Для тех, кто хочет пропустить особо пикантные сцены,

или для тех, кто хочет сразу перейти к ним.

Как вам будет угодно.

Здесь свободная зона от судей...

Глава 10.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 19.

Паркер будет потрясен. Ошеломлен. Так шокирован, что упадет в обморок. Впервые за год наших отношений я дома раньше него.

Пока лифт с гулом поднимается к нашему лофту в Трайбеке, я представляю себе этот момент. Мой парень будет на диване, сонный после семичасового марафона «Выжившего». Он услышит звук клавиатуры, подпрыгнет, отбросит в сторону бабушкино одеяло и подхватит меня в свои объятия с его ростом метр-восемьдесят-семь. Мы поцелуемся. А потом я сделаю ему сюрприз — билеты в Кабо первого класса.

Не то чтобы я хотела в Кабо, но это был единственный рейс на сегодня, а мне отчаянно нужно уехать из города после того шокирующего известия, которое обрушил на меня сегодня днем мой босс.

— Дорогой, я дома! — пою я.

Но наша квартира погружена во тьму, красный кожаный диван пуст, а любимая толстовка Паркера, та самая, что он всегда носит, свалена в кучу на полу.

— Паркер?

Из дальнего конца коридора доносятся громкий стук и стон.

У меня сжимается грудь. Паркер уже несколько недель жалуется на спину, старое повреждение со времен его профессиональной баскетбольной карьеры. Что, если он упал? Или, не дай бог, вломился грабитель и связал его?

Второй стук заставляет мое сердце бежать вскачь.

Мозг тут же подсказывает: Джубили. Моя милая, пушистая, тревожная ангора с бархатными ушами, которая падает в обморок каждый понедельник от звука мусоровоза.

Я окидываю взглядом прихожую в поисках оружия и замечаю розовый зонт — подарок от ветеринарного фармацевтического представителя по имени Пенни, которая всегда пахнет дыней. Мохнатая ручка поскрипывает, когда я сжимаю ее в кулаке, поднимая зонт, словно меч.

— Паркер? — шепчу я, крадусь по коридору, и ноги прилипают к паркету. — Джубили, мамочка идет к тебе.

Я собираю все мужество, накопленное за десятилетие ветеринарной практики, и направляюсь навстречу повторяющимся звукам: тук, тук, тук — доносятся из моей спальни.

Я толкаю дверь в спальню, и она распахивается.

Зрелище передо мной невероятно.

Правда.

Не-е-е-е-е-вероятно, блять.

Мой парень одет как Санта-Клаус — ну, точнее, как если бы миссис Клаус выгнала его лет десять назад за грубую халатность. Рваное красное полиэстеровое пальто свисает с одного плеча, а мохнатая борода едва держится на подбородке. На талии у него болтается черный кожзаменительный ремень. А под ним — голый зад моего парня, представленный во всей своей напряженной красе в паре штанов от костюма Санты без задницы.

Долгий, хриплый «Хо-хо-хо» срывается с губ Паркера, и я не могу понять, это звук секса или ужасающая приверженность куче зеленого меха под ним.

Что?

Я моргаю. Дважды. Пока наконец не разглядываю всю сцену целиком.

Санта — мой Санта — с энтузиазмом и энергично совершает фрикционные движения над извивающимся Гринчем.

Пальцы так сильно сжимают розовую ручку моего зонта, что он с треском раскрывается, став нелепым щитом против липкой травмы передо мной.

Стоны прекращаются.

Затем Гринч взвизгивает, мечется на моих шелковых простынях, потом срывает их с кровати и оборачивает вокруг своей обнаженной нижней части тела.

Паркер стаскивает с выбритой головы свою шапку Санты и бесцеремонно прикрывает ею свой обвисший член.

— Джой? — визжит он, словно это я занимаюсь рождественским косплеем. — Что ты здесь делаешь? Ты же должна была вернуться только к вечеру.

— Да, очень неудобно с моей стороны явиться на эту низкопробную постановку «Кошмара перед Рождеством», — парирую я.

Гринч хлопает себя по огромному зеленому брюху.

— Паркер? Ты сказал, что тебя зовут Николас!

Где-то между «Погоди, я могу все объяснить» Паркера и «Мое второе имя — Николас» что-то мягкое тычется в мои лодыжки. Я опускаю взгляд и вижу Джубили — с широко раскрытыми глазами и дрожащую. Я подхватываю ее, прикрывая раскрытым зонтом.

— Ты-ты-ты, извращенец! — кричу я. — При моей милой Джубили? Как ты мог?

— Вот именно, Джой! Вот именно! Тебя волнуют только твои животные, твои пациенты, твоя работа, твои дурацкие ветеринарные книжки и твой грустный маленький кролик. А как же я, а? А чего хочу я?

— Джубили не грустная! У нее тревожность! — кричу я, словно это может улучшить ситуацию.

Я смотрю на своего парня. Внимательно смотрю. Он не брился несколько недель, и я замечаю белый комок зубной пасты в его настоящей бороде. Он выглядит таким жалким, что мне почти становится его жаль. Но, неизбежно, как и все мужчины, умудряющиеся вызвать сочувствие своим беспомощным видом, он открывает рот.

— Я старался, Джой. Правда старался. Но ты никогда не берешь отгулы, и ты как снежная королева. Ты, блять, всегда такая унылая и холодная.

У меня отвисает челюсть.

Парень, одетый Сантой — с до сих пор голым задом — называет меня снежной королевой.

Гринч, которая наконец-то нашла свои штаны, проскальзывает мимо меня, и я пропускаю ее. Мне не нужен еще один свидетель унизительного зрелища, которое разворачивается передо мной.

— Это неправда.

— Ты даже не заплакала на «Марли и я» на прошлых выходных! — орет Паркер. — Я поставил его, чтобы проверить, есть ли у тебя вообще эмоции, но ты не плакала! Что за психопат не плачет на этом фильме?

— Имеешь в виду фильм, который я практически проживаю каждый день? Я усыпляю собак ради заработка, Паркер. Если бы я плакала каждый раз, когда одна умирает, я бы не смогла делать свою работу.

Я не плакала с тех пор, как потеряла своего первого пациента в ветеринарной школе, и Мириам сказала мне, что если я не научусь разделять чувства и работу, эта карьера сожрет меня заживо.

— Да? А что ты чувствуешь сейчас?

Белоснежную ярость, вообще-то.

Я люблю свою работу. С моими эмоциями все в порядке.

И как, блять, он смеет пытаться оправдать измену мне в нашей же собственной кровати?

— Я была рада, — говорю я ровным голосом. — Я пришла домой рано, чтобы сказать тебе, что Мириам закрыла клинику на месяц на ремонт. Она сказала, что мне нужно взять отпуск, потому что я не делала этого восемь лет. Восемь! Оказывается, вся практика знала об этом несколько недель, и они скрывали это от меня, потому что все думают, что я живу в офисе.

— Даже твои коллеги думают, что ты слишком много работаешь! — Паркер поднимает брови, словно это какой-то великий разоблачающий аргумент. — Им пришлось сказать тебе в последний момент. Это ненормально.

— Ненормально? — Я отбрасываю зонт в сторону. — Хочешь увидеть ненормальность?

— Вот! Ты опять все драматизируешь.

— Это на тебе костюм Санты с торчащими наружу причиндалами, — рычу я, прежде чем выбегаю в коридор.

— Не осуждай мои фетиши, Джой! — Паркер кричит мне вслед.

Я сажаю Джубили в ее переноску через коридор, затем хватаю черный мешок для мусора из-под раковины.

— Что ты делаешь? — спрашивает Паркер, когда я возвращаюсь.

Я с силой распахиваю его гардеробную.

— Тебя же не смущало, что я много работаю, когда это я покупала тебе все эти дурацкие футболки.

— Мне не нужны твои деньги. Нужна ты, детка. Твои эмоции. Твое время.

Он пытается обнять меня. Я вырываюсь.

— Ну, а мне нужно, чтобы ты убирался к черту отсюда.

— Джой, это моя квартира. Я никуда не уйду.

— Я тоже никуда не уйду! — Я набиваю его дурацкие футболки с принтами в мешок, пока он не рвется, и вешалки не вываливаются наружу. Затем принимаюсь за его старый мерч со времен его профессиональной карьеры. — Санте пора возвращаться в дымоход.

Он снова пытается схватить меня, но я обегаю его, распахиваю дверь на террасу спальни. Когда холод конца ноября ударяет мне в лицо, я чувствую себя свободной.

Паркер мечется, пытаясь подобрать разбросанную по полу одежду, а я взваливаю полный мешок на железные перила балкона и перекидываю его. Я заглядываю вниз и смотрю, как он с удовлетворяющим стуком приземляется на его «Мустанг». Сигнализация воет. Люди на улице даже не смотрят вверх, слишком поглощенные собственной драмой.

— Ты сумасшедшая! — кричит он.

— О, так я теперь сумасшедшая? — Я скалю зубы. — Тебе достаточно этих чувств, Паркер? Я сейчас вымораживаю радость из твоей жизни?

— Джой, мы можем все обсудить. Я могу научить тебя плакать.

— Научить! Прям как тех чертовых финансистов, которых ты учишь, как знакомиться в Нью-Йорке, в своем дурацком подкасте?

— Ты говорила, что тебе нравится мой подкаст.

