, словно решая, сколько о себе рассказать. Я вижу тот озорной огонёк в её глазах, тот, что всегда заставляет меня гадать, что же на самом деле творится у неё в голове. Она откидывается на спинку дивана, играя с пустым стаканом в руке, медленно вращая его. — Был однажды такой случай: я была в торговом центре с двоюродной сестрой...

Я приподнимаю бровь, устраиваясь поудобнее. Это будет занятно.

— Ну, мы просто бродили без дела, в основном рассматривали витрины. И вот мы проходим мимо маленького ювелирного магазинчика, одного из тех фешенебельных, где всё сверкает в витринах, и я увидела это колье. Оно было даже не самым дорогим там, просто тоненькая серебряная цепочка с крошечным кулоном в виде сердца. И я захотела его. Не знаю почему, это было какое-то странное, импульсивное желание. Мне просто необходимо было его заполучить.

Пальцы Изель скользят по ободку стакана, пока она говорит, словно она представляет то колье. — И вот мы заходим внутрь, да? Моя кузина увлечённо разглядывает какие-то серёжки, а я просто просматриваю витрины. Магазин был почти пуст, и продавцы не обращали на меня особого внимания. Они все были сосредоточены на пожилой даме, которая задавала миллион вопросов о бриллиантовых кольцах или вроде того. Надо было просто уйти тогда, но нет. Я решаю, что это блестящая идея — прикарманить колье.

— И ты не подумала, что они заметят? — смеюсь я.

— Честно? Я вообще не думала, что творю, — признаётся она, ухмыляясь. — Я рассудила: ну, маленькая безделушка, да? У них там тысячи таких штук валяется. Кто вообще заметит пропажу одного крошечного колье?

— Ты же понимаешь, что сидишь и признаёшься в совершении уголовного преступления перед копом, да? Неважно, что тебе было восемь лет, когда приключилась эта твоя авантюра.

Она фыркает, отмахиваясь рукой. — Пожалуйста. Ты же не станешь надевать на меня наручники из-за какого-то дурацкого колье, которое я безуспешно пыталась стырить миллион лет назад. К тому же, мне было не восемь. Мне было восемнадцать.

Я замираю с поднесённым ко рту стаканом. — Тебе было восемнадцать? И ты не знала, что воровство из магазина — это преступление?

Она смеётся, запрокидывая голову. — Не-а. Понятия не имела. Что сказать? Я не была материалом для выпускника-медалиста.

Я качаю головой, развлечённый, но также... озадаченный. Кто, чёрт возьми, достигает совершеннолетия и не знает, что воровать — противозаконно? Чем больше она говорит, тем больше маленьких тревожных звоночков возникает у меня в голове. Но то, как она сейчас ухмыляется мне, словно бросая вызов, чтобы я её осудил... я игнорирую это. Может, она тогда была просто безрассудной. А может, она меня разыгрывает. С ней возможно и то, и другое.

Она ставит стакан, складывает ноги и снова бросает на меня тот игривый взгляд. — Теперь твоя очередь.

— Что? — я моргаю, медленно возвращаясь к реальности. — Моя очередь в чём?

— Твоя очередь поделиться очередной интересной историей, гений, — дразнит она.

Я выдыхаю и откидываю голову, думая. — Ладно... был один случай — много лет назад, когда я был новичком — я арестовал парня за кражу садового гнома. И он не просто взял его. Он его наряжал, возил с собой в грузовике несколько недель, фотографировал его в разных местах, будто тот был в отпуске. Этот парень даже сделал целый альбом с «приключениями» гнома.

Изель фыркает, и из неё вырывается живой смех. — Ты меня разыгрываешь.

— Вот бы, — усмехаюсь я. — И чувак был невероятно серьёзен. Помню, я спросил его, зачем он это сделал, а он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Гномы тоже нуждаются в любви, офицер».

Она смеётся, и звук этот приятен, он легче обычного напряжения между нами. Она тянется за бутылкой, наливает ещё один шот и вкладывает его мне в руку. — Ладно, это заслуживает выпивки.

Я ухмыляюсь, опрокидываю шот, почти не чувствуя жжения. — Такова была моя жизнь тогда. Охотиться на мелких преступников, в которых было больше глупости, чем ума.

— Тебе, наверное, нравилось. Ловить людей на самой их тупости.

— Дни проходили быстрее, — признаюсь я, поворачивая стакан в руке. — Но это было до... до того, как я начал заниматься реальным дерьмом.

— Ты скучаешь по тем дням?

Я не отвечаю сразу. Вместо этого я выпиваю ещё один шот. Проще опрокинуть рюмку чем слишком глубоко об этом задумываться.

— Нет.

— Почему?

Я горько усмехаюсь, качая головой. — Потому что они не имеют никакого значения. Ничто из этого не имеет. — Я хватаю бутылку, наливаю ещё один шот, но на этот раз не пью его сразу. — Ты оставляешь последнее преступление на месте происшествия и переходишь к следующему. Так это работает.

— Или, — говорит она, — потому что ты не двигаешься дальше?

Она наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — Может быть, дело не в том, чтобы оставить последнее преступление на месте. Может быть, ты хочешь каждый раз найти преступника получше. Или, скажем так... позабористее?

Изель секунду смотрит на меня, гадая буду ли я сопротивляться. Когда я не делаю этого, она снова наклоняется. — Ты думаешь, что двигаешься вперёд. Но где-то в глубине души — нет. Это как... каждый раз, когда ты ловишь худшего преступника, кого-то более хуже, чем предыдущий, ты думаешь, что компенсируешь каждую жизнь, которую не смог спасти. Даже тех.… кто, возможно, и не заслуживал спасения. Ты не преследуешь правосудие. Ты преследуешь искупление.

Я не хочу в этом признаваться, но что-то в её словах кажется слишком близким к правде. Слишком близким к тому дерьму, о котором я не говорю. К тому, о чём я стараюсь не думать.

— Но правда в том, что сколько бы преступников ты ни посадил, сколько бы жизней ни попытался спасти, этого никогда не будет достаточно. Ты всегда будешь чувствовать эту чёртову дыру внутри себя, потому что ты не можешь вернуть тех, кого потерял. И ты не можешь контролировать тех, кто не выжил. Даже тех, кто не заслуживал права жить.

Изель не ждёт моего ответа. Она уже знает меня достаточно для этого. Её пальцы скользят по планке моей рубашки, и прежде чем я могу её остановить, она начинает расстёгивать пуговицы одну за другой. Мой пульс учащается, но я не двигаюсь. Кажется, будто она контролирует этот момент, и впервые я не сопротивляюсь этому.

— Это была не твоя вина, — шепчет она, словно пытаясь убедить меня, а возможно, и себя тоже.

Её пальцы движутся вниз, её прикосновение лёгкое, почти успокаивающее. Ткань моей рубашки расходится, обнажая шрамы под ней. Она проводит кончиком пальца по одному из них, касается старого огнестрельного ранения. Я вздрагиваю не от боли — её давно нет — а от воспоминаний, что накатывают.

— Ты пытался, — продолжает она. — Это больше, чем сделал кто-либо другой.

Её прикосновение не требовательное, оно... нежное. И прошла вечность с тех пор, как кто-либо прикасался ко мне так.

Её пальцы опускаются ниже, проводя по шраму, что тянется вдоль моего бока. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сосредотачиваясь на её прикосновении, а не на воспоминаниях, что приходят с ним.

— Я начал учить шведский. — Это отвлекает её взгляд от моего шрама, и её глаза встречаются с моими.

Её руки замирают на секунду, но она ничего не говорит, просто продолжает вести по линии шрама, ожидая, пока я объясню.

— Я сделал это, потому что... — я делаю глубокий вдох. — Я хотел, чтобы она чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы открыться мне. Назвать своё имя. Свой адрес. Что-нибудь, что угодно, чтобы я мог отправить её обратно в Швецию.

Прикосновение Изель меняется, становится мягче, теперь более... осторожное. Её губы внезапно оказываются близко к моим, так близко, что я чувствую, как её дыхание смешивается с моим, его тепло затягивает меня. — Поцелуй меня, — шепчет она, и это не просьба — это вызов.

Уголок моего рта дёргается в улыбке, и я наклоняюсь достаточно, чтобы мои губы почти коснулись её, но останавливаюсь. — Om jag rör vid dina läppar, kommer jag inte att sluta. Jag kommer att knulla dig på sätt som skulle sätta mig i fängelse, men tro mig, du kommer att vara den som avtjänar livstidsstraff. (Если я коснусь твоих губ, я не остановлюсь. Я буду трахать тебя так, что это упрячет меня за решётку, но поверь мне, это ты будешь отбывать пожизненный срок.)

Её губы всё ещё парят над моими, её глаза полуприкрыты. — Что ты только что сказал?

— Спокойной ночи, мисс Монклер.

Изель отстраняется, её рука соскальзывает с моей груди, когда она выпрямляется. Перемена в ней едва заметна, но она есть.

— Сладких снов, агент Рейнольдс.

Она встаёт, поправляя платье быстрым движением, интимность момента разрушена. Я не могу решить, сожалею ли о сказанном или рад, что оттолкнул её. Во мне есть часть, что хочет притянуть её обратно, принять тот поцелуй и всё, что за ним последует. Но есть во мне и другая часть, что знает: стоит мне это сделать, и пути назад уже не будет.

* * *

Я выхожу из своей комнаты, потирая затылок, и замираю, увидев Изель. Она сидит на диване, потягивает кофе — будто это обычное утро, будто прошлой ночью мы едва не разорвали друг друга. Она не смотрит на меня, всё внимание — на чашке. До тех пор, пока я не тянусь к шкафчику.

Открываю дверцу и достаю наручники. Её взгляд скользит на металл, затем — на меня, и, не говоря ни слова, она подаётся вперёд и протягивает руки.

Я приседаю перед ней, медленно защёлкивая браслеты на её запястьях.

— Мне нужно извиниться.

Она выгибает бровь, глядя сверху вниз, словно я спятил.

— За то, что отверг меня по-шведски? Нет уж, обойдусь.

Я усмехаюсь, нарочно скользя пальцами по её коже. Если бы она знала.

— Нет, — качаю головой, фиксируя замок. — За то, что ты под моей защитой, а я вчера напился, как на студенческой вечеринке.

Она фыркает, чуть дёргая запястьями — проверяет, как сидят.

— Значит, если я тебя сдам, тебя тоже наденут наручники?

Я цокаю языком и встречаю её взгляд.

— Ты это нарочно устроила? Споила меня, чтобы надеть на меня браслеты?

— Нет, — пожимает плечами, — но быть оппортунисткой ещё никому не мешало.

— Плохие новости, — наклоняюсь ближе, наши лица почти соприкасаются. — Отделаюсь всего лишь отстранением.

Она закатывает глаза.

— Ну и скука.

— Зато, — добавляю, — я позволю тебе надеть их на меня. Чтобы показать, как выглядит настоящая покорность.

Она моргает, переваривая, и я успеваю заметить тень сомнения, прежде чем она отвечает:

— После того, как ты меня вчера отверг? По-шведски? Сомневаюсь, что ты позволишь.

Я тихо смеюсь, большим пальцем поглаживая её запястье. Чувствую пульс, тепло кожи — и это затягивает.

— И с чего ты вообще взяла, что это был шведский?

Она откидывается на спинку дивана, слегка наклоняя голову.

— Потому что ты сам сказал, что учил шведский. Помнишь?

Я придвигаюсь, касаясь губами её шеи, и медленно снимаю наручники. Её дыхание сбивается, я слышу, как учащается пульс. Наклоняюсь к самому уху и шепчу:

— Pensi che ti abbia respinto? Non, cariño. Se sapessi cosa sto trattenendo, correresti. E voglio che tu lo faccia. Dio, voglio spezzarti e spezzarmi per te. Ogni secondo che sono vicino a te, sto combattendo ogni regola che ho già infranto nella mia testa. (Думаешь, я тебя отверг? Нет, дорогая. Если бы ты знала, что я сдерживаю, ты бы убежала. И я хочу, чтобы ты убежала. Боже, я хочу сломать тебя и сломаться ради тебя. Каждую секунду, что я нахожусь рядом с тобой, я борюсь с каждым правилом, которое уже нарушил у себя в голове.)

Её тело на миг напрягается — едва заметно, но я чувствую. Отстраняюсь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, отмечая, как грудь вздымается на каждом неровном вдохе.

— Это похоже на «я тебя отшил»?

Она сглатывает, запинается:

— Н-нет…

Я прижимаю губы к её щеке, задерживаясь на долю секунды дольше, чем прилично.

— Вот и хорошо, — шепчу, выпрямляясь. — Хорошего дня.

Изель остаётся сидеть, потом опускает взгляд на металл в ладони. Приподнимает наручники.

— Так что… вернёшь их на место или как?

Я широко ухмыляюсь, направляясь к двери, чувствуя на себе её взгляд. Останавливаюсь у выхода, поворачиваю ключ и оглядываюсь с самодовольной улыбкой.

— Надеюсь, ты будешь ждать меня, когда я вернусь, — говорю, ловя её глаза. — И я ожидаю, что наручники будут готовы.

Я уже берусь за ручку, но замираю и бросаю через плечо:

— И да, к слову: я говорю на сорока семи языках.

Она не задумываясь срывает подушку с дивана и метает в меня:

— А я, к слову, вообще не еб… не забочусь.

Я смеюсь, ловлю подушку на лету и возвращаю её на место.

— Да ну, — подмигиваю и выскальзываю за дверь, захлопывая её с улыбкой до ушей.

Глава 18

ИЗЕЛЬ

Я сижу неподвижно, уставившись в заброшенный сад, и тону в мыслях. Память снова и снова возвращает меня к прикосновениям Ричарда, и от этого воспоминания у меня поднимается настроение. Впервые за долгое время я чувствую себя счастливой и смакую это редкое чувство довольства.

Я уже почти позволяю себе раствориться в этих приятных образах, как вдруг дверь распахивается, и входит Луна. Ричард говорил, что она уехала по делам, поэтому весь день я провела в офисе ФБР, а не у него дома.

Луна опускается на диван, и что-то в ней изменилось. Нет привычной жизнерадостности — вместо неё серьёзность.

— Нам нужно поговорить.

Я не в настроении для серьёзных разговоров и отмахиваюсь:

— Нет, — поднимаюсь с дивана и направляюсь в комнату. Я не собираюсь портить себе настроение.

Но Луна не из тех, кого можно отмахнуть. Она продолжает:

— Помнишь, я говорила, что мой отец был полицейским?

Я качаю головой, делая вид, что мне нет дела до её семейных историй. Но потом она бросает фразу, от которой у меня леденеет кровь.

— Он был копом в Холлоубруке.

Название бьёт в самое нутро, вытаскивая наружу то, что я пыталась забыть. Город, полный тайн и шрамов. Место, откуда я сбежала, чтобы выжить. Сердце начинает колотиться: её слова могут разрушить все стены, что я так тщательно возводила, и вывалить наружу всю правду, которую я хранила слишком долго.

Я поворачиваюсь к Луне, стараясь, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул.

— И что это имеет ко мне?

Её взгляд не отрывается от меня, голос приобретает обвиняющий оттенок:

— А ты ведь из Холлоубрука.

Сердце пропускает удар, кровь отливает от лица. Она знает больше, чем должна. Я оказываюсь в ловушке вопросов и страха.

— Многие родом из Холлоубрука, — парирую я.

Но выражение Луны не меняется.

— У моего отца была одна незавершённая история. Дело о семнадцатилетней девочке, которая пришла в участок. Она была напугана, а мой отец поверил её деду, а не ей.

Тишина повисает над комнатой, и слова Луны давят на меня, словно свинцовая плита. Всё, от чего я сбежала, догоняет меня. Воспоминания, которые я хоронила в себе, поднимаются наружу.

— Он так и не узнал, что я не была беглянкой, — шепчу я.

— Тогда зачем ты дала ФБР ложное описание?

Я замираю, не оборачиваясь.

— А тебе зачем?

15 сентября 2014 года, 00:28:49.

Я возвращаюсь в заброшенное здание — оно по-прежнему холодное и чужое. Дрожь пробегает по коже, я съёживаюсь, пытаясь найти хоть каплю тепла. В какой-то момент усталость берёт верх, и я проваливаюсь в тяжёлый сон.

Но меня резко дёргают за руку. Я открываю глаза — надо мной стоит женщина-полицейский. Она улыбается, но в этой улыбке что-то не так. Я знаю, зачем она пришла: вернуть меня в особняк Монклеров. В ад, страшнее любого фильма ужасов.

Паника пронзает меня, я рвусь прочь. Слёзы текут сами собой, крик рвётся из груди.

— Нет, пожалуйста! Отпустите! — я воплю, кусаю её за руку. Она вскрикивает, но не отпускает.

— Всё будет хорошо. Мы поможем, — говорит она.

Появляются ещё двое. Хватают меня и заталкивают в джип.

— Пожалуйста! Не везите меня туда! — я кричу, захлёбываясь рыданиями.

Они глухи.

Когда машина резко тормозит у ворот Монклер-манор, меня охватывает настоящий ужас. Я ору и рвусь, но это как кричать в пустоту. Женщина вытаскивает меня наружу.

— Нет, не заводите меня туда! — я умоляю.

— Успокойся. Теперь ты в безопасности, — повторяет она.

Я вцепляюсь зубами в её руку. Она шипит от боли, впивается ногтями в моё плечо и держит ещё крепче.

— Прекрати! — орёт.

— Кто-нибудь, помогите! — я кричу, пока меня тащат к дверям.

И тут я вижу его. Мужчину, что приходит в моих кошмарах. Виктор Монклер.

Офицер отдаёт приказ, и меня силком тянут в дом. Я из последних сил бьюсь, но всё бесполезно.

— Он мне не дед! — воплю я, обращаясь к главному офицеру. — Поверьте, я не вру! Не оставляйте меня здесь!

Тот лишь кивком извиняется перед Монклером:

— Простите, что задержались.

— Не беда. Айла бывает трудной, — отвечает он с фальшивой улыбкой.

Офицер на миг колеблется, в его глазах что-то дрогнуло. Но он разворачивается и уходит.

Дверь захлопывается, и я остаюсь внутри.

— Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь! — кричу я в пустоту.

Но никто не слышит.

— Потому что ты и я знаем, кто такой Призрачный Страйкер. —

Слова Луны вырывают меня из воспоминаний. Внутри всё холодеет. Заявление, которое я дала тогда… я и подумать не могла, что её отец оставил его в деле. Никогда не думала, что Луна узнает всё. Но теперь она знает. И мне хочется бежать.

В этот момент дверь снова распахивается, и входит Ричард. Сердце уходит в пятки. Луна расскажет ему всё. И тогда конец. Я уже вижу его взгляд — злость, разочарование. В этот раз он не будет трахать меня с пистолетом в руке, он зарядит в меня пулю. Узнает, что я лгала, что я не жертва, а виновная.

Все тайны, вся грязь прошлого — всё рушится прямо сейчас.

— Что случилось? — требует он.

Луна оборачивается и… врёт:

— Я просто упомянула, что в нападениях Призрачного Страйкера есть закономерность.

Я в шоке. Почему она меня прикрывает? Что она задумала? Может, даёт мне шанс объясниться позже. А значит, мне придётся.

С выдуманной историей Луны, повисшей в воздухе, Ричард делает то, что у него получается лучше всего — берет ситуацию под контроль. Он притягивает меня в защитные объятия, и я невольно прижимаюсь к нему. Я остро осознаю, что храню самую страшную тайну, и она разъедает меня изнутри.

— Какого чёрта ты всё это ей рассказала?

Луна бросает в мою сторону быстрый, виноватый взгляд.

— Я подумала, что она имеет право знать, учитывая обстоятельства.

Его хватка крепнет.

— У тебя не было такого права.

— Рик, я... — начинает она.

— Мне плевать на твои доводы, — резко обрывает он. — Я сказал держать её подальше от этого, а ты сознательно ослушалась моих приказов.

Я хочу заговорить, признаться в своей лжи, но страх перед последствиями сковывает мне губы.

— Она должна знать. Она куда сильнее, чем ты думаешь, — Луна не отступает.

— Я сам решу, кто в деле, а кто нет, — отрезает он. — Ты перешла черту, Луна. На сегодня хватит.

Когда Луна уходит, я бросаю ей виноватый взгляд. Я знаю, она хотела как лучше, но своими действиями поставила меня в тяжёлое положение. Ричард поворачивается ко мне, целует меня в лоб и приносит извинения за ошибку Луны, уверяя, что делает всё возможное, чтобы защитить меня. Но сейчас мне кажется, что все делают ровно наоборот.

— Со мной всё будет в порядке, Ричард, — уверяю я его. Но на самом деле это далеко от правды. Я чувствую, что всё сильнее привязываюсь к нему, и это меня пугает. Мысль о том, как разобьётся его сердце, когда он неизбежно узнает правду, лишает меня сна. Я боюсь взгляда, который он бросит на меня, когда узнает, кто я на самом деле.

Он протягивает мне коробку, и я вскидываю бровь от любопытства. Его неожиданные поступки всегда застают меня врасплох.

— Что это?

— Открой и посмотри.

Я осторожно поднимаю крышку — и дыхание перехватывает. Внутри лежит потрясающее красное платье. Оно ослепительно.

Платье? Я не надевала их целую вечность. Это непривычно, даже ошеломляюще, ведь мне ещё никто никогда ничего не дарил. Ну, кроме одного случая...

11 августа 2005 года, 22:45:12

Мама у плиты, помешивает кастрюлю. Я сижу за столом, увлечённо черчу мелками. Я нарисовала себя среди друзей, как у Салли.

— Смотри, мам! Как тебе? — подбегаю я к ней, размахивая своим шедевром.

Она бросает взгляд вниз, её усталые глаза озаряются гордостью.

— Красиво, Иззи. А кто все эти друзья?

Я указываю на каждую фигурку.

— Это Салли, это Сэм, а это Томми. Они мои лучшие друзья.

Она улыбается, убирая прядь с лица.

— Они замечательные. Ты у меня настоящая художница, знаешь?

Я сияю, но улыбка вскоре гаснет.

— Мам, почему у меня нет друзей, как у Салли? Я хочу играть с настоящими, а не только рисовать их.

Её лицо омрачается. Она опускается на колени, вытирая руки о полотенце.

— Изель, я знаю, это тяжело. Но у нас всё немного иначе. Мы должны быть осторожны.

Я скрещиваю руки на груди и надуваюсь.

— Но это нечестно! Сегодня мой день рождения, а у меня опять никого не будет. Даже одного друга.

— Я знаю, милая. Но мы проведём особенный день вместе, только ты и я. Обещаю, он будет чудесным.

— Но я не хочу только нас двоих! Я хочу друзей, праздник и подарки.

Мамино лицо напрягается, и она открывает рот, чтобы возразить, но прежде чем успевает сказать хоть слово, раздаётся голос, от которого у меня холодеет кровь.

— Это так ты разговариваешь со своей матерью?

Я оборачиваюсь.

— Прости, папа.

Я возвращаюсь к столу со своим рисунком. Обычно он ударил бы меня или швырнул на пол за грубость, но сегодня нет. Может, потому что мой день рождения. Может, у него редкий хороший настрой. Он подходит, приседает передо мной и протягивает коробку.

— С днём рождения, — говорит он.

Моё лицо озаряется улыбкой.

— Спасибо, папочка! — я крепко обнимаю его, наслаждаясь редкой минутой ласки.

Я рву упаковку и нахожу внутри красивое красное платье и маленькую изящную помаду — настоящую, как у Салли. Я прижимаю платье к себе, переполненная счастьем. В этот момент мама входит с тортом в руках. Она видит меня с платьем и помадой — и торт выскальзывает, с грохотом падая на пол.

— Зачем ты это ей дал? — спрашивает она отца.

Он поднимается, скрестив руки.

— Она уже взрослая, разве не так?

Мамины глаза метаются ко мне.

— Ей всего восемь. Изель, отложи это.

— Но мне нравится! — я протестую, прижимая платье крепче.

— Я сказала, положи, — повторяет она.

— Нет! — кричу я, сжимая его в руках. Оно моё, и я не отдам.

Отец бросает взгляд на маму.

— Пусть оставит. Она заслужила что-то красивое.

Мама смотрит на него, потом на меня.

— Иззи, прошу. Ты не понимаешь.

Я сверлю её взглядом.

— Я всё понимаю! Я хочу его оставить!

Она вздыхает, сдавшись, и отворачивается, поднимая упавший торт. Отец гладит меня по голове, и я чувствую себя победительницей.

— Умница, — говорит он, и на миг я ощущаю себя особенной.

— Тебе нравится?

Я выдавливаю улыбку, чувствуя ком в горле.

— Красивое. Спасибо. Но почему вдруг?

Он ухмыляется, обнажая ту самую кривую, очаровательную улыбку, от которой у меня всегда бешено колотится сердце.

— Мы идём сегодня в ресторан, — объявляет он. И я улыбаюсь в ответ. Его умение заставить меня забыть обо всём другом было почти магией.

* * *

В своей комнате я тщетно пытаюсь надеть платье. Дело не в том, что я никогда не носила их раньше; просто сам факт получить что-то настолько прекрасное, настолько обыденное, выбивает меня из равновесия. Платье элегантное, с высоким разрезом и струящимся силуэтом, касающимся пола. Я только и думаю, насколько нелепо я должна в нём выглядеть. Щёки наливаются непривычным жаром. Почти похоже на румянец, но я отмахиваюсь. Это чувство я потеряла давным-давно.

Глядя на отражение в зеркале, я испытываю смешанные эмоции.

Часть меня чувствует себя уязвимой, оголённой в этом прекрасном платье, но есть и другая часть — возбуждённая, взволнованная тем, что я не ощущала уже много лет. Неужели именно так люди чувствуют себя обычно, в простом предвкушении — нарядиться и выйти в свет? Это чуждо и опьяняюще, словно краешек жизни, которую я всегда наблюдала лишь из тени.

— Изель, ты справишься. Ты сталкивалась и с куда худшими вещами, чем молния, — бормочу я себе под нос, продолжая возиться с платьем. Это схватка ткани и кожи, и на этот раз я намерена её выиграть.

Ричард небрежно облокачивается о дверной косяк, и я замечаю, как он смотрит на меня в зеркало. Время словно замедляется: моя рука, тянущаяся к молнии, замирает. Дыхание сбивается, когда я вижу его в смокинге. Раньше я видела его только в деловых костюмах, но теперь... он потрясающ.

Широкие плечи, идеально сидящий пиджак, ослепительно белая рубашка и чёрный галстук делают его воплощением мужской привлекательности. Его тёмные волнистые волосы чуть взъерошены — и это лишь добавляет шарма. Я не могу оторвать глаз от его отражения. Будто кто-то взял саму сущность харизмы и воплотил её в этом мужчине.

Его лукавый взгляд встречается с моим в зеркале, и он усмехается.

— Нужна помощь?

— Думаешь, я не справлюсь с какой-то молнией? — прищуриваюсь я, играя.

Он отталкивается от дверного косяка и медленно приближается. Я наблюдаю за ним в зеркале, остро ощущая каждое его движение. Он останавливается прямо за моей спиной. Лёгким движением убирает прядь волос с моей шеи.

— В таком случае, — шепчет он, его тёплое дыхание касается моего уха, вызывая дрожь по коже, — я просто постою и посмотрю, как ты мучаешься.

Я вновь сосредотачиваюсь на молнии. На самом деле мне хочется принять его помощь. Но позволить ему это — значит показать слабость. Со вздохом я тяну молнию до конца — и платье поддаётся. Я разворачиваюсь к нему, на губах торжествующая улыбка.

— Видишь, — парирую я, — я справилась. Ты мне вовсе не нужен.

— Впечатляет, — признаёт он и подходит ещё ближе.

Моё дыхание сбивается, когда он склоняется и касается губами моей щеки. Его слова, прошептанные прямо в ухо, полны такой силы, что во мне вспыхивает пламя.

— Ты выглядишь потрясающе, — его голос низок и хрипловат. — Я хочу вывести тебя в этом платье и показать всему миру. Но ещё больше я хочу сорвать его с тебя и заставить кричать моё имя, пока ты не останешься без дыхания и не будешь нуждаться только во мне.

Прежде чем я успеваю поддаться искушению, Ричард выпрямляется и делает шаг назад.

— Как бы ни было заманчиво, — говорит он с улыбкой, — я всё же хочу, чтобы у нас был этот ужин.

Я киваю, чувствуя, как щёки вновь заливает жар. Он протягивает мне руку. Я не раздумываю ни секунды и вкладываю свою в его.

Глава 19

Ричард

Я не могу оторвать взгляд от Изель. Она вся при параде, в этом платье выглядит так, что хочется сойти с ума. Мысленно ругаю себя за то, что притащил её в этот шикарный ресторан. Мы могли бы просто остаться дома и провести вечер, который запомнился бы навсегда. Будто сам дьявол играет с моей совестью.

Ресторан весь из себя напыщенный, но часть меня мечтает о чём-то более… уединённом. Я хочу, чтобы она принадлежала только мне, без отвлекающих деталей, без этих фарфоровых тарелок — только она и я. И снова злюсь на себя за то, что этого не устроил.

Мы садимся за столик, она заказывает что-то вкусное, но, честно говоря, мне плевать на меню. Я просто наслаждаюсь тем, что смотрю на неё. Изель ловит мой взгляд и усмехается — чёрт, будто читает мои мысли.

Я понимаю, что не могу перепрыгнуть через стол и взять её прямо здесь, как бы сильно ни хотел. Поэтому выбираю следующий вариант — начинаю разговор.

— Расскажи мне о своём детстве, — говорю я, откинувшись на спинку стула.

Она поднимает бровь, явно забавляясь моей внезапной заинтересованностью.

— Моё детство? Это слишком широкая тема.

Я усмехаюсь.

— Ладно, тогда вот так: расскажи о своей лучшей подруге. Кто она была?

— Салли, — отвечает Изель с мягкой улыбкой. — Мы были неразлучны. Она была моей опорой, когда всё становилось тяжело.

— А тяжело становилось? — спрашиваю я, искренне заинтересовавшись.

— Да, — говорит она. — Опоры у меня почти не было. Я училась, используя то немногое, что имела. Она всегда подталкивала меня быть лучше, даже когда всё казалось невозможным.

Ограниченные ресурсы? Это настораживает. Изель училась в престижной школе, где «ограниченными ресурсами» могли назвать разве что медленный Wi-Fi. Но я решаю не заострять. Я не могу превращать каждый разговор в допрос.

Если я хочу хоть какой-то шанс на что-то настоящее с ней, мне нужно перестать быть таким навязчивым. Пока что у меня нет ни единого доказательства, связывающего её с делом Страйкера. С этого момента нужно зарыть свои инстинкты поглубже и просто узнавать настоящую Изель Монклер. Потому что, как ни странно, она начинает проникать в моё сердце гораздо сильнее, чем я ожидал. Чем больше времени я провожу с ней, тем яснее понимаю, что тянет меня к ней не дело.

— Звучит так, будто она была прекрасной подругой, — говорю я, уводя разговор в спокойное русло. — Вы до сих пор общаетесь?

— Нет, — отвечает она резко. — И не хочу.

Я понимающе киваю. Когда-нибудь мне захочется узнать, что произошло между ней и Салли. Но сегодня точно не тот день.

Приходит официант и ставит перед нами блюда. Глаза Изель загораются, когда она видит еду, и я невольно улыбаюсь. Она всегда кажется самой счастливой, когда перед ней хорошая еда.

— Так вот, — говорю я, меняя тему, когда мы начинаем есть. — Что бы ты хотела делать всю оставшуюся жизнь?

Я чувствую конверт в кармане пиджака и думаю, не ошибся ли я. Ожидаю, что она скажет что-то напыщенное — про путешествия или бизнес. Но её ответ меня удивляет.

— Я хочу быть под солнцем, — говорит она. — Чувствовать тепло на коже, песок между пальцами ног. Быть у воды, слышать прибой. Хочу, чтобы ветер развевал волосы, чтобы я могла смотреть на закат без забот.

Она делает паузу, откусывает кусочек, и я вижу неподдельную тоску в её глазах.

— Я хочу просыпаться от пения птиц, а не от будильников, — продолжает она. — Ходить босиком по траве, плавать в прозрачной воде. Чувствовать дождь на лице, ветер за спиной. Лежать ночью под звёздами, без городских огней. Хочу быть живой, связанной с землёй, с природой.

Её слова рисуют яркую картину, и на мгновение я вижу это вместе с ней. Простоту, красоту.

— Звучит… идеально, — говорю я, и в самом деле так думаю. Это не то, чего я ожидал, но это куда больше похоже на настоящую Изель.

— Да, правда? — улыбается она. — Жизнь так усложняется. Иногда хочется всё это стряхнуть и вернуться к простому.

Мы едим молча несколько минут. Слишком очевидна разница между нами. Я всегда гнался за целями и успехом. А Изель… она просто хочет быть свободной.

— А ты? — спрашивает она, нарушая тишину. — Что бы ты хотел делать всю жизнь?

Я смеюсь.

— Честно? Не знаю. Я столько гнался за новыми целями, что даже не задумывался об этом.

— Может, стоит, — говорит она с озорным блеском в глазах. — Может, тебе пора понять, что тебя делает счастливым.

— Может, и так, — признаюсь я, ощущая странное спокойствие. — Может, мне стоит взять пример с тебя и найти свой рай.

— Обязательно, — улыбается она. — Мир огромный, Ричард. Не позволяй ему пройти мимо.

— Ты права, — говорю я и тянусь в карман. — Может, пора выяснить, что сделает меня счастливым.

Я достаю два билета и протягиваю ей.

— С днём рождения, Изель.

Она смотрит на них.

— Коста-дель-Соль? Ты шутишь?

— Ни капли, — отвечаю я, довольный собой. — Нам не помешает отдых. Солнце, песок, море.

Глаза Изель сияют, но я улавливаю в них ещё что-то — облегчение или благодарность.

— Ричард, я даже не знаю, что сказать.

— И не нужно, — отвечаю я. — Просто собери вещи и будь готова выехать, как только закроется это дело. У билетов нет даты — можем улететь в любое время.

Она смотрит на меня с искренним удивлением.

— Спасибо. Я совсем этого не ожидала.

Я сам не понимаю, зачем выбрал Коста-дель-Соль. Может, надеялся, что она откажется, и это вернёт меня в безопасную дистанцию. Но, видя её реакцию, понимаю — выбор оказался правильным, пусть и случайным. Она счастлива, и теперь мне всё труднее сосредоточиться на чём-либо, кроме неё.

Вчера я был так близок к тому, чтобы признаться ей. Это безумие, и оно только крепнет. Мне всё равно, замешана ли она, играет ли со мной. Каждая рациональная мысль тонет в том, как сильно я хочу быть с ней.

Мы всё ещё в ресторане, вечер полон сюрпризов. Я решаю сделать жест вежливости:

— Эй, официант! Моей девушке очень понравилась еда. Можно, чтобы она поблагодарила хозяина?

Подходит хозяин, слегка озадаченно глядя на Изель.

— Конечно. Мы всегда рады отзывам довольных гостей.

Изель сияет улыбкой:

— Еда была потрясающая, спасибо вам огромное!

Лицо хозяина странно дёргается.

— Я вас не знаю? — спрашивает он, вглядываясь.

Изель, смутившись, качает головой.

— Думаю, нет.

— Уверены? Вы выглядите до боли знакомо.

— Почти уверена, что мы не встречались.

Меня начинает напрягать его настойчивость. Я вмешиваюсь:

— Знаете, у Изель просто такое лицо. С ним легко перепутать.

Хозяин переводит взгляд с неё на меня, заметно нервничает.

— Простите. Просто вы поразительно похожи на одну знакомую из прошлого.

— Ничего страшного. Со мной это часто случается.

После пары слов он уходит, но осадок остаётся. Его реакция была странной, слишком уж настойчивой.

Когда мы выходим, хозяин бросает на меня взгляд. Тот самый, который я видел сотни раз — взгляд человека, у которого есть тайна. Я улыбаюсь Изель:

— Милая, я забыл ключи внутри. Подожди здесь, ладно?

— Конечно, иди.

Я возвращаюсь. Хозяин ждёт и ведёт меня в укромный угол.

— Что случилось? — спрашиваю я вполголоса.

— Сэр, меня зовут Дэвид. Мне нужно вам кое-что сказать. Ваша девушка, Изель, — дочь моей подруги. Её мать звали Ава.

Я слегка ошарашен.

— Да, я знаю про Аву. Она была из семьи Монклер.

— Понимаете, мы с Авой дружили. Её парень, Уилл, был одержим ею, контролировал каждый шаг. Она хотела уйти, но он не позволял. Преследовал её, караулил у дома. Она боялась. Однажды сказала, что больше не выдержит и уйдёт. Но до этого дня исчезла.

— Вы хотите сказать, что Уилл причастен?

Лицо Дэвида мрачнеет.

— Более чем причастен. Я уверен, он её убил. Я не раз пытался донести это до полиции Холлоубрука, но они всё замяли. Отец Аввы больше думал о репутации. Для него было проще, чтобы дочь не нашли вовсе.

— И почему вы рассказываете мне это сейчас?

— Потому что боюсь за Изель. Если Уилл сделал это с её матерью, кто даст гарантию, что он не причинит вреда ей?

Мысль о том, что кто-то может угрожать Изель, зажигает во мне ярость. Если он только посмеет прикоснуться к ней, я закопаю его так глубоко, что никто и никогда не найдёт.

— Где сейчас Уилл?

— Никто не знает. Подонок сбежал из города и с тех пор о нём ни слуху ни духу. Просто исчез, как последний трус.

— Мы докопаемся до правды. Я не позволю Уиллу уйти от этого.

— Спасибо, сэр. Память Аввы заслуживает справедливости.

Я твёрдо киваю, и он уходит вглубь ресторана. Я глубоко вдыхаю, пытаясь осознать всё, что он только что рассказал. Когда выхожу наружу, вижу Изель, прислонившуюся к машине и разговаривающую по телефону. Увидев меня, она тут же обрывает разговор и бросает мне нервную улыбку.

Я иду к ней. Неужели теперь всё будет так? Вечные сомнения, постоянная настороженность? Мне нужно закончить это дело, потому что я не смогу жить, если буду каждую минуту сомневаться в ней.

— Прости, что заставил ждать.

— Пустяки, — отвечает она, улыбнувшись.

Я улыбаюсь в ответ. Мы садимся в машину и едем домой. Изель, похоже, в игривом настроении: она закидывает ногу на ногу, открывая гладкие бёдра, играет ремешком туфельки. Лёгкая провокация в каждом её движении — и она прекрасно знает, что делает, испытывает моё самообладание.

Я только усмехаюсь, сохраняя видимое спокойствие и держась за руль. Она бросает на меня хитрый взгляд и начинает скользить рукой по моему бедру. Я глубоко вдыхаю, понимая, куда всё идёт. Её прикосновения — как спичка к пороховой бочке, и моё тело откликается мгновенно.

Я смотрю на неё краем глаза, когда её ладонь поднимается выше.

— Знаешь, — дразню я, — за непристойность на публике можно и год тюрьмы схлопотать.

— Ты угрожаешь меня арестовать? — спрашивает она с дьявольским блеском в глазах.

— Нет, детка. Я угрожаю наказать тебя.

Она дерзко расстёгивает мой ремень, её пальцы действуют уверенно и умело. Медленно освобождает мой член из тесного плена. В её уверенности есть что-то опьяняющее, и я наслаждаюсь каждой секундой.

Её теплая ладонь обхватывает меня, кончики пальцев скользят по всей длине, дразня вены. Она словно изучает меня прикосновениями, смакуя каждое движение. Наклоняется к уху и горячо шепчет:

— Думаю, с таким наказанием я справлюсь.

Её губы находят мою шею, оставляют обжигающий поцелуй. Лёгкий прикус делает меня только твёрже. Я благодарю небеса за то, что стёкла машины тонированные.

Я больше не могу сдерживаться. Её игра заводит меня до безумия. Я беру инициативу: одной рукой продолжаю держать руль, другой отстёгиваю её ремень безопасности и резко хватаю за волосы, притягивая её лицо к себе. Взгляды встречаются — и всё ясно без слов.

— Ну и какое наказание за то, что я плохая девочка, агент Рейнольдс? — шепчет она с игривой улыбкой.

— Сейчас узнаешь, — рычу я и направляю её голову вниз.

Мир за окном исчезает. Её губы и тёплый язык берут власть надо мной. Она доводит меня до предела медленными, мучительными движениями. Мои пальцы крепче сжимают её волосы, когда я глубже вхожу в её рот.

— Чёрт, малышка, — срывается у меня. — Ты справляешься слишком хорошо.

Она отвечает приглушённым стоном, и вибрация этого звука пробегает по всему моему телу. Слёзы выступают у неё на глазах, макияж размазывается, но её рвение только разжигает меня ещё сильнее. Она — воплощение страсти, добровольно отдающаяся моему безумию.

Я теряю контроль, и финал обрушивается на меня волной, которую она принимает до конца.

Я резко сворачиваю к обочине. Желание всё ещё горит во мне, и я притягиваю её к себе, целую жадно, властно, словно могу сломать её, но знаю, что она только станет ещё ближе.

Мои руки срывают с плеча лямки платья, я жадно сминаю её грудь, заставляя её стонать и выгибаться. Но резкий звон телефона режет воздух.

— Рейнольдс, — отвечаю я, тяжело дыша.

— Луна пропала, — голос Ноа напряжён, встревожен. — Мы не можем до неё дозвониться.

— Я буду в управлении, — коротко бросаю я.

— Что случилось? — тихо спрашивает Изель.

— Луна исчезла, — признаюсь я. — Мы поругались, я хотел извиниться… а теперь вот.

Она слушает внимательно, понимая всю серьёзность. Я благодарен за её поддержку, но мысль оставить её одну дома гложет меня.

— Ты справишься одна?

— Да, — отвечает она с мягкой улыбкой. — Иди, делай, что должен. Луне нужна твоя помощь.

Я благодарно киваю. Высаживаю её у себя дома и дарю прощальный поцелуй, задержавшийся дольше, чем следовало.

Глава 20

Изель

Я в гостиной, всё ещё купаюсь в послевкусии того, что сказал Ричард. Он назвал меня своей девушкой. Кому-то это может показаться глупым, но меня так никто ещё не называл. Сначала я так растерялась, что едва смогла нормально поблагодарить хозяина ресторана. Но чем дальше шёл вечер, тем привычнее становилось это слово — и счастливее я себя ощущала.

От идиотской улыбки ничего не могу поделать. Будто снова подростковое увлечение — приторно сладко. Но это редкий проблеск тепла в моей, мягко говоря, исковерканной жизни. Впервые за долгое время я чувствую себя чуть менее одинокой, чуть менее, чёрт побери, изгоем.

Я думала тянуть с «личностью Страйкера» так долго, как получится. Но теперь всё изменилось. Мне нужно направлять Ричарда туда, куда хочу я, — вести его по лабиринту, подкидывая ровно столько подсказок, чтобы он не перестал преследовать. Играть надо тонко, потому что я хочу той самой поездки на Коста-дель-Соль с ним. Я почти чувствую солнце на коже, слышу шум волн — и впервые жизнь, которая не кажется бесконечной пыткой. Пора расставить фигуры на доске и повести его именно туда, куда мне нужно.

Звонит телефон, разбивая моё задумчивое счастье в дребезги, — я тихо ругаюсь. Кто там, к чёрту, сейчас, когда у меня момент радости? Со вздохом раздражения хватаю трубку.

— Что? — почти огрызаюсь я.

Голос на другом конце знакомый, но утешения не приносит. Это последний человек, которого мне хочется слышать сейчас.

— Нам надо поговорить.

Поговорить? Серьёзно? Я на седьмом небе после всего, что произошло сегодня, а он хочет «поговорить»? Я закатываю глаза, злясь.

— Это может подождать, Мартин? Я вообще-то занята. И чуть не спалилась, когда разговаривала с тобой раньше, — бурчу, надеясь, что он поймёт намёк и отстанет.

— После того как я сделал за тебя всю грязную работу, занята ты? Изель, ты издеваешься?

— Мартин, ты портишь мне день, — огрызаюсь я. Я уже готова была праздновать, а он вламывается без приглашения.

— О чём ты думала, Иззи? Девчонка, с которой ты связалась, — не просто какой-то офицер. Она агент ФБР и работает с ведущим агентом по делу Призрачного Страйкера.

— Я в курсе, — шиплю я.

— И она знает о тебе всё. Буквально всё.

Я снова срываюсь на него — терпение на нуле:

— Я знаю, Мартин! Не надо мне это втирать.

Он пытается говорить разумно, голос становится серьёзнее:

— Ты правда хочешь, чтобы она прошла через всё то, через что прошла ты? Ты лучше этого, Иззи.

Я глубоко вдыхаю.

— Я не могу позволить Ричарду всё узнать. Если правда всплывёт, меня закроют надолго. И то, через что я сейчас её провожу, — это даже половины того не стоит, что пришлось пережить мне.

Мартин замолкает на секунду.

— Кстати о Ричарде, — наконец говорит он. — Агент Рейнольдс заходил ко мне в офис на днях. Расспрашивал про Чарльза.

— Но об этом новости ходили уже давно. ФБР даже не удосужилось докопаться до его подпольного бизнеса.

— А вот Рейнольдс, похоже, докопался. И пришёл один. Без подстраховки, без команды. Просто он и вопросы.

— Значит, только у него и была эта информация, — бормочу я больше себе, чем ему. — Никто больше не знает.

Несколько лет назад Мартин организовал ту тех-контору, чтобы связать себя с Чарльзом — шаг, который стал бы красным флажком, если бы кто-то в полиции удосужился обратить внимание. Но нет, конечно. Типично. Я пыталась им всё рассказать — выложила как на ладони — а они посмотрели на меня как на чёртову ненормальную. Я перестала говорить. Пусть сами разбираются. Я больше не собиралась выпрашивать внимание.

— Зачем он тебя прикрывает, Иззи? — голос Мартина возвращает меня в настоящее.

Я знаю почему. Чёрт, слишком хорошо знаю. Но ему это знать не нужно. Паниковать вместе со мной не обязан.

— Ему не нужно тебя защищать. Если он начнёт играть в героя, дело снова остынет. И что дальше? Снова на круги своя, — давит Мартин.

— Знаю, — признаю я, прикусывая губу и просчитывая последствия. Возможно, Ричард пытается меня от чего-то прикрыть, но мы рискуем всем. Если дело застынет, всё, за что я билась, весь тот ад, через который прошла, — насмарку. Я уже собиралась объяснить ему свой план — или отсутствие такового, — как вдруг в трубке режет уши визг тормозов. Паника кольнёт грудь; я крепче сжимаю телефон.

— Чёрт, — шепчу, глядя на дверь. — Перезвоню. Кто-то пришёл.

Я сбрасываю вызов и иду к двери. Что бы ни происходило, только бы не очередная беда. Никаких сюрпризов я сегодня уже не вывезу.

Входит полицейский в форме. Ричард уверял, что я останусь одна. Ничего не понимаю.

— Агент Рейнольдс требует, чтобы вы проехали со мной в бюро, — произносит он с застывшей на лице серьёзностью.

Я неохотно киваю и следую за ним к машине. Всю дорогу мысли скачут от страха к неизвестности. Если Ричард что-то знает — то что именно?

Мы приезжаем в управление, и ком в животе становится тяжелее. Инстинкты вопят — беги, — но если Ричард пока не знает правды, моё внезапное исчезновение только вызовет больше вопросов. С тяжёлым сердцем я иду за полицейским внутрь. Стоит зайти дальше в комнату, замечаю мужчину, сидящего ко мне спиной. Лица не видно — но я знаю, кто это. Мой дед.

Кровь отливает от лица. История у нас, мягко говоря, непростая. Он не тот любящий старик, к каким привыкли люди. Он — злобный, манипулятивный ублюдок.

Он медленно поворачивается ко мне. Лицо каменное — будто сейчас вынесет смертный приговор. Я видела этот взгляд. Хорошим он не заканчивается.

Полицейский жестом предлагает пройти вперёд, и я, дрожащими шагами, подхожу. Воссоединение из дешёвого кошмара — я бы на всё согласилась, лишь бы избежать этого.

Я пытаюсь прочистить горло:

— В чём дело?

Я слишком долго вырывалась из его лап, чтобы позволить ему снова меня сломать.

Он наклоняется вперёд, сложив пальцы домиком:

— Изель, дорогая, сколько лет, сколько зим, а?

Я бросаю взгляд на Ричарда в поисках поддержки, но лицо у него непроницаемое. Это пугает ещё больше. Я не имею права показать страх — маскировать его у меня всегда получалось.

Неожиданно он идёт ко мне. Сердце колотится: я наполовину жду, что он тут же защёлкнет на мне наручники и кинет в камеру. В конце концов, всю жизнь я ему врала.

— Мисс Монклер, — говорит он тоном, будто его член не был у меня во рту всего час назад. — Ваш дед здесь. Он волнуется за вас.

Я киваю и подхожу к Виктору. Он встаёт, и на секунду мне хочется бежать. Мысль о том, чтобы снова оказаться в его когтях, невыносима. Но нельзя. Сцена лишь усугубит положение.

Я глубоко вдыхаю и встречаюсь взглядом с Ричардом. В его глазах — только тревога за меня. По крайней мере, Виктор пока молчит. Уже легче.

Но Виктор не один — с ним адвокат. Тот начинает сыпать юридическими терминами, и я оказываюсь между молотом и наковальней. У меня секреты, изуродованная семья и парень, который одновременно мой спаситель и возможный палач.

Адвокат кивает в мою сторону, в упор глядя на Ричарда:

— Давайте без кружев, агент. Вы засунули её в программу защиты свидетелей под видом подозреваемой. Это незаконно.

Незаконно? Ну надо же. Я, конечно, не юрист, но запихнуть человека в защиту свидетелей, потому что он «кажется мутным», — звучит сомнительно законно.

Хотя, если честно, я действительно мутная — даже хуже. Я — всё то, что ищет Ричард. Но то, что он мне соврал, всё равно больно. Я бросаю на него взгляд — и виноватое выражение у него на лице говорит само за себя.

— У нас были причины, — говорит он.

Адвокат поднимает бровь — мол, продолжайте:

— Причины? Какие? Чутьё? Насколько помню, в суде чутьё не работает.

Виктор откидывается на спинку, ухмылка расползается шире:

— Агент Рейнольдс, вы, похоже, хорошенько тут напортачили. Моя внучка не заслуживает, чтобы с ней обращались как с преступницей.

— Послушайте, я сделал то, что считал нужным на тот момент, — вздыхает Ричард. — Она была замешана в серьёзном деле, и её безопасность была под угрозой.

Адвокат подаётся вперёд:

— Под угрозой? Или вы просто поленились следовать протоколу? Запихнуть её в защиту свидетелей без оснований — иск, который вы гарантированно проиграете.

Ричард, чувствуя тонкий лёд, пытается вырулить:

— Я хотел её защитить. Теперь можем действовать в рамках системы. Всё оформить.

Адвокат фыркает:

— В рамках системы? Вы уже доказали, что правил не особо придерживаетесь. С чего нам верить, что теперь станете?

Я смотрю на Виктора — он наслаждается этим спектаклем слишком уж явно.

Адвокат поворачивается ко мне, смягчая тон:

— Мисс Монклер, мы можем добиться, чтобы вас официально вывели из этой так называемой защиты свидетелей. Без условий. Вам больше не придётся играть по их правилам.

Я не хочу выходить из этой «так называемой защиты». Впервые в жизни у меня появился крошечный шанс на счастье. У меня могло быть всё — свобода, любовь, будущее. Но я знаю Виктора: он здесь не из добрых побуждений. Этот акула в костюме способен угробить карьеру Ричарда. Стоит ему заподозрить мои чувства — и Виктор использует Ричарда против меня в ту же секунду. Я не могу этого допустить. Мне придётся отпустить Ричарда. Это единственный способ уберечь его от того дерьма, в которое я его втянула.

Глаза уже щиплет от слёз, я снова смотрю на Ричарда. Частичка меня хочет послать лже-дедушку к чёрту вместе с адвокатом и вернуться к Ричарду, чтобы украсть одну идеальную ночь. Но нельзя. Это было бы эгоистично.

После тяжёлых внутренних метаний я принимаю решение. Оставаться с Ричардом — не вариант. Нельзя позволить Виктору его тронуть.

— Пожалуйста, дай мне объяснить, — бросаю я взгляд Ричарду.

— Я уезжаю с дедушкой, — произношу вслух.

Виктор улыбается той своей самодовольной улыбкой, будто сорвал джекпот:

— Правильный выбор.

Правильный ли? Пожалуй, уже не важно, верно?

Адвокат направляет меня к Виктору:

— Давайте увезём вас в более безопасное место. Мы разберёмся с этим — законно и разумно.

Я киваю, заставляя себя отойти от Ричарда. Сквозь плечо ловлю его взгляд — в нём боль, разочарование и злость. Мне рвёт сердце от того, что ему стоит нечеловеческих усилий не схватить меня и не запереть снова у себя дома. И если бы он это сделал — я бы позволила.

Именно поэтому мне приходится его отпустить.

Потому что я влюблена в него.

Глава 21

Ричард

Кровь кипит, ярость пульсирует в венах, будто чёртов ад внутри меня. Я не могу поверить, что допустил это. Я солгал Изель. Она заслуживала большего. А теперь всё в руинах. Луна пропала, Изель злится, и я остаюсь один на один с ворохом собственных ошибок.

— Всё нормально, Рик? — бросает взгляд Колтон.

Нормально? Да ни хрена. Я сам в разнос пошёл и всех за собой потянул.

— Нет, Колтон, ни хрена не нормально.

— Что происходит? Что нам нужно делать? — вмешивается Эмили.

Я глубоко вдыхаю, стараясь удержать ярость.

— Для начала — найти телефон Луны. Может, она им пользуется. Нужно её найти.

Эмили хмурит брови, пальцы стучат по клавиатуре с бешеной скоростью. Через минуту она поднимает глаза.

— Телефон в последний раз засекли у тебя дома, Рик. После этого активности не было — он выключен.

Моя рука сама сжимается на краю стола, и я со всей силы бью кулаком по стене. Рама с нашими записями и планами рушится на пол, словно мой мир окончательно разваливается.

— Чёрт!

Глаза Колтона округляются, он делает шаг вперёд:

— Ричард, успокойся. Так мы Луне не поможем.

Я бросаю на него взгляд: «Легко тебе говорить». Но он прав. Взрыв эмоций не вернёт её.

Я втягиваю воздух, собирая себя по кускам.

— Извини, Колтон. Просто… всё пошло к чертям. Я облажался с Изель, Луна пропала, и я не знаю, с чего начать разгребать.

Колтон кладёт руку мне на плечо:

— Мы разберёмся. Сначала найдём Луну. Остальное потом.

— Да. Ты прав.

Я поворачиваюсь к Эмили:

— Есть ещё зацепки? Что-то, что поможет?

Она качает головой, снова вглядываясь в экран:

— Пока нет, но я копаю дальше.

— Ноа, что там по экспертизе писем?

Ноа выходит на минуту и возвращается с папкой.

— Вот, держи.

Я рву конверт, расправляю отчёты. Имена жертв, кровь на бумаге — каждое имя как удар в грудь. И последнее… мир останавливается.

Луна.

Её кровь.

Меня трясёт, руки впиваются в стол, а в голове лишь одно желание — разнести к чертям всё вокруг. Я задыхаюсь.

— Что случилось, Рик? — слышу голос Ноа.

Я молча протягиваю ему отчёт. Не могу произнести это вслух. Выражение его лица говорит за всё.

Колтон подходит ближе. Его лицо каменное, но я вижу боль. Луна — как младшая сестра для всех нас.

— Чёрт, — выдыхает он. Его глаза почти наполняются слезами, но он моргает и держится. Тела нет — значит, мы не имеем права думать о худшем.

Он смотрит на бумаги, заставляя себя сохранять хладнокровие.

— Убийца издевается над нами. Письма — классика: вызов полиции, попытка показать, что он умнее.

— Но почему именно тебя, Ричард? — спрашивает Ноа.

Колтон отвечает первым:

— Потому что он ведущий агент. Этот псих специально бьёт по нему, пытается выбить из колеи.

Я киваю. В голове складывается картина: время писем, убийства…

— Письма приходили за неделю или больше до убийств. Значит, Луна жива.

Слова дают мне надежду. Луна жива. Должна быть жива. Я цепляюсь за это, хоть разум рисует худшее.

Не умирай, Луна. Не смей.

— Это моя вина, — говорю я. — Я должен был догадаться раньше.

Колтон и Ноа смотрят с тревогой, но молчат. Что они скажут? Я сидел на этих письмах месяцами и не сложил пазл. Из-за моей ошибки Луна в опасности. Может, хуже. Нет. Она не мертва. Не верю.

Я сжимаю кулаки до боли, ногти врезаются в ладони. Только так удерживаю себя от нового взрыва. Но что толку?

Голос Колтона вытаскивает меня из этого:

— Это не твоя вина, Рик. Серийники пишут издевательские письма, а не любовные записки.

И вдруг у меня щёлкает в голове. Если это издёвка — почему письма не попали в СМИ? Почему их не раскидали по новостям, не сделали достоянием публики?

— Потому что они не издевались. Они пытались помочь, но не могли сказать прямо.

— Думаешь, кто-то знал об убийствах, но не смог остановить? — уточняет Ноа. — Или знал убийцу и не хотел себя выдать?

— Именно. Слишком близко к нему. Слишком опасно. Поэтому и шлют письма. Хотели, чтобы мы догадались сами.

Лицо Ноа мрачнеет:

— Если это правда, у Луны есть шанс. Но действовать нужно быстро. Найдём того, кто писал письма — найдём и убийцу.

— Ладно, Ноа. Подними эти письма и старые, из дела Билли Брука. В СМИ, повсюду. Пусть хоть кто-то узнает почерк, фразу, что угодно.

Он хватается за телефон, и я делаю глубокий вдох.

Эмили вдруг поднимает глаза:

— Рик, кажется, есть зацепка.

Я резко поворачиваюсь к ней:

— Что там?

— Нашла возможное местоположение машины Луны. Недалеко отсюда.

Поиски ведут нас к окраине города. Лес встаёт стеной, тёмный и глухой. Мы втроём — я, Колтон и Ноа — с фотографией Луны и описанием машины, расспрашиваем местных.

— Извините, — обращаюсь я к женщине с собакой. — Вы не видели девушку на этой машине?

Она качает головой:

— Нет, простите. Всё в порядке?

— Это чрезвычайно важно, — вступает Ноа. — Мы ищем её. Любая информация поможет.

Женщина хмурится, явно встревоженная:

— Буду смотреть в оба. Надеюсь, вы её найдёте.

Мы благодарим и идём дальше. Группа подростков у обочины. Колтон показывает фото:

— Ребята, извините, не видели ли вы эту девушку?

Они переглядываются, и один наконец говорит:

— Думаю, видел такую машину возле леса.

Ноа хватает его за плечи:

— Веди. Сейчас же.

Они показывают дорогу. Чем ближе лес, тем сильнее сжимается сердце. Луна где-то там.

И вот — её машина. Сердце проваливается. Она врезалась? Или её заставили? Я не могу заставить себя подойти ближе. Страшно заглянуть внутрь.

Но взгляд цепляется за странность: машина не просто брошена. Она укрыта ветками.

— Какого хрена? — бормочет Ноа.

Колтон хмуро щурится:

— Кто-то специально так спрятал.

Мы убираем ветки. Я открываю дверь водителя. Пусто. Облегчение накрывает так сильно, что чуть не валюсь с ног. Её здесь нет. Слава богу.

Ноа морщится:

— Что, мать его, здесь творится?

— Перчатки, — говорю я. — Обыщем машину.

Мы надеваем латекс и начинаем искать. И находим… ужас. Под сиденьями, на полу — череп, кости, останки. Скелет.

— Чёрт, — выдыхаю я.

Колтон шипит:

— Это больное ублюдство. В машину Луны засунули труп.

— И пролежал он здесь уже давно, — добавляет Ноа.

— Или это постановка, — говорю я, мысли мчатся.

— Кто мог такое сделать с ней?

— Тот, у кого она в руках, — отвечаю я, чувствуя холод внутри. Но зачем скелет?

Я поворачиваюсь к Колтону:

— Звони криминалистам. Нужно разобраться.

Он достаёт телефон. Лес гудит тревогой, и каждая секунда тянется вечностью.

Ноа глубоко вдыхает:

— Я позвоню в местный департамент.

Я киваю мрачно:

— Делай это, Ноа. И скажи им, чтобы шевелились.

Пока Колтон набирает номер, а Ноа рычит в трубку, я отхожу в сторону и звоню Уилсону. Ни времени, ни сил на вежливости.

— Уилсон слушает.

— У нас ЧП, — выплёвываю я. — Машина Луны — грёбаное место преступления. Нужна подмога, криминалисты, целая чёртова армия.

— Соберу команду. Держи меня в курсе, Рейнольдс.

Кажется, прошла и вечность, и секунда — и вот криминалисты уже здесь. Слаженные, будто отточенный механизм. Я веду их к машине.

Камеры щёлкают, ленты тянутся, каждый сантиметр фиксируется. Подтягивается местный детектив по убийствам — Харрис, седой ветеран с глазами, которые видели слишком многое.

— Детектив Харрис, — представляется он, кивая. — Как вы нашли машину?

Я вдыхаю, стараясь держаться:

— Мы искали Луну. Она из нашей команды. GPS её машины засекло район здесь, а потом сигнал пропал. Нашли её вот так.

Харрис поднимает бровь:

— Луна часть вашей команды?

— Да, — киваю. — Мы из ФБР. Она наш агент.

— Мы проведём экспертизу останков и будем искать зацепки. Но приоритет — найти Луну.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не огрызнуться: «Да ну?». Вместо этого сжимаю зубы и киваю.

Он уходит к делу, а я снова проверяю телефон, надеясь на весточку от Изель. Ничего. Молчание.

Четыре часа прошло с тех пор, как она ушла. Восемнадцать голосовых сообщений. Каждое — отчаяннее предыдущего. И в ответ лишь пустота.

Криминалисты заканчивают, и Валентина подходит ко мне.

— Старший спецагент Рейнольдс?

— Что удалось выяснить?

Она проводит в перчатках пальцами по черепу, очерчивая линии:

— По структуре — подросток, лет четырнадцать-шестнадцать. Но вот что интересно: тело не разлагалось естественным образом. Использовали кислоты, чтобы ускорить процесс.

Я морщусь. Машина Луны превращена в ад на колёсах.

— И что это значит?

Валентина поправляет перчатки:

— По предварительным данным, смерть наступила больше десяти лет назад. Кто-то совершил убийство и спрятал тело именно в машине Луны.

— Но зачем? Почему сунуть десятилетний труп в её машину?

Колтон вмешивается:

— Кто-то играет с нами.

— Да, — киваю я. — Хотели, чтобы мы это нашли. Но зачем? Что они добиваются?

Валентина пожимает плечами:

— Это может быть послание. Предупреждение. А может, просто удовольствие от того, что ковыряют людям мозги.

Колтон сжимает челюсть:

— Значит, мы имеем дело с ублюдком, который держал этот секрет больше десяти лет, а теперь решил выплеснуть наружу?

— Именно. Но главное — Луна. Всё это извращённое шоу крутится вокруг неё.

Валентина отходит, и мы направляемся к моей машине. Тишину разрывает Ноа:

— Надо остыть. Предлагаю кофе. Нам всем пойдёт на пользу.

— Да, — поддерживает Колтон. — С кофе хоть думать сможем.

Я хочу рваться дальше, искать Луну. Но усталость давит, и мы будем бесполезны, если превратимся в зомби.

Я набираю Эмили:

— Эмили, следи за телефоном Луны. Если будет хоть малейшее движение — звони. Мы перерыв на кофе.

— Поняла, Рик. Буду держать тебя в курсе.

Ближайшее кафе — через три квартала. Колокольчик над дверью звякает, когда мы входим. Несколько посетителей залипли в ноутбуки, кто-то тихо болтает. Бариста с усталой, но искренней улыбкой приветствует нас.

Ноа заказывает три больших чёрных кофе. Колтон находит уголок, и мы усаживаемся. Усталость видна в каждом взгляде, каждом движении.

Я оглядываю зал — и застываю.

Изель.

Она сидит в другом конце. И не одна. Рядом мужчина. Она смеётся. С ним.

Вместо облегчения во мне вспыхивает гнев. Пламя, от которого сжимает виски.

— Какого чёрта она делает? — вырывается у меня.

— Рик, всё нормально? — спрашивает Ноа.

Я киваю, с трудом отрывая взгляд от Изель:

— Да. Устал. Продолжайте, я слушаю.

Бариста приносит кофе, Колтон благодарит. Я отпиваю — горечь идеально совпадает с той, что внутри.

Ноа замечает, куда я смотрю, и приподнимает бровь:

— Это не Изель там?

Колтон скрещивает руки, прищурившись:

— Ты уж очень пристально за ней следишь. Что скажешь?

— Ничего, — резко отрезаю я.

Ноа ухмыляется:

— Ты же не хотел отпускать её тогда, да? Бешеным стал, когда она ушла с дедом.

— Верно, — подхватывает Колтон. — Обычно тебе плевать, кто куда идёт. Тем более бывшая подозреваемая.

Ноа подаётся вперёд:

— Ты ведь влюблён в неё, да? Признай.

Я молчу. Последнее, что мне нужно — их копания.

Колтон присвистывает:

— Ничего себе. Мистер Лёд и Сталь с мягким местом.

— Заткнись, Колтон, — рычу я. Но силы в голосе уже нет.

Ноа не отступает:

— Так что, Рик? Ты её любишь?

Я сверлю его взглядом:

— Свали.

Но глаза снова тянутся к Изель. Она смеётся, и ни разу — ни одного взгляда в мою сторону. Ни хрена. В груди пустота. Я опускаю взгляд на кофе. Мне нужно что-то покрепче. Бурбон. Чёрт с ним, что я на службе.

— Так ты её не трахаешь? — вдруг спрашивает Ноа.

В голове вспыхивает воспоминание о том, как час назад в машине мы могли прожить самую безумную ночь. И я всё похерил.

— Рик? — давит Ноа. — Не спишь с ней?

— Нет, — процедил я сквозь зубы. Но слова звучат фальшиво.

— Значит, не возражаешь, если я с ней пересплю?

Рука сама хватает нож со стола и вонзает в ладонь Ноа, пригвоздив её к дереву. Хруст кости и мясо — и в воздухе тишина, кроме его беззвучного крика.

— Ты что творишь, Ричард?! — взвывает Колтон, вскакивая.

Я наклоняюсь к Ноа, шипя:

— Ещё раз так скажешь — и я сотру тебя в порошок. Понял?

Лицо Ноа искажено от боли, лоб в поту:

— Я просто прикалывался… Чёрт, я не думал, что ты поедешь крышей.

Я выдёргиваю нож, кровь хлещет на стол. Ноа сжимает раненую руку, стонет. А я даже не моргаю.

Колтон, сохраняя дистанцию, говорит тихо:

— Рик, очнись. Мы все на взводе, но это… слишком.

Я провожу рукой по волосам. Адреналин отступает, приходит вина.

— Чёрт. Не должен был.

Ноа сквозь зубы:

— Да ну? Тебе голову пора лечить. Ты нас всех угробишь.

Я снова смотрю на Изель. Она всё так же смеётся, не подозревая о происходящем. И в груди боль. Я не могу позволить чувствам её разрушить всё, к чему шёл. Но именно они сейчас и съедают меня.

Колтон достаёт аптечку и перевязывает Ноа.

— Рик, поговори с ней. Разберись, что между вами. Потому что вот это, — он показывает на кровавый стол, — долго не протянет.

Глава 22

Изель

Я продолжаю беседу с Мартином. Он бросает на меня любопытный взгляд, глаза скользят к разбитой губе. Ага, Виктор слегка переусердствовал, но синяки и ссадины для меня не новость. Бывало и хуже.

— Ты ведь обожаешь, когда Виктор бесится, да? — ухмыляется Мартин.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно:

— Не даёт заскучать.

Мартин откидывается на спинку:

— И как долго ты сможешь это тянуть?

Я фыркаю и делаю глоток кофе:

— Сколько понадобится.

Я чувствую взгляд Ричарда на себе — жгучий, неотступный. Заставляю себя не встречаться с ним глазами, не признавать его присутствия. Но я знала, что он здесь, ещё до того, как услышала его голос.

— Ты мне чего-то не договариваешь, Изель. Что у тебя с мистером ФБР вон там? — спрашивает Мартин.

Я бросаю короткий взгляд в сторону Ричарда:

— Ничего, Мартин.

— Врать ты всегда умела паршиво. Но ладно, как знаешь. Только не позволяй тому придурку залезть тебе в голову.

Ирония в том, что именно Мартин читает мне лекции о придурках. У него своих тараканов хватает, и разбирать их я сейчас не настроена.

— Слушай, Иззи, помни, зачем ты здесь. Ты используешь его, чтобы получить своё. И только, — продолжает Мартин.

Я вытягиваю улыбку, не доходящую до глаз:

— Я знаю, что делаю, Мартин.

— Знаешь? — он приподнимает бровь. — Ты ведь не случайно влезла во всё это. Только не вздумай влюбляться. В плане такого пункта нет.

Я киваю, успокаивая его, но стоит ещё раз взглянуть на Ричарда — внутри что-то болезненно сводит. Похоже, Мартин опоздал со своим советом.

Говорят, сломленные ангелы восстают из пепла. Пустая поэтическая чушь, попытка романтизировать боль и страдание. Сломленные ангелы — не те, что на дешёвых картинках: без нимбов, без блестящих крыльев. Их крылья рваны, перья измазаны кровью и сажей. Это те, кто прошёл через ад и обратно, увидел худшее, что может предложить мир, и выжил — но заплатил. Они циничны, измотаны, их красота испещрена шрамами — историями боли, предательства и такой одиночности, которую не объяснить.

Я думала, что смогу стать таким ангелом, когда принцесса Диснея мне не досталась. Но жизнь не прощает. Она не позволяет быть принцессой — ни целой, ни сломанной. Она позволяет быть лишь сломанным человеком. Ломает там, где не ждёшь, отнимает части тебя, которых, казалось, нельзя потерять. И стоит тебе собрать себя заново — она разбивает снова, оставляя гадать, станешь ли когда-нибудь цельной.

Ричард — напоминание о потерянных осколках, о частях меня, которые уже не починить. Он заставляет чувствовать, тормошит те эмоции, без которых я, как я думала, стала сильнее. И худшее — крошечная, сломанная часть меня этого жаждет. Жаждет его. Даже понимая, что именно он может окончательно меня добить.

— Между прочим, должна сказать спасибо, — говорит Мартин, и я бросаю на него скептический взгляд. За что это ещё?

— Что ты несёшь?

Мартин усмехается, смакуя интригу:

— Я, вообще-то, принимаю на себя угрозы. Лунатик грозился меня прикончить.

Я смеюсь — нелепость ситуации почти смешна. Для меня угрозы — подписка «день через день», но чтобы Мартин попал под раздачу — это новенькое.

— Ты смеёшься, а я, между прочим, в тюрьму сажусь, — говорит он, больше забавляясь, чем тревожась.

Я отмахиваюсь:

— Остынь, Мартин. Я вытащила Лиама — вытащу и тебя. Ты всегда умел вляпываться.

Он ухмыляется, откидываясь с небрежным шиком — и раздражающим, и почти обаятельным:

— Тут ты права. Но серьёзно, Изель, каков план?

Я делаю ещё глоток, обдумываю:

— Сначала — Луна. Разберусь с ней, а потом — вломимся в дом Лиама. У него есть информация, которой нельзя увидеть свет.

— Взлом и проникновение. Вот это разговор.

Я не могу отделаться от чувства, что Ричард смотрит. Взвешивает. Судит. И меня греет мысль, что я свожу его с ума.

Смех Мартина и его беспечность немного разряжают тяжёлый воздух кафе. Но когда я снова смотрю на столик Ричарда — их уже нет. Я перегнула? Он ушёл из-за нашего разговора?

На секунду кольнуло чувство вины. Я так увлеклась перепалкой с Мартином, что не заметила, как Ричард ушёл. Но я быстро глушу этот импульс. Он — осложнение, не центр моей вселенной. Сейчас — Луна. Лиам. И ничто не станет у меня на пути.

Я запихиваю мысли о Ричарде в дальний угол, пусть там кипят. Оглядываюсь по залу — нетерпение растёт.

— Пора сворачиваться, — обрываю я его болтовню. — У нас свидание с Луной.

Мартин приподнимает бровь, усмешка играет на губах:

— Это у тебя свидание с Луной. Справляйся одна, Иззи. У меня дела поважнее.

Я закатываю глаза:

— Ладно. Можешь не участвовать, трусишка.

— Спасибо огромное, — огрызается он, и у меня вырывается смешок.

Я не отвечаю. Отодвигаю стул, бросаю на стол деньги и поднимаюсь. Лёгкой походкой выхожу к двери, оставляя Мартина с недопитым кофе и кислым настроением. Прохлада на улице обдаёт лицо — то, что надо.

Парковка тянется морем машин, ни одной явной цели. Я тянусь за телефоном, но вдруг чувствую взгляд. Волосы на затылке встают дыбом.

Я слишком долго бегала, чтобы не распознавать это ощущение. На меня смотрят. Не случайный прохожий — взгляд опытный. Я окликаю, голос режет тишину стоянки, но ответа нет.

Я иду дальше, ускоряю шаг. Неловкость расползается липкой накидкой. Зову снова — настойчивее. В ответ — лишь эхо.

Я оборачиваюсь — и меня резко прижимают к холодной стене. Ладонь закрывает рот. Я уже готова выдать тираду из матов, когда ловлю взгляд нападавшего.

Знакомая синева.

Я знаю эти руки, эту силу. Одна часть меня сопротивляется, другая — тянется, как бы больно это ни было.

Хватка слабеет ровно настолько, чтобы я смогла говорить, и я сверлю его взглядом, способным заморозить ад.

— Какого чёрта, Ричард?

Он молчит, глаза ищут в моих что-то своё. Я упираюсь ладонью ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, — тщетно. Он только ближе, а я будто растворяюсь в бетоне.

Его взгляд прикован к моим губам, и вдруг он поднимает руку — кончики пальцев едва касаются распухшей губы. Меня пробирает дрожь.

Глаза сами закрываются — я жадно ловлю это касание, от которого отказалась. Прошло всего несколько часов, но кажется вечностью. И я ненавижу, как сильно скучала.

С закрытыми глазами слышу его шёпот:

— Кто это сделал?

Я распахиваю веки. Пускать его внутрь нельзя. Нельзя показывать трещины. Я пытаюсь оттолкнуть его ещё раз — слабая попытка вернуть контроль. Ричард, как всегда, сильнее. Или я слабее, когда дело касается его.

Саркастическая улыбка сама всплывает — мой рефлекс-щитоносец:

— Ну вы же знаете, старший спецагент Рейнольдс, я люблю пожёстче.

Его хватка крепнет, собственническая, без слов понятная. Сквозь зубы срывается тихое проклятье.

— Изель, не играй со мной сейчас. Кто это сделал?

Я закатываю глаза:

— Имеет смысл? Ты всё равно ничего не сможешь.

— Я разорву этого человека на куски, — огрызается он.

Я вскидываю бровь, нарочито восхищённо:

— Какой рыцарь. Если б ты на это был способен, я бы не ушла.

Он пропускает укол мимо:

— Это был тот, с кем ты сидела?

В голосе — нотка ревности. Я попала в нерв.

— Нет, — отрезаю я.

— Тогда кто, чёрт возьми? — хватка сильнее, злость от него волнами.

— Не твоё дело, разве нет?

— Не вынуждай меня злоупотреблять полномочиями, Изель, — ровно, но жёстко. — Я возьму запись с камер у менеджера. Или Ноа взломает весь этот чёртов квартал — и мы узнаем, с кем ты была.

Я снова закатываю глаза — на этот раз демонстративнее:

— С Мартином. Моим двоюродным братом. Доволен?

— Какого чёрта он здесь делал?

— Хотел увидеться, Ричард. Ты держал меня взаперти больше месяца, помнишь? «Защита свидетелей», как ты это назвал. Теперь, когда я наконец на свободе, Мартин решил проверить, как я. Не то чтобы это тебя касалось.

Я пытаюсь обойти его, но он не отступает. Делает шаг ближе:

— Я должен извиниться.

— Не сработает, — отрезаю холодно. — Я у тебя была подозреваемой. Помнишь? Тебе бы в моё прошлое копнуть ещё глубже.

Его взгляд мягчеет, и, увидев вину на его лице, я чувствую, как это режет меня саму. Ненавижу — что я толкаю его на эту боль. Но показать нельзя.

— Я облажался. Не должен был относиться к тебе как к подозреваемой, — говорит он тихо.

— Ты нарушил мою приватность. Ковырялся в моём прошлом, не считаясь ни с чем. Ты понимаешь, как это чувствуется?

Его рука тянется нерешительно, пальцы едва касаются моей щеки — чувственное касание.

— Я знаю, — говорит он. — И прости. Я думал…

— Это никогда не было про мою безопасность? — я усмехаюсь.

— Это было про твою безопасность, — настаивает Ричард.

— «Безопасность»? — переспрашиваю я, не веря. — Затащить меня в укрытие, не дав даже возможности защитить себя, — это не похоже на безопасность. Это похоже на то, что ты хотел контролировать историю.

— Я действовал по приказу, — огрызается Ричард. — И трудно меня винить за паранойю после того, как ты и глазом не моргнула, когда твою соседку так зверски убили.

Я смеюсь — сухо, пусто, и больнее, чем хочется признавать:

— То есть это твоя отговорка? Я отреагировала не так, как ты ожидал, — значит, я подозрительная?

— Изель, ты должна понять…

— Понять что? — обрываю я. — Что ты готов поверить обо мне худшее, потому что так удобнее? Спойлер, Ричард: кошмары — это моя жизнь, а закрыть глаза — значит нажать «повтор». Ты знаешь, каково это — просыпаться среди ночи, захлёбываясь воздухом, потому что до сих пор чувствуешь на горле руки собственного отца?

Выражение Ричарда меняется — от раздражения к растерянности:

— Уилл пытался тебя убить?

От шока у меня леденеет кровь:

— Что ты знаешь об Уилле?

— Достаточно, чтобы понять: мне нужно его найти. А когда найду — убью, — отрезает Ричард.

Я не успеваю осмыслить его слова — он разворачивается на каблуках и уходит.

— Ричард, подожди! — тянусь я.

Но он не оборачивается. Мои слова тонут в пустоте, а он исчезает из виду. Волна паники накрывает, я провожу рукой по волосам и чертыхаясь, проклинаю себя за лишнее. Как я могла быть такой дурой?

* * *

Стертый бетонный пол склада принимает мои шаги. Тишину нарушают лишь скрип ржавого металла да мой собственный шорох. Луна здесь — привязанная к стулу, с куском скотча на губах. Работа Мартина, без сомнений. Раз уж он так заморочился, значит, Луна ему реально мешала.

Я подхожу и срываю с неё ленту.

— Сучка, — шипит Луна и сверлит меня взглядом. — Ты вообще что творишь?

Я не отвечаю. Вместо этого хватаю её телефон со стола и включаю. Мартин хорошо постарался — код взломан. Я вижу все сообщения, звонки, всё.

— Я позвоню Ричарду, — говорю, держа телефон как оружие. — И ты скажешь ему, что с тобой всё отлично, ты на чёртовом отпуске.

— Серьёзно думаешь, он такой тупой?

Я смотрю холодно:

— Сделай, как сказано, иначе следующее, что увидишь, — это дуло пистолета. И я не дрогну. — Я постукиваю оружием по бедру.

— Ладно.

Я набираю номер Ричарда и включаю громкую связь. С помощью Мартина мы уже «сдвинули» геолокацию телефона Луны — прямо в Холлоубрук. План — убедить ФБР, что Луна далеко отсюда. Линия соединяется, и встревоженный голос Ричарда заполняет воздух.

— Луна? Ты в порядке?

Луна косится на меня — немой вопрос. Я едва заметно киваю: играй. Она вздыхает в трубку, изображая усталость:

— Да, я в порядке. Мне просто нужно было побыть одной.

Ричард не звучит убеждённо:

— Ты уверена? Твою машину нашли в лесу. Внутри — мёртвое тело.

Глаза Луны расширяются — на миг она действительно ошеломлена. Бросает на меня взгляд.

— Охренеть, — выдыхает она; в её игре появляется настоящая нотка. — Труп? Какого чёрта?

— Я не знаю. Пытаюсь всё сложить. Ты точно в безопасности?

Луна снова смотрит на меня, и между нами пробегает молчаливый сигнал. Я киваю: продолжай.

— Да, со мной всё нормально. Я вообще не в курсе. Я так же в шоке, как и ты. Может, чья-то тупая шутка.

— Луна, это серьёзно. Мне нужно знать, что ты в безопасности и что ты тут ни при чём.

— Серьёзно, Рейнольдс? Думаешь, я бы в такое вляпалась? Я ничего не знаю ни о каком трупе. Я услышала громкий звук, вышла проверить, вернулась — а машины уже нет.

Я наблюдаю. Игра у Луны неплохая, но Ричарда так просто не провести.

Я обрываю звонок, пресекаю его настойчивые вопросы. Любит он совать нос, куда не следует. Возвращаюсь к делу — отрезаю новый кусок ленты, чтобы снова заклеить Луне рот.

— Тебе необязательно это делать, — просит она. — Правда, не надо.

Я не отвечаю. Сосредотачиваюсь на звуке — липкая полоса с тихим треском сходит с рулона.

— Я тебе не враг, Изель. Я понимаю, тебе досталось. Но я не затем, чтобы усугубить.

Я поднимаю бровь:

— У тебя совсем нет инстинкта самосохранения, да?

— Ты ведёшь себя неразумно, — возражает она. — Если бы я хотела тебя сдать, я бы не врала Ричарду. Я на твоей стороне.

Я коротко смеюсь, горько качая головой:

— С доверием у меня нынче дефицит.

Доверие — шутка. Как верить в «хороших людей», если от них ты видела только жестокость?

— То, что тебя предали несколько человек, не значит, что все такие, — настаивает она.

Теперь понятно, почему Мартин хотел её «приглушить». Болтушка не унимается. Почти смешно. Я усмехаюсь этой мысли и качаю головой.

Я подхожу ближе. Луна настороженно следит за каждым моим шагом. Я мягко прижимаю ленту к её губам — её протесты и мудрости снова тонут в клейкой тишине.

— «Несколько человек» — это всё, что у меня когда-либо было, — говорю я вполголоса, скорее себе, чем ей.

Глава 23

РИЧАРД

Раздражение бурлит во мне, как ток по оголённому проводу, пока я веду машину по тёмным улицам, ведущим в Холлоубрук. Звонок с Луной выбил меня из равновесия, и в отместку я сжимаю руль так сильно, что суставы побелели.

Я набираю Эмили. Она берёт трубку не сразу.

— Эмили, ты отследила звонок Луны?

Короткая пауза.

— Да. Он идёт из её родного города, Холлоубрука.

Я с силой хлопаю ладонью по рулю.

— Чёрт! — ругательство вырывается само, сырой выплеск раздражения. Колтон, сидящий рядом, бросает на меня тревожный взгляд, но я слишком погружён в себя, чтобы замечать.

— Рик, может, ты всё накручиваешь? — осторожно предлагает он. — Может, Луна и правда вернулась домой.

Я резко качаю головой:

— Нет, Колтон. Её держат против воли. Это отвлекающий манёвр, попытка сбить нас со следа.

Колтон хмурится, сомневаясь:

— Может, это совпадение. Люди возвращаются домой, и странности случаются.

— Это не совпадение. Луна не исчезает на часы, а потом вдруг звонит именно из родного города. Не после всего, что было. Не когда всплыл труп. Это постановка. Кто-то делает вид, что она в безопасности, чтобы мы перестали искать.

Ноа с заднего сиденья встревает:

— Логики мало. Зачем похищать, если не для вреда?

— Не знаю. Но ясно одно: у того, кто её держит, другая цель.

— То есть, по-твоему, этот похититель ещё и с моралью? Ради дела похищает?

Я веду машину, но мысли уползают в сторону. Снова и снова возвращается разговор с Изель, каждое её слово, каждый взгляд. Я встряхиваю головой, концентрируясь на дороге.

— Ноа, когда закончились убийства в Холлоубруке?

Тот хмурится:

— Лет шесть назад. Тогда «Холлоубрукский мясник» пропал. Почти сразу начался Билли Брук в соседнем городе. Потом — «Слэшер», два года назад, когда Брук остановился. И тут же появился «Страйкер», когда исчез Слэшер.

— А если это один и тот же человек? — слова слетают, как удар. — Подумайте: стоит одному прекратить — другой тут же начинает.

Колтон качает головой:

— Слишком притянуто. У каждого свой почерк, свой метод. Редко кто так кардинально меняется.

Ноа щурится:

— Погоди. Сначала ты говорил, что они связаны. Теперь — что это один и тот же?

— Слушайте, — я собираю обрывки. — Изель была в Холлоубруке, когда начались убийства. В Бостоне — когда Билли Брук устроил резню. В Сиэтле — при «Слэшере». И сейчас она в Вирджинии, когда вылез «Страйкер». И убийства прекратились, как только её засунули под защиту свидетелей.

Колтон присвистывает:

— Хочешь сказать, убийца всё время рядом с Изель?

Я медленно киваю, сожалея, что сказал это вслух:

— Именно. И у меня есть догадка, кто.

Я набираю Эмили. Она отвечает со второго гудка.

— Эмили, мне нужна любая информация о человеке по имени Уилл.

— Какой Уилл? — недоумённо спрашивает она.

Я осознаю, что не уточнил у Изель:

— Всех Уиллов в Холлоубруке. Начни с этого.

Ноа нахмурился:

— Кто такой Уилл?

— Её отец, — отвечаю. Слова звучат горько.

Почему я вообще цепляюсь за Уилла? Может, потому что устал от дела Страйкера и хочу вцепиться в того, кто причинил Изель боль. А может, потому что нутро орёт — он связан.

Колтон качает головой:

— Ты подозреваешь, что убийца — отец Изель?

— Да. Это объясняет её письма. Предупреждения, но на расстоянии.

Я смотрю на Ноа. Тот морщится:

— Нелепо. Она жила у тебя дома днями. Если отец замешан, почему она ничего не сказала?

Я вздыхаю, проводя рукой по волосам:

— Помнишь, я говорил, что автор писем может быть под угрозой? Она не могла рассказать, потому что боится. Она сказала, что он пытался её убить. Может, это способ держать её в узде.

— Или это сама Изель, — бросает Ноа.

— Нет, — отвечаю твёрдо. — И не потому, что я к ней неравнодушен. Наш маньяк жаждет власти. А Изель… она другая. Она подчиняется.

Колтон фыркает:

— Подробностей лишних, Рик.

Он шутит, но я вижу — он понимает. А Ноа продолжает думать, в глазах мелькает память.

— Мы не можем исключать женщину. Доминирование — не только мужское.

Он прав, как бы я ни сопротивлялся. И всё же мысль, что это Изель, режет.

Да, она была в эпицентре каждой волны убийств. Но в ней нет мотива. Она не подпадает под профиль.

Я отбрасываю сомнения:

— Не будем прыгать к выводам. Держим курс по уликe. А пока — главное: найти Луну.

И тут звонок. Уилсон.

— Где вы?

— Еду в Холлоубрук. Телефон Луны отследили там.

— Луну нашли?

— Не совсем. Она соврала про отпуск. Думаю, её похитили и пытаются скрыть.

Долгая пауза.

— Возвращайся в бюро, — голос Уилсона ледяной. — Нужно сосредоточиться на Страйкере. Время критическое. Никаких отвлечений.

— Уилсон, её жизнь под угрозой. Мы не можем бросить её.

— Ты её не бросаешь, — обрывает он. — Другие займутся. Твоя задача — Страйкер. Он важнее одной Луны.

— Но…

— Приказ есть приказ, — резко обрывает он. Щелчок — связь прервана.

Я бью кулаком по рулю. Сигнал клаксона рвётся наружу. Колтон и Ноа переглядываются, когда я резко разворачиваю машину обратно, в Вирджинию. Каждый километр прочь от Холлоубрука — предательство Луны.

— Сволочь, — шепчу я.

Уилсон — начальник, но его равнодушие к Луне точит меня. Хочется орать. Но и это бессмысленно. Приказы выше личного.

Дверь офиса распахивается. Я вхожу. Стол завален папками, вокруг кружат Ноа, Колтон и Эмили. Я скидываю пиджак, ослабляю галстук. На столе — папка по делу Страйкера.

— Эмили, что с Уиллом?

Она поднимает глаза:

— Пока пять тысяч восемьсот девятнадцать совпадений. Имя не редкое.

Я сжимаю переносицу:

— Ладно. Дай список.

Пока она работает, я достаю телефон и набираю Изель. Гудки, гудки… никакого ответа. Чёрт. Сейчас, когда она нужна. Если Уилсон узнает про мои догадки, он тут же спишет всё на неё. Для него важен быстрый отчёт, а не правда.

— Начнём с начала, — говорю. — Энджи Суэйер — первая жертва. Страйкер начал именно с неё.

Ноа поднимает бровь:

— Почему с Энджи? Жертв было много.

— Она ключ. От неё начинается след.

Колтон уточняет:

— План такой: копаем её жизнь? Семья, друзья, враги?

— Всё. До питомцев включительно. Страйкер оставил хлебные крошки — и первая из них Энджи.

— Я пробью её соцсети, почту, всё подряд, — врывается Эмили.

— И пока Эмили ищет, мне нужны дела Холлоубрукского убийцы, Слэшера и Билли Брука, — приказываю.

Эмили скептически щурится:

— Думаешь, наш Страйкер — подражатель?

— Нет. Думаю, это один и тот же человек.

— Но Билли Брук сидел. Потом его нашли мёртвым в камере. Он признался.

Я откидываюсь в кресле, складывая пальцы домиком:

— Думаю, его заставили.

— Рик, это натянуто. И вообще — почему ты считаешь, что это один и тот же убийца?

Ноа даёт знак Эмили следовать за ним.

— Пойдём, я тебе всё объясню, — говорит он и выводит её из офиса.

Я сосредотачиваюсь на фотографиях с места преступления — дело Энджи Суэйер. Колтон возвращается, кладёт на стол папки, которые я запросил.

— Держи, — говорит он и садится напротив. — Давай посмотрим, выдержит ли твоя теория проверку.

Я начинаю раскладывать папки, перебираю их с той концентрацией, что рождается только из отчаяния.

— Есть какие-то зацепки по письмам, что мы отдали в прессу? — спрашиваю, не поднимая головы.

Колтон качает головой:

— Ничего стоящего. Лишь толпа психов и любителей внимания.

Чёрт. Я рассчитывал на удар в цель, на зацепку, которая укажет дорогу. Но если верить инстинкту, а он орёт, что отец Изель замешан, — тогда есть шанс, что её заставляют его прикрывать. Это объяснило бы её письма — если это она. Подсказки из тени, не руша своей жизни.

Я открываю на компьютере её досье, достаю из ящика письмо. Нет ни одного официального документа с почерком, чтобы сравнить напрямую.

Колтон замечает, чем я занят, и подозрительно щурится:

— Рик, что ты творишь?

— Ты же говорил, что в Холлоубруке проверял её школьные записи? — спрашиваю вместо ответа.

— Проверял. Совпадает. А что?

— Подними их, — говорю я, освобождая место на столе. — Хочу взглянуть.

Колтон ищет в почте, находит нужное и протягивает мне телефон. Я листаю документы.

Есть анкета, заполненная от руки.

Колтон продолжает смотреть, и его настороженность переходит в тревогу:

— Ты что делаешь?

Я не отвечаю. Сравниваю наклон букв, петли, силу нажима. Почерк не совпадает.

Пусто. Я надеялся, что Изель окажется просто жертвой, а не сообщницей или чем-то хуже.

Колтон ждёт объяснения. Я должен его дать, но слова застряли. Я возвращаю ему телефон и ухожу с головой в файлы. К счастью, он отступает.

Я начинаю сопоставлять дела. Во всех четырёх случаях оружие одно — нож. Не сенсация для серийника, но всё же. Общая точка, требующая внимания.

Перелистываю дело «Слэшера». И вдруг взгляд цепляется: рукоять ножа сделана из змеиного дерева. Древесина редкая, характерная. Сужает круг поиска. Но вот беда: образцов из других дел у меня нет, чтобы сравнить.

Пальцы нервно отбивают ритм по столу. Кроме Изель, что ещё связывает все эти дела? Нож — да. Но должен быть мотив. Связь жертв. Что-то большее, чем жестокость.

Я погружаюсь в разматывание клубка, когда в офис врывается Эмили. Она суёт мне ноутбук.

— Рик, ты должен это увидеть.

Я поднимаю бровь, беру ноутбук. На экране — страница Facebook, мемориал Энджи Суэйер.

И картинка, что встречает меня, пронзает холодом. Я замираю.

— Какого чёрта… — вырывается у меня сквозь зубы.

Глава 24

ИЗЕЛЬ

Я откручиваю крышку бутылки и делаю долгий глоток. Холодная вода даёт лишь временное облегчение от вихря эмоций Луны, сгустившегося в воздухе. Она всё ещё привязана к стулу, но я сняла кляп, чтобы накормить её. Конечно же, она не замолчала ни на минуту — только и твердит о трупе в своей машине.

— Тебе бы поработать над инстинктом самосохранения, Луна. Орать на того, кто держит тебя связанной, — не лучший вариант, — замечаю я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Луна сверлит меня взглядом:

— Ты совершаешь огромную ошибку. Ричард и остальные всё раскроют. Они придут за мной.

— Я этого и хочу, — я приседаю, оказываясь с ней на одном уровне.

Луна бледнеет:

— Зачем?

Я ненадолго задумываюсь, решая, сколько ей открыть:

— Потому что единственный способ добраться до Лиама — это отвлечь их погоней за призраками в Холлоубруке.

Её глаза расширяются от ужаса и понимания:

— Что ты собираешься сделать с Лиамом?

Я не отвечаю. Встаю и начинаю мерить шагами помещение, достаю телефон и просматриваю запись, что прислал Мартин. Луна следит за каждым моим движением.

— Почему Ричард едет в Холлоубрук?

— Как ты вообще нашла труп, чтобы отвлечь его?

Я игнорирую её, сосредоточившись на экране. Там — Лиам. Он сидит в забегаловке, мрачно прихлёбывает кофе. Потом, скорее всего, пойдёт искать стрёмную работу — на что-то большее его давно не берут. После смерти сестры он скатился в наркотики и алкоголь. Его жизнь — руины. И всё из-за меня. Поэтому я не позволила Ричарду посадить его. Тюрьма ничего бы не исправила. Это было бы ещё одно пятно в моей вине. А я и так тону в ней.

— Почему в моей машине оказался труп? — не унимается Луна.

Наконец её бесконечные вопросы прорывают моё терпение. Я делаю вид, что мне всё равно:

— Просто небольшой подарок. Думала, ты оценишь.

— Чей это труп?

Я позволяю тишине повиснуть между нами, прежде чем ответить:

— Того, кого я хочу, чтобы нашли. Кого твой отец не смог спасти.

Луна сжимает зубы:

— Он не хотел этого, и ты знаешь. Он не был чудовищем.

— Не знаю, Луна. Кто сказал, что он не был таким?

Она дёргается в путax, её злость прорывается наружу. Потом — удар в другое место, в то, где больнее.

— Ты ведь не понимаешь? Мой отец никогда бы намеренно не причинил вреда. А ты можешь сказать о себе то же самое, Изель?

— Что это значит? — резко бросаю я, но голос предательски дрожит. Луна сразу чувствует, что попала в точку.

На её губах появляется кривая усмешка:

— Ты думаешь, я не понимаю, зачем ты пыталась выставить себя подозреваемой?

— Откуда ты… — слова вырываются прежде, чем я успеваю сдержаться. Она ведь не профайлер. Как, чёрт возьми, она догадалась? В голове каша, и я лишь пытаюсь вернуть контроль. — Держись за свою работу, Луна. Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — её голос становится ядовито-уверенным. — Ты хотела втянуть Ричарда, верно? Затащить его в Холлоубрук, чтобы он сделал за тебя грязную работу. Ты так жаждешь мести, что готова утянуть за собой кого угодно.

Мне хочется сорваться, заткнуть её, но я делаю обратное — подыгрываю.

— Он федеральный агент, Луна. Одной никчёмной жизнью больше — одной меньше… Для него это не важно. Он видел хуже. Делал хуже. Если смерть мерзавца спасёт других, то это победа.

— Дело не в том, сможет ли он. Дело в том, что это с ним сделает. Ричард убивал раньше, но каждое убийство лежит на нём камнем. Это не то, что можно стряхнуть, как пыль. — Её голос звучит как лекция. — С первого дня нам вбивают: жизнь священна. Стоит начать делать исключения — и ты уже не тот человек. Ты рушишь его.

Я пытаюсь отмахнуться, но слова застревают под кожей.

— Ты вредишь Ричарду, — продолжает она. — И прекрасно это знаешь. Он влюблён в тебя. До безумия.

Удар попадает прямо в сердце.

— Ты не святая, Изель. Все вокруг облажались, но ты не лучше. Ты угрожаешь мне, хотя я готова была встать на твою сторону.

— На мою? — я смеюсь сухо. — Думаешь, я идиот? Ты бы воткнула нож в спину при первой возможности.

— Я не твой враг. Ты прячешься, изолируешься. А тебе нужны союзники. Нужен он.

— Пусти Ричарда в мою жизнь? — я усмехаюсь. — И что, он бросит карьеру ради игры в Бонни и Клайда?

Ответа нет.

— Скажи, Луна, — я прищуриваюсь. — Он станет закрывать глаза на мои поступки? Врать ради меня? Покрывать убийцу?

Она молчит, и я вижу сомнение в её глазах. Мы обе знаем: Ричард на это не пойдёт.

— Видишь? Даже ты не можешь сказать обратное. Он никогда не предаст свой значок.

Я отвожу взгляд:

— Каждый раз, глядя на него, я вижу жизнь, которой у меня не будет. Человека, которым я не стану. Он — добро. А я — его противоположность.

— И ты думаешь, отталкивая его, ты его спасаешь? — резко бросает Луна.

— Да. Я спасаю его от себя. От того, что тащится за мной.

— Нет, Изель. Ты лишаешь его выбора. И себя — шанса быть другой.

Я шепчу, не думая:

— Простит ли он меня за убийство?

Луна отворачивается.

— Ты же понимаешь, он всё равно свяжет все убийства с тобой. Рано или поздно.

Я запрокидываю голову, уставившись в потолок. Она права. Я знала это давно. Но услышать вслух — совсем другое. Я опускаю взгляд обратно:

— Значит, нужно торопиться.

— Только не заставь Ричарда быть тем, кто тебя остановит. Он этого не переживёт.

Я криво улыбаюсь, слишком натянуто:

— Не волнуйся. Умирать я не собираюсь.

— Ты не выдерживаешь замкнутых стен. Стоит загнать тебя — сбежишь снова.

— Верно, — я киваю. — Но ради Ричарда… я повторю, если придётся. Я в долгу перед ним.

Я почти у двери, когда останавливаюсь. Оборачиваюсь, и слова выходят тише шёпота:

— Труп. Я знала, где он, потому что избавилась от него сама.

Глаза Луны расширяются. Она безмолвно открывает рот. Осуждение в её взгляде давит на меня холодным грузом.

Я отворачиваюсь. Этот взгляд — хуже любых слов. Сожаление, жалость, нежелание видеть во мне человека. Я ненавижу его.

Без лишних слов я выхожу. И лишь у самой двери позволила себе слабость — одна-единственная слеза скатилась по щеке. Я быстро стираю её. Никто не должен видеть.

Я замираю на мгновение, собираясь с силами. Глубоко вздохнув, толкаю дверь и выхожу наружу. Двигаюсь вперёд, шаг за шагом: остановишься — начнёшь думать, задумаешься — начнёшь чувствовать, а этого я позволить себе сейчас не могу.

* * *

Ночной воздух прохладен. Я присаживаюсь у двери квартиры Лиама и привычно взламываю замок. В ухе зудит голос Мартина, противный, как комариный писк:

— Давай быстрее, Изель. Лиам может вернуться с минуты на минуту.

— Может, если бы ты за ним следил, мы бы не беспокоились, что он появится, — бормочу я, сосредоточившись на замке. Щёлчок — и ручка поворачивается. — Кстати, чем ты занимался, пока я была занята Луной?

— Эм... наблюдал, — выдает он нелепую отговорку.

Я закатываю глаза:

— Лжец чёртов. Если Лиам войдёт, я скормлю тебя волкам, клянусь.

— Да ладно тебе. Просто поторопись.

Я проскальзываю внутрь, тихо закрываю дверь. Взгляд скользит по гостиной: бутылки, грязная одежда, контейнеры из-под еды. Всё предсказуемо.

Начинаю с журнального столика — старые чеки, неоплаченные счета, заначка травы. Ничего полезного. У книжной полки книги стоят больше для вида. Проверяю за ними — пусто.

— И что ты ищешь? — снова лезет Мартин.

— Флешку, — шепчу.

— Уверена, что Виктор в этот раз дал верную наводку? Он же уже четырнадцать раз гонял тебя по ложному следу.

— А у меня есть выбор? — цежу сквозь зубы. — Так что заткнись и дай работать.

В углу — письменный стол. Верхние ящики — ручки, скрепки, всякий хлам. Но внизу — маленький замкнутый ящичек. Бинго.

Щёлк — замок сдаётся. Фотографии, стопка писем. Никакой флешки.

— Чёрт, — шиплю я и оглядываю комнату. Под кроватью торчит небольшой сейф.

— Есть идеи по коду? — спрашиваю в микрофон.

— День рождения. Или сестры. Он был одержим её смертью.

Пробую дату его рождения. Нет. Сестры. Нет. Несколько комбинаций подряд — всё мимо. Я рычу от злости.

— Попробуй свой, — предлагает Мартин.

— Ты издеваешься? Это самая тупая идея на свете.

— Ну а лучше есть?

Я стискиваю зубы. — Да, любая.

Он усмехается:

— Давай, вдруг судьба.

Я набираю свой день рождения — и сейф щёлкает.

— Похоже, судьба на твоей стороне.

— Заткнись, — роняю я, распахивая дверцу.

Наличные, пистолет — и флешка. Вот она.

— Нашла, — быстро прячу её в карман.

— Отлично. Теперь вали оттуда, пока Лиам не вернулся.

— Уже ухожу.