— Я врала! — Я захлопываю дверь балкона и направляюсь в гостиную.

— Но как же Кабо? — он скулит, словно собака, позади меня. — Поехали и разберемся, где мы свернули не туда.

— Единственное, что я сделала не так, это купила невозвратные билеты! — Я марширую к входной двери и поднимаю его дурацкий ценный баскетбольный мяч — победный мяч с его последнего сезона в «Нетс». Он целует его каждый раз, когда уходит.

— Джой! — визжит он. — Что ты делаешь?

— Хо-хо-хо. — Я швыряю мяч в коридор. Он с глухим стуком ударяется о дверь миссис Льюис, и Паркер бросается за ним, подпрыгивая голым задом.

Я захлопываю дверь и поворачиваю ключ. Затем защелкиваю цепочку.

— Это моя квартира! — Паркер колотит в дверь. — Куда, черт возьми, мне идти?

— На гору Крампит, мне плевать.

Он ругается себе под нос, а потом что-то бормочет миссис Льюис, нашей любопытной семидесятилетней соседке.

— Я вернусь завтра, Джой, — шипит он в щель двери.

По моим венам течет энергия. Я должна чувствовать триумф, но вместо этого думаю, зачем я, дура, шесть месяцев назад продала свою квартиру, чтобы переехать к Паркеру.

— Мириам, он изменил мне, — жалуюсь я в телефон.

— И ты все еще в его квартире? — в третий раз спрашивает Мириам.

Если точнее, я развалилась на диване Паркера с бабушкиным одеялом.

— Мне больше некуда идти.

— Могла бы поехать ко мне в Нью-Джерси.

— В Нью-Джерси, Мириам, серьезно?

— Знаю, сейчас ты меня ненавидишь, но я обещаю, дай этому месяцу пройти, и ты будешь умолять не возвращаться в клинику. Просто поезжай одна в Кабо.

— Я ненавижу солнце.

— Хорошо, тогда поезжай в снега.

— И где я должна найти жилье?

— Джой, дорогая. Я люблю тебя. Но тебе нужно хоть раз поставить себя на первое место. Если только ты не хочешь закончить, как я, с четырьмя неудачными браками и энциклопедическими знаниями об анальных железах.

— Но ты лучший ветеринар в городе.

— И самый одинокий, — отвечает она. — И пока у тебя в голове не зародились идеи, я предупредила все клиники Манхэттена, чтобы тебя не нанимали. Даже не пытайся обзванивать.

— Я могу убирать клетки где-нибудь. Чистить вольеры зубной щеткой. Пополнять запасы шприцев. Я надену маскировку.

— Я сажусь на круизный лайнер. Может, позволю тебе присоединиться к нам на Барбадосе, если будешь хорошей девочкой. Может, мы обе найдем себе мужчину.

— Нет, спасибо.

— Это именно то, что тебе нужно. Месяц отдыха с хорошим трахом.

— Другие боссы так не говорят.

— Это для твоего же блага, Джой. С Рождеством.

— Я тебя ненавижу.

— Увидимся в новом году. Отдыхай. Пожалуйста. Смотри рождественские мелодрамы. Пеки печенье и сходи в торговый центр, чтобы трахнуться с мужиком в костюме Санты.

— Слишком свежа рана.

— Люблю тебя!

Когда мои родители развелись, мне было десять.

Мама усадила меня, погладила по спине, как делала это раньше, когда я получала четверку за тест, и сказала: «Никогда, слышишь, никогда не откладывай свою карьеру ради мужчины. Не жертвуй своей независимостью. Любовь не всегда длится вечно».

Я запомнила эти слова, повторяла их в голове, пока они не стали мантрой. В конце концов, отношения отошли на второй план, они были приятны, если совпадали по времени, но никогда не были необходимы.

И все же, где-то глубоко в душе, маленькая, упрямая часть меня всегда хотела семью. Хотела детей. Хотела блины на завтрак и хоккейный матч после работы. Я хочу смеха и любви, от которой надуваешься, как гелиевый шарик.

Я до сих пор слышу отголоски ссор родителей в скрежете метро или когда пациенты злятся. Но я никогда не хотела быть как мама. Я никогда не хотела оказаться в ситуации, когда придется с нуля восстанавливать свою жизнь и карьеру, как ей пришлось после того, как папа ушел от нее, не оставив ничего.

Поэтому я с головой ушла в ветеринарную школу, ординатуру и бесконечные ночи в клинике. Я заучивала протоколы и оттачивала швы.

В работе я все контролировала.

В работе я была значима.

В работе никто не мог сломать меня.

Где-то по пути я пошла на компромисс в любви.

Это не первый раз, когда мы расстаемся с Паркером, но обычно это он бросает меня после того, как я выхожу с 15-часовой операции из-за очередного свидания, о котором я забыла. А не потому, что я застала его с членом внутри кого-то, кто определенно не я.

Я не могу остаться здесь, когда он вернется. Я не могу продолжать мириться с этим.

Я могла бы присоединиться к маме и Фрэнку, моему отчиму, в их поездке в Италию, или к папе и моей мачехе Диди в Японии, но я не хочу иметь дело с допросом о том, что случилось с Паркером. Я расскажу им после праздников.

Может, после Нового года. Или Дня святого Валентина.

Или никогда.

Напротив на диване Джубили смотрит на меня. Она наконец пришла в сознание и жует ромашки.

— Нам нужно выбираться из города, — говорю я ей.

Она шевелит ухом.

Час и бутылка хорошего шардоне Паркера спустя, у меня открыто тридцать две вкладки, включая Airbnb, Craigslist, VRBO и пост в блоге под названием «Как плакать», который начинается с «Посмотри «Марли и я»».

Неужели я действительно бесчувственная?

Мой горячий ноутбук прижимается к бедрам, пока я листаю. Все забронировано, или слишком сомнительно, или слишком жизнерадостно.

Мне просто нужно место, где я могу пить дорогую коллекцию вин Паркера и, возможно, завести курортный роман на декабрь. Может, я могла бы написать книгу о новой хирургической технике, которую я использовала для удаления желчных камней у кошек.

Заставить Паркера понять, что он потерял, когда ее опубликуют в «Ветеринарной хирургии».

Вот это будет удар. Ничто не говорит «Пошел ты!» так, как академическое признание.

Долив вина, я натыкаюсь на объявление на Craigslist, которое меня останавливает.

«Требуется временный ветеринар на месяц декабрь в обмен на проживание.

Отдельная кабина.

Начало работы немедленно, 1 декабря. Последний день: 31 декабря».

Я колеблюсь, затем осушаю бокал.

Первое декабря.

Это же завтра.

Мириам что ли издевается надо мной? Это слишком идеально. Ну, кроме того, что это объявление на Craigslist, а это значит, что вероятность того, что меня убьют, составляет семьдесят три процента.

Клиника не откроется до второго января, а это значит, что я могу вернуться в день Нового года, найти новую квартиру и выйти на работу.

Я пролистываю фотографии, на которых изображена кабина размером со студию в Мэне. Она окружена заснеженными деревьями, в ней есть камин, кухня, большая по нью-йоркским меркам, и двуспальная кровать, не оскверненная изменяющим бывшим.

— Это, наверное, ловушка, да? — Я поворачиваю экран к Джубили, которая лежит вверх тормашками и крепко спит. — Это городок под названием Крэнберри-Холлоу. — Я открываю страницу в Википедии. — Население восемьсот девяносто восемь человек. Джабс, в нашем жилом доме людей больше, чем во всем этом городе.

Внизу объявления указано: «Должен иметь опыт работы с крупными животными, предпочтительно с северными оленями».

Черт. Самое крупное животное, с которым я имела дело, это Хёрли, двухсотфунтовой ¹сенбернар с проблемами желудка. И еще та одна месячная стажировка в UC Davis, но это было почти десять лет назад.

Но объявление висит уже месяц, и на него ноль откликов.

В смысле, просто откликнуться не помешает. Сколько северных оленей может быть у одного человека? Плюс, мне нужно съехать из этой квартиры к завтрашнему дню.

Я допиваю бутылку вина, наспех составляю письмо и прикрепляю свое резюме.

Десять минут спустя в моем почтовом ящике раздается звук уведомления.

От: Джейми Уайлдер

Тема: Ответ на: Запрос по поводу вакансии ветеринара

Привет, Джой, как скоро ты сможешь быть здесь?

Я прикусываю край бокала, перечитывая письмо. Оно расплывается? Я щурюсь на экран, пока отвечаю.

От: Джой Уинтерс

Тема: Ответ на: Запрос по поводу вакансии ветеринара

Многоуважаемый Джейми,

Вы не хотите сначала обзвонить всех моих рекомендателей, чтобы убедиться, что я не мошенница с вендеттой против людей, которые размещают объявления о поиске помощи в интернете?

— Доктор Уинтерс

От: Джейми Уайлдер

Теперь, когда ты это упомянула, это действительно кажется немного мошенническим, что ты училась в Гарварде. Звучит как выдумка.

От: Джой Уинтерс

Вы шутите?

P.S. Сколько вам лет? Кто до сих пор пользуется Craigslist?

От: Джейми Уайлдер

Полагаю, тебе придется лично проверить мои знания о Гарварде. Мне тридцать три, и, очевидно, мы оба им все еще пользуемся, так что, я бы сказал, мы примерно одного возраста.