Я приоткрываю дверь... и застываю. По коридору прямо ко мне идут Колтон и Эмили. Их здесь быть не должно. Паника сжимает горло, я тихо прикрываю дверь и прижимаюсь к стене.

— Мартин, здесь ФБР, — шепчу.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Они прямо у двери.

— Чёрт. Выбирайся немедленно.

— Спасибо, капитан Очевидность. Только я не могу пройти сквозь них.

Я осматриваю комнату. На ковре чуть приподнятый уголок. Я просовываю флешку под ткань — если меня возьмут, она останется.

— Изель, тебе нужно—

— Заткнись! — я вырываю наушник и раздавливаю каблуком.

Снаружи шаги замирают у самой двери. Сердце грохочет так, что кажется, они слышат.

— Слышал? — спрашивает Колтон.

— Показалось, — отвечает Эмили.

Я двигаюсь вдоль стены, используя мебель как укрытие. До ручки всего пара шагов...

И вдруг чья-то рука вцепляется в моё плечо. Ствол холодным уколом в спину.

— Развернись, — приказывает Эмили.

Чёрт. Поймана.

Я поворачиваюсь, и их лица меняются: из напряжённых — в изумлённые.

— Что ты здесь делаешь? — резко спрашивает Колтон.

Я закатываю глаза:

— Пришла к Лиаму. Хотела сделать сюрприз.

Эмили косо смотрит на взломанный замок:

— Сюрприз через взлом?

— Ну да, вежливо постучать было не вариант, — фыркаю я. — А вам-то какое дело?

Колтон шагает ближе:

— Мы ищем Лиама. К нему есть вопросы. И теперь они касаются и тебя.

— Отлично, — усмехаюсь я. — Будто у меня мало проблем.

Эмили сжимает пистолет крепче:

— Не играй с нами, Изель. Мы знаем, что ты связана с ним.

— «Связана»? — приподнимаю бровь. — Интересное слово. У нас с Лиамом... сложная дружба.

— Сложная? — парирует Эмили. — Тогда объясни, какого чёрта ты здесь делаешь.

Я смеюсь сухо:

— А что тут объяснять? Хотела увидеть старого друга. Как и вы. Только вот убивать никого не собиралась.

Они переглядываются, и я не могу прочесть их взгляды. Затем Эмили достаёт наручники.

— Ты арестована.

Щёлк — холодный металл сомкнулся на моём запястье.

— Серьёзно? За что? За незаконное проникновение? Ну, браво, — я шиплю.

— Ты подозреваемая в деле куда крупнее, — сухо отвечает Эмили. — Так что поедешь с нами.

Я бросаю последний взгляд на ковёр. Флешка ждёт там, как мина замедленного действия.

Снаружи Колтон задерживается — будет обыскивать квартиру. А меня запихивают в машину и везут в бюро.

* * *

В комнате для допросов меня встречают всё те же трое. Я опускаюсь на стул.

— Хочешь воды? — предлагает Ноа.

Я киваю, и пока он уходит, лениво оглядываю пустые стены.

Вернувшись, он ставит стакан. Я отпиваю, делая вид, что скучаю.

— Было бы разумно начать говорить правду, — предупреждает Эмили.

Я ухмыляюсь:

— Правда субъективна, дорогуша. Что ты видишь — не всегда то, что вижу я.

Ноа сжимает губы:

— Забавно, что ты всегда оказываешься рядом с местом преступления. Шестое чувство?

Я фыркаю:

— Скорее, беды сами меня находят.

Эмили щурится:

— Врать бесполезно. Ричард не любит, когда его водят за нос.

— Ужас как боюсь, — отвечаю я, хотя внутри всё сжимается.

Входит Колтон и садится напротив.

— Так что, Изель, расскажешь, зачем ты была у Лиама?

— Разве это не вопрос на миллион?

— Взлом чужого дома — это уже уголовное преступление, — напоминает он.

Я сухо смеюсь:

— Знаю.

Ноа пробует мягче:

— Нам нужно понять, что именно ты там делала.

— А кто знает? — пожимаю плечами. — Хотела пообщаться со старым другом.

Эмили наклоняется ближе:

— Взломом? Так ты общаешься?

— У всех свои способы воссоединяться. Попробуйте как-нибудь, — парирую я.

Я вижу, как их раздражает моё спокойствие. И это единственное оружие, что у меня осталось.

Глава 25

ИЗЕЛЬ

Дверь снова открывается со скрипом, и на этот раз в комнату врывается Ричард. Троица агентов разбегается, как тараканы, когда включается свет, а я остаюсь здесь, оценивая внезапное появление его знакомого лица. Смесь страха и странного чувства тоски скручивает мои внутренности, когда он смотрит мне в глаза.

— Все на выход! — Рявкает Ричард на троицу.

Агенты, не теряя ни секунды, спотыкаются друг о друга, чтобы поскорее убраться из "Доджа". Когда дверь за ними захлопывается, Ричард подходит к нам с таким видом, будто он хозяин этого места — и, соответственно, меня. Сначала он не произносит ни слова, просто закрывает дверь с тихим щелчком.

— Итак, что мы будем делать? Я слежу за каждым его движением, пытаясь скрыть беспокойство, ползущее по спине. — Ты хороший полицейский или плохой?

Он отвечает не сразу. Вместо этого он не торопится, снимает пальто и вешает его на спинку стула, как будто готовится к долгой ночи.

Мое сердце учащенно бьется, и я чувствую, как пульс стучит у меня в горле, но сохраняю нейтральное выражение лица, не желая показывать ему, что он выводит меня из себя.

Он начинает закатывать рукава, и каждая складка все больше обнажает его предплечья — сильные, с прожилками вен и умелые. Такие, которые могут проломить череп, даже не вспотев, или, может быть, прижать вас к себе так крепко, что вы забудете дышать.

Черт, я ненавижу, что он так хорошо выглядит, когда делает это, но, черт возьми, это заставляет меня на секунду забыть, где мы находимся. Возможно, арест — не самое худшее, что могло случиться сегодня вечером.

Он заканчивает закатывать рукава и подходит ко мне. Он слегка наклоняется в талии, так что оказывается прямо передо мной. Его рука скользит по моим волосам, пальцы перебирают пряди, прежде чем он откидывает их назад с такой силой, что я вздрагиваю.

— Плохой, — произносит он, прежде чем его губы впиваются в мои.

Его поцелуй собственнический, требовательный, как будто он может извлечь правду из самой моей души.

Я отвечаю с таким же страстным желанием, как и он, сбрасывая маску безразличия, за которую цеплялась. Его вкус одновременно и утешает, и мучает, напоминая о нашей связи, которую невозможно разорвать.

Он хватает меня за волосы и с силой стаскивает со стула. Стул с грохотом падает на пол, когда он роняет меня на стол.

Инстинктивно я обхватываю его ногами за талию. Он отпускает мои волосы, собственнически обхватывая меня за шею. Давление усиливается, и я хватаю ртом воздух между этими отчаянными поцелуями.

Мои руки в наручниках мешают, но Ричарду, похоже, все равно. Он отрывает свои губы от моих, оставляя огненный след на моей щеке, когда опускается ниже.

— Я все еще злюсь на тебя, — выдыхаю я между неглубокими вдохами.

— Я чувствую твой гнев... Его большая рука скользит вниз, обхватывая одно из моих запястий, закованных в наручники. Он медленно проводит ею вниз по своему телу, пока мои пальцы не натыкаются на его твердый член через джинсы. — Прямо здесь.

Манжеты, может, и натирают, но сила его прикосновений не позволяет думать ни о чем другом.

— Скажи мне, что ты этого хочешь.

Все, что я могу сделать, — это кивнуть, но Ричарда это не устраивает, он усиливает хватку на моем горле, перекрывая мне доступ воздуха.

— Да, — выдавливаю я из себя.

Его хватка немного ослабевает, и он стягивает с меня шорты, разрывая трусики. Он гладит мои складки, и я издаю стон, который звучит как тихое признание.

Теперь его пальцы дразнят мой вход, рисуя круговые узоры, используя мою собственную влагу. Он не трогает мой клитор и не сосредотачивается на более чувствительных местах, но предвкушение возбуждает.

Мои щеки вспыхивают от стыда, и я откидываю голову назад, закусывая губы.

— Ты хочешь большего? — он шепчет.

— А ты как думаешь?

Он хихикает, и это невыносимо сексуально.

— Скажи это.

Его пальцы продолжают делать свое дело.

— Черт, Ричард, — бормочу я. — Дай мне больше.

— Вот так, — мягко насмехается он. — Закрой глаза. Сосредоточься на том, что ты чувствуешь.

Мои руки, скованные наручниками, бесцеремонно оказываются между нами. Ричард поднимает их и толкает меня, пока я не оказываюсь распростертой на столе, так что мои руки и голова свисают с края. Мои ноги ослабляют хватку на его талии, когда он возвышается надо мной. Он приподнимает меня, более надежно укладывая на стол. Быстрым движением он стягивает с меня майку, обнажая грудь.

Его пальцы скользят по всей длине моей руки, очерчивая обманчиво нежную линию, останавливаясь чуть ниже локтя. Он нажимает там, и от этого легкого нажатия у меня по спине пробегает дрожь, которую я не могу подавить. Я сдерживаю стон, но он улавливает это.

— Боль и удовольствие, они здесь так близко соприкасаются... - бормочет он. — Есть причина, по которой некоторые места болят сильнее, чем другие. Я мог бы сделать так, чтобы эта боль казалась раем, или заставить тебя вспоминать о ней каждый раз, когда ты дышишь.

В его тоне — неприкрытая угроза, угроза, обернутая в бархат, заставляющая меня вздрогнуть, когда его большой палец проникает чуть глубже в это место. Я не вижу его, не могу прочесть намерения в его глазах, но прямо сейчас мне это как будто и не нужно. Мое тело реагирует на каждое прикосновение, на каждое изменение в его тоне, на каждый намек на удовольствие, которое он мне доставляет.

Острая боль пронзает меня, вырывая крик из моего горла, и мое тело дергается. Инстинктивно я вытягиваю запястья, и я чувствую, как металл глубоко вонзается в кожу, разрывая ее, а по рукам начинает стекать кровь. От жжения кружится голова, и мой крик эхом отдается в комнате. Но он не дает мне ни секунды на то, чтобы переварить это.

Его рот опускается ниже, и его губы касаются моего живота в подобии поцелуя, который слишком мягкий, слишком деликатный для того, как сильно он меня привязал. Его пальцы скользят по порезам на моих запястьях, пока не погружаются в свежую кровь, сочащуюся из тех мест, где металл впился в кожу. Он размазывает красное пятно по пальцам, словно наслаждаясь его видом, прежде чем поднести их к моим губам.

— Ты разлетишься вдребезги еще до того, как я начну.

Я приоткрываю рот, приглашая его войти. Я обхватываю губами его пальцы, ощущая металлический привкус собственной крови, когда посасываю их.

Его удовлетворение очевидно, когда по моей коже начинают пробегать мурашки страха. Его рука опускается ниже, задевая мои ребра, прежде чем остановиться прямо под грудью, и мое сердце начинает бешено колотиться.

— Назови свое имя, — требует он.

— Ты знаешь мое имя.

— Я спрашивал не об этом. Он двигает рукой, сильнее надавливая на то нежное местечко под ребрами. Это вызывает во мне острую боль, достаточную, чтобы сорвать сдавленный всхлип с моих губ. — Для протокола, — добавляет он почти насмешливо.

Мое дыхание прерывается, когда я сопротивляюсь, но, наконец, слова вырываются наружу.

— Изель… Бриаллин… Монклер.

— Хорошая девочка.

Одна его рука скользит к моему горлу и обхватывает меня за шею, но он не сжимает ее. Вместо этого он нежно поглаживает меня большим пальцем, насмехаясь над тем, как легко он держит меня, как мало я могу сделать под ним.

— Откуда ты?

Я прикусываю губу, мой голос становится едва слышен.

— Х-Холлоубрук.

— Ммм. — Его пальцы скользят вниз, дразня мой живот. Они опускаются ниже, колеблясь ровно настолько, чтобы заставить меня извиваться, прежде чем он погружает два пальца глубоко внутрь меня.

Он двигает пальцами, заставляя меня стонать при каждом нажатии на чувствительные, набухшие бугорки внутри меня. Его член сильно прижимается к моему бедру, и я терся об него.

— Сколько тебе лет?

Его губы у моего уха, а пальцы сжимают и разжимают его, находя каждое чувствительное местечко внутри меня и безжалостно обрабатывая его.

— Т-Двадцать шесть, — с трудом выдыхаю я, но это едва ли можно назвать словом.

Мои ноги дрожат, и я раздвигаю их еще шире, чтобы ему было удобнее меня обнимать.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

Мне удается пробормотать: — Проникновение и взлом.

Но я даже не уверена, услышал ли он это — черт, я сама себя едва слышу из — за шума в ушах.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что вот-вот разобьюсь вдребезги, он нажимает мне на шею, и боль пронзает меня насквозь. Я вскрикиваю, мое тело дергается в его объятиях, инстинктивно пытаясь избавиться от этого ощущения.

Боль ослабевает, когда он отпускает меня, его пальцы соскальзывают с моей шеи, и я, задыхаясь, выдыхаю:

— Вторгаешься на чужую территорию?

— Ты спрашиваешь меня или просишь?

Я едва успеваю ответить, как его рот смыкается на моем клиторе, и все связные мысли вылетают в чертово окно. Его язык кружит по моему клитору медленными, влажными движениями, каждое из которых направлено на то, чтобы заставить меня потерять остатки самообладания. Он издает низкий смешок, который вибрирует рядом со мной, и тепло его дыхания здесь заставляет меня застонать громче, чем я хотела.

Затем он полностью прижимается ко мне ртом, его язык опускается ниже, облизывая каждый сантиметр моего тела. Он исследует каждую частичку меня кончиком языка, прежде чем скользнуть глубоко внутрь.

— Боже, да, прямо здесь, черт возьми, — выдыхаю я, придвигая свои бедра ближе к его рту, как будто не могу выдержать и дюйма расстояния между нами. Его язык проникает глубже, извиваясь, надавливая на те места, от которых я разваливаюсь на части, мое тело сжимается вокруг него, пока он наслаждается каждой реакцией, каждым содроганием.

Кажется, что моя кровь бежит быстрее, горячая и стремительная, растекаясь по моему телу, заставляя меня чувствовать головокружение. Кажется, что каждая ее капля стекает все ниже, накапливаясь в этой невыносимой боли, которую его язык каким-то образом одновременно успокаивает и разжигает во что-то более острое.

Когда он снова скользит языком вверх, его зубы внезапно задевают мой клитор, и все мое тело вздрагивает, словно я подключена к проводу под напряжением. Одно это легкое касание подводит меня так близко к краю, что я едва не разбиваюсь. Боль становится острой, и я прижимаюсь к нему, готовая полностью потерять самообладание…

И тут он кусает меня.

Из меня вырывается крик, и это совсем не похоже на то удовольствие, к которому я готовилась. Боль настолько сильна, что ослепляет, и на мгновение я даже не могу дышать. Я извиваюсь под ним, пытаясь отстраниться, но он крепко держит меня.

— Почему… зачем ты это делаешь? — Выдыхаю я.

Он отстраняется, проводя кончиком языка по тому месту, где укусил меня, словно успокаивая боль.

— Ты знаешь почему, — бормочет он.

— Черт, ты... ты мучаешь меня.

У меня перехватывает дыхание, и слова проникают куда-то глубоко, заглушая все удовольствие, снова обостряя его.

— Это все? — Я тяжело дышу, извиваясь под его рукой. — Ты хочешь... сломать меня?

— Я хочу, чтобы ты умоляла меня. — Его пальцы двигаются, обводя плотное кольцо мышц, легкое, как перышко, прикосновение.

В его словах есть невысказанное требование, что-то, о чем он умалчивает, но я чувствую это так же ясно, как давление его руки на меня. Ему надоело ждать. Ему надоело преследовать. Если я хочу удержать его, если я хочу, чтобы он остался, мне придется впустить его, позволить ему увидеть все, что я скрывала за слоями лжи и уклончивости.

У меня сжимается грудь, и с каждым вздохом мне становится все труднее дышать, потому что внутри меня бушует битва. Я не могу потерять его. Я не могу. Но мысль о том, чтобы отдать ему ту часть себя, которую я всегда оберегала, словно разрывает меня на части.

Боже, шепчу я в своей голове, и мольба вырывается прежде, чем я успеваю ее остановить. Пожалуйста, пожалуйста, не дай мне потерять его.

— П-п-пожалуйста...

Его пальцы все еще сжимаются.

— Пожалуйста, что?

Его голос возвращает меня к реальности. Это напоминает мне о том, почему я все это время держала его на расстоянии вытянутой руки, почему я никогда не позволяла ему увидеть те стороны себя, которые я скрывала. Впустить его означало бы дать ему власть надо мной, возможность ранить меня так, как никто другой никогда не смог бы. И в ту секунду, когда я сдаюсь, я понимаю, что пути назад нет.

Раздраженный вздох.

— Пожалуйста. Что?

— Боже, я ненавижу тебя...

Его губы скользят вниз по моей шее, разжигая мои чувства.

— Что “пожалуйста”?

— Не могу!

Он снова вздыхает.

— Пожалуйста. Что?

Его вздох почти смиренный, как будто он наконец — то смирился с тем, что я не собираюсь давать ему то, что он хочет, но я знаю его лучше, чем это. Он еще не закончил со мной, ни в коем случае. Эта капитуляция — просто еще один из его приемов, еще один шаг к тому, чтобы постепенно сломить меня. Он собирается использовать каждую секунду этой ночи, чтобы давить, проверять, сможет ли он измотать меня, пока не останется никого, кроме него.

Эта мысль должна была напугать меня, вызвать желание отстраниться, но вместо этого мой пульс учащается. Я вот-вот потеряюсь под тяжестью того, что произойдет, когда его губы начинают скользить по моей ключице, как будто теперь он использует другой подход, который пробивается сквозь мою защиту и разжигает во мне что-то, от чего я не могу спрятаться.

— Пожалуйста... трахни меня пальцами. — Говорю я, сдаваясь.

Его пальцы глубоко и грубо прижимают меня к столу. Это причиняет мне сильнейшую боль, и я стону, крича от удовольствия.

— О, да...

Он выходит, затем входит сильнее, быстрее, глубже. Я снова вскрикиваю, вздрагивая от звука его хриплого стона.

Ритм не меняется, нет ни пауз, ни пощады. Он просто продолжает двигать пальцами туда-сюда. Они никогда не ласкают мой клитор или точку G. Но моему телу на это наплевать, оно остается напряженным под его рукой. Скользкие звуки его погружений и отступлений эхом разносятся по комнате, делая меня все более и более влажной.

— Вот и все. Посмотри на себя. Твое маленькая тугая киска молит о большем. Ты так отчаянно пытаешься удержать меня внутри себя... втягивать меня все глубже и глубже в твое влажное, извивающееся тело.

Он полностью выходит из меня, только чтобы вернуться, теперь уже тремя пальцами, и, черт возьми, это жестоко, больно и восхитительно. Я всхлипываю от переполняющих меня ощущений, рефлекторно пытаясь сомкнуть ноги. Он снова легко раздвигает их, обхватывая меня коленями.

— Не сопротивляйся, детка... смотри...

Он протягивает руку, и его пальцы оставляют огненный след на моей коже. Он обхватывает ими мой подбородок, заставляя поднять голову несмотря на то, что это причиняет боль, и заставляет меня смотреть на откровенное зрелище между моих бедер.

— Черт, Ричард, — мне удается застонать. — Еще... дай мне еще.

— Ты ненасытна, не так ли? Но не волнуйся, я с тобой еще не закончил. Не смей сдерживаться. Я хочу тебя услышать.

С этими словами он погружает свои пальцы внутрь меня, и длинный, сильный средний палец безжалостно трется о мою точку G. Я возбуждаюсь, как животное, от электрического возбуждения от того, что он наконец-то прикоснулся ко мне там, где я так сильно этого жажду, я поднимаюсь со стола, как одержимая.

Его взгляд прикован ко мне, он впитывает каждое мое движение, каждую дрожь, каждую заминку. Он вытягивает из моего тела капли боли, смешивая их с удовольствием, которое разливается где — то внизу живота, заставляя меня хотеть большего — его члена, а не только пальцев. Мой забытый клитор пульсирует, твердый и набухший, практически крича о внимании, но Ричард, похоже, не понимает намека, вместо этого он отводит руку, и я не могу удержаться от того, чтобы брыкаться и извиваться, отчаянно желая большего.

В его смехе нет злобы, но он держит ладонь на расстоянии вытянутой руки.

— Что случилось, детка? Этой маленькой голодной киске нужно кончить?

УБЛЮДОК!

Я зажмуриваюсь, как ребенок, словно желая прогнать монстра из-под кровати. Как будто, если я не увижу его, это прекратится. Я не могу позволить ему победить. Умолять его было бы все равно что идти в ловушку, зная, что дверь за мной захлопнется, но часть меня уже на полпути к этому.

— Я знаю, что ты этого хочешь. Ты знаешь, что хочешь этого. Только представь, как будет приятно, когда эти упругие мышцы начнут сжиматься, сжимая мои пальцы, втягивая меня все глубже и глубже. Представь, как отреагирует твоё тело — у тебя сбивается дыхание, учащается сердцебиение, кровь стучит в ушах. Все, что тебе нужно сделать… это умолять об этом.

Каждая унция силы воли уходит на несколько дюймов вглубь моего тела. Желая, чтобы они подчинялись мне, а не ему. Подчиняйтесь мне, а не ему…

И затем… его большой палец. Покрытый моими соками и хорошо контролируемый, он легонько касается обнаженной головки моего возбужденного и ноющего клитора. Из моего горла вырывается крик, отчаянно требующий разрядки, которой я так жажду.

— Пожалуйста… пожалуйста! Пожалуйста, заставь меня кончить! О, боже... о, черт… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, заставь меня кончить.

Внезапно его пальцы разжались, и у меня перехватило дыхание. Я слишком встревожен, чтобы даже плакать. Его ноги держат мои раздвинутыми, и я дико дергаюсь от внезапной пустоты, пока не ощущаю ее. Его пальцы осторожно обхватывают набухший клитор, которым он так долго пренебрегал.

Я не смогла бы остановить это, даже если бы захотела, даже при всей своей силе, которой я обладала или когда-либо буду обладать. Спираль ощущений, нетерпеливо закручивающаяся у моего пупка, взрывается пронзительным криком, посылая острые, как серебро, щупальца ядовитого удовольствия, пронизывающие каждую клеточку. Они перехватывают мой голос и вырывают его из моего горла.

Я извиваюсь под его пристальным взглядом. Мой голос достигает новых высот, когда он продолжает погружать в меня свои пальцы.

— Вот так, малыш. Возьми это. Возьми все это.

Я не могу подобрать слов. Он точно знает, как подвести меня к краю. Комната оглашается звуками нашей страсти, симфонией стонов, хрипов и влажных звуков его пальцев, погружающихся в мою влажную киску.

Когда кульминация снова захлестывает меня, мое тело содрогается в муках наслаждения. Задыхаясь и совершенно измотанная, я чувствую, как он убирает пальцы.

Он ослабляет хватку на моих бедрах, и моя голова опускается на стол. Ричард наклоняется, и его рот захватывает мой сосок, жадно посасывая и покусывая его. Ощущения от прикосновения его губ к моей груди и последствия моего оргазма смешиваются. Каждое движение его языка, каждый укус его зубов усиливают удовольствие, пронзающее меня.

Я стону, мои пальцы инстинктивно покалывает от желания запутаться в его волосах, и я мгновенно вспоминаю о боли в своих руках. Он отпускает мою грудь, и его руки скользят вниз по моему телу. Его пальцы скользят по моей чувствительной коже, и я выгибаюсь навстречу его прикосновениям.

Наклонившись ко мне, Ричард обхватывает меня сзади за шею, давая немного передохнуть от боли, и целует меня. Я отвечаю с таким же пылом.

— Ричард, я хочу, чтобы ты трахнул меня, — выпаливаю я, прерывая поцелуй.

Глава 26

ИЗЕЛЬ

Порочная ухмылка расплывается на его лице, как будто он добился всего, на что надеялся. Удовлетворение в его глазах почти тревожит, но острое желание, пульсирующее у меня между ног, позволяет ему наслаждаться моментом. Ричард отстраняется, и я опускаю голову, когда он встает во весь рост.

Я подтягиваюсь на столе и наблюдаю, как он раздевается. Это мучительно медленно. Его глаза встречаются с моими, когда он снимает каждую деталь одежды. Как только он полностью обнажается, мой взгляд опускается на его член, и я облизываю губы, представляя, как приятно будет наконец ощутить его внутри себя.

Он крадется ко мне, не отрывая взгляда. Он хватает меня за талию и переворачивает так, что я оказываюсь лежащей на животе. Прежде чем я успеваю среагировать, он хватает меня за запястья, отрывая мои руки в наручниках от живота и заламывая их назад. Я чувствую, как напрягаются мои плечи, когда он заламывает мне руки за спину, оставляя меня полностью в его власти. Я даже не успеваю перевести дыхание, как он рывком ставит меня на четвереньки за волосы, моя спина выгибается, когда он тянет меня, пока мои плечи не прижимаются к его груди.

— Посмотри на себя, — говорит он.

Я в замешательстве оглядываюсь через плечо. Он выгибает бровь, указывая подбородком на зеркало, висящее перед нами.

— Посмотри на себя

Я колеблюсь, потом, наконец, поворачиваю голову. Блядь. Я выгляжу как развалина.

Моя кожа блестит от пота, и каждое место, к которому он прикасался, покрыто синяками, которые расползлись по моей коже. Они покрывают каждую точку, окрашивая меня в темно-красный цвет с синеватыми оттенками. Мои соски твердые и напряженные, мои руки, сцепленные за спиной, послушны... как какая-нибудь маленькая шлюшка.

Он наклоняется, отводит мои волосы в сторону и покрывает нежными поцелуями затылок. Я вздрагиваю от контраста между нежностью его губ и грубостью его объятий.

— Видишь себя? Видишь, как ты выглядишь сейчас?

У меня перехватывает горло. Я хочу отвести взгляд, но отражение продолжает притягивать меня.

— Ричард...

Мой голос звучит хрипло, почти умоляюще, но он не дает мне закончить.

— Ты прекрасна, Изель, — шепчет он мне на ухо. — Чертов ангел. Но... ты сейчас выглядишь как шлюха. Не так ли?

Я разрываюсь между смущением и жгучим желанием, пульсирующим у меня между ног. Мое отражение смотрит на меня в ответ, подтверждая каждое его слово. Я выгляжу совершенно разбитой, как будто я сломлена, а он еще даже не овладел мной. Я качаю головой, но в лучшем случае нерешительно.

Нет? — Спрашивает он, приподнимая бровь и повторяя мой жест, качая головой в ответ. — Я уверен, что люди, наблюдающие за происходящим с другой стороны, согласились бы со мной.

Мой взгляд возвращается к зеркалу. Внезапно я понимаю, что это двустороннее зеркало, а за ним находится комната наблюдения. Мое сердце колотится о ребра, когда меня охватывает паника. Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он сжимает ее еще крепче, удерживая меня на месте.

— Не надо, — предупреждает он, обхватывая пальцами мои запястья.

Я пытаюсь повернуться, посмотреть на него, но все, что я вижу — наше отражение. Я выгляжу дико. Отчаянно. Он точно знает, что сейчас у меня на уме.

— Кто за нами наблюдает? — спросила я.

Я затаила дыхание, в то время как мое тело борется между страхом и желанием.

— А это имеет значение?

Спрашивает он, проводя губами по моему плечу, прежде чем слегка прикусить.

Я полностью обнажена. Кто бы ни наблюдал за мной, он может все видеть. Но хуже всего то, что они могут видеть, как сильно я этого хочу. Как сильно я хочу его.

— Ричард, — умоляю я.

— Потерпи, моя маленькая подозреваемая, — отвечает он, сжимая мои бедра.

Резкий шлепок обрушивается на мою задницу с такой силой, что я вскрикиваю.

— У тебя есть право хранить молчание, — его зубы задевают мочку моего уха, и по мне пробегает сильная дрожь. — Но, черт возьми, я надеюсь, что ты этого не сделаешь, потому что я хочу слышать каждый звук, который слетает с твоего прелестного ротика.

Он действительно зачитывает мне мои права Миранды?

— Каждое слово, срывающееся с твоего языка, будь то мольба или ложь, может и будет использовано против тебя, — рычит он, без предупреждения погружая два пальца глубоко в меня, вырывая из моего горла прерывистый стон.

Я вырываюсь, но он крепко держит меня, прижимаясь грудью к моей спине.

Он вытаскивает пальцы и шлепает меня по заднице так сильно, что становится больно, прежде чем схватить за бедра, располагая меня так, как ему хочется. Его член прижимается к моему влажному входу, скользя по половым губкам, проникая сквозь их гладкость.

— У тебя есть право на адвоката. Но давай будем честны — что она собирается делать? Смотреть, как я вытрахаю из тебя ложь? Может, ей понравится видеть, как глубоко я проникаю, пока ты не пропитаешься каждым грязным признанием.

Я всхлипываю, когда он снова прижимается ко мне своим членом. Он усмехается, прикусывая мою шею, достаточно сильно, чтобы оставить след.

— Я позабочусь о том, чтобы ты получила удовольствие — и не один раз.

Он замолкает, прижимаясь ко мне своим членом, и у меня перехватывает дыхание.

— Ты понимаешь эти права так же, как я... Я зачитал их тебе, детка? Потому что единственное, что осталось сделать сейчас... — Он слегка отстраняется, принимая идеальную позу. — Трахнуть тебя так сильно, чтобы ты забыла обо всем.

И одним грубым, глубоким толчком он оказывается внутри меня, выбивая дыхание из моих легких, когда мое тело врезается в стол подо мной.

Звезд на небе нет, они взрываются у меня перед глазами. У меня перед глазами все расплывается, а затем он растягивает мои руки до боли восхитительным образом, подчиняя мое тело.

— Черт, — бормочу я себе под нос.

Ричард ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

— Что ты делала у Лиама?

— Что...

Он не ждет, пока я закончу. Вместо этого он начинает двигаться. Теперь ясно: все это, то, как он заставляет меня раскрыться только для того, чтобы заставить меня говорить. Он не просто берет меня для собственного удовольствия; он готовит меня к допросу. Убедившись, что я наиболее уязвима, я расскажу ему все, что он хочет знать.

Я не могу говорить, поэтому пытаюсь спрятать лицо. Ричард крепко сжимает мои волосы в кулак, заставляя поднять голову, чтобы убедиться, что я вижу нас в зеркале.

— Что ты делал в доме Лиама?

Я пытаюсь сопротивляться, но его хватка на моих волосах усиливается.

— Ну же, милая. Почему ты там оказалась?

Он снова спрашивает с садистским блеском в глазах.

— Пошел ты, — с трудом выдавливаю я.

Ричард ухмыляется, и я вздрагиваю, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в кожу головы.

— Это не тот ответ, который ты должна мне дать.

Он еще раз грубо дергает меня за волосы, заставляя выгнуться назад.

— Если ты не начнешь отвечать на мои вопросы, я трахну тебя так сильно, что ты не сможешь говорить, не говоря уже о том, чтобы лгать.

Отчаяние нарастает, и боль между ног усиливается. В ответ Ричард наклоняется и касается губами моего уха.

— Ответь мне, и я заставлю тебя кричать от удовольствия, — обещает он.

Я стискиваю зубы. Но тут он делает нечто неожиданное. Его пальцы скользят по моей спине легким, как перышко, прикосновением, которое контрастирует с грубостью его хватки. Тихий стон срывается с моих губ.

— Вот и все, милая, — бормочет Ричард.

Я чувствую, как мое тело откликается на каждое его прикосновение. Он крепче сжимает мои волосы, заставляя меня снова встретиться с ним взглядом.

— Ответь мне, — требует он.

Когда я по-прежнему не отвечаю, его рука резко опускается на мою задницу, резкий шлепок вызывает непроизвольное

— О, боже.

Еще один шлепок, и я задыхаюсь. Его рука опускается снова, на этот раз сильнее.

— Ричард...я была у Лиама дома…

— Я был у Лиама дома, потому что? — Он прерывает меня с самодовольной ухмылкой в голосе. — Я не совсем понял, что было дальше. Повтори.

— Я кое-что искала, — удается мне произнести.

— Что ты искала? — спрашивает он, входя в меня сильнее, из-за чего мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме удовольствия, разливающегося по моему телу.

Я не могу ответить; то, что он чувствует, интенсивность его движений — это все слишком.

— Похоже, тебе это слишком нравится. Продолжай говорить, если не хочешь, чтобы я останавливался, — требует он.

— Флешка, — шепчу я, и это признание кажется мне поражением.

Он толкается сильнее, заставляя меня задохнуться.

— Чертова флешка? И что же такого важного на этом диске?

— Работа... всякие мелочи.

Мое дыхание становится прерывистым, и каждый толчок подталкивает меня ближе к краю. Когда я уже готова опрокинуться, он выходит из меня.

— О, не смей. Ты кончишь, только когда я скажу, понятно?

Я киваю, но это гребаная ложь. Я никак не могу сдержаться, не из-за того, как он трахал меня, не из-за того, что он знает мое тело лучше, чем я сама.

— Хорошая девочка, — бормочет он, снова входя в меня без предупреждения. Я ни на чём не могу сосредоточиться, даже на дыхании. Каждый нерв в огне, и я в нескольких секундах от того, чтобы полностью потерять самообладание.

— Мне нравится, как ты лжешь, — шепчет он, и у меня даже нет времени осмыслить его слова, прежде чем он снова выходит из меня.

Стон чистого разочарования вырывается из моего горла. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он входит в меня, на этот раз грубее, почти как в наказание.

Мое тело содрогается, и я бесконтрольно кончаю прямо на его член.

Он не останавливается, не сбавляет темпа, трахая меня на волне удовольствия. У меня кружится голова, и я едва могу ясно мыслить, но одна мысль пробивается на поверхность. Как, черт возьми, он узнал, что я лгу?

Я смотрю на нас в зеркало, тяжело дыша, мое тело все еще дрожит от оргазма.

— Твоя ложь отражается в зеркале, — бормочет он, крепче сжимая мои бедра, — Но то же самое происходит и с той частью меня, которая не может перестать любить тебя.

Я моргаю, глядя на него, и мои губы приоткрываются.

— Почему?

Вопрос срывается с языка прежде, чем я успеваю его остановить, и я ненавижу то, как незащищено это звучит, как ничтожно.

— Почему ты позволяешь мне лгать тебе?

Он не колеблется, как будто точно знает, что я имею в виду, как будто ждал этого вопроса. Его рука скользит по моей спине, пальцы скользят по коже, и он наклоняется, касаясь губами моего уха.

— Это то, как ты позволяешь мне видеть те части себя, которые ты никогда не признаешь, — продолжает он. — И мне не нужна правда. Не тогда, когда твоя ложь даёт мне большее.

Я слегка поворачиваю голову, встречая его взгляд в отражении. Он смотрит на меня так, словно видит насквозь каждую стену, что я когда-либо возводила, каждую защиту, что я выстраивала, чтобы обезопасить себя. И, чёрт возьми, это пугает меня. Но в то же время, кажется, я не могу дышать без него.

— Ричард, пожалуйста. Отстегни наручники. Мне нужно почувствовать тебя.

Он колеблется, но спустя маленькую, жестоко-блаженную вечность я чувствую, как его пальцы возятся с замком наручников на моих запястьях, я пьяно смотрю на него и вижу, как он убирает их в сторону. Он переворачивает меня на спину, и я задыхаюсь, когда наши тела сжимаются ещё теснее.

Он наклоняется, и я яростно целую его. Мои пальцы тут же впиваются в его шею, притягивая ближе.

Когда мы разрываемся, он выдыхает — К чёрту допрос.

Я уже собираюсь сказать что-то колкое, но не успеваю, как чувствую, как его член касается моего бедра. Всё моё тело кричит, чтобы он вошёл в меня снова, но он не делает этого. Вместо этого он просто смотрит на меня, словно обдумывая следующий ход.

— Какого черта ты ждёшь? — я фыркаю.

— Я наслаждаюсь видом, — говорит он. Его руки поднимаются к моей груди, сжимая её с такой силой, что я задыхаюсь. — Ты, блять, так идеальна вот такая, разложенная для меня, готовая ко мне. Но я думаю, ты хочешь этого уже слишком сильно.

Мудак.

Я сдерживаю позыв закричать на него. Мои бёдра сами приподнимаются, ища хоть какого-то контакта, чего-то, что сгладит остроту. Но он отстраняется ещё дальше, ухмыляясь, как тот садистский ублюдок, которым он и является.

К чёрту это.

Я провожу рукой вниз по своему телу, пальцы скользят по животу, опускаются ниже, пока не достигают промежности. Его взгляд мгновенно переключается на мою руку, и я сразу вижу перемену в нём. Его член дёргается, а челюсть сжимается, но он всё ещё не двигается. Он ждёт, но он не продержится долго.

Я начинаю медленно, дразня себя, водя пальцами по своей киске, раздвигая себя для него. Дыхание прерывается, но я не отвожу от него глаз. Я знаю, что я с ним делаю — каждое моё движение приближает его к срыву.

— Это то, чего ты хотел? — дразню я, вводя один палец в себя, постанывая просто чтобы ещё больше его разозлить. Я добавляю ещё один палец, глубоко вводя их в свою киску.

Его руки сжимаются в кулаки по бокам, и я вижу, что он на грани потери контроля. Хорошо. Я хочу, чтобы он сорвался. Я хочу, чтобы он перестал валять дурака и взял меня так, как будто это для него что-то значит.

Ричард усмехается, и я понимаю, что он специально сдерживается, заставляя меня изнывать, заставляя умолять.

— Ты просто будешь стоять там? — я выдыхаю, слегка выгибая спину, чтобы ему было лучше видно. — Смотреть на меня, пока я делаю всю работу?

Его усмешка становится шире, но он всё ещё не двигается. Это самодовольное выражение лица сводит меня с ума. Его член твёрд как камень, практически умоляя обо мне, но он просто стоит там, скрестив руки, словно у него всё время мира.

— Я просто жду, когда ты начнёшь умолять.

Умолять? Как бы не так. — Продолжай мечтать, — я шиплю, вгоняя пальцы глубже в свою киску, подгибая их внутри именно так, чтобы попасть в ту точку, от которой дрожат ноги. — Ты пожалеешь, что заставил меня ждать.

Он приподнимает бровь. — Неужели? — Он делает шаг вперёд, возвышаясь надо мной. Одно его присутствие заставляет меня чувствовать себя меньше, слабее, и, чёрт, я ненавижу то, как сильно мне это нравится.

Я закатываю глаза, двигая бёдрами и изменяя угол пальцев, чтобы растянуть себя шире. Я снова стону, на этот раз громче, надеясь вызвать у него реакцию.

— У тебя не хватит яиц, чтобы взять меня, — я задыхаюсь, трахая себя быстрее и жёстче. — Может, тебе стоит просто посмотреть, как я кончу на свои пальцы.

Его глаза слегка сужаются. Я думаю, что достала его, но как раз когда я собираюсь усилить натиск, думая, что, возможно, выиграю этот раунд, он делает шаг вперёд, его руки вдруг на моих коленях, раздвигая мои ноги ещё шире.

Затем… ничего. Он не двигается.

Я смотрю на него с ненавистью. — Если ты не собираешься…

Слова застревают у меня в горле, когда я чувствую, как головка его члена прижимается к моему входу. Мои глаза широко распахиваются как раз в тот момент, когда он входит в меня, растягивая меня так внезапно и так, чёрт возьми, идеально, что я теряю дар речи. Мои пальцы всё ещё глубоко внутри, и я чувствую, как его член трётся о них. Я задыхаюсь, пытаясь вытащить пальцы, но его рука стремительно хватает моё запястье, не давая мне это сделать.

— Даже не думай их вытаскивать, — он рычит, наклоняясь так, что его губы оказываются у моего уха. — Ты хотела трахнуть себя? Продолжай. Я просто помогу тебе закончить.

Я чувствую, как он движется во мне, его член скользит по моим пальцам с каждым толчком. Каждое движение заставляет меня обострённо осознавать каждый его сантиметр — как его вены пульсируют у подушечек моих пальцев, как он горяч. Как будто меня растягивают с двух сторон одновременно, а трение моих пальцев между нами только усиливает ощущения. Каждый раз, когда он отодвигается, я чувствую, как смещаются мои пальцы, и мои костяшки трутся о его член, когда он входит обратно.

— Чувствуешь это? — рычит Ричард, и я клянусь, каждое слово отдаётся вибрацией в моём теле. — Я внутри тебя, трахаю тебя, пока ты трахаешь себя. Ты же этого хотела, детка. Прими это.

Я кусаю губу, пытаясь сосредоточиться, но это невозможно. То, как его член и мои пальцы движутся вместе внутри меня, — это слишком. Всё моё тело горит.

— Посмотри на себя, — продолжает он. — Ты вся промокла, детка. Я чувствую, как ты туга — как твоя киска сжимает и мой член, и твои пальцы. Тебе всего мало, да?

— Блядь… Ричард, — я стону. У меня кружится голова, а пальцы дрожат во мне. Я пытаюсь успевать за ним, вводя пальцы в такт его члену, но трудно сосредоточиться, когда кажется, что меня разрывают изнутри.

Он наклоняется, его дыхание горячим обжигает моё ухо, а его ритм ускоряется. — Скажи мне, каково это, — требует он. — Скажи мне, как приятно, когда тебя трахают и твои пальцы, и мой член одновременно.

— Это… — я стону, с трудом выговаривая слова. — Это так… бля… это слишком. Ты так глубоко, я чувствую тебя повсюду.

— Вот именно, — он стонет, входя в меня жёстче, заставляя мои пальцы входить глубже. — Я уничтожу эту киску; заставлю тебя трепетать от одной мысли обо мне. Я заставлю тебя чувствовать себя беспомощной, и всё же ты всё равно будешь умолять ещё.

Лёгкое жужжание начинается глубоко внутри меня, оно не принадлежит ни тому, как он меня трахает, ни тому, как движутся мои пальцы. Оно кажется чужим. Я хмурю брови, пытаясь определить это ощущение, и затем слышу тихий, настойчивый звук, едва заметный над шумом наших сталкивающихся тел.

Звонит его телефон.

Вот, блядь, конечно, он звонит в самый неподходящий момент. Прямо, когда он погружён в меня так глубоко, что я почти уверена, что никогда уже не буду чувствовать себя нормально. Стол под нами дрожит, трясётся, словно вот-вот развалится под его напором, и, клянусь, ещё один толчок — и мы оба окажемся на полу.

Я ожидаю, что он проигнорирует его — чёрт, мне нужно, чтобы он проигнорировал его, — но вместо этого его рука покидает мою талию, и он, блять, тянется к телефону. Он не замедляется, не сбивается с ритма, просто проверяет номер звонящего, словно он не посередине того, как разрушает меня.

Я стону, двигая бёдрами, чтобы вернуть его внимание на себя. Но вместо того, чтобы дать мне то, чего я хочу, его рука обхватывает моё запястье, заставляя мои пальцы войти глубже в себя, прижимая их сильнее к его члену, пока он продолжает входить в меня.

— Тшш, — он рычит у меня в ухе. — Не смей, блять, издавать ни звука.

Моё дыхание прерывается, застревая между потребностью закричать и огнём, разгорающимся внутри меня. Я молчу, едва сдерживаясь, пока он отвечает на звонок, лишь назвав свою фамилию.

Голос на другом конце достаточно громкий, я слышу каждое слово. Уилсон.

— Как продвигается тот неофициальный допрос?

Я хмурюсь, часть меня на секунду возвращается к реальности. Неофициальный? Я знала, что Ричард допрашивает меня, но слышать, как Уилсон подтверждает это вот так? Это должно взбесить меня. Должно заставить меня чувствовать себя использованной, даже преданной. Но, чёрт возьми, если это не делает мою страсть к нему только сильнее. Он трахает меня, выполняя приказ допросить меня? Это извращённо. Это неправильно. И это заводит меня больше, чем я хочу признать.

Ричард усмехается, глядя на меня, входя жёстче, глубже, словно точно знает, о чём я думаю. Его рука отпускает мою, лишь чтобы снова лечь на мою талию.

— Идеально, — говорит он в телефон. — Она прямо подо мной.

Тихий, непроизвольный стон вырывается у меня, но я сглатываю его. Уилсон понятия не имеет, что происходит на этой стороне телефона, но слова «прямо подо мной» посылают волну жара прямо через меня, и я почти срываюсь. Мои щёки горят не от смущения, а от грязной потребности, которую Ричард вытаскивает из меня.

— Хорошо, — говорит Уилсон. — Держи её там. Мне нужно, чтобы ты вытряс из неё всё, что она скрывает.

Ричард наклоняется, его губы скользят по моему уху, пока он шепчет в телефон: — О, я так и планирую.

Он вешает трубку без лишних слов, бросая телефон в сторону, словно он не важен. Его рука хватает мой подбородок, поворачивая моё лицо к нему. — Приказ есть приказ.

Он входит в меня с силой, продвигая меня по столу от его напора. Моё тело трясётся, балансируя на грани чего-то, к чему я не готова, но не могу остановить. Давление нарастает, ощущение того, как он наполняет меня до точки, где я не знаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

— … Ты сейчас заставишь меня кончить.

Он нависает надо мной, его дыхание горячим обжигает моё ухо. — Ты не кончишь, пока я не скажу.

— Боже, Ричард, пожалуйста, — я стону, подгибая пальцы внутри себя. — Мне это нужно. Я не выдерживаю.

Его толчки замедляются, как раз чтобы подразнить меня. — Ты выдержишь. Ты выдержишь всё, что я дам тебе.

— Ричард… пожалуйста, — я умоляю. Мне всё равно, что я звучу отчаянно — я и есть отчаянная. — Трахни меня. Пожалуйста, трахни меня жёстче.

Мои пальцы входят глубже в меня, почти обвивая его член изнутри, и ощущение настолько сильные, что у меня кружится голова.

Его хватка на моих бёдрах усиливается, достаточно сильная, чтобы оставить синяки, и я практически чувствую его усмешку. Ему нравится это, нравится заставлять меня умолять, нравится знать, что я полностью в его власти.

— Посмотри на себя, — бормочет он, входя медленно и глубоко. — Умоляешь, как хорошая маленькая шлюшка. Тебе нравится, когда я растягиваю тебя, да?

— О да, блядь, — я задыхаюсь. Растяжение восхитительно, и оно сводит меня с ума. Я даже не уверена, как до сих пор держусь.

— Я растяну эту киску так, что она примет форму моего члена.

Я так близка — так, блять, близка к краю, но он сдерживается, удерживая меня там, отказываясь позволить мне упасть пока что.

— Скажи мне, кому принадлежит эта киска, — требует он. Его толчки становятся жёстче, глубже, и я клянусь, чувствую каждый дюйм его члена, когда он скользит во мне, подтягивая меня ещё ближе к краю.

— Тебе, — я кричу, подгибая пальцы внутри себя, задевая то самое место, от которого кости превращаются в желе. — Она твоя. Только твоя.

— Вот именно, чёрт возьми, — он рычит, ускоряя темп, наконец давая мне то, по чему я так изнывала.

Я кусаю губу, всё моё тело трясётся от силы этого. Я так близка к тому, чтобы сломаться, развалиться на осколки, но я держусь.

— Блядь, — он стонет, вгоняя свои бёдра в мои сильнее. — Сейчас, детка. Кончи для меня. Кончи на нас.

Этого достаточно. Напряжение, что копилось во мне, разрывается, и мой оргазм накрывает меня. Я кричу, чувствуя, как моя киска сжимается вокруг его члена и моих пальцев одновременно. Интенсивность выжигает все мысли из моего разума, пока моё тело трясёт, ноги яростно трясутся с каждой волной удовольствия, что прокатывается через меня, оставляя задыхающейся и ошеломлённой.

Мои пальцы начинают выскальзывать, но его член прижимает их внутри меня, удерживая на месте, пока он трахает меня через оргазм.

— О блядь, Ричард, — я отчаянно задыхаюсь. — Это… блядь, так хорошо.

Он не останавливается. Его член продолжает входить в меня, вытягивая каждую последнюю каплю моего оргазма, и это почти слишком. Моё тело дёргается, бьётся о него, и я чувствую, как влага стекает по моим бёдрам на стол подо мной.

Когда последняя волна моего оргазма наконец прокатывается через меня, я падаю на стол, тяжело дыша, чувствуя себя разрушенной. Мои пальцы всё ещё глубоко во мне, но я слишком измотана, чтобы двигаться.

Медленно Ричард отодвигается, его член тянет за собой мои пальцы, выскальзывая из меня сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как его член дёргается, когда он выходит, и ощущение того, как мои пальцы выскальзывают вместе с его членом, заставляет мою киску в последний раз слабо сжаться в отголоске удовольствия.

Он хватает моё запястье, поднося мою руку к своим губам. Его глаза встречаются с моими, пока он облизывает мои пальцы один за другим. Его язык скользит по каждому пальцу, смакуя вкус моей спермы, и моя киска сжимается при виде этого, даже когда я всё ещё прихожу в себя.

— На вкус ты, блять, идеальна, — бормочет он. Его хватка на моём запястье усиливается, когда он поднимает меня, усаживая на столе. Одним быстрым движением он притягивает меня к себе. Моя спина отрывается от стола, а моя попа почти свисает с края. Если бы не его сильные руки, держащие меня, я бы рухнула на пол. Он направляет мои руки между моих ног, заставляя меня чувствовать каждую пульсацию и трепет.

Его губы прижимаются к моему уху, когда он говорит: — Держи эту киску открытой для меня, и, возможно, я всё-таки позволю тебе кончить ещё раз.

Его руки ложатся поверх моих, показывая мне точно, как он этого хочет. Его большой палец скользит по моему клитору, а пальцы умело массируют мои половые губы вокруг его пульсирующего члена.

— Вот так, милая. Именно так.

Я чувствую его дыхание на своей шее, когда он кусает меня. — Хорошая девочка, — рычит он.

Мои руки следуют его указаниям, держа себя открытой для него. Его большой палец продолжает свои дразнящие движения на моём клиторе. Каждый круг, что он описывает, посылает волны тепла через моё тело, заставляя моё дыхание прерываться.

— Ты моя, — заявляет он, его хватка на моих запястьях усиливается. — Скажи это.

— Я твоя, — я задыхаюсь.

Он усмехается, его губы скользят вниз по моей шее. — Громче.

— Я твоя! — провозглашаю я.

— Держи открытой шире. Я хочу видеть, как эта киска обхватывает мой член, — приказывает он.

Я повинуюсь, моё тело жаждет угодить ему. Его пальцы усиливают свои исследования, и я теряюсь в удовольствии, что он жадно доставляет.

— Ты хочешь кончить, да? — дразнит он.

Отчаяние подпитывает мой ответ. — Да, пожалуйста.

Его пальцы покидают мою мокрую киску и впиваются в мои волосы, откидывая мою голову назад. Он слегка откидывает меня назад, входя в меня, и из моих губ вырываются стонущие звуки, прежде чем я могу их остановить.

— Вот именно, — рычит он. — Ты кончишь для меня.

— Да, — я задыхаюсь.

— Такая нетерпеливая? Не осталось больше борьбы в этом теле?

Я киваю, мой голос сводится к хныканью. — Да.