От: Джой Уинтерс

Мне тридцать два, спасибо за внимание.

От: Джейми Уайлдер

Приношу свои глубочайшие извинения. Так что скажешь, Док? Хочешь помочь «пожилому» мужчине?

Я стучу пальцами по подбородку.

Значит, он мужчина.

И...он что, флиртует со мной?

Может, он горячий, как один из тех любовных романов с обложками с мускулистыми героями в бакалейных отделах, на которые у меня никогда не находилось времени.

От: Джой Уинтерс

Я могла бы быть там завтра. Есть рейс, который прибывает в Портленд около 10 утра. Пришлите адрес. Я забронирую билет. Если я пропаду, убедитесь, что используют фото из моего резюме. Я бы не хотела, чтобы моя мама предоставила старое.

От: Джейми Уайлдер

У тебя и правда идеальное лицо в стиле «Я спасаю животных, так что спасите меня». Я организую машину из аэропорта. Спасибо, Джой. Мне правда очень нужна была помощь здесь.

— А Паркер кто? — икаю я Джубили.

Я покупаю билет, наливаю еще бокал вина и упаковываю все свои вещи в шесть набитых чемоданов.

Я могу продержаться в чем угодно в течение одного месяца. Я работала по 36 часов в смену. Я извлекла теннисный мяч из кишечника ротвейлера в три часа ночи. Я однажды отговорила истеричную владелицу питомца от прыжка с уступа, когда ее хомяк съел Лего.

Насколько сложными могут быть несколько северных оленей?

— Вот вы и приехали, — хрипло говорит Гэри, парень, которого Джейми прислал за мной.

После четырёх часов езды от Портленда мы наконец дёрнулись и остановились перед сооружением, похожим на усовершенствованную будку.

Я сдёргиваю наушники.

— Э-э, а где же коттедж? — Мой голос взвизгивает до такой высоты, что его слышат только собаки.

— Вон там. В это время года до всех коттеджей в стороне от главной дороги придётся добираться на снегоходе. — Он указывает на железного зверя, припаркованного рядом с его грузовиком.

— Я просто вызову Uber!

Гэри смеётся — низкий, душевный смех, от которого мне хочется дать ему по лохматым ушам.

— Удачи в этом деле. Никаких модных такси или доставки пиццы тут нет. Это всё на лето.

— Но я никогда не управляла снегоходом.

— Это просто. Я на них гоняю ещё с тех пор, как читать не умел. Просто поверни ключ. Справа — газ, тормоз — с обеих сторон. Следуй по жёлтым меткам на деревьях — доберёшься до места Джейми. Всего пару миль. Не больше двадцати минут.

— Но как я должна дотащить свои вещи до коттеджа?

Гэри тычет пальцем в хлипкие деревянные сани, прицепленные к снегоходу.

— На них.

Джабс неодобрино стучит в переноске, словно уже знает, что я вот-вот приму очень плохое решение.

Я заставляю себя открыть дверь. Морозный воздух тут же обвивает меня, растрёпывая моё каре.

— Добро пожаловать в Крэнберри-Холлоу, — говорит Гэри, когда я выхожу из грузовика, и мои дизайнерские босоножки на платформе утопают в снегу.

Я явно ещё была пьяна, когда сегодня утром одевалась.

Я закутываюсь плотнее в свою серебристую искусственную овчинку, пока роюсь в сумочке в поисках перчаток.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... нет.

Только смятый чек из «Duane Reade» и просроченный бальзам для губ.

У меня уходит целых десять минут, чтобы разгрузить чемоданы из багажника и уложить их на маленькие сани, где они теперь напоминают шаткую башню в «Дженге». Как только я захлопываю багажник, Гэри срывается с места и уезжает, бросая меня на произвол судьбы.

Может, стоило поговорить с ним по дороге.

— По крайней мере, тебе тепло, Джабс. — Её бусинки-глазки смотрят на меня из переноски, пока она зарывается глубже в одеяло.

Я справлюсь. Я умна. Я способна. Я дипломированный хирург-ветеринар.

Я вполне могу найти в интернете, как управлять снегоходом.

Вот только связи тут нет.

Я обновляю страницу и проверяю снова.

Грузовик Гэри теперь — точка вдали. Я отказываюсь паниковать.

— Я не для того стала ведущим хирургом на Манхэттене, чтобы меня победил какой-то дурацкий снегоход.

Ничего, что я не водила почти десять лет. Должно быть, это как езда на велосипеде. Но эта ложь проваливается прямиком в грудную клетку.

Изображай, пока не получится.

Я изучаю крошечные сани, заваленные моим багажом, пытаясь понять, куда поставить переноску Джабс. Я замечаю красную канистру и коробку, убираю их, чтобы освободить место для Джабс. Я втискиваю её переноску на освободившееся место, игнорируя жгучую боль в замёрзших пальцах.

Ключи от снегохода болтаются в замке зажигания. Я перекидываю ногу, кожаные штаны с протестом поскрипывают. Я замечаю жёлтые ленточки, свисающие с веток деревьев.

Хватаю шлем, обрекая себя на испорченную причёску. Какое уж тут хорошее первое впечатление.

Ладно. Справа — газ. Справа — тормоз.

Я поворачиваю ручку газа.

Машина дёргается вперёд, едва не швырнув меня на дерево. Я резко дёргаю за тормоза.

— Прости! Я буду осторожнее! — кричу я Джабс, но она уже в обмороке.

По крайней мере, одной из нас не придётся вспоминать сегодняшний день.

Сделав вдох, я плавно прибавляю газ и ползу вперёд с ошеломляющей скоростью в шесть миль в час. Не хочу признавать, но здесь красиво. Снег нетронут, а деревья укутаны инеем. Солнце пробивается сквозь ветки, и мне приходится щуриться.

Я смахиваю чёлку с лица, замечая следующую метку.

— Давай, Джой. Ты справлялась с дикими котами. Ты справишься и с этим.

Вселенная тут же наказывает меня за оптимизм, подкидывая кочку на пути. Я врезаюсь в неё так сильно, что едва не прикусываю язык, а снегоход заносит. Я представляю, как Джабс летит по воздуху, мои чемоданы раскрываются, а бутылка пино-нуар разбивается о снежную равнину.

По счастью, всё остаётся целым. Зубы стучат, но я продолжаю путь, подогреваемая теперь чистой обидой на Джейми. В своих письмах он не упомянул об этой восхитительной части путешествия. Ни предупреждения. Ни гостеприимства.

Что, если меня съест белый медведь?

Спустя целую вечность появляется поляна, и в поле зрения возникают три строения: большой сруб, коттедж и амбар с нарисованным оленем на огромных деревянных воротах. Слева от амбара, в загороженном заснеженном загоне, стоят настоящие живые олени — с рогами и копытами — и смотрят на меня.

Я смотрю на них в ответ.

Кажется, я сильно приукрасила свои способности.

Всё, что я знаю об оленях, — это то, что они могут быть злобными сучками, если кто-то из них выглядит не так, как остальные, и что мой нос, наверное, уже красный, как у Рудольфа.

Тот факт, что десять лет назад Craigslist был хорош для поиска дешёвой аренды в колледже, не значит, что мне нужно было обращаться к нему в час нужды.

Это на сто процентов какая-то жуткая подпольная мясная лавка. Я, чёрт побери, вегетарианка. Остаться здесь — значит отказаться от своих принципов.

Моё решение уехать крепнет в тот же миг, когда я поворачиваюсь, чтобы получше рассмотреть свой коттедж. Голубая окантовка окон с фотографий на самом деле — просто тёмное, почерневшее дерево, а перила на крыльце выглядят так, будто бобёр отлично повеселился, обгрызая их.

Самое время поплакать. Я в отчаянии. Я могу умереть. Джубили может умереть.

Я крепко зажмуриваюсь, но слёз нет.

Попробую позже.

Я нащупываю телефон, но у него два процента заряда и нет сети.

Блин.

Может, я смогу доехать на снегоходе обратно до Портленда. Я смеюсь над этой мыслью. Мы с Джабс превратимся в сосульки.

Джубили шебуршится в переноске, словно поддерживая это предложение.

Все планы побега рушатся, когда я поворачиваю ключ, и датчик топлива мигает красным.

Естественно, бак пуст. Почему я доверилась мужчине после пары писем и откровенно постановочных фотографий?

Я училась в Гарварде. Я окончила лучшую ветеринарную школу в стране. Я читаю. Я пользуюсь антисептиком для рук. Я не снимаю обувь во время полётов и медитирую. Как всё это привело меня сюда, в эту глушь, брошенной в лесу?

— Джабс, я сейчас вернусь.

Если уж меня убьют, я могу хотя бы оказать сопротивление. Я топаю к главному дому со сжатыми кулаками. Во мне скопилась уйма злости, и есть только один человек, на ком я хочу её выместить.

— Джейми Уайлдер! — кричу я, взбегая по посыпанным солью ступенькам крыльца за два шага. Я колочу в дверь одной рукой, потом двумя, обжигая замёрзшие пальцы. В ответ — тишина. Я жду пять секунд, а потом яростно жму на кнопку звонка пять раз подряд. Я слышу, как за дверью звонит звонок, но никакого движения нет.