С хищным рыком он дёргает мою голову в сторону. — Блять, кончи для меня. — Его зубы впиваются в мою обнажённую плоть, и мир замирает.

Мой голос пропадает, застревая в горле. Моё тело замирает в идеальной дуге, отключённое ото всего, кроме ощущений, что он во мне. Я не чувствую стол под ногами, не чувствую его тело. Всё, что я чувствую, — это он, бьющий в ту точку внутри меня, мой клитор бьётся в спазмах, пока мой оргазм изливается наружу.

Я кричу его имя во весь голос, и в ответ Ричард стонет моё имя, отчаяние в его голосе подпитывает мою борьбу с погружением в другой мир.

— Чёрт возьми, — рычит Ричард, входя ещё жёстче. Его ругательства сводятся к нечленораздельным стонам. Его руки обвиваются вокруг меня так нежно, словно он боится, что кто-то может вырвать меня. Моё сердце болит, потому что меня никогда так не держали. Даже когда его член достигает самой глубокой точки во мне, попадая в места, о которых мой разум ничего не знает, я всё ещё там, с ним.

Его рычание становится интенсивнее, а его толчки — более настойчивыми. — Забери всё от меня, милая, — требует он.

Я сжимаюсь вокруг него, чувствуя, как нарастает волна удовольствия во мне. — Ричард, — я задыхаюсь.

— Вот так, — поощряет он, его дыхание горячо обжигает моё ухо. — Сожми меня.

Его слова отправляют меня за край, и я чувствую, как мой оргазм прокатывается через меня.

Я чувствую, как он изливается в меня, тепло растекается. Его руки держат меня близко, отказываясь отпускать, словно он смакует момент. Я наслаждаюсь отголосками, чувствуя себя связанной с ним в последствии нашего разделённого удовольствия.

— Боже, ты невероятна, — шепчет он, его губы касаются моей шеи.

Я парю в другом мире после кульминации, чувствуя, как Ричард выскальзывает из меня. Наши смешанные соки стекают по моим бёдрам, но я слишком потеряна, чтобы замечать. Я не могу осознать ничего происходящего вокруг. Медленно моё дыхание возвращается к норме, и мои ресницы трепещут, открываясь.

Ричард поддерживает меня, усаживая в сидячее положение на столе. Я инстинктивно натягиваю топ, но он прерывает меня. Я поднимаю бровь.

— У меня есть несколько вопросов.

Я голая, а он ведёт себя так, словно это просто очередной день в офисе.

Наглость.

— Ты обычно проводишь допросы со своими обвиняемыми в таких… компрометирующих позициях?

— Это впервые, — отвечает он.

Его пальцы выводят узоры на моей голой коже, как напоминание о том, что мы только что разделили.

— Рада, что смогла стать изюминкой твоей карьеры, — говорю я с саркастической ухмылкой.

— Как давно ты знаешь Лиама? — спрашивает он, меняя тему.

— Пару месяцев, — отвечаю я. — Встретила его, работая над одним проектом. Но ты уже это знаешь, учитывая твою способность вторгаться в мою личную жизнь.

— Профессиональная вредность.

— Скорее личное хобби, — парирую я.

Он наклоняется, сокращая расстояние между нами. — Ты уверена, что не знала его со школьных времён? — допытывается он.

— Нет, — отвечаю я. — Я не пересекалась с Лиамом в школе. Я не была в числе тех, кто дружит с каждым Томом, Диком и Лиамом.

Ричард приподнимает бровь. — Так что никакого тайного школьного романа или прошлого, которое ты забыла?

— Моё прошлое — это не сюжет мыльной оперы, Ричард, — я усмехаюсь.

— Что, если я скажу тебе, что ты не только отрицаешь своё прошлое, но и тот факт, что ты была помолвлена с Лиамом?

Мои глаза округляются в шоке. — Помолвлена? Ты совсем, блять, с ума сошёл?

Глава 27

РИЧАРД

Я смотрю на её лицо — и её шок почти осязаем. Как бы кто ни пытался убежать от прошлого, настоящий шок подделать невозможно.

Я тянусь к телефону и открываю страницу памяти Энджи Суэйер — ту самую, что Эмили нашла раньше. Показываю ей фотографию — снимок её помолвки с Лиамом.

Её глаза расширяются, но в следующее же мгновение она надевает маску равнодушия. Я знаю: сейчас сорвётся с её губ ещё одна ложь. Каждый раз, когда она открывает рот, чтобы солгать, я думаю обо всех других способах, которыми мог бы его занять.

— Я хотела забыть его, понимаешь, — бормочет она. — Говорят, если повторять это достаточно долго, можно и правда поверить.

Я лишь усмехаюсь над её жалкой попыткой принизить значимость фотографии.

— Забыть? Или удобнее притворяться, что этого никогда не было?

Она избегает моего взгляда, а я давлю дальше:

— Помолвки не забывают, Изель. Что ты скрываешь?

— Я была пьяна, или, может, это была шутка. Ничего не значит.

Я наклоняюсь ближе, наши лица разделяют лишь сантиметры.

— Я видел ложь. Это не просто пьяная ошибка. Помолвку не сотрёшь, как неудачную вечеринку.

Она сверкает на меня глазами:

— Веруй во что хочешь. Я не обязана тебе ничего объяснять.

— Ошибаешься, — рявкаю я, с трудом сдерживая раздражение.

— Почему? — бросает она с усмешкой. — Потому что мы трахнулись?

Её легкомысленное презрение жалит, будто то, что между нами было, совсем ничего не значит. Но я не показываю этого. Вместо этого бью её правдой.

— Нет, детка. Потому что Лиама нашли мёртвым в его спальне сразу после того, как ты решила уйти от его двери после взлома.

Лицо её белеет, как мел. И в этот миг я вижу в её глазах подлинный шок. Её тщательно возведённые стены рушатся. Это подтверждает мои подозрения — Лиама убила не она. Она заикается, ищет слова:

— Я не... я не знаю...

— Значит, так, — говорю я, наклоняясь ближе. — Моя команда ещё не сообщила о смерти Лиама. Если не начнёшь говорить, я запишу тебя в главные подозреваемые.

Она сглатывает, и я вижу, как до неё начинает доходить.

— Ты что-нибудь видела?

Она качает головой. Я давлю дальше:

— Зачем ты там была?

— Я же сказала, — раздражённо отвечает Изель. — Искала флешку.

— И что же на этой флешке такого важного?

Она колеблется, взгляд её мечется в сторону.

— Просто рабочие файлы. Ничего особенного.

— Рабочие файлы? — приподнимаю бровь. — Хочешь, чтобы я поверил: ты рисковала всем ради каких-то рабочих файлов? Ну же, Изель, дай мне что-то реальное.

Она прикусывает губу, и невозможно не заметить: её волосы падают на лицо, щёки заливаются румянцем. На мгновение я хочу всё забыть — и дело, и весь этот мир, — и утонуть в ней.

Но я откидываюсь назад, отбрасывая искушение и возвращая мысли к делу.

— Я говорю правду, Ричард. Я только за этим там была.

— Кто, по-твоему, мог желать смерти Лиаму? — возвращаю разговор в нужное русло.

Она задумывается, потом качает головой:

— Я не знаю.

— А кто ещё знает про флешку? Ты кому-нибудь сказала, что ищешь её?

Она снова запинается, и я понимаю: попал в точку.

— Нет. Никому не говорила.

Да ну. Не бывает, чтоб совсем никому.

— Мне нужно проверить твой телефон, — говорю я, наклоняясь ближе и ясно показывая: выбора у неё нет.

Её голова вскидывается.

— У тебя есть ордер?

Я ухмыляюсь. Она и вправду решила играть в законы со мной?

— Я хочу проверить твой телефон как твой парень. Так что нет, ордер мне не нужен.

— Ты мне не парень.

Я откидываюсь, ухмыляясь, будто уже выиграл:

— После того, что между нами только что было, я скорее твой муж. Но, похоже, с тонкими намёками у тебя туго.

— Да хоть что, — бурчит она, закатывая глаза и наклоняясь за сумкой. Красный отпечаток на её коже бросается в глаза — яркий, злой, идеально контрастирующий с её телом. Она тянет время, но всё же протягивает мне телефон. Я вижу, как напряглась: знает, что я найду то, чего она не хочет показывать.

Я разблокирую телефон и пролистываю приложения, сообщения, почту. Но самое интересное открывается в истории поиска. На экране вспыхивают запросы: «стяжки для фиксации», «анестезирующий спрей», «повязки для сенсорной депривации», «кляп-намордник», «последствия удушения удавкой», «места для введения седативов», «скрытые камеры наблюдения».

— Объяснишь? — спрашиваю я, разворачивая экран к ней.

— Это для исследований.

— Каких исследований?

— Для книг, что я читаю.

Я продолжаю листать, пальцами перебирая экран:

— И какие же книги ты читаешь?

— Откажусь отвечать, — усмехается она.

И вот в этот момент мне до безумия хочется согнуть её пополам и выбить всю эту дерзость.

— Ладно, — сдаюсь я. — Можешь идти.

Она удивлённо вскидывает брови:

— Вот так просто?

Я киваю. Она бормочет неуверенное «спасибо», спрыгивает со стола, подбирает одежду. Я тоже хватаю с пола рубашку. Мы одеваемся молча.

Застёгиваю ремень, наблюдая краем глаза, как она натягивает майку.

Она уже берётся за ручку двери, но замирает. Не оборачиваясь, говорит:

— У меня вопрос.

— Мм? — отвечает, просовывая руки в рукава пиджака, всё ещё возясь с манжетами.

Она наконец поворачивается, взгляд скользит к зеркалу-«односторонке»:

— Там... там правда кто-то за нами наблюдал?

Я замираю. Ни за что не позволю, чтобы кто-то смотрел на неё так. Никто, кроме меня.

— Завтра посмотри новости. Если увидишь сообщения о мёртвых агентах ФБР — значит, сама догадаешься.

Её рот приоткрывается, потом снова закрывается — будто решает, шучу я или нет. Она откашливается:

— Считаю это за «нет», — и выходит.

Я следую за ней, наблюдая, как она идёт по коридору. Дверь скрипит, захлопывается. У стены стоит Ноа.

— Ты что, рехнулся, Рик? — хмурится он. — Просто отпустил её? А если она убийца?

Я провожу рукой по волосам:

— Нет, Ноа. Она не убивала Лиама. Я это чую.

— Серьёзно? Просто чуйка? — фыркает Кольтон с другого конца комнаты.

— Слушай, сопляк. Я этим занимаюсь дольше, чем ты живёшь. Я могу за версту учуять убийцу.

— Уверен, что не под каблуком, Рик? А то, гляжу, она ушла чистой.

Я злюсь, глаза сужаются:

— Не неси херню. Моей работе ничто не мешает. Если бы я хоть на секунду поверил, что Изель убила Лиама, я бы сам первый засадил её за решётку. Но я знаю — не она.

И всё же внутри я понимаю: если дойдёт до крайности, я защищу Изель любой ценой. Даже если придётся нарушить правила, переступить закон или поссориться с командой.

Кольтон поднимает флешку:

— Может, для начала глянешь, что на этом?

Я вырываю флешку из его рук и иду в свой кабинет, с трудом скрывая раздражение.

Бросаюсь в кресло за заваленным бумагами столом, отодвигаю в сторону дела и вставляю флешку. Экран дёргается, шипит, словно кадры дешёвого хоррора. Проверяю разъём — флешка вставлена правильно. Но изображение всё так же дёргается.

Если на ней что-то, что указывает на Изель, мне конец. И как агенту, и как мужчине.

Наконец картинка оживает. На экране — Луна, привязанная к стулу. Она стонет, жива. Я вытираю пот со лба.

— О, снова очнулась, — раздаётся голос.

В кадр входит мужчина. Это Мартин.

— Мартин, — говорит Луна. — Это уже скучно. Ты не можешь придумать, чем заняться получше?

Он вздыхает, трёт шею:

— Поверь, я бы рад быть где угодно, только не здесь. Но приказ есть приказ.

Луна закатывает глаза, ёрзает на стуле:

— Ну раз уж ты здесь, может, хоть поговорим по-человечески? Вся эта клоунада с похищением — такая банальщина.

Разговаривают они так, будто сидят на нудном совещании, а не в ситуации «пленник и надзиратель». Что, чёрт возьми, происходит?

Мартин подтаскивает стул и садится напротив, выглядя таким же уставшим от этой игры, как и Луна.

— Знаешь, а ты права. Ничего особенно увлекательного. Давай поговорим. Что нового в мире агентов ФБР?

Луна приподнимает бровь:

— С чего ты взял?

Он усмехается:

— Ну же, Луна. Думаешь, я идиот? Я знаю, кто ты. Специальный агент Луна Мартинес, ФБР.

— Справедливо. А ты — Мартин Монклер, профессиональная заноза в заднице. И в чём твой пункт?

— В том, — наклоняется вперёд Мартин, — зачем тебе так нужен «Страйкер»?

Луна тяжело вздыхает:

— Это моя работа. Я гоняюсь за плохими парнями, и сейчас Страйкер стоит первым в списке. Что ты о нём знаешь?

— Больше, чем ты, похоже. Может, это я и есть Страйкер.

Луна фыркает, качая головой:

— Это не ты.

Мартин хмурится, ему явно не нравится, что его так просто отодвинули в сторону.

— С чего ты так уверена?

Луна подаётся вперёд, насколько позволяют оковы, и впивается взглядом в Мартина:

— Потому что я знаю, кто такой Страйкер. И это точно не ты.

Её глаза вдруг резко метнулись к двери.

— А вот и сам Страйкер…

В поле зрения входит Изель. Она смотрит то на Луну, то на Мартина. Экран резко гаснет.

— Нет! Чёрт! — со всего размаху бью кулаком по столу, пытаясь оживить видео. — Давай же, давай...

Но экран остаётся чёрным. Мысли мечутся, я тщетно пытаюсь осознать увиденное. Изель...Страйкер. Этого не может быть. Эту роль я отвёл Уиллу.

Нет, нет, только не это! Снова обрушиваю кулак на стол, сильнее прежнего. Этого не может быть!

— У неё нет мотива, — выплёвываю я и отталкиваюсь от стола, заходя кругами, словно зверь в клетке. — Я её знаю. Нет ни единого шанса, что это она.

Кольтон молчит, и эта тишина бесит сильнее, чем любые слова. Я поворачиваюсь к нему, почти умоляя глазами — хочу, чтобы он подтвердил: я ошибся, что-то не так. Но Кольтон не даёт мне этого спасительного слова. Вместо этого он подходит к компьютеру.

— Рик, тебе нужно кое-что увидеть.

— Ничего мне не нужно, Кольтон, — огрызаюсь я. Но он уже открывает файлы. Я слишком взвинчен, слишком поглощён мыслью, что упустил что-то, чтобы остановить его.

Кольтон кликает на папку с надписью «Ава Монклер — 2004-DIS-3487» и вытаскивает на экран серию документов. Желудок сводит, когда я вижу имя Авы, потом Изель, и ещё кучу деталей, которые не должны быть связаны, а теперь вдруг складываются воедино.

— Дело Авы оказалось сложнее, чем мы думали, — говорит Кольтон, листая бумаги. — Полиция Гонолулу передала всё, что у них было, включая психологические оценки. Ава бросила Изель, когда та была ребёнком. Вступила в культ, и там же погибла.

Я вцепляюсь в край стола, костяшки белеют.

— И какое это отношение имеет к Изель?

Кольтон встречает мой взгляд. В его глазах — то ли жалость, то ли сочувствие.

— Есть теория. Брошенность, пренебрежение… Это могло сильно ударить по психике Изель. Мы говорим о глубокой травме, Рик. Возможно, то, что мать её бросила и погибла в культе, запустило что-то тёмное.

— Нет, — рычу я, тряся головой. — Ты не прав.

— Послушай, — настаивает Кольтон. — Профиль Изель подходит. Мы видели случаи, когда люди ломались из-за погребённого внутри, неразрешённого. Смерть Авы, брошенность — всё это могло искривить её сознание. Она могла превратить эту боль в насилие.

— Нет, — шепчу я, будто самому себе. — Она не убийца. Она не может.

Но даже произнося это, чувствую, как сомнение рвёт меня изнутри, земля уходит из-под ног.

— Она была в центре каждой крупной бойни, — тихо добавляет Кольтон. — Нужно хотя бы рассмотреть вариант, что она не просто жертва.

Прежде чем я успеваю ответить, вмешивается Ноа:

— Рик, ты подумал о возможности зависимого расстройства личности? У таких людей — непреодолимая потребность, чтобы о них заботились. Они становятся покорными и прилипчивыми, даже к тем, кто причиняет им боль. Но иногда это принимает опасные формы — вроде устранения тех, кто обладает силой и свободой, которой им самим недостаёт.

Кольтон вытаскивает новые файлы:

— Смотри сюда, Рик. Это история Изель — или Айлы, как её звали раньше. Её дед был тираном. Он мучил её, контролировал каждый шаг. У неё не было никакой свободы. Даже помолвку с Лиамом он разорвал и отправил её учиться в Лондон. И это была не забота об образовании, а способ держать её на коротком поводке.

Я возвращаюсь мыслями к самому первому профилю. Её страх, покорность, отчаянное стремление угодить — всё начинает обретать очертания. Я вспоминаю, как она вздрагивала от моего повышенного голоса, как замирала при моём прикосновении, словно ждала удара. Как соглашалась на всё, лишь бы не чувствовать угрозы.

Голос Кольтона вырывает меня из мыслей:

— Жертвы, Рик… Это были люди, которые имели голос, отстаивали себя, были смелыми. Тем, чем она никогда не могла быть. Вот почему она выбирает их. Она словно стирает угрозу своему существованию.

— Нет, — повторяю я, но в голосе уже нет твёрдости. Я не хочу верить, но факты складываются в картину, которую не в силах принять.

— Смотри на факты. Ты же профайлер. Составь её профиль.

Но как? Как быть объективным, если каждая клеточка моего тела кричит, что этого не может быть? Изель — не чудовище. Но сомнение уже пустило корни, и я боюсь, что, может, я и правда чего-то не заметил. Может, был слишком близко, слишком ослеплён.

Эмили, молчавшая всё это время, наконец говорит. Осторожно, будто опасается моего ответа:

— Может, именно поэтому она охотится на Луну.

Эта мысль сбивает с ног. То, что Изель может целить в Луну, потому что та воплощает всё, чего Изель была лишена, всё, что ей пришлось подавить… Это слишком. Луна для меня как младшая сестра. Мысль о том, что Изель может причинить ей вред, выворачивает нутро.

Эмили пытается положить руку мне на плечо, но я отшатываюсь.

— Рик, мы всё разберёмся.

Я резко отталкиваю стул, тот едва не падает. Руки дрожат, когда пытаюсь переварить всё это. Изель, женщина, которую я считал жертвой, женщину, в которую влюбился, теперь мне подсовывают как убийцу. Всё рушится, я задыхаюсь.

— Рик, соберись. Нужно найти её, пока она не навредила ещё кому-то.

— Ещё кому-то? — переспрашиваю я. — А если она уже навредила? А если... всё ещё мучает Луну?

Любовь к Изель, всё то, что я к ней чувствовал, вдруг заслоняется мыслью о том, что она может оказаться чудовищем. Я опускаю взгляд на жетон — и будто переключатель щёлкает. Нужно держать себя в руках. Нужно найти её и закрыть. Как бы больно ни было.

— Эмили, — говорю. — Найди склад. Любые зацепки, детали, ориентиры. И пробей её местоположение.

Эмили на миг ошарашена, но тут же кивает:

— Сделаю.

Она садится за систему, начинает работать. Кольтон и Ноа обмениваются взглядами, но молчат: понимают, сейчас лучше меня не трогать.

Пальцы Эмили летают по клавиатуре:

— Сравниваю известные места с её перемещениями и видео. Нужно время, но я что-то найду.

Я киваю, заставляя себя быть агентом, а не человеком, которого предали. Но, чёрт, тяжело. Каждый образ Изель теперь искажён. Каждое прикосновение, каждый поцелуй — теперь связаны с руками убийцы.

— Давай, Эмили, нам нужен след, — рявкаю.

— Рик, а если проверить отпечатки на теле из машины Луны? Может, это даст результат, — предлагает Кольтон.

Я бросаю на него взгляд:

— Не такой уж ты идиот, Кольтон. Делай звонок.

Он набирает номер. Через пару минут поднимает глаза, мрачный:

— На машине отпечатков нет. Но на теле совпадение.

Я прищуриваюсь:

— Чьё тело?

Кольтон чешет затылок:

— Тут загвоздка. ДНК нет. Но судебный художник закончил реконструкцию лица, сейчас прогоняют по базе.

— Поехали, — бросаю я и уже шагаю к двери.

В машине, по дороге в участок, Эмили возится с видео. Сервер ведёт себя, словно взял отпуск.

— Что за хрень, Эмили? — рычу я, бросая на неё взгляд.

Она сжимает зубы, лупит по клавишам:

— Не знаю, Рик. Система просто глючит.

— Отлично, просто охуенно, — провожу рукой по волосам. Время уходит, а техника валится к чертям.

У отдела Кольтон сразу уходит внутрь за результатами, а я остаюсь с Эмили. Чувствую: если зайду, то сорвусь.

— Запусти ещё раз, — требую.

Она пробует, но видео исчезло. Пустой экран издевается надо мной. Я бью ладонью по стеклу.

— Что за херня? Мы же видели это!

Эмили бормочет:

— Я не знаю, Рик. Видео будто было одноразовым.

Я сжимаю челюсть, всё выходит из-под контроля.

— Ищи хоть что-то.

Она продолжает лихорадочно стучать по клавиатуре, а я думаю об Изель. Если я её не найду — сойду с ума. Я сам отпустил её. Дурак. Секс с ней, похоже, лишил меня способности видеть правду. Нужно найти её до того, как она исчезнет.

— Эмили, продолжай. Я должен сделать звонок.

Она кивает. Я выхожу из машины, набираю номер Изель. Тишина. Голосовая почта. Перезваниваю снова и снова. Ничего. Уже готов нажать повтор ещё раз, как на экране высвечивается Кольтон.

Я отвечаю. Его голос напряжён, сбивчив:

— Рик, тебе надо это увидеть.

Я молча отключаюсь и вхожу в здание. Один из офицеров машет рукой:

— Сюда, сэр.

По лицу Кольтона ясно: дело дрянь. Он смотрит так, будто готовит меня к удару. Скульптура развёрнута от меня. Подхожу ближе. Он кивает на неё. Я смотрю — и мир рушится. По лицу наверняка написан шок.

— Ты облажался? — спрашиваю художника.

— Нет ошибки, сэр. Это её лицо.

Кольтон молчит, но в его глазах столько же недоумения, сколько и во мне. Я трясу головой, будто это выкинет меня из кошмара.

— Если это Изель Монклер, — выдавливаю я, — тогда кто, чёрт возьми, та девчонка, что разгуливает и прикидывается ею?

Глава 28

ИЗЕЛЬ

Я врываюсь в кабинет Виктора, плевать хотела на его «не беспокоить». Его взгляд ясно говорит: «Меня, блядь, не отвлекают». Но сегодня моё настроение — один большой фак.

— Ты забыл упомянуть, что Айла была помолвлена с Лиамом. Именно поэтому ты хотел, чтобы я была рядом с ним? — выплёвываю слова без прикрас, только голая ярость.

Внутри всё начинает складываться в единую картину. Конечно же, датой рождения Айлы Лиам сделал пароль. Теперь всё понятно.

Виктор, развалившийся за столом как царь горы, даже не поднимает глаз. Его молчание бесит ещё сильнее.

— Отвечай! — требую я, распахивая дверь пошире для драматичности.

Он наконец поднимает взгляд:

— Детали, дорогая, не имеют значения. Смотри шире.

— Шире? — шиплю я. — Ты, сука, убил Лиама!

Виктор откидывается на спинку кресла, невозмутимый.

— А ты сдала Чарльза. Помнишь? Мне пришлось убрать его из-за тебя. Око за око.

— Я не сдавала Чарльза...

— Не смей врать! — его голос взрывается, разбивая тишину. Кулак падает на стол. — Это был твой план с самого начала, да? Хотела, чтобы ФБР копались в моём бизнесе, ткнули на меня пальцем и сгноили за решёткой!

Он ошибается. Ох, как он ошибается. Моя цель была только одна — смерть Чарльза. И я её добилась. Тюрьма для Виктора мне не нужна.

— Думаешь, я дурак? — продолжает он. — Думаешь, я стану молчать про всю кровь на твоих руках? Ты правда веришь, что я паду один, не утянув тебя с собой?

Я молчу. Спорить бессмысленно. Моя жизнь переломилась десять лет назад, и никакие слова это не исправят. Виктор знает — и именно потому использует смерть Лиама как рычаг.

— Лиам был предупреждением. Ещё раз выкинешь такое — подвергнешь меня риску — и я сам войду в офис ФБР, отдам им всё, что у меня есть. Поверь, дорогуша, у меня хватит доказательств закопать тебя так глубоко, что света ты больше не увидишь.

— То есть ты убил невиновного, только чтобы доказать, что ты прав? Это твоё, блядь, предупреждение?

— Нет. Это ты убила невиновного. Я лишь прибрал за тобой. К тому же, Лиам должен был умереть. Он слишком много знал.

У меня перехватывает дыхание.

— Что это значит?

Виктор чуть оживляется, наконец проявляя интерес:

— Его существование стало занозой в моей жизни.

Я качаю головой, пытаясь найти логику:

— И ты его убил?

— Пришлось, — спокойно отвечает он. — Лиам был одержим своей мёртвой невестой Айлой, которая надела кольцо без разрешения семьи — то есть без моего. Я разорвал их помолвку и сказал, что она уехала учиться. Я хотел, чтобы ты жила в Вирджинии — для отвода глаз, будто Айла пошла дальше. Но, сука, Лиам сразу понял, что ты — не она. Чем глубже он копался, тем больше узнавал обо мне. Он начал обвинять меня в смерти Айлы и их нерождённого ребёнка. Его одержимость Айлой превратилась в одержимость мной.

Виктор фыркает, качает головой, словно вспоминая плохую шутку. У меня подкашиваются ноги.

— Так ты велел убить Айлу, потому что она была беременна?

— Нет. Я велел убить Айлу, потому что она была шлюха, как и её мать.

— Ты использовал меня.

— Использовал, чтобы отвлечь его, — признаёт Виктор. — Но, как всегда, от тебя толку не было. Пришлось убрать Лиама.

Я не отвечаю. Это его приём — манипулировать, заставляя верить, что во всём виновата я. Может, так и есть. Может, меня вообще не должно было быть. И теперь вселенная мстит.

Шёпотом, почти беззвучно, выдавливаю:

— На той флешке ведь не было информации, которую я искала?

Улыбка Виктора только ширится. Он не отвечает. И я не собираюсь подкармливать его эго вопросами. Флешка была ловушкой, чтобы подставить меня под подозрение в убийстве Лиама. Мир вокруг начинает кружиться.

И тут я срываюсь. Настоящая истерика. Всё, что под руку — летит в стену. Бумаги, вещи — к чёрту порядок.

— Я не буду твоей пешкой! — кричу.

Виктор наконец встаёт, раздражённый.

— Хватит, Изель.

Но слова «хватит» для меня не существует. Я рву его кабинет в клочья.

Тогда Виктор берётся за грубое. Он хватает меня за волосы, дёргая назад. Боль простреливает, но я не дам ему увидеть это. Смотрю ему прямо в глаза.

Он наклоняется, и прежде, чем я успеваю среагировать, его ладонь врезается в моё лицо. В комнате звенит пощёчина. На миг всё замирает. Но я не дам Виктору почувствовать победу. Вытираю кровь с губы и усмехаюсь:

— Это всё, на что ты способен?

Ярость копится в его взгляде. Виктор всегда бил, чтобы показать власть. Я знала его удары. Но сейчас в его глазах что-то другое.

— Это бравада из-за того федерала, с которым ты трахаешься? — шипит он.

Я замираю. Он знает про Ричарда. Про то, что я чувствую. И он не задумается использовать это.

— Я позабочусь, чтобы твой агент прочувствовал настоящую боль.

Он озвучивает мои худшие страхи. Всё. Хватит. Меня больше не держат на поводке.

Я со всей силы бью его ногой между ног. Виктор оседает, хватаясь, и выпускает меня. Я хватаю его за воротник и, почти шёпотом, но смертельно холодно говорю:

— Если ты хоть вдохнёшь рядом с ним — твои крики будут последним, что услышишь, прежде чем я раскрашу эту комнату твоей кровью.

Виктор думает, что выиграл? Ошибается. Он недооценил злую женщину.

Я отпускаю его. Он отступает, задыхаясь. Хочет что-то сказать, но я не даю шанса.

— Ты многому меня научил, Виктор, — произношу, не отводя взгляда. — И поверь, я использую всё это, чтобы защитить его.

Я разворачиваюсь, и, уходя, бросаю последнее:

— И знай: я сделаю так, что будет больно.

Дверь гремит за мной. Пять часов дороги в Холлоубрук — впустую. Хотя нет… не совсем. Внутри у меня хаос. Чувства к Ричарду — как зыбучие пески. Чем сильнее рвусь, тем глубже увязаю.

На телефоне его имя мигает сотней звонков и сообщений. Хочу ответить, услышать его голос. Но руки трясутся, и я не могу нажать кнопку.

Быть рядом с Ричардом — это как шагнуть в океан эмоций. Он больше, чем просто хороший секс. Каждое прикосновение, каждый поцелуй — фейерверк. Он умеет лишать меня опоры.

Но я не дура. Знаю: для него всё — лишь секс. Думает, вытащит из меня информацию. Но всё не так просто.

Смотрю на экран. Мозг орёт: «Ответь!» Но нутро шепчет обратное. Я убираю телефон в карман. Мне нужно собраться. Выстроить план. Быть на шаг впереди Виктора. Последнее, что мне нужно — завязнуть в дерьме Ричарда, как бы сладко он ни касался.

Дорога в Вирджинию кажется бесконечной, словно то самое дурацкое длинное слово про лёгочную болезнь. Телефон снова вибрирует. Наверняка это он. Но я жму на газ. Может, я права. А может, и нет.

Я паркуюсь у дома. Наконец-то подальше от цирка Виктора. ФБР вернули мне жильё неделю назад, и я радовалась, что снова одна. Но теперь Кэсси нет. Брат увёз её вещи, как только открылся доступ.

Я захожу внутрь — темно. Видимо, за свет никто не платил, пока ФБР хозяйничали. Стою, жду, пока глаза привыкнут. Но тьма здесь тяжелее обычного. Обычно я не зажигаю свечу — знаю, что она только создаст новые тени.

Но сегодня хочу видеть. Хочу, чтобы свет высветил всё, что я потеряла.

В кухне пусто. Без вещей Кэсси место будто чужое. Нет её дурацких растений. Холодильник без стикеров с рожицами. Пустота.

Роюсь в ящике — нахожу зажигалку. В ладони она тяжела. Вытаскиваю из глубины пачку свечей. Пыльные, забытые. Символично.

Щёлкаю зажигалкой. Подношу пламя к фитилю, и огонь глотает тьму.

— Больно… горит… пожалуйста, хватит!

Ставлю свечу, зажигаю следующую. Жар щиплет пальцы.

— Я буду хорошей, обещаю! Только прекрати!

Руки дрожат. Я не вздрагиваю. Уговариваю себя, что ничего не чувствую. Ставлю свечу на подоконник. Тени ползут по стенам, словно призраки.

— Видишь? Вот что бывает, когда не слушаешься. Это твоя вина. Если бы молчала, не было бы так больно.

Глаза щиплет. Жду — хоть одна слеза скатится, принесёт облегчение. Но нет. Никогда нет.

— Молись, чтобы это прекратилось. Скажи, что тебе жаль.

Я наклоняюсь ближе к огню. Жар греет лицо, почти манит дотронуться, проверить — будет ли он жечь так же, как тогда. Пальцы дрожат, зависнув над пламенем, но я не двигаюсь. Не могу. Боль должна облегчать, правда? Страдание должно очищать, делать сильнее. Но этого не происходит. Есть только боль.

— Ты. Сможешь. Это. Выдержать?

— Нет.

— Вот и хорошо. Может, теперь ты усвоишь.

К чёрту это. Я лучше кину себя под душ и утоплю голоса в шуме воды о кафель. Там хотя бы можно притвориться, что одиночества нет.

Но вода не смывает тяжесть. Сколько бы я ни тёрла кожу, воспоминания въедаются, как невыводимое пятно.

Стою, позволяя горячей воде стекать по телу, и вдруг чувствую что-то неладное. Шестое чувство в затылке — то самое, когда понимаешь: скоро грянет пиздец. Отмахиваюсь. Наверное, паранойя после игр Виктора.

И тут — грохот. Всё внутри замирает.

Я хватаю полотенце, закутываюсь и осторожно выхожу. В ванной уже чужая тишина. Спускаюсь вниз, ожидая увидеть грабителя или убийцу. Но дом пуст, мёртво тих.

Внутренний голос орёт: всё не так. Я иду на кухню, беру нож. Ненавижу, что это стало привычкой, но лучше так, чем оказаться безоружной. Кто знает, что прячется во тьме.

Чувствую — за спиной кто-то есть. Сердце срывается, я резко разворачиваюсь, готовая вонзить сталь. Но руку перехватывают, я теряю равновесие. Сильные руки ловят меня прежде, чем я падаю.

Я поднимаю глаза — и вижу Ричарда. Разрываюсь между облегчением и желанием врезать ему.

Он окидывает взглядом кухню.

— Ты ждала гостей или всегда держишь нож для красоты?

Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают. Голова кувыркается между злостью и облегчением. Он слишком близко. И всё, о чём я думаю — как сильно хочу его снова.

Ричард забирает нож. Наши пальцы на миг соприкасаются.

— Забавно, как вы с командой таскали меня за взлом, а сами лезете ко мне тем же способом, — выдыхаю я наконец.

Он ухмыляется, кладёт нож на стол:

— У меня был ключ.

— Ключ, который у тебя не должно быть.

Он облокачивается о столешницу, источая самодовольство:

— Детали, детка. Я просто проверяю, как ты.

— Проверяешь? — повторяю я. — Теперь влом в чужой дом — твой способ проявлять заботу?

Он смеётся:

— Учился у лучших. Тебе льстит, должна быть польщена.

— Польщена? Я должна вызвать на тебя копов.

Он приподнимает бровь:

— Ты бы правда позвонила? После всего?

— Да, — отвечаю я, сама поражаясь. — Потому что ты нарушаешь закон.

Вместо того чтобы отступить, Ричард приближается. Срывает с меня полотенце, и я не сопротивляюсь. Его руки вцепляются в плечи, вжимают в стену. Дыхание сбивается. Он грубее, чем обычно. Но моё тело, предательски, тянется навстречу.

— Я нарушил только один закон, — ухмыляется он, пальцами рисуя линии по коже. — И в суде это не докажешь.

— С чего такая уверенность?

— Первое: свидетелей нет.

Его пальцы входят в меня, и я срываюсь на вдох. Большой палец давит на клитор. Слишком резко, слишком жёстко. Ноги подкашиваются. Он улыбается.

— Второе: всё, что будет, — по обоюдному согласию.

Его зубы вонзаются в шею, оставляя метку. Шёпот обжигает ухо:

— Третье: ты не пострадаешь.

Он прижимает мои запястья к стене, фиксирует их одной рукой над головой. Пальцы вновь глубоко во мне. Металл звякает — наручники. Но всё моё внимание приковано к его рукам. Боль и наслаждение переплетаются, я выгибаюсь, моля о разрядке. Он замирает, оставляя пустоту.

— Пожалуйста, Ричард…

Но он жаждет большего. Не мольбы. Он хочет кусок меня.

Отстраняется, оставляя меня задохнувшейся и обнажённой. Сердце грохочет. Я едва осознаю, как холодный металл ножа касается шеи. Его ладонь сжимает затылок, отрывает от стены. Я падаю на столешницу, руки за спиной, запястья упираются в поверхность. Боль пробирает, волна страха накрывает. Я начинаю лепетать, но он прикладывает нож к губам. Острие впивается в кожу.

— Заткнёшься и ответишь на мои вопросы.

Я молчу. Лезвие сильнее давит на губы.

— Ясно?

Киваю. Он ведёт нож по шее, скользит, не разрезая. Я закрываю глаза. Когда открываю — он уже усаживает меня на столешницу. С полки с грохотом падают вещи.

Твёрдая поверхность врезается в спину. Больно. Но я не показываю.

Этот Ричард — чужой. Моё тело жаждет его, а разум сопротивляется. Но я всё равно колеблюсь.

Его язык касается моего клитора. Срывается стон.

Он поднимает взгляд:

— Как тебя зовут?

— Изель.

Он резко кусает клитор. Я вздрагиваю, почти подпрыгиваю. Боль и наслаждение переплетаются.

— Ещё раз.

— Изель! — выкрикиваю громче.

Он впивается в меня сильнее. В то же время нож впивается в кожу шеи, кровь стекает по груди. Я не ожидала такой эскалации.

— Ричард, я…

— Отвечай на вопрос!

— Что ты хочешь услышать?

Он кусает выше, оставляя новую метку.

— Правду.

— О, давай устроим задушевный разговор о моих тёмных тайнах, — огрызаюсь.

Два пальца снова врываются в меня. Я кусаю губу, но стон вырывается. Его язык не прекращает мучить.

Оргазм нарастает, как буря. И он снова отстраняется. Я едва не кричу от отчаяния.

— Какое твоё настоящее имя?

— Я же сказала, Изель.

Он проводит пальцами по моей щели, дразня.

— Делала пластическую операцию?

— Нет.

Три пальца — и я захлёбываюсь.

— Где Луна?

Я молчу. Его рот снова на клиторе. Стон срывается.

— Да, — выдыхаю сквозь наслаждение.

— Где она?

Его пальцы бьют в точку. Нож на шее давит сильнее, кровь стекает меж грудей.

— Она тебя прикрывает?

Я встречаю его взгляд. В его глазах боль. Ненавижу разочаровывать. И признаюсь:

— Да.

Оргазм разрывает меня. В тот миг он бросает нож и сжимает горло. Воздуха нет.

— Почему она это делает? Ты угрожаешь её семье? — рявкает он.

— Ты… душишь… — выдыхаю я.

— А ты думала о тех, кого задушила? — он давит сильнее. — Ты убила всех вокруг! Даже Кэсси, твою соседку! Сколько жизней ты сломала, Изель?

Слова бьют больнее ударов. Его глаза горят ненавистью. Но даже так, в его руках, я жажду его прикосновений. От этого тошнит.

Я молчу. Какой смысл оправдываться? Никто мне не верил тогда, не поверит и сейчас.

Он сжимает сильнее. В голове гул, зрение плывёт.

Оргазм накрывает снова, тело трясёт, пока я задыхаюсь. И лишь когда я почти теряю сознание, он отпускает.

— Она… на складе… на Пятой улице, — шиплю.

Он отстёгивает наручники. Я сползаю со стола, держась за горло. Под пальцами кровь и синяки.

— Что теперь? — хриплю. — Арестуешь?

Он приближается, тьма в его глазах глубже закона.

— Запереть тебя было бы слишком просто. — Его голос опускается ниже. — Я хочу посмотреть, как далеко ты убежишь, прежде чем поймёшь: от меня не сбежишь.

Глава 29

РИЧАРД

Я вцепляюсь в руль и рявкаю команде:

— Живо, всем в старый склад на Пятой улице.

Чёрт, ненавижу этот мир, эту работу — и особенно себя. Мысль о том, что я отпустил её, выворачивает. И при этом я так влюблён, что арестовать её — всё равно что вырезать собственное сердце.

Я дал ей шанс — возможность сбежать, уйти от наручников. Но завтра доброты не будет. Завтра я её возьму. И, чёрт побери, мне надо выпустить пар. Надо что-то трахнуть. Хоть что-то.

Машина юзом останавливается у склада. Я с силой захлопываю дверь — так, что дрожит рама. Кольтон, Ноа и Эмили уже тут с обнажённым оружием. Я вышибаю дверь, выплёскивая злость. Луна всё ещё привязана к стулу, без сознания. Шёпотом отдаю распоряжения следовать за мной.

— Держите глаза открытыми, — бурчу я, ведя их по тёмным, вонючим проходам.

Добравшись до Луны, приседаю перед ней, быстро распутываю верёвки на запястьях. Беру её руки и растираю, возвращая кровь в побитые браслетами места. Кожа ледяная. Слишком.

— Кольтон, вези её в больницу.

Он осторожно подхватывает Луну и уносит. Я провожаю их взглядом, дверь захлопывается — и снова оглядываю склад, которым Изель, вероятно, пользовалась для своих дел. Стоит бы обыскать в поисках зацепок, но мне это что даст? Всё, что связано с ней, только сильнее заставит скучать.

Рядом останавливается Ноа, водит глазами по пустоте. Смотрит — но как будто не видит, тонет в мыслях. Нас двое таких. С тех пор как появилась Изель, ничего в моей жизни не складывается.

— Изель выходила на связь? — спрашивает Ноа.

Я вру без заминки:

— Часами пытаюсь дозвониться. Ноль.

Ноа хмурится — не верит.

— Рик, тебе надо глянуть детали дела. Там есть кое-что...

Я отмахиваюсь:

— Посмотрю, Ноа. Только… не сейчас.

Он уже готов давить дальше, когда я улавливаю звук. Едва слышный. Шорох из дальнего угла.

— Слышал? — шепчу.

Ноа кивает, вытягивает пистолет. Мы бесшумно идём на звук.

— Там, — показываю. По мере приближения шорох становится понятнее — тихий, жалкий всхлип. Жестом оставляю Ноа позади и ползу вперёд.

— Вы арестованы, — говорю, держа наготове наручники.

Я, наконец, вижу девчонку — не старше двадцати, сжавшуюся на полу. И в долю секунды, пока не верю глазам, пронзительная боль вспарывает живот.

Я отшатываюсь — слишком поздно понимаю, что она полоснула меня ножом. Хочется рухнуть, отдаться боли. Адреналин втыкает иглу в сердце: бой не окончен. Игнорируя кровь, бьюсь вперёд, выбиваю нож и отталкиваю его в сторону.

— Сука… — выдыхаю, зажимая рану. Кровь сочится сквозь пальцы, но времени нет. Надо заканчивать, плевать на рану.

Ноа и Эмили врываются, заламывают девчонку. Смотрят на меня — в глазах тревога.

— Ты в порядке, Рик? — Эмили.

Киваю, на рубашке расползается алая клякса:

— Нормально.

Девчонка поднимает на меня огромные испуганные глаза:

— Пожалуйста, отпустите… Простите, я не хотела вас ранить…

Какого хрена тут творится? Я всё ещё держусь за живот:

— Кто ты, чёрт возьми?

— Джессика. Джессика Тёрнер, — плачет она. — Прошу, поверьте. Я не хотела. У меня не было выбора.

— Брехня, — огрызаюсь. — Тогда зачем?

— Это была не моя идея, — она рыдает сильнее, дрожит, как осиновый лист. — Это она. Она заставила.

— Кто? Кто тебя заставил? — требую.

— Девушка. Маленькая, шатенка, глаза — инь-ян, — оглядывается, будто кто-то вот-вот выйдет из тени.

Эмили щурится, достаёт телефон, показывает фото:

— Она?

Джессика отчаянно кивает:

— Да! Клянусь! Она сказала, что убьёт меня, если я не сделаю, как велела.

Лицо Ноа каменеет:

— Нужно брать Изель.

Ко мне подскакивают медики, лезут к ране. Жжёт адски, но я стискиваю зубы. Ноа где-то рядом, явно ждёт объяснений насчёт Луны.

— Откуда ты знал, где Луна? — спрашивает он искренне. Я не отвечаю. Обращаюсь к медику:

— Закончил?

Тот мнётся:

— Сэр, с такой раной работать нельзя…

— Я не просил советов. Готово — или нет?

Кивает. Я соскальзываю с импровизированной кушетки.

Игнорируя взгляд Ноа, набираю Кольтона. Трубка орёт вечность, прежде чем он берёт.

— Кольтон, как Луна?

— Ничего серьёзного, Рик. Будет жить.

Лёгкая волна облегчения:

— Хорошо. Она пришла в себя?

— Пока нет, — отвечает он. — Похоже, её долго держали привязанной. На запястьях следы.

— Чёрт, — стискиваю зубы. — Будь с ней. Сразу звони, как очнётся.

— Принято.

Ноа подходит с тяжёлым лицом:

— Рик, на стуле нашли отпечатки.

Сердце бухает:

— Чьи?

— Пробил по базе. Совпадение на Изель — или кто бы она ни была.

* * *

Мы подъезжаем к дому Изель. Я выбиваю дверь без колебаний:

— Изель! — штурмую комнаты. Пусто.

Конечно пусто. Я же сам велел ей бежать. Теперь приходится играть в непосвящённого. Я демонстративно шарю по ящикам, шкафам — для камеры и для всех, кто будет смотреть. Чистота как в операционной, никаких следов свежей жизни, никаких намёков. Она уходит чисто — почти смешно, насколько.

— Чисто, — откликается Эмили сверху.

— Рик, сюда, — зовёт Ноа из кухни.

— Что там?

Он показывает на мазок крови на столешнице:

— Кровь. Свежая.

Хотел ли я пустить её кровь? Вряд ли. Но, чёрт, как же это меня завело.

— Паковать? — спрашивает Ноа.

Я мотну головой:

— Оставь. Капля ни о чём.

Ноа кивает, но сомнение в глазах остаётся. Эмили спускается, морщится, оглядывая кухню:

— Странно. Весь дом — стерильный, а кухня — как после бури.

— Забудь про кухню. Нам надо найти её. Ноа, получилось отследить GPS машины?

Я говорю искренне. Мне нужно её найти. Она перешла черту, когда пригрозила девчонке и натравила её на меня. Это уже не просто поимка беглянки; это личное. Я хочу понять — почему. Что толкнуло её так далеко. И, чёрт, часть меня всё ещё надеется, что за этим стоит что-то большее. Но я не могу дать чувствам замутнить голову. Она опасна. Её надо взять прежде, чем пострадает кто-то ещё.

Ноа тычет в телефон:

— Секунду… Есть. Последний пинг — у старого завода на востоке.

— Отлично. Выдвигаемся.

* * *

Мы прибываем к «складу», который скорее заброшенный цех. Входим с оружием наголо.

— Ноа, левый сектор. Эмили, правый. Я беру центр, — командую.

Я прочёсываю каждый метр. Пустыня. Призрачный город. Уже почти сдаюсь, как замечаю приоткрытую дверь. Крепче сжимаю рукоять и осторожно выталкиваю створку, выхожу во двор. Там — машина Изель, спрятана сбоку.

Убираю пистолет в кобуру, натягиваю перчатки. Должен бы позвать Ноа и Эмили, но не могу. Если в машине есть что-то, что похоронит её ещё глубже, — этому нужно исчезнуть. Я хочу её арестовать, но мысль о камере для неё выворачивает.

Подхожу. Замок подозрительно не закрыт. Тянусь к ручке — и затылок вспыхивает болью. Тёплая струя бежит за ворот. Я качаюсь, пытаясь удержаться на ногах, и успеваю увидеть отражение нападавшего в стекле.

В гладком блеклом зеркале — мужик с хоккейной клюшкой, той самой, что только что раскроила мне череп. Лицо — размазня, но намерение ясно. Колени подгибаются, мир плывёт. Я борюсь за сознание — и проваливаюсь.

Я с грохотом падаю на землю и пытаюсь дотянуться до пистолета, но всё плывёт. Боль разрывает голову, будто череп раскалывается изнутри. Сосредоточиться невозможно — словно плывёшь сквозь густую патоку.

Ублюдок со всего размаху бьёт меня в рёбра. Я захлёбываюсь воздухом и сворачиваюсь в клубок от боли. С трудом приоткрываю глаза, перед глазами — лишь смазанные очертания. И вдруг — лицо Изель. Она? Это она подставила меня? Нет… не сходится.

И тут она вытаскивает нож, и сердце уходит в пятки.

— Изель, нет! — шиплю я, но голос слаб, в голове гудит так, что невозможно думать.

Она не слышит — или ей плевать. Мужик хватает её за руку, но она выворачивается и полосует его по предплечью. Брызжет кровь, он орёт и отступает.

— Стой! — пытаюсь крикнуть громче, но боль в рёбрах и голове сковывает, я едва шевелюсь. Остановить её нет сил.

Она снова бьёт — на этот раз по груди. Мужик падает, зажимая рану, но Изель не останавливается. Оседлав его, она вгоняет нож в живот. Раз за разом. Каждый удар сопровождается сдавленным рыком. Это зверски. Жестоко. А я — беспомощен.

— Чёрт, Изель, хватит! — кричу я, но глаза закрываются сами собой.

Наконец она замирает. Поднимается, глядит вниз — на безжизненное тело под собой. Потом поворачивается ко мне.

— Ричард, ты в порядке?

Я пытаюсь ответить… но всё тонет во мраке. Боль в голове взрывается новой волной, и я отключаюсь.

Глава 30

ИЗЕЛЬ

Я сижу напротив Ричарда, курю сигарету и наблюдаю за его бесчувственным телом. Затащить его сюда, в этот дешёвый мотель, было сущим кошмаром — особенно с его огромной, мускулистой тушей. Но парочка купюр в нужных руках творят чудеса. Рана на голове всё ещё выглядит паршиво, даже после того как я её промыла. Надеюсь, он скоро придёт в себя.

Я знала, что после того, как Ричард оставил меня в доме, за мной увязалось ФБР. Было трудно собраться, но я должна была. До сих пор не понимаю, зачем он дал мне фору, если всё равно хотел арестовать. Может, что-то во мне заставило его замешкаться. А может, он просто хотел поиграть с моей головой.

Он шевелится во сне, и во мне рождается странный укол. Я должна чувствовать боль, злость, отвращение — он ведь использовал мои чувства, водил меня за нос. Но вместо этого я чувствую одно: тревогу. Сильную, гнетущую.

Я делаю затяжку, стряхиваю пепел в пластиковую пепельницу. В комнате тихо, лишь старое здание поскрипывает, оседая. Слишком много времени для мыслей. А думать я ненавижу.

Ричард открывает глаза, стонет, пытаясь подняться.

— Полегче, здоровяк, — говорю я. — Тебя неплохо потрепало.

Он моргает, наконец фокусируя взгляд на мне.

— Изель?

— Да. Лежи спокойно.

Он тянется рукой к голове, но замирает, ощутив на запястьях наручники. Смотрит на меня, и в глазах замешательство быстро сменяется злостью.

— Что это?

Я усмехаюсь про себя. Мог бы и спасибо сказать.

— Спасибо, Изель. Рад, что я не сдох, — парирую я вместо ответа.

Несмотря на всё, он усмехается. От этого у меня предательски замирает сердце.

— Да, уж лучше он, чем я, — качает головой. — Спасибо.

Я пожимаю плечами.

— Зачем связывать?

— Некоторые становятся сварливыми, когда просыпаются.

Он вздыхает, дёргает руки — и легко высвобождается.

— Стоило попробовать.

Я знала, что наручники его не удержат. Парень из ФБР, прошёл явно что-то хуже, чем пластиковые стяжки в вонючем мотеле.

Щёлкаю предохранителем на пистолете — тихое напоминание, что я не совсем беззащитна. Этого звука хватает, чтобы он метнул взгляд на оружие, и бровь взлетела вверх.

— Где мои вещи?

— В безопасности, — киваю на стол, где его кошелёк, жетон и пистолет лежат вне досягаемости. В этот момент телефон оживает, освещая комнату звонком.

Он щурится:

— Знаешь ведь, что могу упечь тебя за решётку на всю жизнь?

Обычное полицейское запугивание.

— Тебе лучше держаться подальше от этого дела, если хочешь выжить, — отрезаю я. — Я не могу всё время ходить за тобой хвостом.

— Забавно слышать от тебя, учитывая, что ты пыталась убить меня дважды.

Я замираю. Что за чушь? Но показывать растерянность нельзя.

Хорошо ещё, что Мартин взломал GPS Ричарда, и я знала, где он. Я собиралась бросить машину и бежать, но увидела, как на него напали. И не могла позволить ему сдохнуть.

— Не понимаю. Зачем слать людей убивать меня, чтобы потом спасать? В чём твой план?

— Я…

— Если ты решила разыграть жертву, то не выйдет.

— Я никого к тебе не слала, — резко отвечаю. — Увидела нападение и вмешалась. Всё.

— Ага. В нужное время, в нужном месте, да?

В его глазах подозрение и злость. И я не виню.

— Хочешь верь, хочешь нет. Это правда.

— Конечно. Лучше всего мне верится в постели, когда ты охотно выдаёшь всё, что я хочу услышать. Но, думаю, этот номер больше не сработает.

На миг в его лице мелькает вина.

— Это… этого не должно было быть. Я перегнул. Это было неправильно.

Я молчу. Сказать нечего. Его телефон снова звонит. Он смотрит на него, потом на меня.

— Арестуй меня.

Это единственный выход. Если я сяду, Виктор потеряет рычаг. У него не останется причин добираться до Ричарда.

Ричард хмыкает, почти смеётся.

— Не могу.

Я моргаю, сбитая с толку. Думала, он только и ждёт повода.

— Нет, — добавляет он. — Не хочу.

Голос ломкий, будто признание стоит ему слишком дорого.

— Забавно, — качает он головой. — Я ведь последние часы твердил себе: посадить тебя — и всё решится. Но какой в том смысл, если той девушки, в которую я влюбился, уже не будет? Я потеряю женщину, что сводит меня с ума, заставляет рвать на себе волосы, а через секунду — преклоняться.

— Ричард, я…

— Нет, — перебивает он. — Я не посажу тебя, потому что выбираю тебя. Всю жизнь я верил в правила. Но ради тебя… ради тебя я разнесу систему. Сожгу её к чёрту, лишь бы сохранить тебя. Ты — всё, что я должен преследовать. Всё, с чем должен бороться. Но я готов бороться за тебя.

Я смотрю в его глаза и вижу боль, разлад.

— Ты не веришь в это.

— Верю, — отвечает он. — Я видел худшее в людях. Годы охотился на чудовищ. Думал, в этом моё предназначение. Но потом появилась ты — и всё изменилось. Я понял: жить в мире без тебя я не хочу. Ты — мой воздух. Моё сердце. Если я лишу себя тебя, останется лишь труп, готовый сгнить. Мне плевать на правила, работу, всё. Как арестовать того, кто держит твоё сердце в плену?

Его слова бьют, как удар.

— Ричард…

— Я готов бросить всё. Стану изгоем, предам всё, что знал. Брось ты эту месть. Пойдём со мной. Начнём заново. Мы сможем.

Если бы не взгляд его глаз, я бы решила, что это ловушка. Но он не играет. И от этого больнее.

— Ты пойдёшь? — спрашивает он мягко, почти сломленным голосом.

Воздух дрожит от соблазна. Но я знаю — сказок для таких, как я, не бывает.

Он тоже знает. Его лицо каменеет, возвращается маска агента. Он дал мне шанс — и я не взяла. Теперь реальность возвращается.

— Я так и думал, — говорит он. Его голос звучит обречённо. Тишина режет слух. Лишь телефон на столе снова вибрирует.

— Возьми.

— Сколько раз он уже звонил?

— Я сбилась после пятого.

— Кто?

— Уилсон, — отвечаю. — И какого чёрта он так настойчив?

— Ну, ты оставила за собой труп, — тяжело выдыхает Ричард. — Ты всегда так легко убиваешь?

— Впервые, между прочим.

— Сколько человек ты убила?

Я не отвечаю. Подхожу ближе. Оседлаю его, колени вдавливаются в старый матрас. Его глаза чуть расширяются, но он не двигается.

— Держись подальше от неприятностей, Ричард, — предупреждаю. — В следующий раз меня рядом не будет, чтобы вытаскивать твою задницу.

Он открывает рот, наверняка спросить, что я имею в виду. Но я накрываю его губы поцелуем. Думала, он оттолкнёт, но вместо этого он тянет меня к себе. Его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя запрокинуть голову, и он углубляет поцелуй.

Между поцелуями его голос звучит хрипло:

— Пойдём со мной, и я разнесу систему, что сделала нас врагами.

— Ричард, — предупреждаю я, но он не отпускает. Его рука сжимает мою талию так, что останется синяк.

— Я стану злодеем для них, если придётся, — шепчет он. — Но никогда не для тебя.

Его губы скользят к челюсти, к шее. Мысли путаются, дыхание сбивается.

— Отпусти меня. Ты ненавидишь разочаровывать людей. Всю жизнь жил по их правилам, гнался за такими, как я. Не строй из себя того, кто готов всё бросить.

— Я разочарую весь мир, лишь бы не отпустить тебя, — рычит он. Его дыхание рваное, хватка железная. И, чёрт, я не знаю — оттолкнуть его или прижаться сильнее.

Я отстраняюсь, чтобы встретить его взгляд:

— Почему?

— Потому что ты стоишь каждого разочарования.

Комок в горле. Мне нечего ответить.

Его губы снова накрывают мои. Поцелуй жёсткий, отчаянный, полный того, что мы не можем сказать. Его руки бродят по моему телу, будто он запоминает каждую линию, каждый изгиб, как в последний раз. Может, так оно и есть.

Я пытаюсь оттолкнуться, но он не даёт. Вторая рука вцепляется в мою талию, удерживая на месте.

— Что мне с тобой делать? — рычит он, не отрываясь от моих губ.

Я вырываюсь, задыхаясь:

— Может, обыщешь меня. Арестуешь. Или закуешь в наручники.

Он усмехается глухо, мрачно:

— Звучит чертовски заманчиво.

И снова тянет меня в поцелуй, ещё грубее. Во вкусе его губ — злость, раздражение и что-то более глубокое, от чего мне по-настоящему страшно.

Разум кричит «стоп», но тело не слушается. Его ладонь скользит с моей талии вверх по спине.

Я не имею права отвлекаться. Тихо, уверенно тянусь к шприцу в заднем кармане. Пока его губы жадно давят на мои, я вонзаю иглу в его кожу.

Секунду он не реагирует, ещё погружённый в поцелуй. Потом его хватка слабеет, движения становятся вялыми. Он отстраняется, в глазах мутное недоумение.

— Погоди… — шепчет он, машинально касаясь шеи, где кольнула игла. — Что…

— Слишком поздно, — шепчу я.

Его веки дрожат, глаза закатываются, и седатив тянет его в бездну. Он валится на матрас.

Я не хотела этого. Но выбора не было. Ричард слишком непредсказуем.

Я выхожу по скрипучим ступеням вниз. Это не та жизнь, которую я выбирала. Но та, в которой застряла. Для Ричарда всё делится на чёрное и белое, правильное и неправильное. В моём мире — лишь оттенки серого.

На улице меня встречает запах табака — привычный, почти успокаивающий. Но чем ближе к машине, тем сильнее наваливается всё то, от чего я бежала. С ним, рядом с Ричардом, я почти забыла обо всём сказанном и сделанном. Но прошлое догнало. Я смахиваю предательскую слезу и злюсь на себя за то, что позволила ей упасть.

Дорога тянется бесконечно. Каждый знак словно издевается, напоминая, как глубоко я увязла. Холлоубрук кажется недосягаемым, но каждый километр сближает меня с собственной казнью.

Кто знал, что любовь может быть такой разрушительной? Что она может разорвать грудь и оставить тебя обнажённой, беззащитной?

Почему любовь ощущается как самый трудный обман? Все сладкие мгновения теперь горчат — отравлены тайнами, которые я берегла, надеясь усидеть на двух стульях. Но так не бывает. Попробуешь урвать кусочек счастья — и жизнь предъявит счёт.

— Может, просто сдаться? — бормочу я. Мысль гаснет так же быстро, как возникает. Я не мученица. Это не трагедия о жертве во имя искупления. Это жизнь. А в жизни такие, как я, не получают хэппи-энда. Мы получаем камеру и вечность для раздумий о том, где свернули не туда.

Я подъезжаю к поместью Монклер. Делаю вдох, выхожу из машины и захожу внутрь. Запах детства накатывает вместе с воспоминаниями.

— Айла, — зовёт бабушка.

Я натягиваю улыбку. Для мира я Изель, но для неё всегда останусь Айлой. Девочкой, которой должно было достаться всё. Но я всё разрушила.

Цифровые записи легко меняются — Мартин помог. Я сбросила кожу Айлы, как тесную маску.

Я выхожу в сад. Ночная прохлада освежает. И там он — Виктор. Играет в гольф, словно мир к его ногам.

Я иду по траве, каблуки вязнут в мягкой зелени. Он лениво поднимает взгляд, делает замах и отправляет мяч в темноту.

— Чего тебе? — бурчит.

— Почему ФБР идёт по моему следу?

Он поворачивается ко мне, на губах — довольная ухмылка.

— Возможно, я сам указал им направление.

— Почему?! — срываюсь я. — Я сделала всё, что ты просил. Каждую, мать его, вещь!

Он проходит мимо, загоняет ещё один мяч, словно игра важнее.

— Скажем так… мне стало скучно, — отвечает, и в глазах вспыхивает холодное веселье. — К тому же охота на «Страйкера в маске» набирает обороты. Вопрос времени, когда они доберутся до тебя. Подумал — избавлю твоего бойфренда из ФБР от хлопот.

— Ты хочешь, чтобы именно он взял меня. Чтобы он возненавидел меня.

Улыбка его расширяется. Клюшка падает на траву. Он приближается.

— Умнее, чем кажешься.

Он думает, что сломал меня. Что держит меня на крючке. Использует Ричарда как оружие против меня. Но он не понимает: всё это время я вела его туда, куда хотела сама.

Я достаю телефон. На экране фото — тот мужчина, которого я убила. Он уже во всех новостях. Я показываю Виктору.

В его глазах мелькает тревога.

— Узнаёшь? Один из твоих. Больше не твой. Мёртв.

Лицо его искажается от ярости. Он бросается ко мне, сжимает горло. Воздух перехватывает, но я не дрогну.

— Думаешь, одна смерть делает тебя сильной?

— Это начало, — прохрипела я.

— Я могу убить тебя прямо сейчас.

— Но не убьёшь.

— Ты решила, что перехитрила меня? Наивная.

— Посмотри новости.

Он выпускает меня, судорожно тянется за телефоном. В глазах — паника.

— Чёрт! — орёт, замахиваясь. — Зачем ты отправила эти письма с кровью жертв, дура?!

Я кашляю, чувствуя вкус крови, но усмешка не сходит с лица.

— Потому что скоро ФБР поймёт: я писала их до смерти жертв. Поймёт, что я пыталась их спасти. Они придут за мной. А я потащу тебя вместе.

Его смех холоден, издевательский.

— У тебя всегда было богатое воображение. Правда в том, что ты сгниёшь там же, где я оставил тебя десять лет назад. И расскажи-ка, как ты собираешься выдать меня, когда будешь ходячим трупом? Как скажешь всем, что это я — «Страйкер», «Слэшер» или как там СМИ любят?

Я хочу, чтобы Ричард услышал это. Его признание. Чтобы он понял, что я не врала.

Но пока Виктор давит. Его кулак врезается мне в щёку.

— Скажи, как, мать твою, ты сдашь меня теперь, а?! — шипит он.

Я молчу. Чем сильнее он бьёт, тем больше срывается. И мне всё равно. Каждая пощёчина — как знак: я пробралась под кожу. Я вся в крови, в синяках, но не сломана. Ещё нет.

— Отвечай! — орёт он, тряся меня за плечи.

Сознание плывёт. И в последний миг я слышу его шипение:

— Тик-так, девочка. Ты возвращаешься домой.

Глава 31

РИЧАРД

Я прихожу в себя с раскалывающейся головной болью. Во рту — как вата, мышцы ломит, будто я валялся без сознания бог весть сколько. Моргаю, прогоняя дымку, и понимаю: тот же зачуханный номер мотеля. Вспышками возвращается — Изель на мне, её губы, укол иглы. Я должен злиться, беситься — но, как говорится, любовь слепа. С ней — будто я сам закрываю глаза на правду. Потому что мои чувства к ней — не просто слабость; это, чёрт подери, преступление, в котором я никогда не признаюсь виновным.

Сажусь, потирая шею, оглядываюсь. Пусто. Изель исчезла. На столе вибрирует телефон — без конца. Тянусь: тридцать восемь пропущенных от Уилсона и по десять — от Ноа и Эмили. Чёрт.

Перезваниваю Уилсону — нужно включаться.

— Где тебя, мать твою, носит?

— Задержался, — вру, пытаясь звучать собранно. — Что случилось?

— Немедленно на склад. Твоя команда нашла труп. Я не должен быть первым, кому докладывают о таких мелочах, Рейнольдс.

— Уже еду.

Запихиваю телефон в карман и проверяю вещи. Всё там, где сказала Изель: кошелёк, жетон, пистолет — на столе, аккуратно. Подбираю, застёгиваю кобуру, убираю жетон во внутренний карман.

Вызываю такси. Жду — ловлю своё отражение в треснувшем зеркале. На голове свежая повязка. Прекрасно. Как объяснять — непонятно. Начинаю сдёргивать бинт, шипя от боли. Кровь уже не идёт, но пульсирует адски. Стиснув зубы, выбрасываю повязку, оцениваю ущерб. Некрасиво, но жить можно.

На складе — муравейник. Лента, агенты. Я протискиваюсь, мелькая жетоном.

— Где тебя носило? — Эмили.

— Зум с директором, — отмахиваюсь. — Потом. Что у нас?

Ноа косится, но промолчу́ет.

— Лучше увидишь сам.

Ведут в заднюю часть. На полу — тот самый парень, которого Изель полосовала. Картина зверская: двадцать семь ножевых.

— Кто это сделал, был в ярости, — бормочет Ноа.

Да уж. Перед глазами — огонь Изель. Всегда был, но это... это уже пламя пожара.

Эмили подходит мрачная:

— Нашли рядом её машину.

Сердце спотыкается.

— Внутри что-нибудь?

Она кивает, протягивая пакет с уликой:

— Телефон Изель.

Беру, быстро снимаю блокировку. Экран вспыхивает уведомлениями. Листаю переписку — имя цепляет взгляд: Мартин.

Он — кузен Изель. Тот, кто всё время маячил на периферии. Но показывать осведомлённость рано.

Тон переписки лёгкий, почти непринуждённый. Это бесит сильнее, чем должно: она пишет ему спокойно, а у меня в голове — воронка.

— Пробейте мне всё про этого Мартина.

Ноа кивает, садится за ноут. Я тем временем натыкаюсь на фото: Луна связана, без сознания. Подпись: «Сделано». В ту самую ночь, когда я вёз Изель на ужин. В ту — когда я строил планы, чёрт бы их побрал.

Ноа поднимает голову:

— Есть. Мартин Монклер — не случайный человек. Кузен Изель.

— Её кузен? — изображаю удивление.

— Ага. У него фирма по кибербезопасности и всякой передовой хрени. И, слушай, он как в воду канул: соцсетей нет, появлений нет. Будто исчез.

Провожу ладонью по виску:

— Значит, у него есть технологии, чтобы прятаться, и связь с Изель. Случайность — так себе.

— Это больше, чем совпадение, — упрямится Ноа. — Если Изель — Страйкер, очень вероятно, что Мартин её прикрывает.

Вывод сырой, но хоть что-то. В этом бардаке любое «что-то» лучше пустоты.

— Не бежим впереди поезда, — выдыхаю. — Но копнуть стоит. Что ещё?

— На поверхности — чист. Но для таких «чисто» ничего не значит.

Конечно. Прошлый раз он дал мне ноль по грешнику из стали — профи.

Я гляжу на телефон Изель:

— Если Мартин в деле, он спрячется. Но Изель — в самой гуще с начала.

— Думаешь, она в теме по доброй воле? — осторожно Ноа.

— Не знаю, — признаю. — У них долгая история.

— Чтобы защитить семью люди идут на странные вещи. Особенно в отчаянии.

Киваю:

— А она отчаянная. Всё время на полшага опережает нас.

— Лезу глубже, — говорит Ноа. — Но если он вне сети, будет непросто.

— Плевать насколько сложно. Нужно его найти.

Вибрация в кармане — Кольтон.

— Да?

— Луна очнулась. Просит тебя.

Облегчение накрывает:

— Как она?

— Жива, напугана, но будет в порядке.

— Еду, — отключаюсь.

Беру ключи, оставляю Ноа за компьютером. Дорога до больницы — смазанная лента. Антисептик щиплет ноздри. Кольтон встречает у палаты:

— Она там.

— Спасибо, — открываю дверь.

Луна маленькая на белых простынях. Пытается улыбнуться. Сажусь на стул.

— Привет.

— Как ты?

— Как под грузовиком, — криво шутит. — Но держусь. Спасибо тебе.

— Рано благодарить. Нам ещё многое предстоит. В том числе — взять Изель и Мартина.

Её глаза расширяются, тело напрягается:

— Что? Нет, Ричард, ты всё не так понял. Это не Изель. Она бы так не поступила.

Что за… Уверенность в её голосе колет сильнее, чем боль в висках. Зачем Луне защищать Изель? После всего?

— Она не причиняла мне вреда, — настаивает Луна. — Это всё подстава. На складе меня атаковал Страйкер — там, где Мартин и Изель… ну, держали меня. Но они не хотели мне зла.

Я прочищаю горло, держу себя в руках:

— Луна, «Страйкер» — Изель.

Её глаза становятся ещё больше:

— С чьих слов?

Достаю телефон — терпение на исходе:

— С твоих. На видео.

Лицо Луны — смесь недоумения и неверия, пока я запускаю запись, которую Эмили удалось вытащить с флешки. Она смотрит, хмурится, тяжело вздыхает.

— Ты не был там, чтобы понять, что я не это имела в виду, — качает головой. И вдруг вскидывает на меня испуганный взгляд: — Скажи, что ты не арестовал её.

— Нет. Не арестовал.

Почему я зацепился за её «Изель — не Страйкер не раньше? Если Луна права, я шёл по ложному следу.

— Подожди… ты хочешь сказать, что Изель и Мартин невиновны?

— В каком-то смысле — да. Они не хотели мне вреда, — Луна почти умоляет, будто ей нужно, чтобы я поверил.

— Но у меня есть доказательства похищения, — возражаю.

— Потому что я слишком много знаю о ней, — отвечает она. — Она боялась, что я расскажу тебе.

— И ты собиралась?

Луна отводит взгляд:

— Только потому, что хотела дать ей шанс найти мать.

Я морщусь:

— Её мать умерла, Луна.

Она мотает головой:

— Нет. Не умерла, Ричард.

Глава 32

ИЗЕЛЬ

Десять лет назад…

15 сентября 2014 года, 21:38:19.

— Мам, прости, — бормочу я.

Мама улыбается:

— Всё нормально, Иззи. Просто больше так не делай, ладно?

Я киваю, но в глубине знаю — сбегу снова. В этот раз Виктор меня не найдёт. Странно, правда: он ещё не наказал меня. Я была готова к тому, что он избьёт меня до полусмерти, как обычно, но пока — ничего. Будто выжидает. Или просто играет. Дверь распахивается, и сердце уходит в пятки. Входит Виктор — и он не один. За ним — девочка.

Шок мамы отражает мой:

— Виктор, какого чёрта Айла здесь?

Он не отвечает. Вместо этого грубо дёргает меня вперёд, лицом к Айле.

— За тот маленький фокус тебя ждёт наказание, девочка, — шипит он, а я ненавижу, когда он так меня называет. Глаза Айлы мечутся между нами, растёт её растерянность.

— Что я здесь делаю? И кто вы? Почему она похожа на меня?

— Скоро узнаешь, Айла, — бросает он. Поворачивается ко мне — лицо перекошено яростью. Резкий удар — и я валюсь на пол. Щёка горит, во рту — металлический привкус крови.

Он тащит меня за волосы; боль простреливает голову. Он склоняется так близко, что я чувствую его горячее, тухлое дыхание.

— Ненавижу тебя за то, что заставляешь меня причинять боль моей любимой девочке, — шипит он. Изощрённая пытка — возложить на меня вину за то, что он сделает с Айлой.

В глазах Айлы — растерянность и страх, её наивность сталкивается с реальностью. Я хочу защитить её от тьмы, которая поглощает нас обеих. Но в этом доме секреты пожирают всё.

Улыбка Виктора расширяется, когда он обращается к Айле. Без предупреждения он срывает с неё одежду, его жестокие руки не знают жалости. Тошно. Айла кричит от боли и унижения — её вопли звенят в комнате.

Мы с мамой не можем стоять в стороне. Умоляем его остановиться. Но Виктор — бессердечный ублюдок, на наши просьбы ему плевать.

— Виктор, прошу! Не трогай её! — плачет мама, слёзы катятся по щекам. Она — мать, отчаянно пытающаяся защитить ребёнка от монстра.

— Остановись, сукин сын! — выплёвываю я.

Понимаю — ругань не поможет. Но это всё, что я могу, чтобы заслонить Айлу.

Отчаяние душит. Я поворачиваюсь к Виктору, всхлипывая:

— Я больше никогда… пожалуйста! Отпусти её!

— Виктор, ты обещал! — кричит мама.

Но, не увидев в нём и тени сомнения, в ней что-то ломается. Она хватает столик и с размаху обрушивает его на спину Виктора. Грохот. На миг я не верю глазам. Никогда не видела её такой — злой, уставшей от его игр.

Виктор едва качается. Зато его рука взмывает — и он бьёт Айлу тыльной стороной ладони так сильно, что та падает на пол. Хлопок пощёчины режет воздух, я застываю — между криком и рыданием.

— Повторишь — и я заставлю тебя смотреть, как я порежу обеих твоих дочерей на кусочки. Маленькие.

Мама замирает, руки повисают в воздухе. Лицо белеет, губы дрожат — слов нет.

— Пожалуйста, прекрати. Мне больно, — шепчет Айла.

— Прошу! Остановись! — голос мамы срывается. Она пытается оттащить его от Айлы, цепляясь за его плечи. — Подумай, что ты творишь, Виктор! Прошу!

Виктор глух к мольбам. Он добивает, и каждое мгновение — новая мука, и крики Айлы разрывают стены.

Глаза Айлы на миг приоткрываются и встречают мои. В них нет отвращения — только сочувствие. Я беззвучно говорю «прости», и она едва кивает, перед тем как сорвать ещё один крик.

Последний толчок — и он кончает в Айлу. Её вопль пронзает комнату, затем взгляд пустеет. Виктор отстраняется, выпрямляется; следы содеянного ещё на нём.

Я отползаю и вжимаюсь в противоположную стену. Мама уже у Айлы.

Виктор приближается, и спина упирается в стену. Некуда бежать.

— Виктор, пожалуйста… — начинаю.

Он перебивает холодной, садистской ухмылкой:

— Такие, как ты, заслуживают наказания. Жаль, что ты умеешь думать только о себе.

Он склоняется к моему лицу, и я отшатываюсь — знаю, что он намерен сделать со мной то же, что только что сделал с Айлой, без всякой маскировки «впервые».

— Смотри на меня, — приказывает.

Я мну губы, цепенея. Он сдавливает мои щёки, вынуждая смотреть прямо.

— Что надо сказать? — рычит.

— Я… я очень… п-простите, — запинаюсь, но он не даёт договорить. Резкая пощёчина. Ещё одна — и я растягиваюсь на полу, ударяясь лицом. Комната плывёт. Я глотаю слёзы, бессилие накрывает, как волна.

Сквозь всхлипы и страх он рывком ставит меня на колени, болезненно сжимая руку. Возвышается надо мной.

— Видишь? Вот что бывает с непослушной маленькой сучкой, — шипит он, кивая на Айлу.

Я дрожу, пытаясь удержать слёзы:

— Я обещаю, больше ни…

Очередная пощёчина обрывает фразу.

— Слова тебя не спасут, девочка. Пора понять своё место в этом доме.

Я смотрю на Айлу — в её глазах тот же страх — и вина сжимает горло. Виктор отступает, взгляд мечется между нами. Он тянется за ножом — холод пробегает по спине. Он вкладывает нож мне в ладонь — и я понимаю: дальше будет хуже.

— Убей её, — командует, криво усмехаясь. — Или я сожгу этот дом к чёрту — и вы все сгорите.

— Изель, прошу, нельзя… — начинает Айла.

— Заткнулись обе, — обрывает их Виктор. — Самое время для семейного воссоединения.

— Дедушка, я люблю тебя! Пожалуйста, не дай ей… — срывается у Айлы.

— Я сказал, молчи, Айла!

— Виктор, прекрати безумие! Умоляю, не делай этого с моими дочерьми. Мы — семья! — рыдает мама.

— Твоим дочерям пора знать своё место. А тебе, Ава, следовало не перечить мне.

— Иззи, не дай ему сломать тебя. Мы найдём другой выход. Виктор, прошу! Давай по-другому. Я умоляю, не…

Он перехватывает её горло. Комната наполняется её хрипами. Мы с Айлой, парализованные ужасом, смотрим, как он душит маму.

— Хватит, — рявкает Виктор. — Не убьёшь Айлу — убью твою мать.

Глаза Айлы расширяются:

— Стой! Пожалуйста, Изель, сделай это!

Слёзы текут по моим щекам, когда я поднимаю нож. Мамины сдавленные всхлипы режут слух.

— Иззи, не дай ему. Не дай выиграть, — хрипит она.

Ком в горле душит.

— Я не могу, — шепчу. Смех Виктора заглушает мои слова.

Он сильнее сжимает мамино горло:

— Время вышло, девочка. Выбирай — или смотри, как умирает твоя мать.

— Изель, прошу! — захлёбывается Айла.

Я смотрю на неё в последний раз — безмолвное «прости» в глазах — и поднимаю нож. Комната сужается до лезвия. Выбор без выбора. Я вздыхаю — и совершаю необратимое, зная, что пламя этой ночи будет гореть во мне всегда.

Глаза Айлы, полные слёз и ужаса, впиваются в мои. Руки дрожат, когда я вгоняю лезвие в её тело.

— Прости, Айла. Пусть где-то там для тебя будет счастливый мир, — шепчу, но слова застревают в горле.

Она принимает боль как воин. Её взгляд не отводится, а я не выдерживаю этого прощения. Айла оседает, слёзы текут по её лицу, и я не могу смотреть. Не могу видеть то, что сделали мои руки.

Я выдёргиваю нож, её тело падает. Мои ладони — в её крови. Я зла на себя, на Виктора, на всё.

В её последних словах — нож по сердцу:

— Позаботься о нашей маме, Изель, — выдыхает она с хрупкой улыбкой. У меня расширяются глаза, сердце сжимается. Айла косится на маму — та бьётся в руках Виктора, пытаясь что-то сказать, но я не различаю.

Я подползаю к бездыханной Айле:

— Айла, чёрт… прости, — глотаю я слёзы. Хочу понять, но остаётся только тишина.

Виктор отпускает маму, она валится рядом с Айлой. Гладит её, будто надеется на чудо.

Время тянется, как издевательство. Наконец Виктор поднимает взгляд от неподвижной Айлы и впивается им в меня. Безумная улыбка выкручивает ему губы.

— Твоё время закончилось, Изель.

Я потеряна, оглушена. Что он имеет в виду? Прежде чем я осознаю, он грубо поднимает меня.

— Пустите! — кричу.

— Виктор, прекрати! Отпусти её! — мама.

Ему всё равно. Он тянет меня за волосы, боль рвёт кожу. Я бьюсь, пинаюсь — бесполезно.

— Пусти, сука! — ору.

— Виктор, ради Бога! — Кричит мама.

Он волочёт меня к двери. Я бросаю в маму злой взгляд — будто всё из-за неё:

— Хотелось бы, чтобы ты сдохла в тот день, когда явилась сюда! — шиплю, и дверь захлопывается.

* * *

Виктор швыряет меня на землю на лесной поляне. Я с трудом поднимаюсь — и застываю. Тело Айлы лежит здесь, безжизненное. Виктор нависает надо мной, вытаскивая нож из пояса.

— Изель, — говорит он. — Урок.

Желудок выворачивает. Он протягивает мне нож; я отступаю:

— Нет, Виктор, прошу. Не заставляй.

Его улыбка ширится:

— Ты уже убила её. — Он впихивает рукоять в мои пальцы; вес ножа чужой, страшный. — Дальше — утилизация. Ты должна научиться избавляться от тела.

Из тени выходит жилистый мужчина. Лицо — маска равнодушия. Он берёт нож, поворачивает в руках:

— Особый клинок, Изель. Рукоять — из змеиного дерева. Прочная, надёжная. В самый раз.

Слёзы текут по моим щекам. Я смотрю на Айлу:

— Я не хочу этого. Я и убивать её не хотела!

— Думаешь, у тебя есть выбор? Это теперь твоя жизнь, девочка. И станет хуже. Чарльз, сделай одолжение — научи её работать ножом, — бросает Виктор.

Чарльз опускается на колени возле тела Айлы, кивает мне:

— Важно резать точно. Начинай с суставов. Рукоять не выскользнет, даже если руки в крови.

Я давлю рыдание, колени подкашиваются, но я опускаюсь рядом.

— Я не могу… Я не могу, — шепчу.

Голос Виктора — холодный:

— Сможешь. Или пожалеешь.

Руки трясутся. Я подношу нож к плечу Айлы. Чарльз накрывает мою ладонь своей, направляет лезвие:

— Сильнее. Нужно пройти мышцу и сухожилия.

Сталь режет плоть. К горлу подступает рвота. Я давлю её, но Чарльз не даёт остановиться:

— Сосредоточься. Держи голову чистой.

Я уже рыдаю в голос: каждый разрез — новая рана в душе.

— Молодец, Изель. Продолжай, — безжалостно подбадривает он. — Теперь ноги. Помни — точность.

Я хочу бежать. Но бежать некуда. Виктор и Чарльз позаботились об этом. Они лепят из меня монстра — как он.

Чарльз протягивает тряпку:

— Вытереть лезвие. Неплохо. Со временем будет легче.

Я смотрю на руки, залитые кровью. Внутри разливается онемение.

— Я не хочу, чтобы было легче, — шепчу.

Глава 33

РИЧАРД

— Её мать вступила в какой-то чертов культ и исчезла. Она мертва, Луна. Мы все это знаем, — фыркаю я.

— Знаем? Точно знаем? Где тело, Рик? Какой культ? — парирует она.

Её слова заставляют меня притормозить. Я был так уверен… а теперь — нет.

— К чему ты ведёшь? Я не говорю на «лунатском».

Луна глубоко вдыхает:

— Когда ты связал «Слэшераа», Билли Брука и нашего «Душителя в маске», я начала копать. Мой отец был копом в Холлоубруке. Лет назад в участок вошла девочка по имени Изель, заявила, что её и мать держали в плену. Ава Монклер оставила Айлу на ступенях особняка Виктора, и Виктор с женой её взяли и вырастили. Монклеры — большая шишка в Холлоубруке, отец знал Айлу. Но когда явилась эта девочка, называвшая себя Изель, все решили, что она беглянка — копия Айлы. Она твердилa, что она — Изель, ей не верили. Отец отвёз её обратно к Монклерам, но его грызло одно: в медкарте Айлы не было шрама, а у Изель на животе — был.

— Постой, — перебиваю, мысли скачут. — Ты хочешь сказать…

Луна медленно кивает, подтверждая худшие догадки:

— Да. Изель и Айла — сёстры-близняшки. Два разных человека. И та, кого мы знаем как Изель, тогда говорила правду.

— Значит, Ава не вступала ни в какой культ, а её держал в плену отец?

Луна кивает:

— Вероятно.

— Но зачем?

И тут меня пробивает. Дэвид упоминал, что Уилл мог сделать Аву беременной. Возможно, Уилл её бросил, она вернулась домой — и отец запер, чтобы упрятать скандал. У старых денег репутация — всё. Беременность без брака — позор. Пятно на всей семье.

— Иисус… — выдыхаю, мерзкая мозаика сходится. — Тело, что мы нашли в твоей машине, — это было тело Айлы. Кто её убил?

— Изель. Но, думаю, это была самозащита. Виктор вытащил Изель «в люди», чтобы не задавали лишних вопросов о пропаже Айлы. Он и есть «Страйкер», Рик. И он использовал её, убивая всех вокруг в наказание за непокорность.

Чем больше думаю, тем логичнее. Вот почему Изель — как я и предполагал — слала те письма. Она отлично понимала: всякий, с кем она вступит в контакт, умрёт. Письма были способом предупредить меня, не подставляя себя напрямую.

И почерк? Теперь тоже ясно. В анкете на поступление был не почерк Изель — а почерк Айлы.

— Откуда ты всё это знаешь? — спрашиваю, с трудом удерживая нитку.

Луна сглатывает, опускает взгляд:

— У Изель было заявление. Его спрятали в деле — которое отец держал при себе. Мартин… он поделился деталями. Сказал: стоит Изель оступиться, показать хоть тень бунта — Виктор убьёт её мать и повесит на Изель каждое убийство. Я поняла, что это правда, когда Виктор оставил мне жизнь. Он хотел, чтобы я пошла против Изель. Рассчитывал, что я затаю на неё обиду за похищение и помогу её подставить. Он даже вынудил девчонку дать ФБР фальшивое описание моего нападавшего — точь-в-точь как Изель.

— Почему она ничего не сказала? — срываюсь. — Мы могли помочь!

Луна качает головой:

— Ей уже отказали однажды. Полиция. Не поверили, не защитили. Почему она должна была доверять кому-то ещё? Она думала, что если заговорит — будет хуже, что ты решишь, будто она врёт. Она живёт в постоянном страхе, Рик. Ей нельзя было снова рискнуть. И прямых доказательств, что Виктор Монклер — «Страйкер», нет. Наоборот: у него папки, каждая улика — и всё указывает на Изель, связывая её с каждым убийством. Он перевернул историю так, что она герметична.

Всё это время я думал, что профилирую её, вскрываю тайны. На деле — даже корку не поцарапал. Я лишь загнал её глубже в клетку, куда её загнал Виктор. Теперь всё валится.

— Где отчёты? — цепляюсь за шаги вперёд.

— В Холлоубруке. Но я сняла копии — на случай, если придётся ловить Изель на лжи.

Она тянется к телефону — движения вялые. Я подаю ей. Она разблокирует, листает и отдаёт мне.

Я пролистываю снимки. Документы: от заявления Изель до чудовищных подробностей её издевательств. Пометки, аннотации. В одном из показаний — детальный рассказ о сексуальном насилии со стороны Виктора. Я читаю каждое слово. Её мир разорван, доверие растоптано мужчинами, которые только брали. Виктор нанёс самые зверские раны, но я лучше? Да нет же.

Я убеждал себя, что я другой, что цель оправдывает средства. Но факты говорят обратное. Я использовал её, как и остальные, выжимал ответы, манипулировал реакциями — во имя дела. Я ничем не лучше тех, кто отщипывал от неё куски. Взял, что нужно, препарировал её боль, уверяя себя, что так надо. Лишь пополнил список тех, кто её использовал.

— Я сделал кое-что отвратительное, Луна, — признаю.

Её взгляд сужается:

— Что именно?

— Я угрожал Изель, чтобы узнать твоё местонахождение, — слова горчат. — Держал нож у горла, пытался напугать, чтобы заговорила.

— Ты угрожал ей ножом?

— И… возможно, использовал секс, чтобы вытянуть ответы, — добавляю. — Но остановился, когда понял, что не смогу.

Разочарование Луны почти ощутимо:

— Значит, её пытался убить отец, дед превратил её жизнь в ад, а парень её использовал. Мужчины в её жизни… не удивительно, что у неё всё разбито.

Стыд и сожаление давят.

— Я всё исправлю, Луна.

Я вскакиваю, уже на ходу к двери. Луна тоже приподнимается, и меня распирает смешанное чувство благодарности и вины.

— Не надо, — почти прошу.

— Я не подведу её, Рейнольдс, — твёрдо отвечает Луна. — Не тогда, когда это так хорошо получается у всех остальных.

Я киваю. Выходим вместе. Кольтон подлетает, озабоченный:

— Что случилось?

Я не отвечаю по сути:

— Присмотри за Уилсоном. Скажешь: я на больничном.

— Он не поверит. Ты никогда не брал больничный, даже отгул…

— Тогда скажи, что я умер.

Кольтон бледнеет, распахивает глаза, будто я сообщил о динозавре на парковке. Он уже раскрывает рот, но я отсекаю жестом и ухожу:

— По месту, — бросаю через плечо.

Я вывожу Луну на улицу, садимся в машину.

Набираю Эмили. Она берёт на втором гудке:

— Есть движение по Мартину?

— Нет. Сошёл с радаров. Работаем.

— Чёрт, — кладу трубку, вцепляюсь в руль.

Луна косится на меня:

— Как думаешь, где сейчас может быть Изель?

Тяжёлый вздох:

— Если куда и пошла — то к Виктору. Но найти её раньше него… вот в чём проблема.

— Есть у неё «тихие места»? Где она бы спряталась, собралась с мыслями?

Я перебираю память:

— Она никогда о таком не говорила. Она всегда будто бежала — не задерживаясь нигде.

Режет воспоминание, как она сказала, что рядом со мной чувствовала себя в безопасности. Тогда это льстило. Теперь понимаю — насколько сильно это значило. Я был её, мать его, убежищем. И подвёл.

— Вспомни любую мелочь, — прошу. Луна кивает, и её взгляд становится таким же сосредоточенным. Это эгоизм — втягивать её в мою попытку всё исправить, но вариантов мало.

Она медлит:

— Я не знаю, где её держали, Рик. Думаю, она тоже не знала.

Тупик. Но мы не можем сдаться.

Может, Изель поехала домой, в Холлоубрук. Шанс невелик — но надо проверить. Мы добираемся до Холлоубрука, я медленно проезжаю мимо старого поместья Монклеров — нутро шепчет: тут секретов больше, чем кажется.

— Она могла прийти сюда? — спрашиваю, притормаживая у ворот.

— Вполне. Это единственный дом, который она знала. Какой бы он ни был, — отвечает Луна.

Я паркуюсь подальше, вне поля зрения. Жму на звонок, мелодия уходит в темноту. Наконец открывает женщина лет шестидесяти, в домашнем халате, серебряные волосы затянуты в пучок.

— Чем могу помочь?

— Ричард Рейнольдс, ФБР, — показываю жетон. — Мы ищем Изель Монклер.

На лице — растерянность, сменяющаяся узнаванием:

— Изель? О, вы про Айлу? Она приехала около часа назад. Проходите.

— Мы можем увидеть её? — терпение на исходе.

— Конечно, — отступает в сторону. Зовёт: — Айла, милая! К тебе гости!

Ответа нет. Сердце бьётся в горле. Мы входим в холл.

— Где ваш муж?

— На заднем дворе, в гольф играет, — указывает она.

Мы с Луной переглядываемся и идём сквозь дом — лабиринт антиквариата и портретов. Выходим во двор — пусто. Ни Виктора, ни, что важнее, Изель.

— Чёрт, — оглядываю тьму. — Где они?

Луна злится не меньше:

— Они где-то рядом. И она — тоже.

Я перебираю варианты:

— С территории они не уходили. Миссис Монклер заметила бы. Значит, они в доме.

— Но где? — Луна. — Здесь как музей.

Я вспоминаю всё, что знаю о Викторе и доме:

— Когда твой отец нашёл Изель, она пришла пешком или её привезли?

Луна хмурится:

— Не помню. Не уверена, что отец вообще говорил об этом.

— Подумай. Любая деталь — зацепка. Было упоминание о машине?

Она мотает головой:

— Нет. Он говорил только, что она явилась в участок.

Я хожу туда-сюда:

— Если Виктор держал её, он не хотел, чтобы её видели. Не стал бы много перевозить.

— Логично, — кивает Луна. — Значит, где бы он держал её?

Перебираю. Виктор не повёз бы далеко — слишком рискованно. Он умён и осторожен. Если раньше её держали, то — под самым носом у всех. Дом — с его тайными комнатами — идеальное место.

— А если её держали здесь? — озарение щёлкает. — В собственном доме.

Глаза Луны расширяются:

— Он был бы настолько смел?

— Подумай. Манипулятор. Держать её рядом, на виду — высшая форма контроля. Никто бы не заподозрил.

Луна прикусывает губу:

— Если ошибёмся — потеряем время на прочёсывание всего особняка.

Она права. Я поворачиваюсь к миссис Монклер, наблюдающей за нами:

— Миссис Монклер, можно вопрос?

— Конечно, милый. Какой?

— Как исчезла Ава?

Её лицо меняется, слёзы подступают:

— Ава… моя девочка…

— Вам плохо?

Она качает головой, слёзы катятся:

— Плохо с того дня, как она пропала.

— Сочувствую, — слова кажутся пустыми. — Мы хотим помочь.

— Вы пришли искать мою дочь?

— Да, — твёрдо.

— Но почему сейчас? Дело закрыли годы назад. Шериф и полиция тогда так спешили — просто объявили её умершей, толком не расследовав.

Как это объяснить? Я вдыхаю, собираясь:

— Миссис Монклер, вам нужно знать: мы считаем, что Изель в опасности. И если мы найдём её, это может привести нас к ответам о пропаже Авы.

Лицо женщины бледнеет:

— Что значит — в опасности? Она же была дома. Наверное, вышла с дедушкой помочь ему.

— Я не могу раскрыть всё сейчас, но мне нужно всё, что вы помните о её исчезновении. Любая мелочь может помочь.

Она кивает, морщины на лице углубляются, будто память царапает изнутри:

— Ава была во дворе, разговаривала со своим парнем, Уиллом, когда я уехала с старшей дочерью, Мией, в магазин. Улыбалась, смеялась… как в любой другой день. Сказала Виктору, моему мужу, что позже пойдёт гулять с Уиллом. Виктор видел, как они уехали вместе.

Её голос дрожит:

— Когда мы с Мией вернулись, в доме было тихо. Сначала мы не придали этому значения — в её возрасте дети всё время где-то пропадают. Но часы шли, и тревога росла. Звонили друзьям, даже родителям Уилла — никто не знал, где они. Это были последние новости от неё.

Я даю словам осесть, собирая осколки истории:

— А как насчёт Уилла? У него были причины причинить ей вред?

Она резко мотает головой:

— Нет. Уилл любил Аву. Он был хорошим мальчиком. Молодые, но серьёзные. Проблем с ним у нас не было.

Вот это новость. До сих пор я слышал про Уилла одно дерьмо: безответственный, сорвался, бросил Аву в самый нужный момент. Это меняет расклад. Если Уилл — не зло в этой истории, значит, настоящий злодей всё ещё рядом.

— Полиция нашла что-то подозрительное?

— Ничего. Ни следов борьбы, ни улик. Ничего.

— Виктор упоминал что-либо необычное в тот день?

Она мнётся, потом качает головой:

— Ничего необычного. Но он твердил, что она сбежала. Мы даже нанимали частного детектива, но когда пришло письмо от Авы, что она вступила в культ, Виктор отказался продолжать платить. Сказал, дело безнадёжно.

Я перекидываюсь взглядом с Луной. Подтверждаем без слов: Виктор замешан. Почему отец не рвёт жилы, чтобы найти дочь? Письмо слишком кстати. Слишком много красных флагов.

Упрямое «она сбежала» и нежелание искать дальше пахнут куда более тёмным. Возможно, Ава никогда и не уходила далеко. Если миссис Монклер уезжала в магазин, у него было не так много времени, чтобы вывести Аву из дома, не привлекая внимания.

— Миссис Монклер, — осторожно говорю, — можно я осмотрюсь в доме? Возможно, раньше что-то упустили.

Я знаю — это ни разу не по правилам. Но мне плевать. Если у Виктора Изель, я переступлю любые границы. Раньше я был человеком закона. Теперь я пишу свои — и они кровью тех, кто тянется к моей девочке.

Она растеряна, но медленно кивает:

— Допустим. Хотя не знаю, что это даст теперь.

Мы идём следом. Я начинаю с комнаты Авы. Всё, как в святилище: вещи на местах, будто она вот-вот войдёт.

Проверяю очевидное — шкаф, под кроватью, ящики. Ничего. Подхожу к окну, проверяю засовы. Раздражение нарастает. Здесь же должна быть ниточка.

— Что-нибудь? — спрашивает Луна, рылась в шкафу.

— Пока нет. Но чувство, что мы упускаем что-то на поверхности, не отпускает.

Провожу пальцами по стенам, по стыкам обоев. В одном углу — едва заметная выпуклость. Аккуратно поддеваю — под обоями маленький тайник.

Внутри — стопка писем и всякая подростковая мелочь: записки, билетики, безделушки. Но письма приковывают взгляд. В них — как отец душит Аву контролем. Ему сильно не нравился её роман с Уиллом.

Листаю — и из конверта выскальзывает что-то ещё. Два автобусных билета до Вирджинии, датированные днём исчезновения Авы. Они с Уиллом собирались сбежать — но не добрались.

Как так? Добрались. Иначе пазл не складывается. Они не «пропали» — они попали в культ. Их могли заманить обещаниями свободы, спасения — любым дымом, лишь бы вырваться из хватки отца. Там Ава родила близняшек — тайно. Уилл — отец девочек, но шанса на нормальную жизнь им не дали. Айла и Изель в это родились. Потому и свидетельства о рождении спрятаны, потому всё и зарыто.

— Рик, сюда, — зовёт Луна, вырывая меня из мыслей. Она указывает на шаткую половицу.

Я подхожу, становлюсь на колени рядом. Доска скрипит, когда я поддеваю её. Под ней — ещё тайник с бумагами. Перебираю — и холодок бежит по спине: то, что я вижу, ошеломляет до костей.

Глава 34

ИЗЕЛЬ

— Я всего лишь хотела, чтобы ты защитила маму, — голос Айлы шепчет где-то в тумане, словно растворяясь в воздухе.

Я оборачиваюсь, пытаясь увидеть её лицо, но — пустота.

— Я защищу, Айла, — шепчу я в ответ. — Обещаю.

— Прошло десять лет, Изель. — В её тоне нет упрёка, но он режет не меньше. Напоминание о клятве, которую я дала. — Я ждала, что ты сдержишь слово.

— Сегодня я вытащу её живой, — говорю громче, чтобы она услышала мою решимость. Чтобы поверила.

— Изель! Изель, прошу, проснись!

Я чувствую чьи-то ладони на своём лице — лёгкие пощёчины, старающиеся вернуть меня в сознание.

— Мам? — шиплю я.

Она как призрак. Её некогда яркие волосы превратились в седые и тонкие пряди, лицо осунулось, глаза ввалились. Кожа белая, натянутая, почти прозрачная, кости торчат под тканью. Тридцать лет в заточении оставили на ней отпечаток. Она хрупкая, как стекло, готовое рассыпаться. Но глаза — всё те же. Полные любви и облегчения.

— Изель, — шепчет она. — Не верю, что это ты.

Я обрушиваюсь в её объятия. Её худые пальцы вцепляются в мою спину так, будто боятся отпустить. Я чувствую её рёбра сквозь тонкую ткань — сердце разрывается от этой картины.

— Я здесь, мам, — всхлипываю. — Я здесь.

Она гладит мои волосы:

— Я думала, что больше тебя не увижу. Я думала… что потеряла навсегда.

— Ну разве это не трогательно, — раздаётся ехидный голос Виктора. — Мать и дочь, наконец-то воссоединились. Как трогательно.

Я бросаю на него взгляд, полный ненависти:

— Сгоришь в аду, Виктор.

Он ухмыляется, выходя на свет:

— Уже там, дорогая. И, похоже, ты со мной. — Смотрит на маму. — Благодари, что я позволил вам этот момент. Долго он не продлится.

Я знаю, он прав. Именно поэтому я пришла подготовленной. Может, мои угрозы звучали пусто, но не совсем. Луна знает, что он — «Призрачный Страйкер». Если Ричард спас её, она всё расскажет. И тогда Виктору ничего не останется, кроме как убрать меня.

— Прости, мам, — шепчу я ей на ухо, едва сдерживаясь, чтобы слова не задрожали. Рука скользит в рукав — пальцы нащупывают шприц. Я вонзаю иглу ей в руку. Тело почти сразу обмякает.

Я начинаю задыхаться нарочно, разыгрывая панику:

— Мам? Мам, очнись!

Виктор бросается к ней, отталкивает меня и подхватывает мать на руки:

— Ава, очнись! — кричит, хлопая её по щекам. Но она не реагирует. И не будет — ещё долго. Этого мне хватит.

— Я… я принесу воды, — лепечу, пятясь назад.

— Ладно, иди, — бросает он.

Я выскальзываю в кухоньку. Наполняю стакан водой. Отравить собственную мать… это предательство. Она и так пережила ад, а я добавляю к нему своё. Но я не могу доверять ей. Если бы она решилась убить Виктора, сделала бы это много лет назад. А я не имею права рисковать Ричардом. Даже если готова сдохнуть сама — мать я не трону.

Вода переливается через край. Я выключаю кран, делаю вдох.

Я оглядываю комнату. Виктор умен — слишком умен. Никаких ножей, ничего острого. Даже стакан — стальной. Разбить об его голову? Замедлит, но не вырубит.

Он оборачивается с подозрением.

— Чего застыла? Давай воду.

Я подаю стакан. Он брызжет ей в лицо, но та не просыпается. Я должна вынести её отсюда.

— Почему она не приходит в себя? — ворчит он. Смотрит на меня суженными глазами. — Что ты сделала?

— Ничего! — всхлипываю убедительно. — Я не знаю, почему она не просыпается.

Он не доверяет, но тревога за мать сильнее. Он наклоняется, проверяя пульс. Спиной ко мне. Шанс.

Я ищу хоть что-то. И взгляд цепляется за тяжёлую чугунную сковороду на плите. Я хватаю её, прячу за спиной, подхожу.

— Она в порядке?

— Жива, — бурчит он. — Принеси ещё воды.

Пальцы сильнее сжимают рукоять сковороды. Но если ударю — может, не хватит. Он перехватит и тогда… конец. Я опускаю её и тихо возвращаюсь в кухню.

Снова вода. Каждая секунда тянется, как вечность. Он злится. Я возвращаюсь. Он вырывает стакан, брызжет. Бесполезно.

— Может, ей нужен воздух, — предлагаю. — Слишком долго в четырёх стенах.

— Зачем? — прищуривается он.

— Может, доктор?

— Нет. — Резко. — Просто без сознания. Принеси одеяла.

— Она умирает, — настаиваю. — Что, ненавидишь нас настолько?

Его глаза вспыхивают:

— Она не была бы в таком состоянии, если бы не ты! Ты виновата, что она умирает. Она чуть не погибла, рожая тебя. С тех пор — лишь тень самой себя.

Слова режут, но я отбрасываю вину. Не время жалеть себя. Я знаю — мать для него единственная слабость. Его злость — не про неё. Она про страх потерять контроль.