Я прижимаюсь лицом к окну рядом с дверью и вглядываюсь внутрь. Там кромешная тьма. На улице похолодало на несколько градусов, и с неба начал падать снег. Паника покалывает у меня в затылке, и я в отчаянии начинаю колотить в дверь.

— Открывай, Джейми Уайлдер! Если это вообще твоё настоящее имя! — я дрожу. — Если тебе нравится смотреть, как женщины страдают, клянусь Богом, ты пожалеешь об этом. Ты не представляешь, на что я способна со скальпелем.

Снова ничего.

В последней отчаянной попытке я переворачиваю коврик «Счастливых праздников» в надежде найти ключ, но под ним пусто.

Я тяжело выдыхаю, согревая сжатые кулаки дыханием, чтобы пальцы не отнялись.

Ладно.

Я бреду обратно к жалкой лачуге, в которую, похоже, мне не остаётся ничего иного, кроме как вламываться. За эти двадцать шагов, полных чистой ярости, я проклинаю Джейми. Я проклинаю Craigslist и Паркера. Я проклинаю снег, вино и собственную глупость.

Все ещё бормоча угрозы, я поднимаюсь по ветхим ступенькам крыльца, полная решимости вышибить дверь ногой. Но прежде чем моя рука касается ручки, нога попадает на участок льда, и я поскальзываюсь. Инстинктивно я начинаю махать руками, пытаясь удержать равновесие, и хватаюсь за перила как за спасательный круг, как вдруг раздаётся резкий треск, и перила обрываются. Я падаю плашмя на спину на замёрзший куст, уставившись на серое небо и пытаясь отдышаться.

Я уже собираюсь пошевелиться, когда слышу низкий свист прямо над головой. Я успеваю понять, что это целая платформа снега, как она сползает с крыши и заживо хоронит меня.

Я не знаю, сколько пролежала здесь, размышляя о своей неминуемой кончине, когда мужской голос спросил: «Нужна помощь?» — и сильная рука выдернула меня из кустов.

Я вскочила на ноги, яростно сметая снег с лица руками. Я быстро моргаю, пытаясь очистить зрение, затуманенное снегом, и наконец как следует разглядываю своего спасителя.

Меня ещё никогда не лишало дара речи, но мужчина — нет, гора — передо мной до неприличия привлекателен. Мой взгляд скользит вверх, любуясь его ляжками одетыми в джинсовою ткань, его курткой Carhartt и свободной рубашкой-поло с двумя расстёгнутыми пуговицами, густыми ухоженными усами, обрамляющими его верхнюю губу, и вьющимися, почти чёрными волосами, выбивающимися из-под запорошенной снегом ковбойской шляпы.

Нет, мои глаза меня не обманывают. На нём ковбойская шляпа, а мы на Северо-Востоке.

Этот мужчина опасно близок к тому, кого я представляла, когда в пьяном угаре писала ему письмо прошлой ночью. Что глубоко, ужасно неудобно. Особенно учитывая, что он убийца оленей.

— Ты выглядишь иначе, чем на фото, — говорит он.

— Прошу прощения?

— Просто… волосы у тебя короче, чем на фотографии. Смотрится хорошо. — Он протягивает руку, стряхивая снег с моей куртки. От него пахнет эспрессо.

— Не пытайся мне делать комплименты. — Особенно когда мое чёрное каре до подбородка, наверное, сейчас напоминает причёску Лорда Фаркуада. Я скрещиваю руки на груди и осторожно делаю шаг на крыльцо, так что мы оказываемся лицом к лицу. — Ты, наверное, Джейми. Ты мог бы предупредить меня про снегоход.

— Да, мог бы.

— Не соглашайся со мной.

— Ты бы предпочла, чтобы я поспорил?

Я вздымаю руки.

— Я не знаю. Я замерзаю. Мой кролик снова в обмороке, и мне очень нужно принять горячий душ…

— С твоим кроликом всё в порядке? — Он бросает взгляд на клетку Джубили.

— С ней будет. Она просто иногда так делает. — Я указываю на него пальцем. — Но не пытайся сменить тему. Объяснись.

— «Спасибо» за спасение было бы уместно.

— Меня не нужно было спасать. Я была совершенно в порядке.

— На мой взгляд, не очень, мэм.

По какой-то неведомой причине это слово — «мэм», произнесённое его хрипло-медовым голосом, — посылает дрожь по всей моей кровеносной системе.

— Я не просила твоего мнения о моей внешности, Дэниел Бун.

— Не могу припомнить, чтобы меня так называли. Обычно меня знают как рождественского красавчика Крэнберри-Холлоу. — Он подмигивает мне, и я отступаю. Он надо мной издевается.

— Ни один здравомыслящий человек не стал бы тебя так называть!

Его ухмылка становится шире.

— А ты не согласна?

— Ты серьёзно пытаешься флиртовать с человеком, которого от полного эмоционального срыва отделяет одна секунда?

— Эй, если фланель сидит, значит, её надо носить.²

— На тебе поло.

— А я думал, ты меня осматриваешь.

— Поверх. Моего. Замёрзшего. Тела.

Он усмехается спокойно-беззаботным смехом, который вибрирует в воздухе, словно гребаный обогреватель.

Я ненавижу то, что мне нравится с ним спорить. Мне запрещено спорить с пациентами, так что я научилась подавлять все свои эмоции, пока это не стало второй натурой, но теперь кажется, будто они все вырываются из меня наружу.

Я скрещиваю руки.

— Где ты был?

Он не отрывает от меня своих тёмно-зелёных глаз. В его радужке — вспышки золота и коричневого.

— Забирал моих девочек из школы. — Он кивает в сторону большого дома, у входной двери которого стоят две его мини-копии. Идентичные близняшки. У одной из них волосы уложены в два пучка по бокам, а у другой — блестящая розовая повязка, отодвигающая с лица её шоколадные кудри. Они хихикают и машут.

— Мне нравится твоё пальто! — кричит одна.

— Мы просили папу купить нам блестящие пальто, а он купил вот такие, — добавляет другая, разводя руками, словно её приговорили к модной тюрьме.

Их куртки — свободные, тёмно-синие и одобренные строгим папиным вкусом.

— Девочки, уроки. Немедленно, — приказывает Джейми, и они убегают. — Прости, что меня не было.

Он отец. Фантастика. Теперь я официально Скрудж, который отчитал папашу на глазах у его детей.

— Ты папочка… то есть, папа-папа?

Его глаза вспыхивают, будто он прекрасно понимает, что я имела в виду.

— Насколько я проверял, да.

Я пытаюсь восстановиться.

— Да. Отлично. Я просто обожаю, когда у моих эмоциональных срывов есть детская аудитория.

— Они видели и похуже, — невозмутимо парирует он. — В прошлом декабре Хони разделась до термолеггинсов и попыталась слиться со стадом оленей. Мне пришлось тащить её обратно к дому под мышкой, всю мокрую, пока она орала: «Хотя бы дай мне попробовать сено!»

Эта картинка вызывает у меня желание рассмеяться, но вместо этого я закусываю губу.

Сосредоточься.

— Этот домик ни капли не похож на фото с Craigslist, — шипя, выдыхаю я.

— Я никогда не утверждал, что я фотограф, — говорит он, и в его глазах мелькает эмоция, которую я не могу точно распознать. — Эти фотографии сделаны сто лет назад. Но поверь мне, внутри всё полностью переделано.

— Ты кинул меня как котфиш³.

Он ухмыляется.

— Единственная рыба, которую здесь можно поймать в это время года, — это дикая ручьевая форель. Я думал, у такой крутой ветеринарши из Нью-Йорка будет поплотнее кожа.

— О, у меня кожа толстая, поверь мне…

— Я вижу. Для человека по имени Джой⁴ ты не очень-то…

— Радостная, — заканчиваю я с фальшивым смехом. — Не слышала этого со средней школы.

Я слышу, как из большого дома доносится хихиканье его девочек.

Я бросаю взгляд на его руки. Никакого кольца. Но это мало о чём говорит. Многие люди не носят колец. У него есть дети, значит, он, наверное, женат или в серьёзных отношениях. И даже если нет, что я собираюсь делать? Переспать с одиноким отцом, который управляет фабрикой по убийству животных, пока его дети делают снежных ангелов на подъездной дорожке?

Я могла бы просто…

Нет.

Хотя…

С учетом того, что клиника закрыта, у меня, к несчастью, куча свободного времени.

Нет, нет, нет!

Думаю, мне нужно собраться и просто поехать к Мириам в Джерси. Я смогу спрятаться там, может, даже включу на ютубе видео с видом на Нью-Йорк, чтобы создать ощущение, что я дома.

— Спасибо за твоё время, Джейми Уайлдер. Но после тщательного рассмотрения я решила, что больше не могу этого делать.

— Разве ты не хочешь хотя бы познакомиться с животными?

— Нет. Я бы хотела, чтобы ты заправил снегоход бензином и указал мне дорогу в город и в ближайший отель.

— А что случилось с канистрой, которую я оставил для тебя в санях?

— Я её вынула.

— Зачем?

Я сужаю глаза, бросая ему вызов всей своей позой, и жестом указываю на сани.

— Мне пришлось втиснуть туда всё самое необходимое.

— Ну, эта канистра нужна, чтобы заправить бак. — Его взгляд скользит по чемоданам, теперь заваленным снегом. — И это была моя единственная канистра с бензином. — Он цокает языком, и этот звук до безумия самодоволен.