— Ты же её любишь, Виктор. Не дай ей умереть так, — шепчу я.

Он колеблется.

— Пожалуйста, папа… — слово жжёт горло. Но срабатывает. Вижу, как он меняется.

Папа. Потому что он — не дед. Он — отец.

…Мне было семнадцать, когда мать сказала: Виктор — не только её мучитель, он мой отец. То, что он делал со мной — не «норма», не «жизнь», а насилие. Я тогда не знала. Я не видела другого мира. Не понимала, что отец не должен «любить» так свою дочь.

Виктор укладывает маму на пол и идёт к тайному отсеку. Сердце колотится. Я знаю это место — но никогда не могла открыть. Он копается внутри. Я тянусь взглядом, но ничего не вижу.

Он оборачивается. И у меня застывает дыхание. На руках у него жилет. Обвешанный взрывчаткой.

— Ты, блядь, издеваешься? — выдыхаю. — На хрена это?

— Ты его наденешь, — спокойно отвечает он.

— Ты сошёл с ума? Ни за что!

— У тебя нет выбора. Это единственный способ держать всё под контролем.

— Пожалуйста… — умоляю. — Я никому не скажу. Обещаю.

— Не верю, — холодно бросает он.

— Почему? — выкрикиваю. — Я всё делала, что ты велел. Я просто хочу спасти маму!

— Ты слишком близка к ним. Я не могу доверять.

Мы спорим — и вдруг мать слабо шевелится. Потом снова обмякает.

— Ладно, — выдыхаю. — Я надену.

Он смягчается. Протягивает пальто, и я прячу жилет под ним. Накрывает мать одеялом, берёт её на руки. Набирает код на замке двери. Я понимаю — всегда, выходя отсюда, я была либо без сознания, либо с завязанными глазами.

Мы проходим ещё одну дверь. И земля уходит из-под ног. Мы в подвале особняка Монклеров. Стены, что должны были хранить, лишь эхом отдавали мои несказанные крики.

Мы поднимаемся по лестнице. Он проверяет двор — чисто. Выходим. Он несёт маму к машине. Кладёт её внутрь.

— Жди здесь, — приказывает. — Я скажу бабке.

Я киваю, стараясь дышать ровно. Он уходит. Жилет тянет вниз. Смерть висит прямо на моём теле.

Из дома доносится его голос:

— Я отвезу Айлу к врачу.

— Что случилось с Айлой?

— Ей нехорошо, — гладко врёт он. Я оглядываюсь по сторонам, не слушая его чушь.

Последнее, что слышу — голос бабушки:

— Здесь кто-то… — Прежде чем Виктор перебивает её резким: — Потом поговорим.

Половицы скрипят под его шагами.

Я поднимаю глаза — и замираю. Ричард смотрит на меня из окна моей комнаты… вернее, комнаты Айлы. Лёд проходит по всему телу. Взрывчатка внезапно становится тяжёлой, будто вросла в кожу.

Ричард делает движение, но я едва заметно качаю головой. Беззвучная мольба: не смей. Если он спустится, Виктор мгновенно приведёт заряд в действие.

Он сомневается, но я слегка раздвигаю полы пальто, показывая жилет с взрывчаткой. Его лицо застывает. И теперь наши глаза говорят больше, чем способны слова.

Тишину рвёт голос Виктора: — Поехали.

Я киваю и сажусь в машину. Виктор заводит мотор, и мы выезжаем со двора. В зеркале заднего вида я успеваю украсть последний взгляд на Ричарда — он стоит, будто готовый разнести весь мир ради того, чтобы вернуть меня.

Глава 35

РИЧАРД

Я смотрю, как машина с Изель уезжает, и сердце грохочет так, будто готово пробить грудь изнутри. На ней — чёртов жилет со взрывчаткой. Что Виктор задумал сделать с ней? В руках сминается свидетельство о рождении: глаза цепляются за имя в графе «отец» — Виктор. Имя, которого я меньше всего ожидал увидеть. Пальцы вжимают бумагу в кулак, пока она не превращается в комок, но отпустить я не могу. Это — доказательство. Отец Изель был не Уилл. Всё это время — Виктор.

Челюсти сжимаются так сильно, что кажется, зубы треснут. У Авы никогда не было шанса. Её заставили — собственный отец. Он спланировал всё, а потом сидел и смотрел, как его ложь отравляет всех вокруг. Этот ублюдок не просто спрятал правду — он её переписал. Подделал документ, стер следы и свалил всю вину на Уилла, выставив его чудовищем, от чего уму непостижимо.

Я роняю свидетельство, наблюдая, как оно падает на пол — как улика, как правда, которую прятали десятилетиями. Жар поднимается к шее, и я бросаюсь вниз по лестнице.

Луна бежит за мной. Я едва не сбиваю с ног миссис Монклер, застывшую в дверях.

— Что случилось? — спрашивает она. Но ответить я не могу — горло перехвачено страхом за Изель.

Я вылетаю к машине и почти швыряю себя на водительское сиденье. Луна плюхается рядом, и я завожу мотор. Вопросы миссис Монклер растворяются в реве двигателя — мы срываемся с места.

— Что происходит, Рик? — шепчет Луна.

— Изель в опасности. Виктор увозит её, — выдавливаю сквозь зубы.

Мы держимся за ним, не приближаясь слишком, но и не теряя из виду. Дорога мелькает, а в голове всё ещё стоит образ Изель в жилете.

— Куда он её везёт? — Луна вглядывается вперёд.

— Туда, где будет чувствовать контроль. Где уверен в своей власти. Но он недооценил нас.

Машина Виктора резко уходит в сторону — курс на Вирджинию. Я подключаю Bluetooth, связываюсь с диспетчером:

— Здесь Рейнольдс. Нужны патрули за чёрным седаном, номер «Эко-Майк-4317». Подходите тихо, без движения, пока не дам команду. На кону возможные жертвы.

Звоню Эмили и Ноа, сбрасываю им координаты.

— Быстро сюда. Берите Колтона. Возможно, понадобится прикрытие.

Через несколько километров Виктор сворачивает к больнице. Морщу лоб. Какого хрена он тащит её сюда?

Паркуюсь на расстоянии и наблюдаю. Виктор выходит из машины, на руках у него кто-то, укрытый одеялами. Изель рядом, напряжённая.

— Держись ближе, — шепчу Луне.

Мы следуем за ними внутрь. Виктор направляется прямиком в приёмное отделение. И тут я понимаю — на его руках Ава. Белая, почти без сознания.

Изель краем глаза замечает нас. Наши взгляды встречаются. И в её глазах — страх, отчаяние. Сердце сжимается так, что больно дышать.

Я строчу сообщение: «Она в приёмном. На ней жилет. Максимальная осторожность».

Эмили и Колтон на месте. Я быстро даю команды:

— Эмили, обесточь этаж. Колтон, готовь отвлекающий манёвр. Я зайду к ней, когда он выйдет.

Секунды тянутся, как вечность. Свет моргнул и погас. Колтон сработал чётко: пожарная сирена взвыла, больница утонула в хаосе. Виктор выходит в коридор, раздражённый. Колтон «случайно» задевает его, обливая костюм кофе.

— Чёрт! — взрывается Виктор.

— Простите! — бросает Колтон и исчезает в толпе.

Я скольжу в палату. Изель рядом с матерью. Наши глаза встречаются — и слов не нужно.

— Мы тебя вытащим, — шепчу, перерезая ремни жилета ножом. — Бомбы идут в утиль.

Последний ремень поддаётся. Я снимаю жилет и швыряю его в угол.

— Теперь валим.

Изель кивает, но взгляд прилипает к матери.

— Эмили займётся ею, — уверяю я. — Доверься.

Мы прорываемся сквозь толпу к парковке. Почти свобода — и тут Изель замирает. Я перевожу взгляд. Виктор. Улыбка до ушей, в руке пульт с кнопкой.

Его глаза расширяются, когда он видит меня. Уверен, он рассчитывал, что я уже мёртв. Но я жив — благодаря Изель. Я заслоняю её собой.

— Куда-то собрался, агент? — ухмыляется он, едва касаясь пальцем кнопки.

— Виктор, хватит. Ты ещё можешь остановиться.

— Остановиться? — он хохочет глухо, страшно. — Ты думаешь, можешь войти в мой дом и забрать то, что моё?

— Она не твоя. Она человек, а не вещь. Отпусти её. Это можно решить без крови.

— Без крови? — он морщит губы. — Слишком поздно. Теперь моя очередь.

— Трус, — рявкаю я. — Хочешь наказать кого-то — бей меня. Оставь её.

Он щурится.

— Всегда герой, да? Но не сегодня.

— Подумай о матери, — я отчаянно тяну время. — Ава не хотела бы этого.

— Ты не знаешь, чего хотела Ава, — огрызается он. — Ты ничего не знаешь о нашей семье.

— Знаю одно: ты её уничтожаешь.

— Кончено для меня, — шипит он. — Но для вас всё только начинается.

Он нажимает. Взрыватель пискнул, отсчитывая секунды.

Колтон выскакивает из-за спины, валит Виктора на землю, защёлкивает наручники. Полиция подлетает и фиксирует его. Но таймер жилета тикает.

— Бросьте его, — резко говорит Изель. — Времени нет.

— Ни хрена. Я не оставлю это среди людей. — Я киваю Колтону: — Уводи её!

— Я не уйду! — Изель рвётся ко мне. — Ты не справишься один!

Я подаю сигнал Колтону, и он неохотно защёлкивает наручники на запястьях Изель. Она вырывается. Едва Колтон пытается закрепить их как следует, она ускользает, оставляя его в ошарашенном молчании.

— Прости, Изель, — выдыхает он, снова пытаясь увести её.

— Нет! Я никуда не пойду! — кричит она, вырываясь и бросаясь обратно ко мне. — Ричард, пожалуйста. Мы справимся вместе.

Я хватаю её за плечи, удерживая, сердце разрывается при виде её искажённого страхом лица.

— Послушай меня. Тебе нужно уйти. Я не смогу сосредоточиться, пока боюсь за тебя.

— Нет, я не оставлю тебя, — она трясёт головой в истерике. — Я не вынесу, если потеряю тебя.

Взгляд падает на таймер: 4:49. Бомба. Группа сапёров точно не успеет. Паника подступает к горлу, но я давлю её.

— Малыш, пожалуйста, хоть раз в жизни просто послушай меня. Мне нужно, чтобы ты была в безопасности.

— Я не могу, Ричард. Я люблю тебя. Любила с того самого момента, как ты спас меня впервые.

Её слова бьют, как кулак в грудь. Я втягиваю воздух, удерживая свои чувства.

— Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. Поэтому ты должна уйти. Если с тобой что-то случится… я не переживу.

Её глаза расширяются, полные боли.

— Ричард, умоляю…

Я притягиваю её к себе и целую. Вкладываю в поцелуй всё, что есть. Наверное, это прощание — и оно рвёт душу. Я целую её, как будто это последний вдох. И клянусь, чувствую, как её сердце бьётся в моей груди. Отрываюсь лишь затем, чтобы прошептать:

— Прости.

Одним движением я снова надеваю на неё наручники — теперь надёжно. Она ахает, рвётся, но напрасно.

— Ричард, нет! Не делай этого!

— Я делаю это, чтобы спасти тебя, — отвечаю твёрдо. — Мне нужно знать, что ты в безопасности. Это единственное, что важно.

— Я нуждаюсь в тебе, Ричард! Не оставляй меня!

Я прижимаю лоб к её лбу.

— Мне нужно, чтобы жила ты. Только так я смогу это сделать.

Колтон, разрываемый сомнением, делает шаг.

— Надо уходить, Рик.

Я киваю, с трудом отрываясь от неё.

— Уведи её. Береги её.

Он берёт её под руку, она вырывается, кричит моё имя:

— Ричард! Пожалуйста! Не оставляй меня!

Её отчаянный голос разрывает меня изнутри, но я отворачиваюсь к бомбе. Таймер безжалостно тикает.

— Я люблю тебя, Изель, — шепчу, надеясь, что она услышит. — И я сделаю всё, чтобы у тебя было будущее. Даже если без меня.

3:20. Руки дрожат, я берусь за провода, вспоминая всё, что когда-либо знал о разминировании.

Выдёргиваю один. Замираю. Таймер останавливается. Секунда облегчения — и он снова трещит, только быстрее.

— Чёрт, — выдыхаю. — Не разминировать.

Решение приходит мгновенно. Я срываюсь, хватаю жилет, закидываю на сиденье машины. Вскочив за руль, завожу мотор. Луна орёт моё имя, но я глушу всё вокруг.

Газ в пол — и мы вырываемся из парковки. Таймер бьёт по черепу каждую секунду. Трафик мелькает, я ухожу от столкновений в последний миг. Сигналы клаксонов, проклятия — всё мимо. Главное — убрать заряд от людей.

2 минуты.

Озеро. Ближайшее озеро — мой единственный шанс. Я жму на мотор, пока он не рычит, выжимая всё.

Лес. Машина трясётся на ухабах. Таймер тикает.

1 минута.

Прорываюсь сквозь деревья. Впереди — блеск воды. Разгоняюсь к обрыву.

45 секунд.

Резко торможу, разворачиваю машину боком к воде. Глубокий вдох — и отпускаю тормоз. Машина катится вперёд.

30 секунд.

Холодная вода взрывается о стёкла. Я отстёгиваюсь, перебираюсь к пассажирской двери. Она уже под водой. Вода рвётся внутрь, ледяная. Я распахиваю дверь, вталкиваю её шире, чувствуя, как машина тонет.

20 секунд.

Вдох — и я бросаюсь наружу. Течение рвёт ноги, лёгкие горят. Я выталкиваю себя вверх.

15 секунд.

Грудь сжимает, зрение плывёт. Я цепляюсь руками за металл, отталкиваюсь, теряя хватку.

10 секунд.

Наконец отплываю, и над головой — светящаяся поверхность. Я рву воду изо всех сил.

Давление в висках сводит с ума.

Я ускоряюсь, вокруг вихрятся пузыри.

Мир чернеет по краям.

Рука прорывает поверхность. Но я не знаю — успел ли.

1…

Глава 36

ИЗЕЛЬ

Я всё ещё в наручниках, сижу в этом чёртовом допросном кабинете — и ненавижу Ричарда. Я вся дрожу от злости и страха. Его напарники мечутся по комнате, бубнят в рации, но ни один не может дать мне ответа. Никогда ещё я так не молилась. Никогда не просила у Бога ничего — а сейчас умоляю только об одном: чтобы с Ричардом всё было в порядке.

Как он мог так поступить? Как мог броситься в самое пекло, оставив меня за спиной? Мысль о том, что он там, рискует собой, жжёт грудь. Я всё время вижу его глаза, его признание в любви — и потом, как он, сукин сын, надел на меня наручники. Как на преступницу. Чтобы я не пошла за ним.

Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Всю жизнь я цеплялась за контроль, выгрызала себе путь из каждой дыры — и вот я здесь, привязанная к стулу, пока мужчина, которого я люблю, встречает смерть лицом к лицу.

Каждый раз, когда дверь открывается, сердце подпрыгивает к горлу. Но это никогда не он. Только чужие агенты, безликие, бесполезные.

— Пожалуйста, — шепчу, — пусть он будет жив…

Вокруг лишь холодные стены, металлические стулья и стол, который кажется шире океана. Запястья немеют, я ёрзаю, пытаясь устроиться удобнее, но тщетно. Всё болит. Всё.

Дверь открывается, и я подпрыгиваю. Но это только Эмили.

— Есть новости?

Она качает головой.

— Пока нет. Но мы работаем. Делаем всё возможное.

— Всё возможное? — огрызаюсь я. — Этого мало! Он там, с грёбаной бомбой! Я должна знать, что он жив!

Эмили смотрит жалостливо — и меня это бесит.

— Я понимаю, ты боишься…

— Не смей меня жалеть! Ты не знаешь, каково это — сидеть здесь и гадать, жив ли человек, которого ты любишь, только потому что он решил поиграть в героя.

— Я…

— Уходи! — рявкаю я. — Не хочу тебя видеть.

Она мнётся, но уходит.

Минуты тянутся, сердце готово лопнуть. Я злюсь, боюсь, жалею, что не сказала всего, что хотела. Я слишком завишу от него. Мне он нужен. И если он не вернётся… Нет, не думать. Только одно знаю: если вернётся живым — я уйду от него к чёрту подальше.

Чашка кофе скользит ко мне по столу — уже пятая. Я срываюсь.

— Сказала же, не надо вашего сраного кофе! — не глядя, рычу.

— Хорошо, что он не для тебя, — раздаётся знакомый голос.

Этот голос. Я вскидываю голову — и мир останавливается. Передо мной стоит Ричард. Весь в грязи, измученный, но живой. Настоящий. Я каменею на секунду — а потом уже лечу к нему, врезаюсь в его грудь.

— Эй, малышка, я весь грязный, — бормочет он в мои волосы.

— Мне плевать, — шепчу, сжимая его сильнее. — Ты до смерти меня напугал. Думала, ты мёртв. Ненавижу тебя.

Он молчит, держит меня крепко. Потом я чувствую его улыбку.

— А я люблю тебя куда сильнее, — шепчет.

— Дурак. Зачем тебе всё время геройствовать?

Он отстраняется, смотрит в глаза — мягко, нежно, несмотря на усталость и грязь.

— Потому что я не вынес бы, если бы с тобой что-то случилось. Мне нужно было знать, что ты в безопасности.

— Дурак, — повторяю, но злости нет. Только облегчение.

— Давай снимем это, — он достаёт ключ и освобождает мои запястья. Я тру их, морщась от красных следов.

— Спасибо. Я так боялась… Не знала, что делать.

— Знаю. Прости. Но теперь я здесь. И жив.

— Как ты?..

— Обезвредил? — он ухмыляется. — Было сложно, но я справился. Я отвёз машину к озеру, прыгнул, а вода взяла удар на себя.

— Господи, — выдыхаю, крепче сжимая его руку. — Ты мог погибнуть.

— Но не погиб, — мягко отвечает он. — Я здесь. И никуда не уйду.

Звонок. Он поднимает трубку:

— Да, Ноа? — лицо становится сосредоточенным, челюсть напрягается. — Нет, я не выйду. Мне плевать, чего хочет Уилсон…

Пауза. Его рука сжимает мою так, что белеют костяшки.

— Скажи Уилсону, что он подождёт. Если хочет допрос — пусть сам сюда придёт.

Ещё пауза.

— А если не нравится — пускай идёт к чёрту.

Он бросает трубку, тяжело вздыхает, протирает лицо рукой.

— Что такое?

— Уилсон хочет допросить тебя. Думает, выжмет признание.

Я стискиваю губы.

— После всего этого? Они всё ещё мне не верят?

— Дело не в доверии. Он хочет заставить тебя признаться в убийствах. Но пока я здесь — он тебя не тронет.

— Спасибо.

Он сжимает мою руку.

— Сейчас он ворвётся сюда, думая, что напугает меня.

— Пусть попробует, — улыбаюсь я. — Без тебя я и слова не скажу.

— Вот умница, — в его глазах блеск гордости.

И точно — дверь открывается. Входит Уилсон.

— Агент Рейнольдс, выйдите.

Ричард поднимается, но руки моей не отпускает.

— Всё, что скажешь, — скажи здесь.

— Это не по протоколу. Допрос нужен немедленно.

— Не будет допроса, — жёстко отвечает Ричард. — Она пережила слишком многое.

— Это приказ, агент.

Ричард делает шаг вперёд, глядя в упор.

— Со всем неуважением, сэр, идите нахуй. Она жертва, а не подозреваемая. И никто не посмеет обращаться с ней иначе.

Напряжённая пауза. Уилсон сверлит его взглядом, но Ричард не отводит глаз. Наконец, тот выдыхает, смотрит на меня:

— Мисс Монклер, как будете готовы — у нас есть вопросы.

— Отвечу, когда буду готова.

* * *

Часы спустя, после показаний, мы едем в машине. Я смотрю в окно. Встречаться с агентом ФБР удобно: можно сойти с рук даже за несколько убийств.

— Ты собираешься допрашивать мою мать?

— Придётся. И Виктора тоже, — отвечает он. — Нужны её показания.

— Я дала её таблетки, — признаюсь я. — Только чтобы вытащить. Чувствую себя последней тварью.

— Ты сделала, что должна была. С ней всё в порядке. Луна заботится о ней.

Я морщусь при её имени.

— Прекрасно. Ещё и у Луны прощения просить.

— Она поймёт.

Я киваю, но телефон вибрирует. Это Мартин.

— Привет.

— Изель! Слава богу. Ты в порядке?

— В порядке. Ты как?

— В особняке копы кишмя кишат, — говорит он. — Нашли тайную комнату в подвале Виктора.

Я глубоко вдыхаю.

— Как бабушка?

— Плохо, — признаётся он. — Но мама рядом с ней.

— Передай, что я её люблю.

— Обязательно. Береги себя.

Я кладу трубку и замечаю, как челюсти Ричарда сжались.

— Что? — приподнимаю бровь.

— Просто Мартин, — бурчит он, вцепившись в руль.

— Ты что, ревнуешь? — я усмехаюсь, не удержавшись.

— Может, немного, — признаётся он нехотя. — Мне не нравится мысль, что кто-то другой окажется рядом, когда ты уязвима.

— Тебе не о чем ревновать, Ричард. Люблю тебя. А Мартин просто меня бережёт.

— Знаю, — бросает он косой взгляд.

— Откуда ты знаешь? — приподнимаю бровь.

Он мнётся, потом выдаёт:

— Я… мог прочитать ваши переписки.

— Что? Ричард, это уже слишком! Любопытный ты мой!

Он виновато усмехается:

— Я просто хотел убедиться, что он не какой-нибудь тип.

— Мартин — «тип»? Ты его явно не видел. Он самый большой ботан на свете.

— Я не знал, — защищается он. — Видел только сообщения.

— Совершенно невинные, — подталкиваю его локтем. — Ты такой паникёр.

— Меня можно понять? — его взгляд мягчеет. — Я о тебе забочусь.

Я тянусь и целую его в щёку:

— Знаю. И люблю это в тебе. Но в следующий раз — спроси, а не шпионь.

Он смеётся, легко, по-настоящему:

— Ладно, спрошу. А ты пообещай быть со мной честной.

Я отвожу взгляд, потом снова встречаюсь с его глазами:

— Чего не было.

Он хмурится:

— Эй, не…

— Нет, я понимаю, — перебиваю. — Я лгала. Во многом.

Лицо у него становится серьёзным:

— Изель…

— Так и будет, да? Ты всегда будешь подозревать меня, всё ставить под вопрос.

Ричард кладёт ладонь мне на плечо:

— Я хочу тебе верить.

— Но не можешь, — качаю головой. — Ты такой человек. И я…

Договорить не успеваю — машина останавливается. За окном — моё крыльцо. Разговор, как отрезало. Может, мы к нему уже не вернёмся. Может, и не хочется.

— Зайдёшь? — поворачиваюсь к нему.

Он всматривается:

— Уверена?

— Уверена, что не хочу быть одна. И ты, думаю, тоже.

Он кивает, мы выходим. Путь до двери тянется вечностью. Как только закрываемся изнутри — плотина рвётся.

Ещё не успеваю повернуть ключ, как его руки на моей талии, тянут ближе. Я поднимаю лицо — и его губы врезаются в мои. Это не нежно и не сладко; это жадно, отчаянно — будто мы стираем ужас последних часов.

— Чёрт, Изель, — выдыхает он. — Я думал, потеряю тебя.

— Я здесь, — шепчу в его рот. — Мы оба — здесь.

Первой летит его куртка, следом — моя рубашка. Пуговицы прыгают, ткань трещит — мы вцепляемся друг в друга, нужен голый, живой жар. Я толкаю его на диван, оседаю на колени, втираюсь бёдрами, его ладони скользят по моей спине — застёжка лифчика щёлкает.

Его рот тут же на груди — он целует и прикусывает, оставляя следы, от которых щиплет и сладко. Руки опускаются ниже — трусики рвутся и шлепаются на пол клочьями.

— Диван, конечно, не лучший вариант для тра…. - шепчу.

— Скоро ты забудешь про диван, — рычит он, сдвигая ладонь между моих бёдер. Кончики пальцев касаются меня — я прикусываю губу, чтобы не застонать в голос.

Он находит клитор и начинает рисовать круги — тело содрогается целиком. Я хочу его внутри — до безумия, но знаю: он любит тянуть, доводить до края, чтобы я сама умоляла.

Пальцы ускоряются, и я уже не контролируюсь: бедра сами ищут ритм, ловят ту грань, на которую он снова и снова меня выводит. Я ищу, за что ухватиться, — и вместо него или дивана пальцы касаются горячего.

Слишком знакомый жар — и я не готова. Тепло облизывает кожу, ползёт вверх по руке, как память, которую я хоронила десять лет.

Казалось бы, за столько лет я бы научилась не тянуться к тому, что жжёт. Но нет. Я держу руку, позволяя огню подползти ближе, будто бросаю вызов боли: давай. В этом и соль человека — мы мазохисты в душе. Лучше боль, чем пустота. Почти смешно, если б не так грустно.

И только когда нас выдёргивают назад, встряхивают, мы понимаем, насколько близко подошли к краю. Пока кто-то не удержит, ты не видишь опасности — пока не поздно. Рука на моём запястье резко тянет прочь — чары лопаются.

Я распахиваю глаза — и встречаю взгляд Ричарда. Следом — свеча сбоку. Я и не знала, что она всё ещё горит после всего. Его пальцы застывают на моём клиторе, и я мгновенно жалею, что отвлеклась. Он переводит взгляд на огонь.

— Так приятнее стало? — спрашивает тихо.

Я усмехаюсь дрожащим выдохом, тянусь ладонью к его щеке — он не отстраняется, наоборот, подаётся в мою ладонь. Он просто смотрит — и будто видит насквозь весь мой бред. Он теперь знает всё: и шрамы, и прошлое, и все кривые способы, которыми я пыталась жить. Но одного он не знает.

— Как у тебя хватает сил смотреть на меня вот так? — шёпотом спрашиваю.

— Как «так»? — он чуть склоняет голову.

— Как на женщину, в которую влюблён.

Он не моргает:

— Потому что я влюблён.

— С чего ты взял, что я снова тебя не обожгу?

Это — самая честная моя фраза за долгое время.

— Я знаю, что обожжёшь, — его большой палец касается моей руки, обводит место, где кожа ещё помнит жар свечи. — В этом и кайф, правда? Знать, что ты можешь меня разрушить — и я позволю.

Палец скользит — мягко, упрямо.

— Так же, как знаю, что ты позволишь мне тебя лечить.

Моя ладонь падает с его щеки — я морщусь. Лечить? Он не так понял. Я отвожу взгляд, пытаюсь разобрать, что, чёрт, он имеет в виду, — и вдруг замечаю, как он поднимает свечу. Пламя бросает тени на его лицо. Дыхание перехватывает.

— Что ты делаешь?

Он молчит, смотрит на огонь. Будто в другом мире. Паника поднимается волной. Воспоминания ударом возвращают меня в десять лет — ночи, когда я выла и умоляла остановиться. Огонь меня не пугал — пока я не узнала, какую боль он несёт.

Я пытаюсь вывернуться, но он быстрее. Одним рывком придавливает меня, его ладонь снова на моём запястье, удерживает, нависая сверху.

— Отпусти, — шепчу. — Не надо. Не с тобой.

— Почему? — его голос низок, пламя опасно близко. — Думаешь, я причиню боль?

— Да, — выдыхаю. Это не просто «да» — это признание страха, которому я не позволяла жить много лет. Я дёргаюсь — хватка крепче. Взгляд у него — как вызов: посмотри в лицо.

— Я не он, — отчеканивает. — Но ты пойми: если побежишь, если и дальше будешь отталкивать — я всё равно вернусь. Я не сдаюсь.

— Ты меня пугаешь, — признаюсь.

— И правильно, — шепчет у самого уха. — Может, тебе и стоит бояться. Потому что я не как остальные. Я не дам тебе спрятаться за стенами. Я вытащу тебя — хочешь ты этого или нет.

Он утыкается лицом в мой сгиб шеи, глубоко вдыхает. Губы утыкают шею поцелуями — и вопреки сиренам в голове я выгибаюсь навстречу. Тело сдаётся, прижимается — как к наркотику.

Он поднимает глаза. И, не сказав ни слова, чуть наклоняет свечу. Капля воска падает на руку — прямо на старый ожог, — и я вскрикиваю. Он макает мизинец в горячий воск, подцепляет крошечный шарик. И, не отрывая взгляда от моих глаз, начинает рисовать что-то поверх тёплого пятна — медленно, осторожно. Болит, расползается тенями, но в его сосредоточенности есть что-то такое, что притупляет боль.

Когда мне удаётся вытянуть шею и взглянуть — дыхание прерывается. Он будто выводит бабочку. Криво, неровно — два неравных крылышка и волнистая линия между. Но красиво — своей не идеальностью. Часть моего тату закрыта, а шрам оставлен — как признание сразу обоих: и знака, и боли.

— Сколько тебе было? — шепчет у уха, губы едва касаются кожи.

— Десять, — выдавливаю.

Его взгляд темнеет, он касается губами моей щеки — как будто пытается поцелуем смыть годы. И едва я успеваю утонуть в этом тепле, он снова наклоняет свечу. Новая капля падает на другой шрам — я воплю, но он глотает крик грубым поцелуем. Я задыхаюсь между желанием вырваться и желанием впиться сильнее — и чувствую, как его палец снова чертит по воску — маленькие, неровные петли. Каждое движение — как электрический разряд.

Я тяну голову вниз — разглядеть. Ещё бабочки. Он рисует ещё, чёртовы бабочки, поверх моих шрамов. Такие же неидеальные — и я чувствую смысл. Его палец водит и водит — будто хочет оставить поверх старой боли какой-то новый знак.

— Зачем? — шепчу. — Почему именно бабочки?

Палец замирает — и снова двигается:

— Потому что они хрупкие, красивые — и через ад прошли, чтобы такими стать. Как ты.

— Ты делаешь, чтобы боль была не такой… — перехватывает горло.

Он касается уголка моих губ:

— В этом и дело.

Следующая капля ложится ближе к внутренней стороне бедра, в паре сантиметров от пульсирующей точки — я вздрагиваю, но не кричу. Боль есть, но будто не полностью. Сознание слишком занято им. Жжение стихает до почти сладкого, когда я ловлю его взгляд — как на самое драгоценное и сломанное, что он держал. Большой палец гладит кожу рядом со свежим следом.

Он снова наклоняет свечу — капля падает ещё ближе, так близко к клитору, что бёдра сами подаются навстречу.

— Знаешь, о чём напоминает? — спрашивает он. — О том дне, когда я понял, что влюблён.

Я моргаю, пытаясь пробиться сквозь туман боли и сладости:

— Что?

Он усмехается, опуская свечу ниже — от жара как будто язычок пламени облизывает кожу:

— Впервые я увидел тебя защищающей. Ты была такой отчаянно защитницей Остина — такой яростной, что во мне что-то треснуло. Я понял: у тебя никогда не было того, кто защищал бы тебя.

— Хватит, — шепчу. Слабо. И сама не знаю — хочу, чтобы он остановился, или нет.

— Ты никому не отдаёшь власть, — голос слегка мягче. — Но сейчас ты беспомощна — и позволяешь мне быть тем, кто её снимает.

Его бёдра движутся против меня, и я чувствую твёрдый упор его члена через джинсы в моё внутреннее бедро; трение вырывает у меня из горла прерывистый вздох.

— Почему это тебя заводит? — выдыхаю я, когда он проливает ещё одну каплю воска на этот раз прямо на клитор. Жжение мгновенно, и я вскрикиваю. Бёдра дрожат, пока боль растворяется в чистом наслаждении.

— Потому что это по-настоящему, — рычит он. Он перемещает свечу к моей киске, раздвигая половые губы, и смотрит на меня сверху вниз. — Мне нужна каждая чёртова часть тебя. Хорошая, плохая, сломанная. Я хочу чувствовать всё.

Я не могу сдержать стон, вырывающийся из моих губ.

— Даже ту часть меня, что лгала тебе? Лгала стольким другим? — Я с трудом сглатываю, пока вина и стыд изливаются потоком, который не могу остановить. — Ту часть, где я молчала, пока люди умирали, потому что я не проронила ни единого гребаного слова? Он не отвечает сразу, просто продолжает водить свечой вверх и вниз по моей киске размазывая соки по ней. Теперь я чувствую, как прохладный, не горящий конец давит на вход.

— Что ты… — начинаю я, но слова замирают на устах, когда он вводит свечу внутрь меня, а горящий конец опасно близко скользит по внутренней стороне бёдер.

— Она не жжёт тебя, — бормочет он, — но близко, да? Достаточно близко, чтобы заставить гадать, что будет, если ты слишком сильно дёрнешься.

— Ричард, — шепчу я.

Он игнорирует предостережение в моём тоне, его другая рука скользит вверх, чтобы сжать мою грудь, пальцы сдавливают сосок достаточно сильно, чтобы я выгнулась навстречу ему. От этого движения свеча смещается внутри меня, задевая нечто, от чего я задыхаюсь.

Затем я чувствую первую каплю горячего воска, приземляющуюся прямо над складками. Следующая падает ещё ближе, и я не могу сдержать испуганный крик, вырывающийся из меня.

— Ричард, я чувствую это, — говорю я, и в голосе проскальзывает паника. — Она… она становится слишком близко.

— Тогда, полагаю, тебе придётся кончить, верно? — Его большой палец выводит круги вокруг соска, и я издаю тихий стон. — Если только ты не хочешь, чтобы твою хорошенькую киску опалило.

Мои бёдра инстинктивно двигаются, отчаянно жаждая большего трения, даже когда я пытаюсь лежать смирно. Я слышу — тихий треск фитиля, сгорающего вниз, воск тает быстрее с каждой секундой. Дыхание прерывается в горле, когда я понимаю, что свеча становится короче, а горящий конец приближается с каждым мгновением.

— Почему ты молчала?

Резкая перемена в его тоне заставляет мой разум запнуться. Вопрос кажется неуместным, диссонирующим с грубыми ощущениями, затопляющими мои чувства.

Но он не неуместен. Конечно, нет. Это я сказала это, выпалила свою вину словно признание под тяжестью его прикосновения. И теперь он использует это как оружие. Его рука сжимает свечу, и он вдавливает её чуть глубже.

— Я боялась смерти.

Фитиль снова трещит, на этот раз громче. Ещё одна капля падает, и расплавленный воск жжёт мои распухшие губы, заставляя меня задыхаться.

Ричард вводит свечу полностью в меня.

— Почему ты боялась смерти?

Слёзы щиплют глаза, пока мой разум лихорадочно ищет выход, даже моё тело предаёт меня, гонясь за разрядкой, которая, как я знаю, положит конец этой изощрённой пытке. Если я хочу уберечь свою киску от ожога, у меня нет выбора — я должна кончить. Он знает это и вытянет из меня всё, пока я не буду разрушена до неузнаваемости.

— Когда я сбежала из подвала, я впервые начала познавать жизнь, — говорю я. — Моя мама старалась объяснить, какая жизнь за теми стенами, но пока не проживёшь это сам, не понять. Первые семнадцать лет жизни я знала мир только через истории и из игр, в которые мы играли с мамой. Я слышала о солнечном свете и дожде, но никогда не чувствовала их. Когда я наконец вышла на улицу и почувствовала солнце на коже и дождь на лице, это было подавляюще. Мне было так страшно, потому что я осознала, как хрупка жизнь, как быстро её можно отнять. Чем больше я познавала, тем больше боялась потерять всё.

— А сейчас? Ты всё ещё боишься смерти?

— Полагаю, да. Тем более после того, как Виктор заставил меня убить Айлу.

Его движения замирают на минуту. Он осуждает меня? Он арестует меня сейчас, когда я призналась? Я не хотела скрывать это от него, но я и не хотела признаваться вот так. Мне страшно смотреть на него, поэтому я не отвожу взгляд от пола.

Внезапно он болезненно вгоняет свечу внутрь меня, пламя почти касается моих половых губ, и я вскрикиваю.

— Тебе страшно сейчас, Изель?

— Я… я не знаю.

— Не знаешь? — Он вводит свечу глубже. Жар невыносим, но вызывает привыкание. — Ты либо боишься, либо нет. Так что же?

— Чёрт, Ричард, пожалуйста…

Мои пальцы дёргаются, между нами, жаждая прикоснуться к любой части его тела, но они прижаты.

— Пожалуйста, что? — Его голос жесток, насмешлив. Его свободная рука скользит вниз по моему животу. — Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет. — Слово вырывается прежде, чем я успеваю подумать. Я ненавижу себя за это, но истина неопровержима. Я не хочу, чтобы он останавливался. Я не хочу, чтобы он, блядь, останавливался.

— Так я и думал.

Он снова двигает свечой, вдавливая расплавленный конец глубже, и моя киска сильно сжимается. Пламя опасно близко танцует, дразня и угрожая, и моё тело реагирует с желанием, от которой перехватывает дыхание. Клитор пульсирует, отчаянно жаждая внимания, и я знаю, что, если не кончу скоро, я разорвусь на части таким образом, что, возможно, это меня уничтожит.

— Трогай себя. — Его хватка ослабевает как раз достаточно, и мне удаётся высвободить одну руку. — Потри эту киску для меня. Я хочу чувствовать, как ты зальёшь эту свечу.

Я не колеблюсь. Мои руки обретают свободу и скользят вниз между бёдер. В тот момент, когда я касаюсь клитора, из моего горла вырывается стон.

— Вот так, — рычит Ричард. — Посмотри на себя…

Мои пальцы быстрее, сильнее водят по кругу вокруг клитора, каждое прикосновение посылает удары удовольствия сквозь меня. Я чувствую, как воск тает внутри меня, покрывая стенки, добавляясь к скользкости, что сочится из меня.

— Думаешь, сможешь кончить, не затушив это пламя? — Его тон — вызов, побуждающий меня двигаться дальше. — Докажи, что я ошибаюсь. Или, может быть… — Он бросает слова навесу. — Может быть, тебе нравится немного опаздывать. Может быть, ты хочешь обжечься для меня.

— Ричард… блядь… я не могу…

— Пытаться — недостаточно. У тебя есть секунды, Изель. Считай их. Если только… — Он тихо усмехается. — Если только ты не готова рискнуть, что я остановлю это вовремя.

Тихий голосок в глубине сознания напоминает мне, что Ричард на самом деле не позволит мне пострадать, но я не собираюсь проверять эту теорию.

Я тру сильнее, быстрее, мои стоны превращаются в крики, пока я гонюсь за разрядкой, которой он требует, пламя лижет мой вход, и это всё. Я падаю — нет, я, чёрт возьми, рушусь — в забвение, моё тело начинает биться в конвульсиях, пока удовольствие ослепляет меня. Моя киска сильно сжимается вокруг свечи, пламя мерцает раз, другой и гаснет, когда поток жидкости вырывается из меня, заливая свечу, его руку, диван.

Когда я открываю глаза, всё моё тело дрожит от последствий оргазма. Мой взгляд падает, и тогда я вижу беспорядок. Мои бёдра залиты, диван промок, и его рука… о Боже.

Моё лицо пылает жарче, чем когда-либо горела свеча.

— Эм… Я не хотела… чёрт… Я не знала, что могу…

Мои слова замирают на языке, когда его пальцы опускаются вниз, скользя по тому беспорядку, что я устроила. Медленное, нежное движение его пальцев по моим залитым бёдрам заставляет всё моё тело сжаться.

Он поднимает руку, блеск моих выделений поблёскивает на его пальцах в тусклом свете. Дыхание прерывается, когда он подносит их ко рту, и его язык выскальзывает, чтобы попробовать меня. Зрелище грязное, беззастенчивое и настолько, чёрт побери, эротичное, что моя киска сжимается снова.

Его глаза остаются прикованными к моим, пока он засасывает пальцы в рот. Его губы смыкаются вокруг пальцев с тихим, непристойным стоном.

— Если ты думаешь, что этот маленький беспорядок — это конец, то ты ошибаешься, детка. Я выжму из тебя каждую последнюю чёртову каплю. Так что устраивайся поудобнее — или нет. В любом случае, я не остановлюсь, пока мне нечего будет больше брать.

Его рука обхватывает основание свечи, и он медленно вытаскивает её из меня. Я задыхаюсь от растяжения, пока мои стенки сжимаются вокруг пустоты. В тот момент, когда она освобождается, он отбрасывает её в сторону, и у меня едва есть время осознать потерю, как его руки снова на мне.

Его рука обвивается вокруг моей талии, он приподнимает меня, переворачивает на живот одним плавным движением. Теперь я стою на коленях на диване, коленями впиваясь в подушки, в то время как торс свешивается через подлокотник. Поза оставляет меня наполовину на диване, наполовину свисающей с него, мои груди касаются прохладной кожи, а задница поднята в воздух.

Он поправляет меня, убеждаясь, что моя киска идеально выровнена с подлокотником. Давление на клитор в этой позе интенсивное, восхитительное трение, от которого я инстинктивно отталкиваюсь назад, к нему. Я замираю, когда подушка прогибается под его весом, и он ставит одно колено на диван. Я чувствую его жар, его грудь касается моей спины, пока он идеально выравнивается со мной. Дополнительное давление от прогибающейся подушки заставляет мой клитор сильнее тереться о подлокотник.

— Ты не ответила на мой вопрос, шепчет он у самого уха. — Ты всё ещё боишься смерти?

— Я же сказала тебе… — Мой голос приглушён подушкой, но это не скрывает дрожащей нотки в нём. — Я не знаю.

— Недостаточно хорошо, говорит он, пока его палец дразняще скользит. — Мне нужен настоящий ответ. И если ты не знаешь… Полагаю, мне просто придётся помочь тебе разобраться.

Я не понимаю, что он имеет в виду, и мне не дают спросить, когда он полностью входит в меня. Хорошо, что я зажата между диваном и им, иначе бы я опрокинулась. Когда он разделся? Это даже не беспокоит, но что беспокоит, так это его рука, сжимающая моё горло.

— Блядь, Ричард! — выдыхаю я, моё тело реагирует на каждое его движение. — Что ты…

— Каково это — знать, что я могу отнять твою жизнь одним движением запястья?

— Мне всё равно, — удаётся мне выплюнуть.

— Каково это — знать, что я могу бросить тебя в тюрьму до конца твоих дней?

Он входит жёстче, и я не могу сформулировать внятный ответ. Единственное, что удаётся сказать, — это что-то невнятное, потому что он чувствует себя так, чёрт возьми, хорошо. Он может отправиться к чёрту, мне всё равно.

Я тянусь назад, чтобы удержаться, хватаясь за его руку на моём бедре. Я чувствую, как кровь пульсирует в каждом под кончиками пальцев, и мои глаза закатываются от нехватки кислорода в венах. Как будто он истощает меня, чтобы наполнить себя. С очередным мощным толчком он спрашивает: — Каково это — знать, что ты никогда не сможешь вкусить солнце, почувствовать дождь?

Мои глаза закатываются. Боже, я так близка, что не могу внятно что-то сказать. Я рада, что не говорю этого вслух, потому что да, мне страшно.

Он продолжает: — Каково это — знать, что ты никогда не сможешь любить меня?

До Ричарда я никогда по-настоящему не чувствовала настоящей любви. Любовь моей матери была, да, но она была другой — нежной, заботливой, как мягкое одеяло в холодную ночь. Но любовь Ричарда — это нечто совершенно иное. Его любовь пробуждает во мне ненасытный голод, всепоглощающее желание, что пожирает меня целиком. Он делает меня открытой для любви, как зверь, голодный до последнего кусочка.

Он снова спрашивает: — Как это действительно чувствуется?

Он отпускает моё горло, и я отчаянно глотаю воздух, словно это единственное, что поддерживает во мне жизнь. Как будто я слишком долго была под водой, мои лёгкие горят, зрение меркнет, и вот я вынырнула на поверхность, жадно хватая живительный глоток, в котором мне так жестоко отказали. Наши взгляды встречаются, и я говорю: — Как птица с подрезанными крыльями, тщетно бьющаяся о клетку собственных эмоций. Каждый взмах — это шёпот преданности, в то время как каждый удар моего сердца — это беззвучный крик о свободе от цепей моей любви к тебе. И всё же вырваться на свободу кажется невозможной мечтой, омрачённой кружащими в небе стервятниками.

Он снова сжимает моё горло. — Потому что, детка, ты никогда не боялась смерти. Ты боялась не прожить достаточно.

Я начинаю вырываться, но его хватка сжимается.

— Нет, это не…

— Тшшш, — требует он.

Давление на горло мешает думать, мешает делать что-либо, кроме как чувствовать.

— Ричард, — выдавливаю я. — Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — спрашивает он, входя жёстче, заставляя моё тело трепетать. — Пожалуйста, трахни меня сильнее? Пожалуйста, дай мне дышать?

— Пожалуйста, позволь мне… — Я не могу закончить предложение, удовольствие и нехватка воздуха кружат голову.

— Тебе не нужен воздух, чтобы кончить, — шепчет он на ухо, его горячее дыхание посылает дрожь по спине. — Тебе нужен только я.

Он прав. Я так близка, и я чувствую, как нарастает оргазм, готовый обрушиться на меня. Как раз когда я вот-вот сорвусь с края, он перестаёт двигаться внутри меня. Всё моё тело излучает гнев и разочарование. Я пытаюсь выразить своё недовольство, но его хватка на шее слишком сильна. Мне удаётся посмотреть на него, в глазах огонь.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я.

Когда он не двигается, я понимаю, что не это он хочет услышать на этот раз. Он хочет, чтобы я призналась ему в любви, но я не собираюсь сдаваться так легко. Я кусаю губу, ища что-то, что будет достаточно близко, чтобы удовлетворить его, не сдаваясь полностью.

Собрав всю силу, я выдавливаю: — Для моей души не уготовано рая, но, когда ты внутри меня, это самое близкое, что я когда-либо познаю.

Он сжимает хватку на моей шее, и я чувствую, как нарастает давление, словно он пытается выжать из меня слова. Он наклоняется ближе к моему уху и шепчет: — Я здесь не для того, чтобы спасти твою душу; я здесь, чтобы вытрахать её из тебя.

Он ускоряет темп, входя в меня с renewed intensity — renewed intensity. Он смещает наши тела так, что мой клитр трётся о подлокотник, и ощущение невероятное.

Мой разум в тумане удовольствия и боли, и всё, что я могу делать, — это держаться, пока он входит в меня как сумасшедший.

— О боже, — стону я, слова едва срываются с губ.

— Да, — рычит Ричард. Его руки крепче сжимают мои бёдра, удерживая меня на месте, пока он входит в меня с неослабевающей силой. — Вот — прямо здесь.

Он изменяет угол бёдер, его член попадает в точку так глубоко и я вскрикиваю.

— Это оно, детка? — дразнит он. — Это где ты хочешь, чтобы я был всегда?

Его слова сталкивают меня с края. Я чувствую, как оргазм нарастает. Когда он настигает, это словно мир взрывается вспышкой. Моё тело трясёт, и мои мышцы сжимаются вокруг него, пока волны экстаза проходят по всему телу.

Он отпускает моё горло, и как бы освобождающее это не выглядело, он набирает скорость, не давая мне достаточно передышки, чтобы выровнять дыхание.

— О, чёрт! — я кричу.

— Не ругайся, — одёргивает он с весельем на лице. — Бог слушает.

Я выгибаю шею, чтобы посмотреть на него.

— Пусть смотрит, — задыхаюсь я, хотя уверена, что это звучит как абракадабра.

Ричард наклоняется и захватывает мои губы, шепчет против них: — Он, вероятно, кое-чему учится.

От угла болит шея, но мне всё равно. Всё моё тело всё ещё отходит от силы моего оргазма, и очередной уже нарастает.

— Блядь, Изель, ты так хороша, — стонет он. — Ты заставишь меня кончить.

— Ричард, — я тяжело дышу, наслаждение снова нарастает, — я не могу… я…

— Да, можешь, — настаивает он, входя глубже.

Его движения становятся более интенсивные, его хватка на моих бёдрах почти оставляет синяки, пока он входит в меня. Каждый толчок посылает импульсы через моё тело, подталкивая меня всё ближе и ближе к краю. Интенсивность невыносима, и я чувствую, что вот-вот разорвусь на части.

Я больше не могу сдерживаться. Всё моё тело напрягается, а затем разбивается на тысячи осколков вокруг него, пока оргазм пронзает меня насквозь. В глазах темнеет, и я с криком выдыхаю его имя.

Ричард тоже на грани. С последним, глубоким толчком он громко стонет, его тело содрогается, и он изливается в меня. Теплота его семени наполняет меня, смешиваясь с всепоглощающим ощущением блаженства. Он продолжает двигаться, продлевая наши с ним оргазмы, пока мы оба не оказываемся полностью опустошёнными и дрожащими.

Мы падаем друг на друга на диван, наши тела влажные от пота и всё ещё трепещущие от пережитого накала. Он всё ещё во мне, наше дыхание смешивается, пока мы пытаемся отдышаться.

— Это было… невероятно, — шепчет он, касаясь губами моей кожи.

Я лишь молча киваю, не в силах подобрать слов. Моё тело всё ещё поёт, и отголоски наслаждения заставляют меня вздрагивать. Он осторожно выходит из меня, и я остро чувствую эту пустоту, но он не отдаляется. Он обнимает меня, прижимая к себе.

Глава 37

РИЧАРД

Мы свернулись клубком на диване Изель, и, хотя он далеко не самый удобный, тепло между нами делает любое движение невозможным. Она выводит на моём прессе невидимые узоры. Каждые несколько минут поднимает взгляд, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк — очередная история из её детства.

— …И вот однажды мы с мамой решили испечь торт. У нас не было почти ничего нужного, но она была, чёрт возьми, полна решимости, — смеётся Изель.

Я усмехаюсь, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть её.

— Дай угадаю, всё закончилось катастрофой?

— Полной катастрофой, — подтверждает она, кивая. — На вкус это было дерьмо, буквально. Но мы так смеялись, что, казалось, никогда не остановимся.

Её смех постепенно стихает, превращаясь в тихий вздох. Она придвигается ближе, её ладонь скользит ниже, опасно близко к тому, чтобы вновь разбудить во мне желание.

— Знаешь, не всё было так плохо. Не когда она была рядом.

— Похоже, она делала всё, чтобы дом оставался домом.

— Да, — соглашается Изель, пальцы её замирают на моей коже. Она поднимает взгляд. — В том подвале места было немного, но мы с мамой сделали из него настоящий замок. Даже построили нелепый трон из старых книг.

Я разражаюсь смехом:

— Книжный трон? Чёрт, это прямо королевский размах.

— Самый настоящий, — улыбается она, и её улыбка озаряет полумрак. — Королева Изель Подземья, владычица пауков и пыльных комков.

Моя рука скользит по её спине и останавливается на её ягодице лёгким сжатием.

— Звучит чертовски сексуально. У королевы Изель был король?

— Нет, только придворный шут, — парирует она, толкая меня локтем. — Думаю, ты вполне подошёл бы на эту должность. У тебя отлично получается доводить меня до смеха до боли в животе.

— Но только если моя королева пообещает держать свои королевские сиськи под личной охраной, — дразню я, игриво ущипнув её за бок.

Она хлопает меня по руке, делая вид, что оскорбилась.

— Осторожней, мой лорд, а то велю вам отрубить голову — или хуже: изгоню из спальни.

— Только не спальня, — я театрально передёргиваюсь. — Что угодно, только не это. Без доступа в королевские покои я пропаду.

Она смеётся, и её смех разливается по комнате, словно музыка. Боже, как же я люблю этот звук. Хочется сказать что-нибудь ещё, пусть и глупое, лишь бы услышать его снова.

— Да, наш подвал был далеко не Версаль, но мы с мамой сделали его своим. У нас ещё была игра: каждую неделю мы притворялись, будто живём в разных уголках мира, — усмехается она. — Мы придумывали истории о местах, куда отправились бы, о том, что увидели бы.

— Твоя мама была удивительной женщиной, — замечаю я, искренне поражаясь её силе и умению из ничего создавать жизнь.

— Она была… она была всем для меня, — мягко отвечает Изель. — Учили меня всему о мире с помощью стопки старых книг и собственной фантазии.

— Расскажи подробнее об этом месте, которое вы сделали своим. Каким оно было?

— Ну, каждую ночь мы ужинали под звёздами. В подвале стоял старый стол, и это был наш маленький кусочек мира. Мы зажигали свечи и притворялись, будто ужинаем где-то далеко-далеко.

— Под звёздами? — переспросил я, представляя это. Подвал и ужин при звёздном свете — не очень сочетается.

Она кивает, в её взгляде появляется отстранённость.

— Иногда у Виктора бывали… не знаю, вспышки доброты, что ли. Как-то раз он принёс нам светящиеся в темноте звёзды. Даже помог приклеить их к потолку. И каждую ночь, когда мы выключали свет, звёзды загорались.

— Это… — начинаю я, не зная, что сказать, но Изель опережает меня.

— Это было одним из немногих, что держало нас на плаву, — признаётся она.

— А сейчас? — не удерживаюсь я. — Ты иногда думаешь об этих ночах? О звёздах?

— Стараюсь не думать. Сложно примирить эти воспоминания со всем остальным. Но иногда, когда закрываю глаза, я снова их вижу. И это напоминает: как бы ни было темно, всегда есть хоть немного света.

Я чувствую, как под её пальцами напрягаются мои мышцы. Завтра мне придётся взглянуть на то место, что стало её клеткой, — реальное подземелье её «мира».

— Что ты почувствовала, когда выбралась?

Она не отвечает сразу, водит пальцами по моей груди, будто перебирает воспоминания, которых не хочет касаться.

— Это было… слишком, — наконец говорит она. — Думаешь, выйти на свободу — значит проснуться от кошмара. Но на самом деле это начало другого.

У меня сжимается сердце.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь: семнадцать лет ты живёшь в месте, где единственный свет — искусственный, воздух всегда затхлый, а звуки — лишь твои шаги и редкий голос, приказывающий, что делать. И вдруг — мир. Слишком яркий, слишком громкий, слишком всё.

Я пытаюсь вообразить, но это невозможно.

— Наверное, это было страшно.

— «Страшно» — даже близко не то слово, — горько усмехается она. — В первый раз, когда я вышла наружу, не смогла даже поднять глаза к небу — казалось, оно меня проглотит. Солнце било слишком ярко, шум города оглушал… это была перегрузка. А потом ещё и люди.

Она замолкает, и в её глазах мелькает боль. Я крепче обнимаю её, возвращая в настоящее.

— Что с людьми?

— Они смотрели на меня, как на уродку, — произносит она. — Впрочем, я и выглядела как уродка. Семнадцать лет без солнца, без нормального питания — я была словно призрак. Я не знала, как общаться, как снова быть человеком.

От её слов у меня перехватывает дыхание. Представить её, шагнувшую в мир, который был для неё чужой планетой… от этого болит грудь. Но я чувствую: она ещё не всё сказала. Её тело напрягается, будто готовится к следующему признанию.

— И сверх всего, — продолжает она, — Виктор хотел, чтобы я заняла место Айлы. Чтобы стала ею. Она была всем, чем я не была: безупречной, утончённой, женщиной, которая могла двигаться в обществе, не вызывая подозрений. А я была тенью, и он хотел, чтобы я шагнула в её свет. Когда люди начали что-то подозревать, он придумал историю: будто Айла уехала учиться в Лондон. Это дало ему два года, чтобы натаскать меня, превратить в неё.

— Он учил меня, как жить среди людей, как вести себя, будто я принадлежу к ним. Но это были не просто уроки — вместе с ними шли наказания. Стоило мне оступиться, показать хоть намёк на сопротивление… Чарльз следил, чтобы я усвоила урок.

Имя «Чарльз» мне знакомо. Я слышал его раньше.

— Чарльз, — повторяю я. — Чарльз из антикварной лавки Янсонов?

— Да. Он был правой рукой Виктора. Занимался «дисциплиной». Как-то я слишком резко возразила — и он… он продал меня какому-то чужаку. Это должно было сломить меня, напомнить, что я — всего лишь собственность.

Я никогда прежде не желал никому смерти, но сейчас?.. Я чертовски рад, что Чарльза больше нет. Мир стал лучше без него.

— Его нет, — произношу я скорее для себя, чем для неё. — Этого ублюдка больше нет.

Она не реагирует, продолжает чертить узоры на моей груди, словно пытается отвлечься от кошмара, который пересказывает. Я не выдерживаю. Моя рука тянется к её шраму — тому самому, который она так и не объяснила, который преследует меня с первой нашей встречи.

— Как это случилось на самом деле? — спрашиваю я, почти боясь ответа.

Она замирает. На миг мне кажется, что она промолчит, но потом глубоко вздыхает.

— Это сделала мама, — шепчет она. — Чтобы я не смогла рожать. Оказывается, таков был план Виктора. Он хотел, чтобы я забеременела и родила детей — построить какую-то безумную семью внутри другой семьи. Какой-то больной пирамидальный бизнес из человеческих жизней.

Во мне вскипает такая ярость, что я едва не слепну от неё. Мысль о том, что Виктор замыслил такое, что сделал это с ней… кровь закипает. Я хочу убить его. Прямо сейчас. Разорвать его горло голыми руками. Нет, это слишком быстро. Я хочу, чтобы он страдал — каждую секунду, каждую каплю того ужаса, что он причинил ей. Сжимаю кулаки, заставляя себя дышать ради неё. Но, чёрт, как же это трудно.

Будто чувствуя мои мысли, Изель приподнимается на локте и заглядывает мне прямо в глаза. Будто читает мои намерения.

— Что ты собираешься с ним сделать?

Я хочу вывалить ей всё — все свои фантазии о том, как заставлю его платить, о пытках, которые придумал бы для него. Но не могу. Заставляю себя сосредоточиться на том, что реально возможно.

— Я не собираюсь раскрывать, что он — Призрачный Страйкер. Пока нет.

— Почему?

Я глубоко вдыхаю.

— Это поставит тебя под угрозу. Ты дала ФБР ложное описание, скрыла его личность. За сокрытие информации или ложные сведения можно угодить под серьёзные обвинения: лжесвидетельство, воспрепятствование правосудию, пособничество преступнику.

Её лицо бледнеет от этих слов, и мне ненавистно, что я вынужден это озвучивать.

— Но я сделаю всё, чтобы защитить тебя, — спешу добавить. — Не позволю им сломать тебя, Изель. Я вцеплюсь зубами и когтями, лишь бы сохранить тебе свободу.

Она вздыхает, её глаза встречаются с моими, потом снова ускользают.

— Я знаю, — наконец произносит она.

На мгновение в комнате воцаряется тишина. Мы лежим рядом, дышим в унисон. Я чувствую, что она колеблется, будто решаясь на последнее признание. И наконец произносит:

— Мы не собираемся обсуждать то, что я убила Айлу?

От её слов у меня сжимается грудь, но я сохраняю спокойствие. Я ждал этого. Обнимаю её крепче, провожу большим пальцем по её руке. Она ждёт ответа, но я не хочу давить.

— Тут нечего обсуждать, — говорю после паузы. — Виктор заставил тебя. Ты была ребёнком, Изель. У тебя не было шанса.

Она отстраняется настолько, чтобы взглянуть мне в глаза.

— Ты даже не знаешь, что произошло, Ричард. Тебя там не было.

— Мне не нужно знать, — я поднимаю её подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Если захочешь поговорить, выговориться — я рядом. Выслушаю каждую деталь, если это тебе нужно. Но я хочу, чтобы ты была, чёрт побери, к этому готова. И знай: что бы ты ни сказала, это не изменит того, что я к тебе чувствую. Я не бросал слов на ветер в том мотеле.

Она кивает, и в её глазах проступает понимание.

— И что с ним будет?

— Его будут судить за твоё похищение и Авы — и за убийство Айлы.

— В Холлоубруке?

— Именно, — подтверждаю. — И, скорее всего, его ждёт пожизненное.

— Потому что в Холлоубруке нет смертной казни, — заканчивает она за меня.

Я на секунду отмечаю про себя её осведомлённость в юридических тонкостях, но отбрасываю мысль, когда она спрашивает:

— Это не ломает тебе голову? Зная всё дерьмо, что ты знаешь, видя то, что ты видишь?

Я усмехаюсь — низко, почти печально.

— Детка, если бы у меня самому не было парочки неплотно закрученных винтиков, в своей работе я бы ни черта не стоил.

— Справедливо, — соглашается она, снова укладывая голову у меня на груди. Мои пальцы продолжают скользить по её спине. — Пообещай кое-что?

— Что угодно.

— Не надо из себя героя строить и «спасать» меня. Я уже наспасалась — хватит видеть во мне жертву.

Моя хватка крепчает — защитная, собственническая.

— Чёрт, Изель, никто — и уж точно не я — не считает тебя просто жертвой. Ты самый сильный человек из тех, кого я знаю. Честно, у тебя больше яиц, чем у большинства мужиков в моём отделе.

Её смех звучит так же натужно.

— Яиц, да? Тоже формулировка.

Я улыбаюсь и целую её в лоб.

— Большие, латунные.

— Ой, да ну тебя, — закатывает глаза она. — Я струсила в ту же секунду, как увидела нож у тебя в руке.

Сказано почти непринуждённо, но у меня внутри всё скручивается. Руки сжимают её крепче, будто так я могу загладить то, как тогда сорвался.

— Должен извиниться, — бормочу, чувствуя, как вина валуном ложится на грудь.

Она качает головой, отмахиваясь, словно это пустяк, но я не могу отпустить.

— Ричард, не надо. Я простила тебя ещё до того, как ты успел попросить прощения. Ты был зол — и имел на это полное право.

От её слов легче не становится — наоборот, вина только тяжелеет. Я не хочу быть тем, из-за кого она думает, будто заслужила наказание, будто стала «меньше» из-за всего, через что прошла.

— Почему ты не защитилась? Могла что-нибудь сказать — что угодно — и я бы тебя услышал. Я бы…

Она прерывает меня тихим вздохом, смотрит мягко — как будто объясняет очевидное ребёнку.

— Ты вошёл туда с уже сложившимся мнением. Что бы я ни сказала — это бы не изменило. У тебя были все причины верить в то, во что ты верил, и я не собиралась спорить. Тебе нужно было прожить свои чувства, а мне — позволить тебе это.

— Но я ошибался, — настаиваю я. — Я не должен был позволять злости застить мне глаза. Ты этого не заслужила. Ты не заслужила ничего из того.

— Не заслужила? — она почти смеётся, но смех горький, с привкусом самоненависти. — Я не какая-то безвинная овечка. Я делала и говорила такое, что заставляло тебя сомневаться. Я позволила тебе верить худшему, потому что, глубоко внутри, я…

То, как она говорит о себе, будто виновата в моих тупых выводах, заставляет меня почувствовать себя последним ублюдком. Я тянусь, провожу пальцами по её щеке — пытаясь передать то, что не выходит сказать.

— Ты этого не заслужила. Что бы ты ни думала, что бы ни случилось — ты не заслужила, чтобы я набросился на тебя вот так.

Она прижимается к моей руке, на миг закрывая глаза, будто в этом есть утешение.

— Я знала, что тебе больно, и подумала: может, если ты выплеснешь это, если хоть ненадолго увидишь врага во мне — станет легче. Может, так будет проще.

— Но не стало, — возражаю я. — Стало только хуже. Я оттолкнул тебя, когда должен был прижать к себе.

Её ладонь накрывает мою, удерживая её у своей щеки.

— Мы все ошибаемся. Важно не то, что ты сделал, а то, что сделаешь теперь. Мы оба прошли через ад — и всё ещё стоим. Вот что имеет значение.

— Я просто не хочу снова причинить тебе боль, — признаюсь я, страх гложет меня изнутри. — Терпеть не могу мысль, что потеряю тебя из-за своей слепоты, своей тупости.

— Ты меня не потеряешь, — успокаивает она, но внутри у меня, у профайлера, в этих словах не хватает твёрдости.

Я прижимаю её к себе, держу, как самое дорогое, что у меня есть — потому что для меня так и есть.

— Не знаю, чем я это заслужил, — шепчу в её волосы, — но ни за что не отпущу.

Момент едва успевает устояться, как телефон на кофейном столике начинает назойливо вибрировать. Я стараюсь игнорировать, но Изель толкает меня локтем и смотрит так, что ясно — возьми.

— Пусть звонит, — удивляюсь самому себе.

— Лучше ответь. Вдруг важно.

— Малышка, у меня ещё есть время до того, как снова нырну в работу. Подождёт.

— Никогда не знаешь — может, срочно. Просто глянь, ладно?

Неохотно тянусь за телефоном, провожу по экрану, встречаясь с её взглядом.

— Да?

— Рик, когда ты уже спустишься в управление? Вильсон тебя ищет. Нужно закрывать дело Виктора, и всё выглядит паршиво.

Я ругаюсь сквозь зубы:

— Чёрт. Я только что выбрался с того света, Луна. Дай передышку.

— Понимаю, но Вильсон дышит в затылок. Ты нужен здесь.

Я смотрю на Изель — она следит за мной.

— Ладно, буду, — говорю Луне и с тяжёлым вздохом кладу трубку.

— Работа? — спрашивает она, и так всё ясно.

— Ага, — провожу рукой по волосам. — Конца-края не видно.

Я никогда не ненавидел свою работу, но сейчас я бы отдал значок Вильсону, лишь бы и дальше обвивать её руками. Мысль уйти, пусть на пару часов, — будто удар ножом по горлу.

— К чёрту, — бормочу, подхватывая её на руки. — Я ещё не готов тебя отпускать.

Она пискнув смеётся:

— Ричард, поставь меня!

Я шлёпаю её по заднице, с удовлетворением чувствуя, как ладонь саднит.

— Ни за что. Ты моя, и я несу тебя в постель.

Её взгляд темнеет от желания, но возражает она всё равно:

— Да перестань. Тебе надо идти.

— Пойду, когда сам, чёрт возьми, решу, — рычу я, неся её в спальню. Её тело так идеально ложится на моё, что мне вечно мало.

Я укладываю её на кровать, давая себе секунду полюбоваться тем, как она выглядит.

— Лежи, — приказываю, наклоняюсь, целую глубоко. — Я быстро.

— Смотри мне, — дразнит она, притягивая обратно. — А то начну без тебя.

— Только попробуй, — рычу, усмехаясь у её губ. — Я хочу видеть, как ты распадаешься у меня на глазах.

Наконец отрываюсь и одеваюсь как можно быстрее. Каждая секунда вдали от неё — пытка. Работа ждёт, но пока я живу воспоминанием её тепла на моей коже, вкусом её губ и обещанием, что она будет ждать, когда я вернусь.

* * *

Я нахожу Вильсона, сгорбленного над материалами по Призрачному Убийце. Парень суров, но своё дело знает. Киваю команде, толпящейся у моего кабинета, — они быстро рассасываются, оставляя меня с Вильсоном.

— Утро, Рейнольдс, — здоровается он, не поднимая глаз.

— Утро.

Я иду к столу, пытаясь нащупать его настроение, но это не так-то просто. Я ещё не успел сесть, как он говорит:

— Объясни, почему мне сегодня с утра звонил шериф из Холлоубрука насчёт депортации Виктора Монклерa? — Наконец он поднимает взгляд. — Говорит, ты задержал его для допроса, хотя, насколько мне известно, ты должен был работать по делу Страйкера.

— Да, насчёт этого. Я увидел машину Виктора по дороге. Ситуация показалась мутной — на заднем сиденье у него кто-то был, завернутый в одеяло. Я не мог просто проехать мимо.

Брови Вильсона сходятся к переносице.

— То есть из-за тебя я поднял группу по взрывам, уведомил главного врача о возможной угрозе и убеждался вместе с твоей командой, что Изель — Призрачный Страйке… и всё ради того, чтобы у неё оказались железобетонные алиби на каждый эпизод? Ты крупно лажанул, Рейнольдс. И вместо того чтобы заниматься Страйкера, я тут цирк разгребаю.

Я вижу, как в нём бурлит раздражение — и не спорю. Он сам допрашивал Изель после того, как Колтон подсунул ему «сводки», связывавшие её со Страйкером. Все в комнате, кроме меня, затаили дыхание в ожидании прорыва — пока Изель спокойно не разложила по полочкам свои алиби, каждое — безупречное. Без той самой улики, что якобы есть у Виктора, Вильсону пришлось принять её версию. Команда онемела — кроме Луны и меня. Мы не удивились: мы знаем правду.

— Да… насчёт этого… — начинаю я, подбирая слова, чтобы разрядить обстановку. — Ошиблись. Я отвечаю. Казалось, у нас есть зацепка, но вышло, что Изель чиста. Мы поспешили с выводами.

— Что по Страйкеру?

— Есть несколько нитей, но ничего бетонного. Вечно скрываться он не сможет.

Вильсон прищуривается. Я вижу, как он пытается понять, не утаиваю ли я что-то. А я утаиваю. Для нас дело Страйкера закрыто, но посвящать его в это я пока не могу.

— Уверенно звучишь. Есть чем поделиться?

Я пожимаю плечами, держу лицо.

— Чуйка. Мы подбираемся ближе, рано или поздно он оступится.

Вильсон сам когда-то был профайлером. Я почти чувствую, как он меня «считывает». Всегда думал, что я лучше. Или это просто самоуверенность? Видит ли он мою игру насквозь?

— Ошибок мы себе позволить не можем, — в сотый раз повторяет он. — И в следующий раз проверяй всё, прежде чем выставлять меня идиотом.

— Конечно, — отвечаю.

Он какое-то время изучает меня, потом кивает.

— Хорошо. Мне нужна твоя голова в деле. Без отвлечений.

— Понял.

Он протягивает папку; я бегло просматриваю фото и отчёты. Лица жертв глядят в упор — напоминание, зачем я здесь.

Вильсон встаёт, поправляет пиджак.

— Решено. Закрывай дело Виктора и возвращайся к Страйкера.

Я киваю. У выхода он замирает и оглядывается:

— И, Ричард, запомни: мужчина не может быть влюблён и быть профайлером.

Я встречаю его взгляд и в нём вижу отсвет — то ли сожаления, то ли выстраданной мудрости. Он редко называет меня по имени, и потому следующие слова звучат особенно весомо:

— Любовь затмевает суждение. Профайлер должен быть объективен. Эмоции делают уязвимым, а уязвимость может стоить тебе жизни — или, что не легче, дела.

Я сглатываю; его урок звучит слишком уж верно.

— Понял. Я буду осторожен.

Вильсон кивает; выражение лица на долю секунды смягчается.

— Ты хороший профайлер, Рейнольдс. Не дай ничему это испортить.

* * *

Я вхожу в комнату для допросов — Ноа уже на месте, возится с записью. Виктор сидит за столом в наручниках и выглядит слишком уж расслабленным для человека в его положении. В глазах у него самодовольство — ненадолго, но всё же.

— Виктор Монклер, — приветствую я его.

Фраза обрывается, когда дверь распахивается и вваливается заместитель шерифа Грэм из Холлоубрука. Его присутствие — раздражитель, который мне сейчас ни к чему. На лице у Грэма — ровно то же выражение, что и у Виктора.

— Агент, мистер Монклер ничего говорить не будет. Это дело официально под юрисдикцией Холлоубрука, — говорит Грэм, скрещивая руки и вставая между мной и Виктором, будто у него тут власть.

— Что ты, блядь, сейчас сказал? — я делаю шаг ближе; чувствую, как Ноа смещается ко мне, готовый подстраховать.

— Дело принадлежит полиции Холлоубрука. У вас нет полномочий допрашивать его без нашего разрешения.

Гнев вспыхивает мгновенно, жарко. У меня нет времени на местные заморочки. Я подхожу так близко, что Грэм чувствует исходящее от меня тепло. Я сверлю его взглядом — он что-то считывает в моих глазах и едва заметно ёрзает; достаточно, чтобы выдать нервозность.

А потом делает действительно тупость. Рука идёт к боку — и прежде чем я осознаю, он выхватывает пистолет, держит низко, но вполне на виду.

— Уйди с дороги, заместитель. Это федеральное расследование, и мне плевать на ваши местечковые разборки. Я буду говорить с кем захочу.

Уверенность Грэма даёт трещину, но пистолет он не опускает.

— Я лишь говорю…

Этого хватает. С меня довольно. Я хватаю его за запястье и резко выворачиваю. Он сопротивляется, но тягаться со мной не может. Пистолет с грохотом падает на пол. Я добавляю давления, чувствую, как кости трещат под усилием.

— Ты говоришь чушь, — обрываю его. — Слушай сюда, Грэм. Сейчас ты отойдёшь в сторону, или я так тебя утоплю в бумажной волоките, что ты забудешь, как выглядит дневной свет. За моей спиной — весь вес ФБР, и, поверь, у меня есть парочка долгов, которые я могу востребовать.

Лицо у заместителя каменеет, но он не дурак — понимает, когда проиграл.

— Вы не можете просто…

— Могу. И сделаю, — снова перебиваю. С последним, резким поворотом отпускаю его руку — он отшатывается, стискивая покалеченное запястье, подавляя крик. — А теперь — либо шаг в сторону и не мешаешь нам работать, либо звонишь своему адвокату. Выбор за тобой.

Он колеблется; на миг кажется, что будет упираться дальше. Но в итоге отступает, бурча себе под нос. Правильный, блядь, выбор.

— Вон, — рявкаю, ожидая, что он удерёт. Но упрямец остаётся стоять, тиская свою руку, будто ещё что-то доказывает.

Я бросаю взгляд на Ноа, кивком показывая на Грэма:

— Ноа, выведи этого клоуна, пока я сам не вышвырнул.

Ноа и просить дважды не надо. Он поднимается, берёт Грэма за локоть и тащит к двери. Тот пытается упираться, но с одной рабочей рукой — куда там.

— Пойдёмте, заместитель. Выйдем, пока агент Рейнольдс не сделал то, о чём вы пожалеете.

Когда Грэм исчезает за дверью, я, наконец, возвращаюсь к Виктору.

— Итак, — говорю, отодвигая стул и садясь напротив. — На чём мы остановились?

Улыбка Виктора расползается шире.

— С чего хотите начать, агент? Рассказать про девчонок из Холлоубрука или сразу перелистнём к Вирджинии? Их было пятьдесят четыре. Все маленькие сучки, которые возомнили себя выше мужчин. — Он откидывается на спинку, предельно расслабленный, будто рассказывает про отпуск, а не про серию убийств.

— Знаете, что в этом лучше всего? — продолжает он. — Полиция Холлоубрука всё знала. Знала — и ничего не делала. Закрывала глаза, лишь бы не связываться со мной. А теперь вот вы, большой шишка из ФБР, и вы тоже ни черта не сделаете. Вы не сможете объявить меня Страйкером, Слэшером, Бостонским душителем — или какой там ярлык вы мне придумали. Потому что как только сделаете — ваша подружка Изель мертва. Вы это знаете, и я это знаю. Так что что вы будете делать, агент? Арестуете меня за какое-то там похищение? Передадите в другой отдел, чтобы я вышел в два счёта? Это всё, что у вас есть, и мы оба это знаем.

Меня распирает желание придушить его прямо сейчас. Каждая клетка орёт стереть с лица земли эту ухмылку, заставить его платить за каждую жизнь, за каждую девочку, которую он пытал и убивал. Но он прав. Он держит меня за яйца — и знает об этом.

Если я пойду по убийствам, если хоть намекну, что он — убийца, это поставит Изель под удар. А я не могу — не позволю — этому случиться. Значит, я в ловушке. С знанием, что этот ублюдок уйдёт.

В этот момент дверь снова открывается — входит Ноа. Я подавляю рвущийся наружу гнев, перестраиваюсь — остужаю кипящее внутри. Ноа необязательно знать весь масштаб этого бардака.

— Привет, — говорит Ноа, кивая мне и усаживаясь рядом.

Глаза Виктора перетекают на Ноа; насмешливая ухмылка не сходит.

— А, подпевала. Что, агент? Сам не тянешь? Пришлось звать подмогу?

Я не реагирую. Он пытается залезть мне под кожу, дожать до срыва, чтобы я сделал глупость и схлопотал отстранение. В худшем случае — меня снимут с дела, и я потеряю рычаги, чтобы защитить Изель. Он травит наживку; если сорвусь — он выиграл.

— Мы здесь, чтобы принять показания, — говорю я, ставя диктофон на стол.

Виктор разваливается ещё более вальяжно.

— Разумеется. С чего начнём?

— Давай про Аву. Зачем ты держал её взаперти?

— Ава была сопливой истеричкой. Ей нужна была дисциплина. Если бы я не запер её, превратилась бы в шлюху для первого встречного, кто уделит внимание.

— Ты запер её на годы, — произношу. — Как ты это оправдываешь?

— Это было ради её же блага. Кто-то должен был объяснить, что бывает с женщинами, не знающими своего места. — Он делает паузу, тянется к стакану. — Таких, как она… их надо держать в руках. Учить уважению.

От его самодовольства у меня кипит кровь.

— А Изель?

— Изель… она всегда была дерзкой, даже ребёнком. Огонь в глазах, упрямство. Думаала, что перехитрит меня, что лучше меня, — хихикает он, качая головой. — Пришлось сломать ей характер.

Костяшки пальцев белеют на столешнице, но лицо я держу ровным, хотя каждое слово закручивает внутри тугой узел ярости.

— Началось, когда ей исполнилось восемь. Тогда я понял — нужно поставить её на место. Я к ней прикасался. — Он делает паузу; губы растягиваются в медленной, мерзкой улыбке. — Заставлял и её прикасаться ко мне. Чтоб знала, кто здесь хозяин. Каждая слеза на её щеке, каждое «пожалуйста, хватит» — доказательство, как сильно она во мне нуждалась. Она ещё не понимала, но я её спасал.

Голос Виктора опускается ниже, будто он пережёвывает всё заново:

— Я запирал её в маленькой клетке, не больше собачьей будки. Мог оставить на дни. Без еды, почти без воды. А когда она кричала? Я её бил. Сильно. Пока не научилась молчать. Пока не подчинилась. Это был единственный способ вбить ей, где она. Без меня она ничто. Чёрт, без моей дисциплины она бы сдохла.

Я больше не выдерживаю — ладонь с грохотом врезается в стол. Виктор вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

— Вы серьёзно думаете, что это оправдывает ваши действия? — ровно спрашивает Ноа.

— Это сделало её сильной. Увидите. Она не такая невинная, как выглядит. В ней есть тьма. Я её туда положил.

Каждое его слово — как крюк под рёбра. Меня учили держать лицо с преступниками, но сейчас я уже и не помню — зачем. «Вежливость» звучит как нелепость.

Я встаю резко; стул скрежещет по полу.

— На сегодня хватит, — рычу.

В коридоре Ноа идёт рядом.

— Тот ещё тип, — бормочет он, качая головой.

— Ага, — отзываюсь коротко. — Луна уже ввела Аву в курс?

Ноа кивает:

— Да. Она готова.

Я глубоко вдыхаю и направляюсь в следующую комнату для допросов. Внутри ждёт Ава. При моём появлении она вскидывает взгляд; глаза — полные тревоги.

— Как Изель? — сразу спрашивает.

— В порядке, — отвечаю ровно и уверенно, насколько могу. — Сейчас она в безопасности. Давай сосредоточимся на твоих показаниях.

Она кивает, делает вдох.

— Хорошо. С чего начать?

— С самого начала, — усаживаюсь напротив. — Расскажи всё.

Ава опускает взгляд на руки, собирается и начинает:

— Всё началось, когда отец попросил помочь ему в подвале. Я не придала этому значения. Он всегда умел… уговаривать. Выталкивать на то, что ему нужно.

— «Уговаривать» — как? — наклоняюсь ближе.

— Он умел говорить, — тихо. — Делал вид, что это важно, что я ему нужна. Но как только я оказалась в подвале — всё поменялось. Он запер меня. Подвал был звукоизолирован. Я кричала, пыталась выбраться — ничего.

Ава продолжает, рассказывая о пережитом ужасе. Виктор распускал слухи, что она беременна от Уилла, чтобы прикрыть то, что прятал собственную дочь в подвале. Вес всего, о чём она говорит, давит так, что трудно дышать, но я обязан сидеть и слушать каждое слово. Я ей это должен.

Она рассказывает о том, как родила двойню. Как Виктор оставил ей только Изель — и это стало её смыслом жить. Слёзы катятся по её лицу; это естественно для жертвы, но сердце всё равно сжимается каждый раз.

Когда речь заходит о смерти Айлы, она признаёт, что её убил Виктор. Я косо гляжу на Ноа — он кивает. Внутренне благодарю Луну за грамотность. Никто, кроме меня и Луны, не знает всей правды о Викторе, и я хочу, чтобы так и оставалось. Команда мне доверяет, но просить доверия, когда я ради любимой девчонки ломаю систему, — это слишком.

— Сожалею, что тебе пришлось через это пройти, — выдавливаю. — Но сейчас ты в безопасности. Мы сделаем всё, чтобы он ответил за каждое.

— Спасибо, — шепчет она. — Когда я смогу увидеть дочь?

— Скоро, — говорю, хотя обещания в голосе мало. Изель не произносила вслух, но я почувствовал — она избегает матери. То ли из-за таблеток, что та ей дала, то ли из-за обвинений — скоро узнаю. Впереди много времени, и я хочу использовать его правильно.

Ноа делает вдох и выступает вперёд:

— Мисс Монклер, я начну процедуру по включению вас в программу защиты свидетелей. Сейчас это самый безопасный вариант. У Виктора есть связи, и пока мы не упрячем его за решётку, я не могу гарантировать вашу безопасность вне программы.

В глазах Авы вспыхивает сомнение. Она понимает цену этому решению, но колеблется. Прежде чем она успевает ответить, я вмешиваюсь.

— В этом нет необходимости, — жёстко говорю, переводя взгляд на Ноа. — Вы пойдёте в программу только если сами этого хотите. Это ваша жизнь, ваш выбор. Скажите, мисс Монклер — куда бы вы хотели?

Ава удивлённо смотрит на меня, и взгляд теплеет.

— Домой, — шепчет.

Ноа тут же мотает головой:

— Это исключено, Рик. Есть протокол…

— Да к чёрту протокол, — огрызаюсь. — Мы не будем сажать её в клетку снова, после всего пережитого. Хочет домой — значит, домой. Наша задача — защитить, а не делать её пленницей в «безопасном доме», в котором она не хочет быть.

Ноа открывает рот, чтобы возразить, но я уже принял решение. Обхожу его и выхожу.

Иду к своему столу заканчивать бумажную работу, передаю дело офицерам из Холлоубрука — вместе с записями признаний и остальными уликами. И снова взгляд падает на папку по делу Страйкера, оставленную у меня на столе. Я знаю: я не даю справедливости жертвам Виктора и их семьям. Но если я назову его Призрачным Страйкером — поставлю Изель под удар.

Единственный способ спасти её — убить всех, у кого есть значок. И хотя я бы не прочь зайти так далеко, её имя всё равно будет связано с грязью, что оставил Виктор.

Я всегда был на правой стороне правосудия. Но с Изель неправильная сторона кажется правильной. Я готов разочаровать весь мир, если это значит, что она будет в безопасности — со мной. Я сделаю так, чтобы у Виктора не осталось путей наружу.

Я не позволю ему причинить боль ещё одной девочке — даже если для этого придётся убить его.

Глава 38

ИЗЕЛЬ

Я на кухне, воюю с рецептом лазаньи из какого-то ролика на YouTube. Казалось бы — что тут сложного? А вот и нет. Чёртов сыр никак не хочет ложиться слоями, соус брызжет повсюду. Я, наконец, заталкиваю форму в духовку и с раздражённым вздохом слышу, как открывается входная дверь.

— Привет, — начинаю я, стряхивая муку с рук на джинсы. — Эм… надеюсь, не странно, что я здесь. Не хотелось одной сидеть у себя.

Он на секунду замирает, потом тихо усмехается, стаскивает куртку и бросает её на подлокотник дивана.

— Странно? Ты шутишь? — снимает ботинки, заметно расслабляясь. — Если честно, я мог бы к этому привыкнуть.

Я моргаю, не понимая, серьёзно он или нет — и тут он бросает бомбу:

— Переезжай ко мне.

Я едва не опрокидываю миску с тёртым сыром.

— Что?

— Ты слышала. Переезжай ко мне. Мне нравится, что ты рядом всегда. Почему ты удивлена? Я, кажется, ясно дал понять, какое место ты занимаешь в моей жизни.

— Я… просто не ожидала, — но в его тоне есть что-то, что заставляет меня прищуриться. Я пытаюсь понять, он ли это говорит всерьёз — или есть подвох. — Подожди, ты уверен, что хочешь, чтобы я переехала потому, что тебе нравится, что я рядом… а не для того, чтобы устроить «постоянный секс по вызову»?

— На этот вопрос я воспользуюсь Пятой поправкой, — ухмыляется он.

— Ну конечно, — я хватаю полотенце с столешницы и швыряю в него; попадаю прямо в грудь. Он лишь ловит его и убирает на место.

— Что? — он поднимает руки в притворной обороне. — Я же не сказал, что только ради этого. Но если сапог впору…

Я качаю головой, чувствуя, как пышет жаром лицо, и изображаю бурную уборку на кухне.

— Иногда ты ведёшь себя как осёл.

— Есть такое. Что готовится?

Я закатываю глаза.

— Лазанья. Если, конечно, не сгорит.

— Так это у нас теперь будет новой нормой? — подтрунивает он, наверняка потому, что я всё ещё не сказала «да» на переезд.

— Что именно — новой нормой?

— Ты готовишь ужин, а я каждый вечер прихожу домой — к тебе. — В глазах у него пляшет весёлый огонёк, хоть меня это и подзадевает.

— Не привыкай, — поднимаю на него взгляд. — Из меня Сьюзи-домохозяйка так себе.

Он смеётся, подходит ближе и мягко касается губ моих губ.

— Пахнет обалденно, — шепчет у рта.

Я улыбаюсь:

— Спасибо. Наверное.

Он отстраняется, вглядывается в моё лицо:

— Что-то не так?

— Нет, — вру, разворачиваясь к столешнице. — Просто эта долбаная лазанья.

Он хмыкает, подходит сзади и обнимает за талию.

— У тебя получится. А если нет — закажем пиццу.

Я смеюсь:

— Ладно.

Взгляд у Ричарда смягчается.

— Знаешь, я тут думал.

— Ого, — я улыбаюсь. — Опасная штука.

— Очень смешно. Серьёзно. Я думал… может, дело не в лазанье. Ты какая-то не своя.

Я замираю, руки на замазанной соусом столешнице. В животе делает кувырок, и я секунду решаю, отшутиться ли ещё раз — или всё-таки произнести то, что крутится в голове. Но я не могу шутить.

— Кажется… я тоже думала.

Брови Ричарда чуть приподнимаются:

— О чём?

— О всём. О нас. Об этом… что бы это ни было, — машу рукой в сторону кухни, лазаньи, его рук, обнимающих меня. — Всё как-то… быстро.

Он молчит, и я чувствую, как его подбородок опускается мне на макушку.

— Тебя это пугает?

Я фыркаю:

— А тебя не пугает? Мы знакомы не так уж давно, а ты уже зовёшь меня жить к тебе.

Ричард осторожно разворачивает меня лицом к себе, ладони — на моих бёдрах. Лицо посерьёзнело, от прежней ухмылки не осталось и следа.

— Да. Зову. Я не из тех, кто тянет, когда знаю, чего хочу. Я не представляю свою жизнь без тебя.

Его слова должны бы заставить меня растаять, но вместо этого…

— Ты не говоришь это только из-за того, что произошло, да?

— Нет, Изель. Я серьёзно. Я люблю тебя. Я хочу этого. Нас.

Я киваю, отталкивая сомнения.

— Ладно.

Он приподнимает мне подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Ты больше не одна. Мы в этом вместе. Что бы ни было дальше — будем встречать это вдвоём.

Я не отвечаю. С каждой секундой всё труднее держать лицо. Встречаться с профайлером — как идти по канату над ямой, полной лезвий: один неверный шаг — и всё рушится. Ричард читает людей как открытую книгу, и врать ему почти невозможно — если только ты не очень хорош в этом. К счастью, я хороша с первого дня.

Я смотрю ему в глаза — и хочу отвести взгляд, потому что через двенадцать часов в них не будет этого выражения. Он, вероятно, пожалеет о каждом слове и защёлкнет на мне настоящие наручники. Забавно, как двое могут удерживать зрительный контакт, пока у каждого в голове — своя, совершенно другая мысль. Хуже всего — не знать, что на самом деле у него на уме.

В его взгляде — любовь и надежда, а в моём… в моём шторм из страха и вины. Как будто смотришь в зеркало — и видишь два разных отражения. Он видит общее будущее, союз против мира. Я — неизбежный конец, предательство, которое он поймёт слишком поздно.

Звон таймера вырывает нас из этого немого поединка.

Ричард снова целует меня — дольше, медленнее; пальцы ног сводит.

— А теперь посмотрим, что у нас с лазаньей.

— Только не обольщайся.

Я вытаскиваю форму — пузырящаяся сырная корочка выглядит сносно.

— Момент истины, — отрезаю кусок и кладу Ричарду.

Он пробует, задумчиво жуёт.

— Чёрт, это вкусно.

— Серьёзно? — недоверчиво.

— Серьёзно, — уверяет, перехватывая блюдо. — Настолько, что тебе придётся сделать ещё одну порцию — для себя.

Я вырываю блюдо обратно:

— А вот хрен. Я тоже хочу попробовать.

Мы совершаем мини-перетягивание лазаньи.

— Давай, делись! — возмущаюсь, пытаясь отщипнуть кусок.

Он улыбается и удерживает подальше:

— Нет, это моё. Ты сказала — момент истины. Дай мне момент.

Я, наконец, умудряюсь зачерпнуть вилкой и отправляю в рот. Вкус тут же атакует — недоваренные листы пасты и абсолютно убийственная пересоленность. Жую и с трудом глотаю.

— Твою ж… — шиплю и хватаю стакан воды. — Это ужас! — залпом запиваю, стараясь смыть кошмарный привкус.

Ричард смеётся так, что сгибается пополам.

— А мне вкусно! — выдавливает сквозь смех.

Я косо на него смотрю, но губы сами тянутся в улыбку.

— Ты врун.

— Я не врал, — всё ещё посмеивается он. — Может, я просто слишком люблю твою готовку, чтобы придираться.

— Или у тебя просто вкуса нет, — бурчу.

— Может, я люблю всё, что ты делаешь, даже если это худшая лазанья в мире.

Я закатываю глаза, но в груди тёпло шевелится.

— Ты полон дерьма, знаешь?

— И ты меня за это любишь, — он целует меня в лоб.

— Да, люблю, — тихо признаюсь, уткнувшись ему в грудь.

Он касается макушки губами:

— Давай закажем пиццу. Пусть ужин делают профи.

— Отличная мысль, — выдыхаю с облегчением. — Кажется, готовку я оставлю экспертам.

Пицца приезжает; мы вгрызаемся в жирную, сырную прелесть. Приятно не думать о кастрюлях и просто быть рядом с Ричардом. Наевшись, я потягиваюсь и откидываюсь на спинку дивана.

— Время для вина, — предлагаю.

Он поднимает бровь:

— Вино? Ты пытаешься меня напоить, женщина?

— Возможно, — ухмыляюсь. — Вильсон бы снял с тебя значок за бокал вина?

— Он бы снял значок за лазанью, — смеётся Ричард. — Но уволить за то, что я отдыхаю дома со своей девушкой, он не может.

— Аргумент, — встаю. — Я налью. Должна тебе за то, что заставила тебя страдать от моей «кулинарии».

— Нет, я сам, — он начинает подниматься.

Я мягко усаживаю его обратно.

— Никаких «сам». Сиди. Заслужил. Считай это перемирием.

Он кивает и устраивается поудобнее:

— Хорошо. Позволю тебе быть хозяйкой.

Я иду на кухню и наливаю два бокала. Рука дрожит. Тянусь в верхний шкафчик, достаю «Ксанакс». Бросаю таблетку в его бокал, наблюдая, как она растворяется.

— Эй, ты идёшь? — кричит Ричард из гостиной.

— Да, секунду, — отвечаю, дожидаясь, пока таблетка совсем исчезнет, и возвращаюсь с бокалами к столу.

Я подаю ему его бокал, не сводя глаз, пока он берёт стекло.

— Чокнемся, — выдавливаю улыбку.

— Чокнемся, — вторит он, легко касается моим бокалом. Делает глоток — я смотрю не отрываясь, надеясь, что он ничего не почувствует.

— И что за взгляд?

— Думаю о том, как мне нравятся эти моменты с тобой, — вру гладко, прихлёбывая своё.

Он улыбается, тянется и берёт меня за руку:

— Мне тоже, Изель. Больше, чем ты думаешь.

Мы сидим, болтаем и пьём. Я не отрываю глаз от его бокала. Каждый глоток — ещё шаг к темноте, которая мне нужна. Я киваю, улыбаюсь в нужных местах, но мысли — далеко.

— Ты в порядке?

— Да, просто… устал, наверное, — бормочет он, потирая глаза. — День длинный.

— Ложись, — подсказываю, надеясь, что он поймёт намёк. — Я тут приберу.

Он медленно кивает, поднимается:

— Пожалуй. Спасибо.

Я смотрю, как он идёт к дивану и ложится; глаза почти сразу закрываются. Сердце сводит от вины и страха. Я знаю: к утру всё будет другим.

Я жду несколько минут, убеждаюсь, что он «отключился», проверяю дыхание. Когда уверена, что сон глубокий, беру его ключи и тихо выскальзываю за дверь, щёлкнув замком.

Я завожу его машину и направляюсь к ближайшему изолятору. Почти полночь; улицы пугающе пусты. Нажимаю на кнопку гарнитуры — соединяюсь с Мартином.

— Мартин, на связи?

— Здесь, — отвечает он; голос слегка искажён модулятором. — У тебя всё готово?

— Да, он вырубился. Ты уверен, что всё сработает?

— Сработает, — уверяет. — Я взломал телефон Ричарда и отправил в изолятор сообщение, что он приедет к Виктору для дополнительного допроса. И использую скиммеры для биометрии.

— Скиммеры? — переспросила я, желая ещё раз услышать детали.

— Ага. Устройства, которые имитируют биометрические сигнатуры. По сути, копируют отпечаток и рисунок сетчатки Ричарда. На входе обманут сканеры, будто это он. Не идеально, но достаточно. Пока меня не загонят в долгую беседу — пройдём.

— Будем на это надеяться, — пальцы сильнее сжимают руль. — Ричард выше тебя на пару дюймов.

— Ну, будем надеяться, что охрана сегодня невнимательная, — отвечает. — Берём расчётом ночь и усталость.

Вдруг в мою полосу вываливается грузовик; я едва уворачиваюсь. В ушах визжат тормоза. В наушнике — встревоженный голос Мартина:

— Что случилось?

— Занесло.

— Не вздумай разбиться. У нас же отпуск в Арубе намечен.

Я не отвечаю. Этот план накрылся в ту минуту, когда Ричард заколдовал меня. Ему казалось, что это он расследует меня, но всё было наоборот. Мы с Мартином знали, что Ричард — ведущий по делу Призрачного Страйкера. Когда Виктор выбрал своей жертвой Кэсси, мне хватило. Я знала: его надо остановить — самой.

Я не смогла спасти Кэсси — Лиам задержал меня дольше, чем следовало. Когда я увидела у своей квартиры толпу агентов, стало ясно: убийство такого, как Виктор, не останется незамеченным. Тогда мы с Мартином и придумали подставить Ричарда под убийство Виктора. Луна угадала лишь в одном: часть плана действительно заключалась в том, чтобы увезти Ричарда в Холлоубрук. Но не затем, чтобы подтолкнуть его убить Виктора. Мне нужен был он там, чтобы повесить на него убийство Виктора.

Не из личной мести — а потому, что иначе в тюрьму пошла бы я. Звучит эгоистично, но после семнадцати лет в заточении я не собиралась туда возвращаться.

Ричард должен был охотиться на Виктора — но мы перевернули доску. Я понимала: стать подозреваемой — лучший способ привлечь его внимание. Роль подозреваемой давала мне шанс держаться ближе к ФБР и одновременно — подальше от прицела Виктора. Я знала: стоит мне сделать прямой шаг — он не моргнув убьёт мою мать. Потому я оставляла крошки следов — чтобы они копали прошлое Холлоубрука. Это было не только про безопасность, но и про время — заставить их вытащить наружу грязь Виктора.

Оставаться у Ричарда — оказался бонус, о котором я и не мечтала. Мы использовали его же расследование против него: подбрасывали улики, направляли его шаги. Он думал, что зажимает Виктора в тиски, а сам шёл прямо в нашу ловушку.

Голос Мартина вытаскивает меня из мыслей:

— Изель, ты со мной?

— Да. Я здесь.

— У тебя есть удостоверение?

— Есть, — подтверждаю я и отключаюсь, сворачивая на парковку изолятора.

Издалека замечаю Мартина у входа. Он растворяется в обстановке, изображает Ричарда без сучка и задоринки. Я затаиваю дыхание и смотрю, как он проходит пост охраны. Вахтёры едва на него косятся — слишком уставшие, чтобы вникать. На фоне обычная ночная суета: офицеры переговариваются, нескольких задержанных ведут к камерам.

Мартин делает ход — и через несколько напряжённых секунд подаёт знак: он внутри. Меня накрывает волна облегчения, но смаковать нечего. Я начинаю переодеваться в форму сотрудника изолятора, ругаясь на тесноту в салоне.

— Чёрт, почему эта дрянь всегда такая тугая? — бормочу, втаскивая штаны.

Одетая, бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Вижу на месте — сойдёт. Только я поправляю фуражку, как сирены пожарной сигнализации взрываются воем. Я вздрагиваю, и в гарнитуре звучит срочный шёпот Мартина:

— Сейчас. Сейчас!

Я распахиваю дверь и выхожу, опустив голову, двигаясь к входу. Охранников сбивает с ритма вой сирен и вода, уже сочащаяся по полу. Срабатывают спринклеры — сверху льёт как из ведра.

— Какого хрена… — один из них смахивает струи с козырька. — Бардак капитальный.

Другой кивает:

— И не говори. Место разваливается к чёрту.

Пока их внимание вразброс, я проскальзываю внутрь. Коридоры — лабиринт, но голос Мартина ведёт меня:

— На следующем повороте налево, потом прямо.

Я иду по указаниям, эхо сирен и шорох воды бьёт по нервам. Сердце колотится — я думаю о том, что будет дальше. Виктор получит своё, но мысль о Ричарде — о предательстве и выражении его лица, когда он поймёт, что я сделала, — выворачивает меня.

На углу вижу Мартина. Из-за тревоги идёт эвакуация, охрана мечется, усмиряя заключённых.

Мартин ловит мой взгляд и кивает:

— Готова?

— Вперёд, — отвечаю и протягиваю ему служебное удостоверение Ричарда.

Мартин прикладывает карту и открывает доступ в сектор повышенной охраны, где держат Виктора. По коридорам продолжает течь вода — хаос только на руку.

Я прячусь за стеной, пока Мартин подходит к постовому у двери. Ловким, отрепетированным движением он уводит взгляд охранника — и тот уходит помогать где-то ещё.

Мартин бросает взгляд на меня, коротко кивает. Я шагаю вперёд; адреналин шипит в крови.

— Где перчатки? — спрашивает Мартин.

— Со мной, — вру и хлопаю по карману для правдоподобия.

— Хорошо, — он разворачивается к входу.

— Останься снаружи, — говорю. — Я должна сделать это одна.

Он снова кивает. Я глубоко вдыхаю, толкаю дверь и вхожу в комнату для допросов. Виктор сидит в наручниках. Увидев меня, он чуть расширяет глаза — но ухмылка не сходит.

— Удивлён, Виктор?

Он хмыкает, откидывается на спинку:

— Немного. Но ты всегда умела удивлять.

— Знаешь, зачем я здесь?

— Разумеется, — ухмылка расширяется. — Но тебе пора бы понять, девочка: ничто уже не изменит прошлого.

Я сверлю его взглядом; пальцы дрожат от злости.

— Думаешь, дело в прошлом? Дело в расплате. За маму. За Айлу. За каждую жизнь, что ты сломал.

Он смеётся — глухо, издевательски; от этого смеха ползёт мороз по коже.

— Ты сумасшедшая, если думаешь, что это хорошо кончится для тебя. Твой дружок Ричард всё равно всё узнает. И когда узнает — ты вернёшься в клетку.

— Лучше клетка, чем смотреть, как ты гуляешь, — шиплю я, подходя ближе, нависая над ним. — Ты заслужил весь ад, что к тебе идёт.

Он оглядывает меня снисходительно — будто снова примеряет на меня роль испуганной девочки.

— Огонь в тебе всегда был. Жаль, так и не научилась заткнуться и сидеть тихо. Ты по уши вляпалась, малышка.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна, — рычу, входя в его личное пространство. Ухмылка возвращается, но в глазах темнеет.

— Ещё как имею, — говорит он. — Одурманила собственную мать, лишь бы выбраться из подвала? Смело. До тупости — но смело.

— И это сработало, — огрызаюсь. — Она вне твоей досягаемости. Я вытащила её. Я победила.

Глаза Виктора сужаются, ухмылка твердеет. Он шевелится; цепь звякает. Впервые в его голосе проступает почти серьёзность:

— Вопреки твоей вере, — тихо произносит он, без насмешки, — я не хотел держать Аву в том подвале навсегда.

Из меня вырывается смех — без радости; сырой, горький, близкий к истерике. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы он не сорвался в крик.

— Не хотел держать её «навсегда»? — опускаю руку. Смех снова поднимается, я делаю шаткий шаг назад. — «Не хотел»? Да ты псих, Виктор. Просто псих.

Он не спешит отвечать — ждёт, пока я выгорю.

— Веришь — нет, — вздыхает он, — мне нужен был толчок. — Наклоняет голову, возвращая ухмылку. — Думаешь, я не заметил, когда Ава отключилась? Как только ты распахнула глаза, я понял — ты что-то подмешала. Не знал, убьёт ли её это, но…

— Я бы никогда…

— На «никогда» это не было похоже, — голос его остриём входит под кожу. — Но твоя любовь к агенту заставила меня задуматься. Поверить, что ради его спасения ты пойдёшь до конца. Даже на немыслимое. Уже одной угрозы хватило, чтобы я её отпустил.

— Хватит.

— В этом и смешно, правда? — он уже скалится, злобно и самодовольно. — Тебе и говорить не пришлось. Я знал, что ты зайдёшь так далеко, как надо. Я знал, что ты…

— Замолчи! — крик вырывается так, будто меня разрывает.

Он не замолкает:

— Что? Зайти слишком далеко? Отравить её? Пожертвовать ею ради него?