— Конечно же, так и есть.

Моё раздражение закипает, почти переливаясь через край в полноценную истерику. Я замёрзла. Я устала. Я не ела с того несвежего круассана в аэропорту. И я застряла в зимнем аду с человеком, который до бешенства бодр.

Заметив моё расстройство, его выражение лица смягчается.

— Сейчас ночь, а до города добрых пятнадцать минут. Я понимаю, этот день был катастрофой, но хотя бы останься на ночь, избежишь аварии на снегоходе во время бури и, может быть, посмотришь на животных? Для меня это многое бы значило.

— Разве ты не можешь воспользоваться своим пикапом и отвезти меня сейчас?

— Я не настолько глуп, чтобы ездить по этим заснеженным дорогам ночью, а по прогнозу будет только хуже. Сегодня ночью ожидается метель.

— Замечательно. — Снег сейчас валит стеной. Вселенная явно издевается надо мной. — Ладно, я останусь. Но только потому, что вынуждена!

Одна ночь. Я смогу выжить.

— Отлично. — Он хлопает в ладоши. — Утром я могу приготовить тебе блины. Может, тогда ты пересмотришь своё мнение о качестве моего сервиса.

Я поднимаю бровь. Это определённо не та утренняя ситуация, которую я себе представляла, хотя моё тело на мгновение задумалось, не было ли это намёком.

— От завтрака я откажусь. Одна ночь здесь, и на рассвете ты отвозишь меня обратно. На самом рассвете.

— На самом что ни на есть рассвете. Да, мэм.

Я протягиваю руку.

— А теперь не отдашь мне ключ, чтобы я могла согреться, пожалуйста?

— Ты пробовала открыть входную дверь? — Джейми подходит и без труда открывает дверь. — Ключ внутри. Здесь никто не запирает дома.

— Ну, сегодня вечером я задвину на эту дверь все засовы.

— Как скажешь. — Он прислоняется к дверному косяку. — Холодильник забит, на случай если ты проголодаешься.

— Я вегетарианка, — выпаливаю я вместо благодарности, ожидая увидеть холодильник, ломящийся от свежезабитого оленины. Желчь обжигает мне горло.

— Я знаю. Я читал твоё резюме.

У меня замирает сердце.

Эта деталь там есть, но зарыта в разделе «Интересы», который, как я предполагала, никто не читает. Даже мои давние коллеги не помнят о моих диетических предпочтениях — они постоянно заказывают мне куриные сэндвичи или суши на общие ланчи, — а этот человек прочитал моё резюме один раз и затарил для меня холодильник.

К чёрту мои принципы. Я хочу с ним переспать.

— Это… э-э… очень мило с твоей стороны, — говорю я. — Спасибо.

— Если ты без сил, всегда можешь присоединиться ко мне и девочкам, поесть бутербродов с арахисовой пастой и джемом.

— Я уверена, у твоей жены и так полно забот, — отвечаю я, пытаясь звучать небрежно.

— Здесь только я и они, — говорит он, отводя взгляд.

— А. — Я чувствую укол любопытства.

Где мама девочек?

И если он холост, значит ли это, что…

Я гоню прочь эту мысль. Я убираюсь отсюда.

Завтра.

Я уеду в город, найду вай-фай, забронирую билет в Грецию, остановлюсь на курорте и заведу роман с кем-нибудь, у кого нет ни ковбойской шляпы, ни привычки читать резюме, ни невероятно сексуальной гусеницы на верхней губе.

— Джой? — Его длинные пальцы машут у меня перед лицом.

— А?

— Ты, должно быть, очень замёрзла. — Он бросает взгляд на камин. — Хочешь, я разожгу для тебя огонь? Или можешь отогреться у меня дома, пока я готовлю бутерброды.

— С ужином и огнём я разберусь сама.

Чем меньше времени я проведу с Джейми Уайлдером, тем лучше.

Меня будит громкий стук.

Я вскакиваю, будто меня ударили электрошокером. Моргаю, разглядывая бледный свет лампы над головой, чувствуя себя дезориентированной.

Где, чёрт возьми, я?

Потом всё разом накатывает: кожаные штаны на снегоходе, Джейми с его усами, как у велосипедиста, и много-много вина после того, как я пыталась заставить себя плакать, режа лук и вдыхая его пары. Слёз, впрочем, не было. Может, я и впрямь снежная королева.

Горло горит от морозного воздуха и, возможно, ещё от чего-то.

Стук раздаётся снова, на этот раз чаще.

— Прости, что бужу, но, кажется, одна из моих важенок начала рожать.

Я мгновенно протрезвела. Роды. Роды у северного оленя.

Я кутаюсь в одеяло и распахиваю дверь. На пороге — Джейми в фланелевой пижаме и зимней куртке, с фонариком и сумкой в руках.

— Мне очень жаль, Джой. Я бы не стал тебя будить, если бы не случай крайний. Она издаёт низкий протяжный звук, а наша прежняя ветеринар Кэти, которая переехала во Флориду в прошлом месяце, говорила, что такие звуки обычно означают начало, и… — Он замирает на полуслове, рот приоткрыт. Его глаза становятся очень-очень круглыми.

Я слежу за его взглядом, опускаю взгляд и...

О. О нет.

Луч фонаря направлен прямо на меня, и моя красная шёлковая ночнушка, оказывается, очень, чрезвычайно, катастрофически прозрачен при прямом свете. Виден контур всего.

Его кадык дернулся.

Одно безумное мгновение мы оба не двигаемся.

— Я помогу, — говорю я. — Дай мне секунду одеться.

— Верно. Да. Одежда. — Его голос звучит сдавленно. — Хорошая мысль. Одежда — это… да. — Он пристально смотрит в точку где-то позади моего левого плеча.

Я захлопываю дверь, не дав его фразе превратиться во что-либо внятное.

У меня пылает лицо. Всё тело в огне. Я только что открыла дверь практически голой перед Джейми Уайлдером, пока у него настоящая чрезвычайная ситуация, и теперь он всё видел, и мне предстоит принять роды у оленя, зная, что он всё видел, и...о боже.

— Сосредоточься, — шиплю я себе.

Все шесть моих чемоданов распахнуты. Их содержимое разбросано повсюду. Я замечаю штаны от халата и натягиваю их поверх ночнушки. Сверху — старый худи ещё со времён ветучилища.

— Готова, — объявляю я, выходя на улицу.

— Спасибо, правда. — Он уже идёт по снегу к сараю, луч фонаря прорезает темноту.

— Всё в порядке, — перебиваю я, подбегая к нему. Утренний воздух мгновенно протрезвляет. — Это буквально моя работа.

— В четыре утра?

— Детёныши не сверяются с часами.

Он бросает на меня взгляд. Всего лишь короткий, но я его ловлю. То, как его глаза опускаются на долю секунды, прежде чем он резко отводит их вперёд.

У меня в животе происходит что-то сложное.

— Итак, — говорю я, лихорадочно перебирая в памяти все вопросы, которые я задала бы клиенту с беременным животным, — на каком она сроке?

— Почти семь месяцев. Кэти сказала, что роды могут случиться в любую минуту в этом месяце.

— Хорошо. — Я рада, что он добавил последнее, потому что я на самом деле не знаю, сколько длится беременность у северных оленей. — Животные обычно рожают весной? Почему она беременна?

Джейми снова оглядывается на меня.

— Мы годами пытались её оплодотворить, но ничего не выходило. В этом году мы переместили её в загон, и, конечно же, один из самцов сделал своё дело.

Он распахивает боковую дверь в сарай.

— Вау. Он огромный, — поражаюсь я.

— Почти пять тысяч квадратных футов, — в его голосе слышится оттенок гордости.

Сарай прямоугольный, по обеим сторонам идут длинные ряды деревянных стойл, а на обоих концах — широкие раздвижные ворота. В глубине громоздятся штабеля тюков сена высотой с два автомобиля, рядом — небольшая комната с инвентарём и офис, из окна которого льётся слабый свет лампы.

Внутри теплее, чем я ожидала. В стропилах гудит обогреватель, наполняя воздух мягким механическим гудением.

Центр занимает просторный загон. Группа северных оленей жуёт люцерну. Все двадцать пар глаз с любопытством уставлены на меня.

Они более поджарые и меньше, чем лошади, которые бегают по Сентрал-парку, но всё же крепко сбитые для жизни на холоде, с широкой грудью и густой, лохматой шерстью, которая переливается оттенками серого, коричневого и кремового, когда они двигаются. У некоторых рога такие широкие, что они, наверное, могли бы опрокинуть турникет в метро, даже не стараясь.

Воздух густой от запаха сена и навоза, и, что странно, я нахожу его почти уютным. Пахнет жизнью.

По спине бежит неприятный, ползущий мурашками холодок. Неужели всех этих животных сегодня убьют?

— Обычно стадо зимой пасётся на пастбище сзади, но эти ребята подхватили какую-то желудочную хворь. Я держал её отдельно от стада, боясь, что она заразится. Собирался попросить тебя о помощи, но…

Он пытается вызвать во мне чувство вины из-за того, что я хочу уехать, ведь он ввёл меня в заблуждение?

Правда, если я уеду, эти олени могут остаться без должного ухода, но это не моя ответственность.

Низкий протяжный звук доносится из ближайшего стойла, отвлекая меня от внутренних моральных терзаний.

— Она здесь, — говорит он.

— Как её зовут? — спрашиваю я, подходя позади его широких плеч.

— Арриетти.

Я подхожу к Арриетти с протянутой рукой, пока Джейми наблюдает у входа. Она стоит в глубине загона над грудой сена, с любопытством раздувая ноздри, обнюхивая меня.

Она высокая — мне легко по пояс, с мощными плечами и ногами. Готова поспорить, она весит около трёхсот фунтов. Два изящных рога изгибаются от черепа, закручиваясь больше назад, чем в стороны. Их концы тупые, но всё ещё смертоносные. Куда более пугающие, чем домашние кошки, которые обычно мурлыкают под моими пальцами.

— Привет, мамочка, — тихо говорю я, поглаживая её морду. — Я Джой. Мы пройдём через это вместе, хорошо?

Она смотрит на меня и моргает. Её длинные, элегантные ресницы придают ей мило-задумчивое, почти кукольное выражение.

— Она умница, — добавляет Джейми.

Я начинаю плановый осмотр. Осторожно подойдя к её боку, я мягко надавливаю на её тёплый круглый живот. Её шерсть мягкого, землисто-коричневого цвета, темнее вокруг морды и ног, грубая сверху, но на удивление шелковистая снизу.

Я осторожно приподнимаю её короткий хвост.

— Шейка матки не раскрыта. Дай мне сходить за стетоскопом, я вернусь.

— А, Кэти оставила тебе свою сумку на всякий случай. — Джейми протягивает мне кожаную сумку, расползающуюся по швам. Я достаю оттуда стетоскоп, пожелтевший от ушной серы. Я морщусь и как могу лучше протираю резиновые наконечники.

Я приседаю на корточки и прикладываю холодный металл к груди Арриетти, слушая её сердцебиение. Она переминается, пережёвывая с тихим фырканьем.

— Здесь всё в порядке, — бормочу я, затем приседаю чуть ниже. — Она меня не лягнёт?

— Никогда раньше не лягалась. Она выросла в контактном зоопарке, так что очень хорошо воспитана.

Я колеблюсь, затем перемещаю стетоскоп на её живот.

— Нет никакого шанса, что Кэти оставила аппарат УЗИ?

— Нет, — отвечает Джейми, потирая усы. — Денег никогда не было, так как мы заповедник и всё такое.

— Заповедник? — переспрашиваю я, резко оборачиваясь к нему.

— Да? — Он смотрит на меня. — Ты же не думала, что я их ем?

— Я не знала. Мы чужие люди.

Джейми смотрит на меня, затем разражается смехом. Не вежливое хихиканье, а полнокровный, давящийся от смеха хохот.

— А представила бы? — Он снимает ковбойскую шляпу, взъерошивая волосы под ней. — Это был бы просто пиздец.

— Ещё какой, — я выдыхаю воздух, который держала в груди с тех пор, как застала Паркера два дня назад. — Я думала, ты заставишь меня колоть им гормоны, перед тем как отрубить им головы.

— Жуткий у тебя ум. — Джейми строит полу-впечатлённую, полу-стоит-ли-мне-бояться-эту-женщину гримасу. Он сокращает расстояние между нами, сапоги хрустят по соломе. Он прикладывает руку в перчатке к груди. — Могу заверить тебя, что я никогда не ел северного оленя. Иногда, к тому моменту, как я спасаю этих малышей, всё, что я могу сделать, — это обеспечить им комфортные последние дни. Условия, в которых люди содержат этих животных, ужасны.

— Что ж, в следующий раз, может, начни с «заповедник», — огрызаюсь я, пытаясь не улыбнуться. — Вместо того чтобы зловеще говорить, что тебе «нужна помощь с оленями».

— Справедливо.

Я закидываю волосы за уши.

— Так все эти зверушки там — спасённые?

— Ага. Перенял дело от отца, когда он вышел на пенсию. С самого детства мы забирали оленей из ужасных условий. Плохо оплачивается, но чувствуешь себя хорошо. Ты была бы шокирована, как люди с ними обращаются.

Обеспокоенность в его голосе настоящая, как и боль в моей груди. Я бы заботилась о животных, даже если бы разорилась на этом.

Выходит, Джейми и впрямь может быть хорошим человеком.

Похоже, операция «Новогодний Роман» снова в игре.

— Я бы не была шокирована, — тихо говорю я. — Ты говоришь с тем, кто еженедельно зашивает запущенных питомцев.

Его выражение смягчается.

— Полагаю, мы оба в бизнесе починки того, что ломают другие.

Эти слова попадают в точку, которую я не готова трогать.

Арриетти снова издаёт протяжный звук, низкий, горловой, который эхом отдаёт под стропилами, и бьёт левым копытом, вибрация проходит по деревянному полу.

— Верно. Возвращаемся к работе. — Я прижимаю стетоскоп к её груди, сначала с левой стороны, находя митральный клапан. Шумов нет. Затем я провожу руками по обеим сторонам её живота, мягко надавливая сквозь густую зимнюю шерсть. Я ищу что-нибудь необычное — слишком твёрдое, слишком мягкое, что-то, что кажется не на своём месте. И затем я нахожу это — твёрдую выпуклость с правой стороны, что-то упругое давит на мою ладонь. Копыто, возможно. Или нос.

— Нет ничего лучше, чем принимать роды, — говорю я, оглядываясь через плечо.

Джейми прислонился к воротам загона, скрестив руки на груди, одна нога в сапоге закинута на нижнюю перекладину. Рабочий свет сверху выхватывает щетину на его скулах.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Арриетти прерывает его долгим, раскатистым и абсолютно впечатляющим рыганием, которое, кажется, начинается где-то у её копыт и катится вверх по всему пищеварительному тракту, словно гром. Затем она тычет носом в рукав моей куртки, оставляя слизистый след, и невозмутимо отходит к своей кормушке в углу, словно ничего не произошло.

Я хохочу.

— У неё просто были газы. — Я смотрю, как Джейми зажимает нос рукой. — Хм, а я думала, у такого деревенского парня, как ты, нос покрепче.

Он разражается громким смехом.

— Ты мне нравишься, Джой. — Должно быть, шок написан у меня на лице, потому что он добавляет: — Полагаю, тебе такое часто не говорят.

— В хорошие дни — говорят.

Когда на меня не валят вину за то, что я не могу контролировать. Когда я не разносчик плохих новостей. Когда я не пересматриваю каждое своё решение.

— Должно быть, жизнь ветеринара — не сахар. — Джейми подходит к Арриетти и чешет её за ухом, как раз в том сладком месте, где пушистая шерсть встречается с бархатистой кожей.

— Она трудна, но того стоит.

— Теперь, когда ты знаешь, что я не какой-то глухой мясник, ты останешься и поможешь?

Я на мгновение опускаю взгляд. Я ему ничего не должна, но я не хочу провести весь месяц в обмане. Если у этих оленей есть шанс получить настоящий уход от опытного ветеринара по крупным животным, они должны его получить.

Чувство вины подползает к горлу, пока мой язык не начинает распухать.

— Я должна кое-что сказать тебе. — Я говорю тем голосом, которым сообщаю владельцам о результатах операции их питомца. — Я ветеринар для мелких животных. Знаешь, кошки, собаки, изредка хомяки. Я работала с сельскохозяйственными животными всего один месяц за всю свою карьеру.

Он пожимает плечами.

— Ну, сейчас ты выглядела так, будто знаешь, что делаешь.

— У неё просто были газы. Тебе следует вызвать профессионала, когда она действительно будет рожать.

Он делает шаг ближе, и вдруг пространство между нами становится напряжённым.

— Но ты была готова помочь, даже если бы она рожала.

— Это моя клятва, — тихо говорю я. Не принять боль. Защищать тех, кто не может говорить. Никогда, ни за что не сдаваться. — Но ты куда больший профессионал, чем я. — Я ожидала большего сопротивления, но звучит так, будто ему всё равно. — Почему ты не злишься?

— Потому что я так и думал. Твоё резюме кричит о «городском ветеринаре». Честно, выбор был либо ты, либо никто. Я предпочту того, кому не всё равно, даже если придётся притворяться.

Мне нравится, что он мне безоговорочно доверяет.

— Ты что, вставил моё резюме в рамочку? — прищуриваюсь я на него.

Он ухмыляется.

— Я распечатал его на настоящей бумаге. Это практически одно и то же. — Из моей груди вырывается короткий смешок. — Объявление висело месяц, прежде чем ты ответила. Я отчаялся, купил книги. Я бы гораздо лучше хотел, чтобы здесь был кто-то, кто знает чуть больше меня.

Я смотрю на Арриетти. На Джейми, который так нежно гладит её по голове.

Я могла бы продержаться месяц в Крэнберри-Холлоу. Вернуться в город с коллекцией фактов о северных оленях и, надеюсь, с пикантной историей о ковбое на олене. Я могла бы не спеша найти идеальную квартиру в городе, чтобы начать новый год.

— Мне нужно будет съездить в город, — говорю я. — Скачать несколько учебников. Связаться со старыми профессорами и подтянуть теорию. Ты сказал, что покупал книги. Я бы хотела их посмотреть.

— Это значит «да»?