— Нет, нет, нет! — я зажимаю уши ладонями. — Ты не имеешь права. Не тебе тут разыгрывать хорошего. Не тебе делать вид, будто собирался её отпустить, будто не держал нас годами в цепях, кормя своими баснями. Ты не перепишешь историю. Я выиграла. Слышишь? Я, блядь, выиграла. Она вышла — благодаря мне.

Руки трясёт, я сжимаю кулаки.

— Ты забрал у меня всё — детство, доверие, рассудок — но этого не получишь. Ты не превратишь это в сказку, где ты герой.

— Ты права, — говорит он, игнорируя мои слова. — Ты выиграла. Ты вывела её. Но что ты на самом деле выиграла, Изель? Понимаешь ли, с чем теперь столкнулась? Что ты выпустила?

Где-то глубоко, в тёмном углу, куда я запихиваю страхи, я знаю — он прав. Я знаю, что именно я выпустила. Как бы я ни билась, как бы ни убеждала себя, что победила, часть меня понимает: я потеряю Ричарда.

И Виктору не нужно это произносить.

— Думаешь, я не вижу, что будет? — шиплю. — Ричард слишком хорош для всего этого. Слишком хорош для меня. Он будет защищать меня, даже если это его убьёт. Даже если ради этого придётся отпустить такого, как ты. — Я делаю шаг ближе. — Но я не как он, Виктор. Я — мерзость. Ты меня такой сделал. И потому я не дам тебе выйти. Ты сгниёшь в аду — я об этом позабочусь.

— Ты? — он лениво откидывается. — Убьёшь меня? — тихо усмехается, будто сама мысль — шутка. — О, я бы с удовольствием на это посмотрел. Давай, девочка. Докажи, что кишка не тонка. Докажи, что ты не такая, как остальные. Они кричали, умоляли — и все ломались. Как сломаешься и ты.

— Думаешь, их боль делает тебя сильным? Ты просто трус, который прячется за цепями и клетками, потому что не выносит мысли о сопротивлении.

— Я обожаю, когда они сопротивляются, — шепчет он. — Эта борьба… отчаяние в глазах за миг до того, как они ломаются. Это красиво, Изель. И ты увидишь — когда будешь на коленях, умоляя прекратить.

Я хватаю стул и швыряю в сторону.

— Ты умрёшь этой ночью. Так или иначе. И я позабочусь, чтобы ты понял, что значит быть беспомощным.

— Ну же, — оскаливается он, подаётся вперёд; наручники звякают. — Делай. У тебя пистолет. Стреляй. Или страшно? Может, ты такая же слабая, сломанная девочка, играющая в жёсткую.

Моя рука дрожит, когда я вытаскиваю пистолет. Ухмылка гаснет; взгляд падает на ствол. На миг — тишина. Он снова хихикает, мягче:

— Ты не выстрелишь. Ты не такая, как я.

Я сжимаю зубы, целюсь в лицо — и чуть опускаю ствол.

— Нет. Я не такая, как ты. — Выстрел рвёт воздух. Цепь на наручниках лопается. Ухмылка исчезает; он бледнеет, глядя на освобождённые запястья.

Он разминает кисти, перекатывает плечи — как перед дракой.

— Понятно. Хочешь по-настоящему. Вблизи. — Он встаёт, нависает надо мной; комната будто сжимается. — Этого ты хотела, да? Бой честный? Думаешь, одолеешь меня?

Я отступаю на шаг, крепче сжимая рукоятку. Теперь он свободен; в воздухе меняется что-то тяжёлое. Я этого хотела. Хотела его страха — но когда он выпрямляется, все годы ужаса возвращаются. К чёрту. Я не дам ему победить.

— Давай, девочка, — он приближается. — Покажи, на что способна. Докажи, что ты не такая слабая, как они. Дерись — или я позабочусь, чтобы твои последние минуты были такими же мучительными, как у них.

— Да пошёл ты, — плюю и поднимаю пистолет.

Он выбивает оружие; металл со звоном уходит по плитке. Сердце бьётся о рёбра; адреналин ревёт в ушах. Я не думаю — бью. Кулак врезается ему в челюсть; голову его разворачивает, меня качает.

Он стирает кровь тыльной стороной ладони и кривится в улыбке:

— Единственный удар, что у тебя выйдет.

— Поглядим, — рычу, сжимая кулаки.

Его кулак летит первым — я почти не вижу удара, прежде чем он врезается мне в лицо. Я отшатываюсь; ноги подкашиваются, я грохочусь на пол. Он наваливается сверху, оседлав, и кулаки сыплются как кувалды. С каждым ударом голова откидывается; лицо вспыхивает болью — скулу, губу, нос. Во рту — кровь.

— Всё ещё думаешь, что ты крутая? — шипит он и бьёт в рёбра.

Чёрт. Дышать нечем. Мир плывёт, но я заставляю себя сфокусироваться. Я закидываю ноги ему за талию, резко проворачиваюсь, используя его же вес. Он не ждёт. Центр тяжести уходит, и я переворачиваю нас. Теперь сверху — я.

Мой кулак падает ему в лицо. Раз. Два. Треск костей под пальцами — мерзкий, но я не останавливаюсь.

— Это за Айлу, — шиплю, снова врезая — прямо в челюсть. Он стонет, но я не закончила. — А это — за маму. — На сей раз бью по носу; кровь льётся густыми, тёмно-красными струями.

Я едва осознаю острую боль в боку — слишком поздно. Он схватил обломок наручников с пола, и рваный металл вонзается в кожу над моим шрамом. Я вскрикиваю, отдёргиваясь, прижимая ладонь к боку — кровь проступает сквозь пальцы.

Глаза Виктора злобно блестят, он с усилием поднимается, с рассечённой губы стекает кровь.

— Думаешь, победишь меня? — шипит он и пинает меня в бок.

Я пытаюсь подняться, но боль скручивает меня в клубок.

Он приседает рядом, хватает меня за подбородок, заставляя поднять взгляд.

— За что ты дерёшься? Детей у тебя не будет. Ты ни на что не годна. Никому не нужна сломанная маленькая сучка.

Его слова бьют сильнее любого удара. На миг я коченею, пустею изнутри. Все годы боли, все самообманы, что держали меня в здравом уме, рушатся одним махом. Но я сглатываю тошноту и заставляю себя двигаться — я ещё не закончила.

Он бросается вперёд, пальцы смыкаются на моём горле раньше, чем я успеваю среагировать. Я захлёбываюсь воздухом — руки сами хватают его запястья, пытаясь отжать. Ногти впиваются ему в кожу, но хватка лишь крепчает.

— Знаешь, что по-настоящему печально? — выдыхает он. — Твой любовничек из ФБР? Он пойдёт дальше. Найдёт ту, что даст ему то, чего ты не сможешь.

Семью. Настоящую жизнь. Кого-то не сломанного до основания.

Комната плывёт. Перед глазами расползаются чёрные пятна. Ноги бьются, пытаясь найти опору, но верх у него. Я проигрываю.

И когда я уже почти ухожу в темноту, это слышно — шорох, движение в комнате. Мы оба резко поворачиваем головы. Его хватка на долю секунды слабеет — и я врываю в себя резкий вдох. Этого хватает: я собираю остатки сил и врезаю коленом ему в пах — изо всех сил, что во мне есть.

Он хрипит от боли, сгибается пополам, и я не теряю ни мгновения. Рывком поднимаюсь и бью его ногой в рёбра — он отшвыривается. Лицо у него перекошено от боли, а я уже на полу, хватая пистолет.

По скуле течёт тонкая струйка крови от рассечённой брови; я смахиваю её тыльной стороной ладони.

— Игра окончена.

Он рычит, пытаясь подняться, но мне надоело это дерьмо. Когда он бросается на меня, я шагом встречаю его и с размаху вдавливаю каблук ботинка ему в щиколотку.

— Сучка, — выплёвывает он и пытается пнуть меня, но я давлю сильнее, выворачивая пятку, пока не чувствую, как кости скрипят под давлением.

— Продолжай, и я так раскидаю твои внутренности, что придётся крыс звать на уборку, — выплёвываю я, не двигаясь ни на дюйм. Пистолет всё так же в руке, направлен ему в грудь. — Любишь игры? Эта — кончилась.

Он стонет, дёргается, но зажат — и я понимаю: я выиграла. Приседаю, встречаясь с ним взглядом, и ухмыляюсь, несмотря на боль, пульсирующую по всему телу.

— И где твоя крутизна? Ты думал, дальше будешь ломать людей безнаказанно. Всё, Виктор. Ты проиграл.

Он пытается выдавить очередную мерзость, но я вдавливаю пятку глубже — его сминает мучительный стон.

— А в следующей жизни, если вздумаешь залезть в чужую, — наклоняюсь ближе, — убедись, что перед тобой тот, кто готов спалить твой мир до основания.

Я целюсь — и стреляю. Выстрел разрывает комнату. Виктор взвывает, хватается за ногу — туда, куда пришёлся пулевой. Я приближаюсь на шаг, смотрю, как его корчит, как с каждой секундой громче становятся его вопли. Кровь расползается лужей — но этого мало. Не за всё, что он сделал. Не за все жизни, что он разрушил. В глазах мутнеет, и прежде чем я успеваю опомниться, по щеке скатывается одинокая слеза — первая за десять лет.

Я не мешкаю. Вдавливаю каблук прямо в рану, в мясо. Он орёт — каждый вопль рвёт мне грудь, и с каждым криком льётся новая слеза, ещё одна, ещё… будто где-то глубоко прорвало плотину. Это странно, но я не останавливаю их. Слёзы катятся чаще и горячее, смывая с меня слой за слоем всю ту горечь, что я копила годами.

— Ты… точно… такая… как… я… — выдавливает он, и слова, липкие от яда, прорезают тонкую пленку покоя, снова затягивая во тьму.

Моя пятка резко проверчивается в ране — он захлёбывается криком.

— Знаешь, в чём фишка таких чудовищ, как ты? — говорю ровно. — Вы всегда думаете, что мы одинаковые. Видите во мне зеркало. Но зеркала не отражают реальность — они трескаются. И я сейчас расколю тебя.

Его губы снова открываются, чтобы выплюнуть яд. Я смотрю сверху вниз и понимаю: хватит. Хватит его голоса. Хватит его яда. Хватит пространства, которое он занимал в моей жизни.

Я нацеливаюсь снова — на горло.

— Заткнись, — шепчу и нажимаю на спуск.

Пуля прошивает шею. Крик захлёбывается в мокром бульканье. Кровь фонтаном бьёт на его ладони — он прижимает их к ране, тщетно пытаясь остановить поток. Глаза расширяются, дыхание рвётся хрипами. Он тонет в собственной крови, кашляет, захлёбывается.

Я должна бы что-то почувствовать — сожаление, вину, хоть что-нибудь, — но нет.

Я наклоняюсь ближе, губами почти касаясь уха:

— Хотела бы я потянуть время. Вышибить тебе кишки и удавить ими. Но у меня нет такой роскоши.

Он булькает, пытаясь говорить, — изо рта лишь новая кровь. В глазах — мольба, просьба о пощаде. Он её не заслужил. Не после всего. Не после всех.

Слёзы всё ещё текут, когда я прижимаю ствол к боку — туда, где вена уходит к сердцу.

— Думаешь, смерть — это худшее, что с тобой могло случиться? — шепчу. — Нет. Худшее — знать, что такая, как я, останется. А ты никогда не был силён, чтобы меня остановить.

Я стреляю в последний раз.

Его тело дёргается — и обмякает. Кровь разливается шире; глаза пусто уставились в потолок. Больше никаких ухмылок. Никаких насмешек. Тишина.

Слёзы редеют, ползут по щекам всё медленнее, пока не иссякают. Все жизни, что я забрала до этого… они не были по-настоящему моими — это было выживание, необходимость. А это? Это другое. Это моё решение. Я решила, что он умрёт.

Я оставляю пистолет на столе — со всеми моими отпечатками. Натягиваю нетронутые перчатки из кармана — сил спорить с Мартином нет. Нам надо уходить.

Мартин выходит из-за штабеля ящиков. Он потрясён — сильнее, чем я когда-либо видела. Честно, я ожидала, что он уже на меня наорет. Был план. Я должна была выстрелить и свалить, а не устраивать рукопашный райд с чудовищем.

— Вид у тебя… ещё тот, — бурчит он вместо этого.

— Да не говори, — огрызаюсь, растирая костяшки, ноющие от ударов. Адреналин схлынул, и тело наливается свинцом — весь вес содеянного наконец падает на плечи.

— Готова?

— Да, — киваю. — Валим отсюда к чёрту.

— За мной, — он быстро уходит к дальнему торцу. Останавливается у, казалось бы, глухой стены и ощупывает кромки. Через мгновение находит нужное — скрытую панель. Нажимает — стена отъезжает, открывая тёмный ход.

— Подземные тоннели, — объясняет Мартин, оглядываясь. — Изолятор раньше был военным бункером. Ходы ведут в лес, примерно в миле отсюда.

— Пошли.

Мы входим в проход. Тесно, приходится идти гуськом. Мартин идёт первым с фонарём; на шершавых камнях пляшут длинные тени.

— Держись ближе, — шепчет. — Здесь легко заблудиться, если дороги не знаешь.

Я киваю, хоть он и не видит. Мы идём, осторожно переставляя ноги — и вдруг Мартин замирает, поднимая руку. Я едва не врезаюсь ему в спину.

— Что?

— Слушай.

Мы замираем. Стараемся уловить любой звук погони. Секунду — только далёкие капли и глухое гудение изолятора над нами. Потом — едва слышный рокот.

— Похоже, охрана раскусила, — резко говорит он. — Нужно двигаться. Сейчас.

Мы ускоряемся. Ноги жжёт, сердце колотится — я прожигаю боль. Фонарь моргает; на миг тонем в темноте. Сердце проваливается — Мартин шлёпает по корпусу, свет возвращается, хоть и тусклее.

— Уже недалеко, — шепчет. — Держись.

Наконец — ржавая железная лестница. Мартин жестом предлагает мне первой. Я на мгновение задираю голову в кромешную темень — и начинаю карабкаться; ладони соскальзывают по мокрым ступеням.

Наверху упираюсь в тяжёлый люк. Сначала не идёт, потом — с рывком поддаётся; мы выползаем в густой колючий подлесок. Я выбираюсь, за мной — Мартин, и мы захлопываем люк.

— Сюда, — Мартин прокладывает тропу. Двигаемся быстро, но тихо; лес глушит шаги. Рокот позади стихает, но я знаю — люк найдут, вопрос времени.

Мы выходим к просёлку. У обочины — раздолбанный пикап, мотор уже тарахтит.

— Садись, — бросает Мартин. Я не спорю.

Как только мы внутри, он давит газ; колёса швыряют гравий. Я оглядываюсь — изолятор тает в темноте. Я молюсь, чтобы мне никогда больше не было так хорошо от того, что отправляю жизнь в ад. Адреналин пьянит, и это приятно — слишком, блядь, приятно. И от этого сердце падает. Я только что похоронила любую возможность с Ричардом. Он просил меня довериться ему — и я доверяю, но не системе. У меня есть ещё немного мгновений, чтобы греть их, пока буду сидеть свой срок.

Ричард… Надеюсь, он пойдёт дальше. Да, он будет меня ненавидеть, но всё, чего я касаюсь, — умирает. Всё, что держу, — я царапаю до крови, пока от любви не остаётся одна боль. Он возненавидит меня, но хотя бы будет свободен от моего проклятья.

Мартин сворачивает с трассы, ведёт к моей квартире — как и планировали. Я качаю головой, бросаю на него взгляд:

— Нет. В Холлоубрук.

Он косится, непонимание прорезано в лице:

— В Холлоубрук? Зачем?

— Мне нужно увидеть маму.

Он не спрашивает дальше — только кивает и разворачивает пикап в сторону Холлоубрука. Мы едем молча. Когда подъезжаем к особняку Монклеров, я оглядываюсь — нервно. К счастью, копов не видно. Видимо, своё они уже выкопали. Мартин глушит мотор; я выхожу. Подхожу к двери и стучу.

Дверь открывает бабушка; глаза у неё расширяются. Она не произносит ни слова — просто притягивает меня в крепкие объятья и растворяется в слезах.

— Изель, — шепчет она. — Изель, родная, что же с тобой сделали?

Она никогда не называла меня Изель. Всегда — Айла. Услышать своё имя — ломает что-то внутри; я рыдаю, вцепившись в неё. Она осыпает лицо поцелуями, ладони дрожат, гладят меня по волосам.

— Прости, девочка. Прости за то, что сделал этот монстр. Я никогда не хотела такой судьбы для тебя.

— Я знаю, бабушка, — выдавливаю сквозь всхлипы. — Я знаю.

Её нежность обрушивается как вихрь — такой чужой после прожитого ада. Она всё шепчет «прости», её слова стираются в успокаивающий шелест. Наконец я отстраняюсь и спрашиваю:

— Где мама?

— Здесь, — бабушка отходит в сторону.

Мама выходит из-за её плеча.

— Иззи.

Как разговаривать с матерью после того, как ты только что совершила преступление — убийство, на минуточку? Похоже, сейчас узнаю.

Глава 39

РИЧАРД

Стучат в дверь так, будто стучат внутри моего черепа. Я стону, скатываюсь с дивана и, пошатываясь, иду на звук. Голова раскалывается, словно кто-то вбивает гвозди прямо в мозг.

Я открываю дверь, щурясь от яркого утреннего света. Во дворе — полицейские машины, вперёд выходит Вильсон.

— Агент Рейнольдс, — говорит он глухо и серьёзно. — Нам нужно поговорить.

— Что случилось? — спрашиваю, уже чувствуя самое худшее.

Он не отвечает сразу — жестом показывает следовать за ним. Мы идём к одной из машин; вокруг ходят копы.

— Мы нашли ваше табельное оружие в изоляторе, — начинает Вильсон. — В комнате для допросов, где обнаружили тело Виктора. Вас отстраняют на время расследования. Внутренняя проверка займётся делом. Придётся сдать значок и оружие, дать публичное заявление и полностью сотрудничать. Если вы чисты — всё прояснится. Если нет…

— Понял, Вильсон, — резко обрываю. — Давайте просто начнём.

Я передаю значок и резервный пистолет. Чувствую, будто отрывают часть меня. Мы едем в управление; тишина в машине давит.

В офисе меня проводят в конференц-зал. Журналисты уже столпились; даже за закрытой дверью слышен их гул.

— Готов? — спрашивает Вильсон, снова этот жалостливый взгляд.

— Настолько, насколько вообще бывает, — выпрямляюсь.

Выходим, вспышки камер бьют в лицо. Я вдыхаю и поворачиваюсь к толпе.

Один из репортёров суёт микрофон почти в рот:

— Агент Рейнольдс, объясните, что произошло во время допроса Виктора Монклера?

Я прочищаю горло:

— Виктор должен был ответить ещё на несколько вопросов. Мы организовали приватный допрос. В разгар разговора сработала пожарная сигнализация. Виктор попытался бежать и сделал рывок. Я выстрелил, чтобы пресечь побег, но он взял верх. Пришлось стрелять повторно — в порядке самообороны.

Вопросы сыплются как из пулемёта.

— Были свидетели?

— Нет, это была приватная сессия, — держу ровную интонацию.

— Почему не соблюли протокол?

— Это было решение на месте. Виктор проходил по более крупному делу, и я счёл, что приватная обстановка безопаснее для всех.

— Считаете, вы действовали корректно при данных обстоятельствах?

— Я сделал то, что должен был, чтобы защитить себя и других.

Камеры лупят, ловят каждое слово, каждое движение лица. Права на ошибку нет.

* * *

…Я притворяюсь отрубившимся, хотя голова — свинцовая от того, что Изель подмешала. Я понял, что не так, с первого глотка. Да, Изель затмевает мне голову, но профайлер во мне жив. Горечь на послевкусии выдала таблетку, как бы аккуратно она ни действовала.

Как только слышу, как моя машина уезжает со двора, заставляю себя подняться с дивана — мышцы ноют, по телу гуляет дурман. Ноги ватные, комната плывёт, но я хватаюсь за раковину на кухне. Вода. Я глушу стакан за стаканом, будто это антидот. Сонливость не проходит, но голова проясняется — ровно настолько, чтобы держать глаза открытыми. Ровно настолько, чтобы поехать за ней.

Я вызываю такси, игнорируя, как тяжелеют пальцы на экране. За руль мне нельзя — но и упускать её из виду нельзя. Я отслеживаю её телефон; маленькая точка ползёт к изолятору.

Виктор. Должен был догадаться. Она планировала это давно, да? Стараюсь не думать, как давно. Важнее успеть до того, как она сделает то, о чём будет жалеть. Чёрта с два я позволю ей угробить свою жизнь.

Такси высаживает меня; я иду следом, держась на расстоянии. Изель проходит безопасность; я остаюсь позади, наблюдаю, как она уходит к камерам. Я держусь на честном слове, но протискиваюсь дальше, остаюсь вне поля зрения. Уже поворачиваю к коридору, ведущему к камерам, как замечаю: у двери стоит кто-то — Мартин.

Он меня не видит — слишком занят своими нервами и часами. Я касаюсь его плеча — он разворачивается так резко, что кровь отливает от лица, когда узнаёт меня.

— Самозванство при исполнении — преступление, — говорю ровно, хотя сам едва держусь на ногах. Оцениваю его «костюм» взглядом. Как вообще Изель решила, что он сойдёт за меня?

— А настолько хреновая имитация — вообще тянет на тяжкую.

Мартин выпрямляется, пытается изображать жёсткость, но страх в глазах читается. Он расправляет плечи, как перед дракой, но мы оба знаем, чем она кончится.

— Изель внутри. И я не дам тебе всё ей испортить.

Я закатываю глаза:

— Не потребуется. Изель не должна знать, что я здесь. Понял?

На секунду кажется, он возразит, но он лишь кивает. Отступает, хоть и нехотя, упрямство в глазах никуда не делось — будто ждёт, когда я налажаю.

Я уже шагаю прочь, как он окликает:

— И что ты делаешь?

Я смотрю через плечо:

— Подстраховываю свою девушку.

Мартин неплох, спору нет. Но он не настолько хорош, чтобы знать о двустороннем стекле у камер содержания. Снаружи — матовая «молочная» панель. Из комнаты наблюдения — видно всё.

Достаю удостоверение, провожу по сканеру, просачиваюсь в наблюдательную. Внутри — Изель с Виктором.

Она стоит перед ним — ярость на тонком поводке. Она готова. Более чем. Она уже не та сломанная девочка, которой он играл. Она — сила. То, как она не моргает, не даёт ему пролезть ей в голову; то, как держится прямо — именно то, на что я надеялся.

Когда она бьёт первой, я чувствую удар костяшками в своих костях. Она не сдерживается — не сегодня. Когда Виктор отвечает, меня сводит — рука уже на ручке, готов разнести дверь. Но замираю. В её глазах — бой. Она не сдаётся. Не отдаёт ему победу.

Но когда он валит её на пол и пальцы смыкаются на её горле — что-то во мне лопается. Я уже продавливаю дверь, готов влететь и закончить его. Видеть, как она захлёбывается под его весом, — кошмар, который едва выношу. Я начинаю врываться — и тут она шевелится. Находит опору, переворачивает его, берёт контроль. И на миг я в немом восторге. Она не просто отбивается — она побеждает. Девчонка, которую когда-то нужно было защищать, делает то, чего не смог я. Она мстит — за всех, за всё. И когда она стреляет, когда ставит точку, я не могу не гордиться — до чёртиков.

Горжусь, потому что она наконец держит судьбу в собственных руках после лет, что её ломали. Горжусь, потому что она остановила монстра. Горжусь, потому что она — не жертва.

Всё. Она выиграла. И я не любил её сильнее, чем в этот миг.

Когда она выходит, оставив пистолет на столе, я выскальзываю из наблюдательной.

Думать не нужно — тело действует само. Перешагиваю через труп Виктора, приседаю к побоищу. К счастью, все выстрелы Изель — навылет. Так проще. Я вытаскиваю перчатки, натягиваю и собираю гильзы — одну за другой, не оставляя хвостов. Последнее, что мне нужно, — чтобы хоть что-то связало её с этим.

Нащупываю в куртке своё табельное. Отлично. Становлюсь на колено, выбираю угол и даю последний выстрел — в грудь. Пуля остаётся внутри. Это — ключевая. Ни одна баллистика не выведет на Изель. Финальный выстрел — мой.

Подхожу к столу, забираю её пистолет, вытираю и оставляю вместо него своё табельное.

Наклоняюсь к мёртвому, шепчу в ухо:

— Гори в аду, ублюдок.

И так же тихо выхожу — чтобы Изель не узнала, что я был рядом.

* * *

…Вопрос репортёра выдёргивает меня в настоящее:

— Итак, вы признаёте, что убили Виктора Монклера?

Я вдыхаю, глядя в море лиц:

— Да, признаю. Я застрелил Виктора Монклера в порядке самообороны.

— Ваше руководство знало об этом?

Я смотрю на Вильсона. Лгать нельзя — он сдаст меня. Я ждал этого вопроса и не приготовил ответ. Я открываю рот — и Вильсон опережает:

— Да, мы были уведомлены, — говорит он, выходя вперёд. Я уступаю ему шаг. — Старший спецагент Рейнольдс всегда действует тщательно и методично. Он проинформировал нас о ситуации. В момент высокого давления он принял трудное, но необходимое решение для защиты жизней.

Что за… Зачем он лжёт? Он продолжает, отвечает ещё на несколько вопросов, рисуя меня компетентным и надёжным. В конце кивает — пресс-конференция закрыта.

Когда толпа рассасывается, я подхожу к Вильсону — тот уже говорит с Директором. Я жду в стороне, пока они закончат, и перехватываю его.

— Зачем ты солгал?

— Иногда людям не нужна правда, агент Рейнольдс, — отвечает он. — Нужно защитить картину в целом.

Я хмурюсь, меня не устраивают уклончивости:

— Ты знаешь, что я никого не предупреждал. Зачем прикрывать?

Он бросает взгляд в сторону, уходит от прямого ответа:

— Протокол — не всегда ответ.

— Чушь, — огрызаюсь. — Ты живёшь по правилам. Никого не прикрываешь. Почему теперь?

Вильсон тяжело вздыхает — выглядит уставнее, чем когда-либо:

— Мы не можем терять хорошего детектива из-за формальности. Ты поступил правильно, пусть бумаги и не в порядке.

Я собираюсь возразить — он режет:

— И ещё. Это не обсуждается. Ты отстранён. С этой минуты.

— Отстранён? — повторяю, не веря. — Я думал, меня сразу закроют.

Вильсон качает головой:

— Нет. Нам ты нужен, Рейнольдс. Ты чёртовски хорош. Мы не можем тебя потерять. Но тебе нужно сделать шаг назад и привести голову в порядок.

— Значит, я отделаюсь отстранением?

— Пока — да, — твёрдо. — Возьми паузу. Осмысли. После отстранения вернёмся к разговору.

Я уже открываю рот, когда у него звонит телефон. Он глядит на экран, затем на меня:

— Должен взять. Иди домой, Рейнольдс. Поговорим позже.

Он уходит, прижав телефон к уху; голос тает в коридоре. Я остаюсь, всё ещё пытаясь сложить в голове то, что только что произошло.

Я направляюсь к выходу. Нужно понять, почему Вильсон меня прикрыл и что это значит для моего будущего. Но сейчас остаётся одно — выполнить приказ и дать голове очиститься.

* * *

Два месяца спустя…

Я уставился на доску, складывая воедино всё, что связано с Призрачным Страйкером. Виктор Монклер мёртв, наконец-то. Но что-то не даёт мне покоя, зудит где-то на задворках сознания, и я не могу от этого избавиться.

Я так глубоко погружён в мысли, что даже не слышу, как заходит Луна, пока она не оказывается прямо за моей спиной.

— Что, чёрт возьми, ты творишь? Ты ведь отстранён, а не играешь в детектива.

Я оборачиваюсь к ней.

— Что-то здесь не сходится, Луна. Я знаю, Виктор Монклер мёртв, но остаются незакрытые концы.

— Даже Уилсон бросил это дело, Рик. И тебе стоит сделать то же самое, — раздражённо отвечает она.

— Разве это не странно? — спрашиваю я, приподнимая бровь. — Уилсон никогда не бросает дело с такой оглаской. А теперь им вдруг занимается детектив по убийствам?

Луна скрещивает руки и вздыхает.

— Тебе нужно отпустить это. Ты слишком рискуешь. Ты говорил с Изель?

Я качаю головой.

— Ты же знаешь, что не могу. Телефон может быть на прослушке, а я не хочу, чтобы федералы начали копаться вокруг неё и связали всё со Страйкером. Какой-нибудь новичок может наткнуться на зацепку — и тогда всё рухнет.

Она немного смягчается, подходит ближе.

— Я знаю, ты переживаешь, но будь осторожен. Ты никому не поможешь, если сам вляпаешься ещё глубже.

Я едва слышу её предостережение.

— Ты достала то, о чём я просил?

Луна тяжело вздыхает, залезая в сумку.

— Ты имеешь в виду незаконный доступ к школьным архивам какого-то Дэвида Тейлора, владельца ресторана, куда ты водил свою подружку? Держи. — Она протягивает мне папку, выглядя одновременно и раздражённой, и немного забавляясь.

Я беру папку и тяжело опускаюсь в кресло. Наливаю себе щедрый стакан бурбона, ощущая, как обжигает горло. Луна садится рядом, хватает бутылку и делает глоток прямо из горлышка. Я смотрю на неё пару секунд, потом возвращаюсь к файлу.

Имя Уилла снова и снова всплывает в деле. Как ни крути, след всё равно ведёт к нему. Но этот человек — призрак: никто не знает, как он выглядит и где исчез. Поэтому я листаю старый альбом Дэвида в надежде найти зацепку.

Луна наблюдает за мной, с интересом наклонившись.

— Что ты ищешь?

Я не отвечаю. Перелистываю страницы, скользя глазами по незнакомым лицам, пока наконец не нахожу то, что нужно. На фото — Ава. А рядом с ней… чёрт побери.

Уилл…

* * *

Когда я возвращаюсь в офис, всё кажется чужим. Первый день после отстранения, и ничего уже не чувствуется по-прежнему. Место, которое когда-то было домом, теперь будто отталкивает. И я понимаю: единственный настоящий дом для меня — Изель.

Чуть дальше в коридоре меня встречают Ноа, Колтон, Эмили и Луна. Они улыбаются, хлопают по плечу, говорят: «Здесь всё было не то без тебя», «Хорошо, что ты вернулся, Рик». Я отвечаю неловкой улыбкой, чувствуя себя чужаком.

Оглядываю помещение — столы, мониторы, запах старого кофе. Всё стало чужим. Подхожу к своему столу, заваленному делами. Постепенно все расходятся, и я остаюсь один с этой горой.

Я делаю вид, что читаю материалы, когда в дверях появляется Уилсон. Он стоит, кивнув приветственно.

— Рейнольдс, рад снова видеть.

Я поднимаю глаза от файла, на который почти не смотрю, и натягиваю улыбку.

— А я как раз вас искал.

Уилсон приподнимает бровь, заходя внутрь.

— Да? И что я могу для тебя сделать?

Я откидываюсь в кресле, постукивая ручкой по столу.

— Просто просматривал старые дела, втягиваюсь обратно в работу. И вот наткнулся на одну любопытную вещь.

— Любопытную в каком смысле?

Я ухмыляюсь, наклоняясь вперёд.

— До этого мы ещё дойдём. Но после находки я задумался, почему заместитель директора вдруг решает выгородить старшего спецагента, которого обвиняют в убийстве — возможно, самого печально известного Призрачного Страйкера. И у меня появилось несколько теорий.

Он скрещивает руки, ожидая.

— Ну, это должно быть интересно.

Я поднимаю палец.

— Вариант А: у вас тайная слабость к бунтарям-детективам. Может, вы видите во мне более молодую и симпатичную версию себя.

Уилсон усмехается, но молчит. Я продолжаю:

— Вариант Б: вы на самом деле мой давно потерянный отец, и это ваш закрученный способ искупить годы отсутствия.

— И вариант С, — добавляю я, наклоняясь ближе, — вы не можете засадить меня, если сами скрывали эту информацию.

Лицо Уилсона каменеет, но он не отвечает.

— Так что, Уильям Роберт Уилсон? — спрашиваю я, протягивая конверт с фотографией его и Авы. — Надеюсь, это не слишком фамильярно, сэр. Мы ведь не старые школьные приятели.

Уилсон берёт конверт, достаёт фото. Его губы кривятся в улыбке, но глаза остаются холодными. Он задерживается на изображении, будто тонет в воспоминаниях.

— Объясните, — продолжаю я, раз он молчит. — При чём здесь Дэвид? Почему он пытался выставить вас как убийцу Авы?

Уилсон усмехается и, наконец, поднимает взгляд.

— Дэвид? Этот мелкий проныра всегда завидовал мне, — с презрением говорит он. — Годы пытался подставить, распускал слухи. Не удивлюсь, что теперь хотел выставить меня её убийцей. Всё из-за того, что он тоже был влюблён в Аву.

— А Ава была твоей девушкой, — заключаю я.

Он не отвечает прямо, но на лице появляется тень довольной улыбки — словно он всю жизнь ждал, когда кто-то признает это вслух.

— Ты узнал Изель с первой минуты, когда она вошла в бюро, верно? — продолжаю я, ошеломлённый осознанием. — Именно поэтому ты хотел, чтобы она была под моей защитой?

— Я уже говорил, Рейнольдс, ты хороший профайлер, — спокойно отвечает Уилсон. — Я любил Аву. Мы собирались сбежать в Вирджинию. Но в тот день, когда всё должно было случиться, она исчезла. Отец сказал, что она бросила меня ради другого. Я не поверил. Пошёл в полицию Холлоубрука, но Виктор Монклер всё замял. Тогда я пошёл в федеральное бюро — надеясь найти Аву.

— То есть ты поставил меня на это дело, чтобы через Изель получить информацию об Аве?

— Именно, — кивает он. — Мне нужен был человек, которому я мог доверять.

— А если бы не вышло? — спрашиваю я, и холод пробегает по спине.

— Люди влюбляются даже в неодушевлённые вещи, — отвечает он с мрачной усмешкой. — А Изель живая. Если она хоть немного похожа на мать, то знает, как очаровывать мужчин… хороших мужчин.

— Почему же ты не подошёл к Авe, когда знал, что она здесь?

Взгляд Уилсона уходит куда-то в сторону.

— Кто сказал, что не подошёл? Просто у меня не хватило смелости.

Меня накрывает понимание: человек, который всегда казался несокрушимым и строгим, на самом деле так же уязвим, как все мы.

— Я поговорю с внутренней безопасностью, чтобы тебя не привлекли, — говорит он, возвращаясь в настоящее. — Но помни, Ричард: мужчина может быть либо профайлером…

— Либо влюблённым, — заканчиваю я за него, вспоминая его прежние слова.

Он кивает, с грустной улыбкой, словно сам себе разрешает то, чего никогда не смог.

Я прожил больше десяти лет, карабкаясь по служебной лестнице. Достичь звания старшего агента было не так сложно, как оказалось пустым. Квартира — не дом, а просто место, где можно рухнуть. Всегда только я сам, возвращающийся в пустоту. И я никогда не планировал большего. До Изель.

Она — мой дом. Всего несколько месяцев прошло, а без неё будто вырвали сердце. Мысль о том, чтобы снова вернуться в пустую квартиру и тратить жизнь на призраков, когда моё сердце принадлежит ей, — невыносима. Изель — мой свет, мой смысл. Без неё всё бессмысленно.

— Заберите мой жетон, — твёрдо говорю я.

Уилсон поднимает брови.

— Ты уверен, старший спецагент Ричард Рейнольдс?

— Чертовски уверен.

Перед глазами вспыхивает лицо Изель, её улыбка, её взгляд, в котором я весь её мир. Она больше, чем повод уйти. Она — причина жить.

Я не знаю, что ждёт впереди. Но впервые за многие годы я чувствую, что поступаю правильно. Я выбираю любовь. Я выбираю её. И, чёрт возьми, это лучшее решение в моей жизни.

Эпилог

ИЗЕЛЬ

Я сижу на кровати, держа ноутбук на коленях, и смотрю признание Ричарда, вышедшее в эфир больше двух месяцев назад. Его взгляд прожигает меня сквозь экран, хотя он и не смотрит прямо на меня. Сердце проваливается в живот, когда он признаётся в убийстве Виктора. Каждый раз, когда пересматриваю запись, будто воздух выкачивают из комнаты. В голове роятся тысячи вопросов. Как его пистолет вообще оказался в комнате для допросов? Такого не было в плане. Я никогда не хотела подставить его.

Ричард сделал это ради меня. Но зачем? Он не обязан был брать вину на себя. Он пожертвовал всем, а я теперь даже не знаю, где он и что с ним происходит. Он в тюрьме? Иногда я подумываю написать ему, но не знаю, с чего начать. Я думала и о том, чтобы самой признаться в убийстве Виктора, но какой в этом смысл, если я даже не поговорила с Ричардом и не поняла, почему он так поступил?

Я пыталась достучаться до Мартина, но он сейчас не в настроении помогать. Он в ярости из-за того, что я сделала себя мишенью. Сейчас он валяется где-то в Арубе, подальше от компьютеров, с которых мог бы вытащить для меня хоть какую-то зацепку. Дал ясно понять, что не собирается взламывать камеры ФБР или копаться глубже. Он слишком зол.

В итоге у меня остались только местные новости, а там мало полезного. Приходится собирать по крупицам обрывки репортажей и слухов, но яснее от этого не становится.

— Иззи? — голос мамы выдёргивает меня из мыслей. Я поднимаю глаза и вижу её в дверях.

— Да, мам? — отвечаю я, захлопывая ноутбук.

Мы до сих пор строим наши отношения заново, в этой новой обстановке. Мы решили остаться в поместье Монклеров. Бабушка хотела провести остаток жизни рядом с детьми, и мама подумала, что нам лучше быть вместе. Она не хотела оставаться одна, и я — тоже, если честно.

Мама подходит и садится на край кровати.

— Ты снова это смотрела, да?

Я киваю, чувствуя ком в горле.

— Не могу остановиться. У меня слишком много вопросов.

Она берёт мою руку в свою.

— Я знаю, милая. Но тебе нужно отпустить это.

— Я просто не понимаю, зачем он так сделал, — говорю я. — Ему ведь не нужно было меня так защищать.

— Ты правда сильно к нему привязалась, да? — мягко спрашивает она.

— Больше, чем могу объяснить. Он для меня — всё.

Мама понимающе кивает.

— Любовь сложна, Иззи. Но если он действительно стоит того, ты найдёшь путь.

— Я просто… не знаю, что делать, — признаюсь я. — Часть меня хочет во всём сознаться, но тогда я потеряю шанс встретиться с ним, понять, почему он так поступил.

— Может, тебе стоит поверить, что у него были причины, — предлагает мама.

— Знаю, — вздыхаю я. — Просто хочется поговорить с ним… или хотя бы принять решение.

— Решения приходят легко, когда ты точно знаешь, чего хочешь.

Я бросаю на неё взгляд, чувствуя вес её слов. Скрытая правда в них слишком очевидна. Она намекает на тот самый выбор, который ей пришлось сделать тогда — выбор, не дававший ей спать ночами. Кого оставить в подвале. Подвал, который я потом сожгла. Я не могла жить, зная, что он подо мной — как призрак, цепляющийся за ноги каждый раз, когда я пыталась вдохнуть.

Я никогда не хотела покидать этот дом, не по-настоящему. Но подвал… это была часть меня, которую нужно было уничтожить.

— Это было тяжело?

Я не уверена, хочу ли услышать ответ. Хочу ли знать, почему она выбрала меня, а не Айлу.

Мама глубоко вздыхает, в её глазах отражается боль старых воспоминаний.

— Когда я взяла тебя на руки, я сразу поняла, что держу самую сильную девочку на свете, — начинает она. — Дело было не в том, что я любила Айлу больше. Речь шла о выживании. Я знала: ты выдержишь. Ты сможешь бороться. Айла… она не была сильной в этом смысле. Ей нужна была защита другого рода.

— Каждый раз, глядя на тебя, я видела огонь, силу, которой у меня самой не было. Иногда это пугало меня — то, сколько тебе приходится нести, — но вместе с тем это давало надежду. Ты дала мне смысл жить. Айла была хрупкой, как цветок, которому нужна была защита от бури. А ты сама была бурей. Это рвало меня на части, делать тот выбор, но я знала — только так у одной из вас был шанс. Каждый день я молилась, чтобы не ошибиться, чтобы ты когда-нибудь простила меня.

Глаза наполняются слезами, и я уже не могу их сдержать. Киваю, стараясь передать ей всю любовь и понимание, которые испытываю. Но прежде чем успеваю что-то сказать, раздаётся звонок в дверь, заставляя нас обеих вздрогнуть.

— Я открою, — говорю я, откладывая ноутбук и быстро вытирая глаза.

Подхожу к двери, открываю… и вижу Уилсона. Его лицо серьёзно, и страх сжимает меня. Он пришёл арестовать меня. Но больше всего пугает мысль, что я больше никогда не увижу Ричарда.

Мы стоим молча, уставившись друг на друга. Он не говорит ничего, и я тоже. Тишину разрывает мамин голос:

— Что случилось, Иззи? Кто там… — она замирает, её дыхание сбивается. — Уилл?

Мои глаза расширяются от шока. Я оборачиваюсь на маму. Она будто в трансе, заворожённо смотрит на Уилсона.

— Так это он и есть Принц Уилл? — вырывается у меня, и на губах появляется улыбка, несмотря на напряжение.

Уилсон смотрит на меня, озадаченный.

— Что?

Мама качает головой, отводя взгляд.

— Ничего. Заходи.

Я отхожу в сторону, впуская его. Хочу спросить о Ричарде, но понимаю — сейчас не время. Начинаю закрывать дверь, но вдруг она упирается во что-то. Смотрю вниз — и вижу ботинок, зажатый в проёме. Сердце подпрыгивает, когда я поднимаю глаза и встречаюсь с улыбкой Ричарда.

— Соскучилась?

— Ричард! — вскрикиваю я, распахиваю дверь шире и бросаюсь к нему.

Он заключает меня в объятия, крепко прижимает к себе. Всё становится на свои места. Он поднимает меня на руки так легко, будто я невесома. Я обвиваю руками его шею, и он наклоняется, прижимая губы к моим. Поцелуй — всё, чего я так ждала. Тёплый, нежный, полный всей нашей тоски и любви, сдерживаемой в разлуке.

Его губы двигаются по моим с такой знакомой уверенностью, что по спине бегут мурашки. Это как вернуться домой после долгого пути, найти утешение в объятиях единственного, кто понимает тебя. Я тону в этом поцелуе, смакуя каждую секунду, будто время остановилось.

Наконец мы отстраняемся, тяжело дыша. Ричард прижимает лоб к моему.

— Я скучал, — шепчет он.

— И я скучала, — отвечаю я, проводя пальцами по его лицу, убеждаясь, что он настоящий.

Он улыбается — по-настоящему, улыбкой, достигающей глаз.

— Я должен был тебя увидеть. Я не мог больше держаться в стороне.

— И я рада, что ты пришёл, — говорю я и снова тянусь к его губам.

Ричард аккуратно опускает меня на землю, но руки остаются на моей талии.

— Нам нужно многое обсудить.

— Да, — соглашаюсь я, чувствуя, как с плеч падает груз. — Пойдём на улицу.

Небо окрашено в оранжевые и розовые тона, солнце медленно скрывается за горизонтом. Мы идём рядом, держась за руки, наслаждаясь красотой заката. Всё кажется нереальным, как будто это сон.

Он рассказывает, как Уилсон уладил всё с внутренней безопасностью. Смерть Виктора признали самообороной, но стоило это больших усилий. Уилсон работал не покладая рук, чтобы моё имя не всплыло, понимая риск. Ричарду тоже пришлось держаться в тени, чтобы не вызвать подозрений. Это было тяжело для него, и я могу лишь догадываться, как мучительно было быть вдали от меня всё это время.

Я думаю о его словах, о том, что ему пришлось отказаться от желания кричать о нашей любви на весь мир — ради моей безопасности. Такая любовь, сильная и бескорыстная, сжимает сердце. Я никогда не хотела, чтобы он нес этот груз, но благодарна ему.

Мы останавливаемся на небольшой поляне с идеальным видом на закат. Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь мгновением. И тут ощущаю знакомое присутствие, холодок по спине. Оборачиваюсь — и вижу маму на пороге. Она улыбается, счастливая по-настоящему. Моё сердце радуется за неё.

Я отвечаю ей улыбкой и перевожу взгляд на Уилсона, который появляется позади. Его уход из ФБР стал неожиданностью, но теперь это кажется правильным. Он обнимает маму за талию, и ясно: они продолжают там, где когда-то остановились. Она заслуживает счастья, и я рада, что оно пришло с ним.

Я дарю ей последнюю улыбку и снова смотрю на Ричарда. Его взгляд такой пронзительный, что сердце сбивается с ритма.

— Что? — спрашиваю я, краснея.

— Я люблю тебя, Изель, — говорит он.

Прежде чем я успеваю ответить, он наклоняется и целует меня. Его губы нежны и страстны одновременно. Я таю в этом поцелуе, обвиваю его шею, притягиваю ближе. Когда мы, наконец, разрываем дыхание, я прижимаю лоб к его и шепчу прямо в губы:

— Я тоже тебя люблю.

ИЗЕЛЬ

Два года спустя…

Мы в лодке, где-то у побережья, готовимся к новому приключению. Ричард ворчит — ненавидит каждую секунду этого, — но он здесь со мной, и это главное. Я вклеиваю снимок, который он сделал, когда вокруг меня кружили светлячки, в наш путевой альбом — свежая запись в нашей истории. Всё началось два года назад в Коста-дель-Соль, и с тех пор мы гоняемся за природой по всему миру.

В маске и ластах я смотрю на бескрайнюю воду впереди. В такие моменты особенно остро чувствуешь, как чертовски хорошо — быть живой.

— Нам обязательно это делать? — снова бурчит он, поправляя маску.

— Да. Мы уже обсуждали. В этом весь кайф. К тому же мы видели столько красоты — зачем останавливаться?

Мы путешествовали, много занимались сексом, а потом снова путешествовали. Такая свобода, о которой я никогда и мечтать не смела.

Я замечаю стаю дельфинов — сердце подпрыгивает.

— Пойдём поплаваем с ними! — кричу я.

Ричард бросает на меня знакомый измученный взгляд.

— Я туда не прыгну, — качает он головой.

Я закатываю глаза и застёгиваю гидрокостюм.

— Как хочешь, ворчун. — Смеюсь и ныряю, чувствуя прохладные объятия океана. Я знаю, он спустится следом через минуту. Он всегда так делает.

Я ухожу глубже, жадно впитывая подводный мир. Вода прозрачная, глубокая синь; солнечные лучи преломляются и танцуют на песчаном дне. Вокруг мелькают стайки ярких рыб, я скольжу сквозь них, чувствуя, как их крохотные тела едва касаются меня.

Океан огромен и полон жизни — и опасностей. Здесь могут быть акулы, но в этом и есть азарт. Я люблю ощущение своей малости в таком большом мире.

Позади слышится плеск — оборачиваюсь: Ричард нехотя плывёт ко мне. Лицо скрыто маской, но я-то знаю, что он хмурится, и это заставляет меня улыбнуться.

Я ныряю глубже, любуясь коралловыми рифами и буйством красок. Ричард догоняет и берёт меня за руку. Мы всплываем рядом, «разговаривая» сквозь пузырьки смеха. Я слегка тяну его за руку и указываю на дельфинов неподалёку. Мы подплываем ближе и смотрим, как эти великолепные создания режут воду — плавно и непринуждённо.

Он притягивает меня к себе — и, если бы экипировка позволяла, он бы, наверное, поцеловал меня прямо сейчас. Его глаза говорят всё. Мы ещё немного плаваем, наслаждаясь красотой, и поднимаемся обратно на лодку.

Ричард вскарабкивается первым, стягивает маску и ласты. Я следом снимаю своё снаряжение. На его лице уже играет та самая ухмылка, от которой у меня поехала крыша.

— Нравилось твоё купание? — спрашивает он, вытираясь полотенцем.

— Ещё как, — улыбаюсь я. — Видишь? Не всё за пределами твоей зоны комфорта — ужас.

Он тихо смеётся и качает головой.

— Да-да. Ты у нас всегда права, да?

— Точно, — отвечаю я. Тянусь к молнии на гидрокостюме, но пальцы натыкаются на что-то чужеродное. Опускаю взгляд — и вижу, что к собачке молнии прикреплено красивое бриллиантовое кольцо.

Я ахаю и поднимаю глаза на Ричарда. У него уже не ухмылка — самая настоящая улыбка, и взгляд такой, что у меня перехватывает дыхание.

— Это что? — выдыхаю я.

Ричард подходит ближе, снимает кольцо с молнии и поднимает его.

— Это кольцо, гений. И я надеялся, что ты будешь носить его всегда.

Я ошарашена.

— Ты…?

— Да, Изель. Я прошу тебя выйти за меня замуж. — Он надевает кольцо мне на палец. — Согласна?

Ну и вопросик. Он, кажется, и секунды не дал мне, чтобы сказать «нет», прежде чем надеть эту чёртову штуку.

Я несколько секунд смотрю на кольцо, и всё вокруг расплывается.

— Да, Ричард. Конечно, да! — Я обвиваю руками его шею, и он притягивает меня к себе для поцелуя. Солёный вкус на губах, ветер в волосах — всё идеально.

Ричард отстраняется, и его глаза темнеют знакомой, опасной глубиной. Он склоняется ближе, тёплое дыхание щекочет ухо; разворачивает меня, прижимая грудью к моей спине. Медленно тянет молнию вниз, и кончиками пальцев рисует по коже, которую открывает.

— А теперь, — шепчет он, — скажи… океан был достаточно глубоким? Или хочешь почувствовать, насколько глубоко могу уйти я?

Каждое слово застревает у меня в горле, лишая дыхания. Я пытаюсь ответить, но звуки не складываются. Тело реагирует быстрее мысли. Его ладони скользят вниз по моим рукам, и я чувствую жар его тела, прижимающегося ко мне. Мир вокруг — океан, небо, всё — растворяется. Остаётся только он. Только это.

Когда его пальцы играют на последнем сантиметре молнии, его губы касаются моей шеи — и во мне вспыхивает огонь, который я не в силах сдержать. Волны мягко шуршат о борт, но я слышу только собственное сердце — его ритм совпадает с тем, как он держит меня, как владеет мной. Его хватка крепнет, притягивая ближе, и я понимаю…

Больше слова не нужны.

СЧАСЛИВЫЙ ФИНАЛ

Что дальше?

Ну что, ты дошёл до конца? Горжусь тобой!

А теперь поговорим о том, что ждёт впереди — потому что, чёрт возьми, это будет дико. Я работаю над дилогией, которая держит каждую клеточку моего тела в удушающем захвате. Да-да, ты всё правильно прочитал. У-ду-ша-ю-щем. Это тьма, это безумная интенсивность, это настолько сорвано с катушек, что мне самой приходится напоминать себе — дыши.

Хочешь быть в курсе? Присоединяйся к хаосу: подписывайся на мои соцсети и заглядывай за кулисы, чтобы первым узнавать все секреты. Поверь, пропускать это не стоит.