— Не радуйся раньше времени.

Широкая улыбка расползается по его лицу, морщинки лучами расходится от уголков глаз.

— Уже поздно.

Дорога на Крэнберри-Холлоу — это улица с односторонним движением, по обе стороны от которой на мили тянется свежий снег, выпавший прошлой ночью во время метели. Лед поблескивает на утреннем солнце, словно крученые алмазы, и я изо всех сил стараюсь не замечать, как хорошо Джейми выглядит при естественном освещении.

Одна его рука лежит на руле, другая — на рычаге коробки передач. Его ковбойская шляпа надвинута пониже, а пижама с утра была заменена на комплект одежды, в точности повторяющий вчерашний. Пока я разбирала свой бардак, я нашла практичные джинсы, свитер и пару ботинок Blundstones.

— Ты уверен, что с ней всё будет в порядке? — спрашиваю я, уставившись в детскую камеру, которую Джейми установил в свободном стойле в хлеву. Джубилит не шелохнулась с моего ухода. Она просто смотрит в стену, словно одержимая. По крайней мере, в хлеву есть отопление.

— С ней всё хорошо, — говорит Джейми. — А что ты с ней делаешь, когда идешь на работу?

— Она ходит со мной. В долгие дни спит под моим столом. Дома спит в моем гардеробе для обуви.

Уголки губ Джейми поползли вверх в улыбке, и та часть меня, что готовилась к сарказму или осуждению, смягчилась, словно масло, оставленное на столе.

— Твой кролик спит в гардеробе?

— У нее тревожность. Я разрешаю ей делать всё, что она захочет. — Я стучу пальцем по экрану. — Просто иди к свитеру, малышка. Он пахнет мной.

— Я помню, как в первый раз отвез своих девочек в школу. Просидел всё утро на парковке, пытаясь не заплакать. Но не волнуйся, твоя крольчиха в хороших руках. За ней присмотрит Арриетти.

О, великолепно. Он еще и плакса. И почему-то это делает его еще привлекательнее.

Что со мной не так?

— Спасибо, — говорю я, бросая взгляд на монитор. — Она просто очень важна для меня.

— Понимаю. — Он переключает передачу, и я слежу за движением его руки. — Но…

— Уф, не говори этого.

— Чего?

— «Ты не познаешь настоящей любви, пока у тебя не будет собственных детей».

— Я не это хотел сказать. — Он бросает на меня взгляд, в котором пляшут искорки веселья. — Я хотел сказать, что если ты не оторвешься от радионяни, тебя укачает. А я только оттер какую-то дрянь, которую девочки сделали в школе, с этих сидений.

— Ты просто ходячий папаша.

— Ни за что на свете не променял бы это.

— Настоящий Ганди.

— «Там, где есть любовь, есть и жизнь».

— Ты знаешь Ганди?

— Нам необязательно получать столичное образование, чтобы уметь читать.

— Я не это имела в виду…

— Расслабься. — Он снова смотрит на меня, и на этот раз его взгляд задерживается достаточно долго, чтобы мой пульс запрыгал. — Я просто прикалываюсь над тобой.

Я переключаюсь с детской камеры на приложение с заметками, где я уже составляю списки, приоритеты, цели и материалы, не покрытые ушной серой, которые нужно заказать.

— Ты с утра сказал, что с финансами туго? — спрашиваю я, делая вид, что меня совершенно не трогает то, как выглядят его руки на руле.

— На самое необходимое хватит, но ничего особо шикарного. Уж точно не могу платить себе столько, чтобы начать откладывать на образование девочек.

— А ты просишь пожертвований в соцсетях? — говорю я, сохраняя деловой тон. — Так собирают средства для моей клиники, и это очень успешно.

Он поворачивается, сдвинув брови. Между глаз у него появляются две глубокие морщины, и я нахожу их невероятно сексуальными.

— Нет, всё осталось, как было у моего бати. Только местные пожертвования и государственные программы. — Он смотрит на меня оценивающе. — А соцсети я вижу только тогда, когда мои девочки включают YouTube.

— Джейми, слушай. Сделай фото себя с голым торсом, держащим на руках малыша Арриетти через несколько недель, и ты станешь вирусным. Запомни мои слова.

— Мне голым торсом светиться ради просмотров или только для тебя?

Мой рот открывается и закрывается. Он определенно флиртует. А мой мозг тем временем не предлагает мне абсолютно ничего в ответ. Чистый бланк. Вращающийся кружок смерти. Версия флирта Паркера заключалась в том, что я хлопала в ладоши, смотря повторы его баскетбольных матчей за колледж, и говорила: «Вау, классный бросок, малыш». Не то чтобы этот навык можно было применить в данной ситуации.

Может, позже я почитаю статьи о том, как флиртовать, не звуча при этом как ученица средней школы. А пока у меня есть работа, на которой нужно сосредоточиться.

— Я просто шучу, Док, — говорит он своим до глупости обаятельным тягучим говором.

Док.

Ни один мужчина в городе не говорил это так. Большинство из них вообще еле это произносили.

— Ладно, Ковбой, — говорю я саркастически, но он лишь касается пальцами полей шляпы. Пожалуй, я могу закупить материалы из своего благотворительного бюджета на этот год. У меня полно денег.

— Итак, — меняю я тему. — Как долго эти олени болеют?

— Разве у тебя в том списке недостаточно дел на сегодня?

— Нет. Это легкий день. Обычно к этому времени я уже кастрировала трех животных, приняла шесть пациентов и готовлюсь к утренней чистке зубов у собаки.

— И всё?

— Ну, в некоторые дни я прихожу пораньше. — Я уставилась на приборную панель, сплошь покрытую мультяшными наклейками.

— Я пошутил. Ты за пару часов делаешь больше, чем я за весь день.

— У тебя есть дети и самая настоящая ферма. Думаю, твоя неделя многого стоит.

— Я сегодня просто помогаю в школе у девочек.

— Именно. Большинство родителей мечтали бы об этом. — По крайней мере, я так думаю. Надеюсь, когда-нибудь и я смогу.

Его выражение лица смягчается.

— Возможно. Ты сосредоточься на беременности. Поговорим про оленьи желудки завтра.

— Если я работаю на тебя…

— Со мной.

— …то ты должен знать, что я оказываю полный спектр услуг. — Я поднимаю подбородок. — Я не признаю полумер.

— Можно тебя кое о чем спросить?

У меня в животе всё сжимается.

— Конечно.

— Это нормально, когда городские клиники закрываются на такой долгий срок? На праздники?

Полуправда срывается с губ, прежде чем я успеваю остановиться.

— Ремонт. — Я вдавливаю ноготь в ладонь. — Во всем здании. Сущий кошмар.

— Тогда мне повезло. — Он барабанит пальцами по рулю. — Получить сверхквалифицированного городского ветеринара для моей затерянной в глуши операции.

— Тебе повезло, — безжизненно повторяю я.

Наступает секунда молчания. Мой взгляд скользит на заднее сиденье. Два детских кресла, розовое и фиолетовое. Расческа, застрявшая между подушками. Заколки в форме бабочек, разбросанные по коврикам. Плетеная корзинка, опрокинутая набок, рассыпавшая сухарики «Голдфиш» и соки с трубочками.

Свидетельства всей его жизни, непринужденные и простые.

Я снова поворачиваюсь вперед и изучаю экран телефона — три деления сети, новых сообщений нет — затем блокирую его. Разблокирую. Снова блокирую.

Мы сворачиваем на Мейн-стрит, единственную улицу, застроенную старыми викторианскими зданиями всех цветов радуги: рубиново-красными, электрически-синими и тошнотворно-зелеными, как антифриз. Ажурные карнизы на каждом доме утопают в толстых гирляндах рождественских огней, а крыши укрыты снегом, выпавшим прошлой ночью. Сугробы громоздятся вдоль тротуаров, в некоторых местах по четыре фута в высоту, куда сгребли снег снегоочистители, всё еще нетронуто-белые, но усыпанные случайными веточками и сучьями. Мы проезжаем мимо пекарни с запотевшими окнами и универсального магазина, к дверям которых ведут свежие следы.

Это агрессивно идиллично. Мне противно, насколько мне это не противно.

— Нужно забрать девочек около трех, — говорит Джейми, выдергивая меня из моей халмарковской спирали. — Я представлю тебя Уинни — это моя сестра — а потом заеду за тобой.

— У тебя тут целая банда братьев и сестер или только она одна?

— Только Уинн. — Он бросает на меня взгляд, и в этих зеленых глазах есть что-то до досадливости проницательное. — А что насчет тебя? Семья? Я полагаю, раз ты здесь на все праздники, может…

Я хмурю брови.

— Ты хочешь сказать, что я нежеланна?

— Что? Нет…

— Неспособна строить планы?

— Я не… — Он выглядит настояще смущенным. Хорошо. — Я вижу, это щекотливая тема.

— Люди, с которыми я близка, путешествуют.

— Понял. — Его голос смягчается. — Значит, ни с кем не связана?

Погодите. Погодите. Он спрашивает для себя? Мой пульс учащается, и это опасно похоже на надежду, что глупо, потому что я сейчас — эмоционально раздавлена, а этот мужчина, вероятно, собирает женские номера телефонов, как его дочки — заколки для волос.

— Ни с кем не связана, — говорю я, стремясь к непринужденности, но получается отрывисто.

— Отметил.

И всё? Отметил? Что это вообще значит?

— Если школа недалеко, я могу встретиться с тобой там после того, как закончу в кафе, — быстро говорю я. — Эти ноги созданы для ходьбы. Плюс, после вчерашнего приключения на снегоходе, мне не помешает размяться.

— Две мили. И обещают еще снег.

Я отмахиваюсь.

— Я родом с Северо-Востока. Думаю, я справлюсь. Что худшего может случиться? Меня вытащат из канавы какой-нибудь олений ковбой? — Я позволяю себе улыбнуться. — А, погоди…

— Всё равно безопаснее, если я за тобой заеду.

— Джейми. Мне нужно двигаться, или я взорвусь.

Он вздыхает, словно знает лучше.

— Она просто вниз по дороге от кафе. Не пропустишь.

— Видишь? — Я ухмыляюсь. — Это было не так уж сложно.

Он паркует машину и задерживается, одной рукой держа ключи, всё еще торчащие в замке зажигания.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. — Но он смотрит на меня, и это не похоже на «ничего». — Просто… спасибо, что делаешь это. Правда.

Что-то тлеющее и нежеланное разворачивается у меня в груди. Я немедленно давлю это в зародыше, выпрыгиваю из его черного пикапа «Шевроле» и окидываю взглядом кафе «Carp-e Diem», расположенное в трехэтажном голубом доме, с рыболовными сетями, перекинутыми через серебристые перила лестницы, словно паутина. Деревянная вывеска в виде окуня над дверью гласит рукописными буквами: «ЛОВИ РЫБУ УДАЧИ!».

Я захожу внутрь, за мной следует Джейми. Первое впечатление — будто попал в магазин товаров для рыбалки «Bass Pro Shop», которым владеют и управляют патологические собиратели хлама. Каждый сантиметр медового цвета стен увешан фотографиями рыб, скульптурами рыб и безделушками в виде рыб. Тут есть резные сомы, вязанные марлины, колокольчики из пескарей, свисающие с деревянного вентилятора под потолком, и как минимум три чучела рыбы.

— Вау, — тихо говорю я.

— Впечатлилась? — спрашивает женщина за стойкой. Она примерно моего возраста, может, чуть младше, и на ней серьги в виде лосося. Ее вьющиеся светло-каштановые волосы до плеч заколоты клетчатыми бантами, а на фартуке написано: «Улов дня». — Я… — Я ищу что-нибудь дипломатичное. — Мне нравится последовательно выдержанная тема.

— Один раз в пять лет сказала одному человеку, что мне нравятся рыбки. — Она вскидывает руки в шутливом отчаянии. — И вот я теперь рыбная леди из Крэнберри-Холлоу. Нелегкая это ноша. — Но она ухмыляется, явно в восторге от своей водной империи.

— Привет, Уинни, — говорит Джейми. Он кивает в сторону резной розово-серебристой рыбы-фугу, висящей на стене. — Пополняешь коллекцию, я смотрю.

— Ага. Нашла на eBay. Ввязалась в войну ставок, которая длилась до двух ночи. Какой-то урод из Портленда всё взвинчивал цену, но я его пересидела. — Она сжимает кулак. — Мисс Пуф теперь моя.

— Значит, у вас тут все-таки есть современная почтовая система, — говорю я, бросая взгляд на Джейми.

Глаза Уинни бегают между нами, любопытные и восхищенные.

— О-о-о, у нее есть и шуточки, и настрой. Ты мне уже нравишься. — Она барабанит пальцами по потрепанной деревянной стойке. — До нас вечность идет, но та эйфория, когда наконец приходит коробка, которую ты заказывала три месяца назад? Полный восторг.

— Джой проведет здесь день, чтобы поработать над кое-какими исследованиями, — говорит Джейми.

— «Исследования» звучит как «кофе». Что будешь?

— Вы делаете латте на овсяном молоке? — спрашиваю я.

— Дорогуша. — Уинни хихикает, словно я только что спросила, не завезла ли она икры… хотя я бы не удивилась, если бы так и было. — Единственное молоко, которое у нас есть, это от Джози на заднем дворе. — Она говорит так, будто она вдвое старше, но в этом есть своя прелесть.

— А Джози — это…

— Городская корова, — отвечает она. — Мы сами пастеризуем молоко, наверное, оно для тебя полезнее, чем овес.

Я определенно в «Сумеречной зоне».

— Я вчера отвез картонку овсяного и соевого молока Кэтии, — говорит Джейми. — Оно должно быть сзади.

— Не видела его с утра, но дай-ка проверю. — Она исчезает в дверном проеме, увешанном — как вы уже догадались — бусами в форме рыбок.

Я поворачиваюсь к Джейми.

— Ты заказал специальное молоко? Этого не было в моих обязанностях.

Он пожимает плечами, но шея его заливается румянцем.

— Подумал, вам, городским, по нраву ваши заменители молока. Решил, что, возможно, ты захочешь иногда бывать в городе. Сошла бы с ума, если бы всё время сидела в домике.

У него был всего один день с тех пор, как он узнал, что я буду здесь, а он уже закупил для меня холодильник и кафе.

— Это очень внимательно с твоей стороны.

Прежде чем он успевает ответить, возвращается Уинни, торжествующе держа голубой пакет.

— Нашла! Катия спрятала его за Мамой Джамой.

— Еще одна корова?

— Наша закваска для хлеба, глупышка. Она капризная. Ей нужна собственная полка.

— Ясно.

— Как обычно, Джейми? — спрашивает Уинни, уже наливая.

— Ага. — Он принимает предложенный ему стаканчик навынос, нюхает и смотрит на нее с подозрением.

Уинни кокетливо улыбается.

— Это просто черный кофе.

— Уинни обожает подшучивать над людьми. В прошлый раз она налила мне теплого сливового сока.

— Зато твою систему прочистило, да?

— Будь с ней поласковей, — предупреждает Джейми, и его взгляд, почти защитный, скользит по мне. — Я серьезно.

— И где же в этом веселье? — Но Уинни уже готовит эспрессо для моего латте, ухмыляясь, как Чеширский Кот.

Джейми касается полей шляпы.

— Увидимся позже, Док.

— Увидимся, Ковбой.

Он задерживается, пятясь прямо в подвешенные над дверью колокольчики из пескарей, которые жалобно звенят. Мы все делаем вид, что не заметили.

— Какое неловкое прощание, — фыркает Уинни, поправляя овальные очки на носу. — Итак. Ты и мой братец, а?

— Что? Нет. Я его временный ветеринар. Вот буквально и всё.

— М-м-м-да, — тянет она, совершенно не веря. — И он просто так, случайно, закупает специальные виды молока для всех своих сотрудников?

— Я не… мы только вчера познакомились…

— О боже, ты краснеешь. — Уинни выглядит в восторге. — Это потрясающе. Джейми никогда не краснеет. А ты заставила его покраснеть перед уходом. Я видела.

— Можно мой кофе, пожалуйста?

— Четыре доллара.

Я замираю с картой наготове.

— Вообще-то, это разумно.

— Добро пожаловать в жизнь в маленьком городке, городская девчонка. — Она протягивает мне латте через стойку. На пенке — рисунок в виде рыбки, конечно же. — Ты живешь в домике Джейми сзади?

— Да?

— Это была старая фотостудия его жены. Ты первая, кто остановился там с тех пор, как она умерла.

— Она умерла?

— Ее призрак до сих пор там бродит. — Уинни вздыхает, опускает лицо, а затем резко поднимает его. — Да шучу я. Никаких призраков.

У меня в животе всё сжимается.

Я предполагала, что она ушла, а не… умерла.

Мне хочется спросить подробнее, но неловко лезть не в свое дело. Те фотографии на Craigslist — с идеальным светом в час золотого часа — должно быть, сделала его жена.

До.

— О. Это… мило. — Слова вышли не те. Я хотела сказать: «Это ужасно», но мой рот сказал: «Это мило», и теперь я хочу залезть в одно из чучел морских существ и спрятаться. Это так неловко, что у меня аж живот свело. — Я просто… — я неопределенно жестом указываю на столик, — спасибо за кофе.

Я практически сбегаю к угловому окну, выбирая самый дальний от стойки столик на двоих и втискиваясь в стул со спинкой в форме акульего плавника. Столешница переливается крошечными морскими обитателями, застывшими в прозрачной эпоксидной смоле, они плывут в бесконечном кругу под моими руками, пока я сижу лицом к стене, потому что зрительный контакт сейчас кажется невозможным. Только я устроилась, рыба на стене дергается и оживает, горланя слова песни «Don't Worry, Be Happy».

Я взвизгиваю, и латте чуть не проливается мне на руку.

Механическая челюсть щелкает в такт, ее мертвые глаза смотрят мне в душу, а роботизированный голос сулит счастье, которого я определенно не чувствую.

Снова и снова.

За стойкой Уинни начинает подпевать и пританцовывать, закрыв глаза, словно это ее любимая песня.

Я в самой страшной лихорадочной грезах вегетарианки.

Я смотрю на нее. И на нее.

Когда песня заканчивается, она говорит:

— Бомбит каждый раз.

— Ладно.

Я открываю ноутбук и запускаю вкладки с привычной эффективностью: осложнения беременности у оленей, протоколы экстренного кесарева сечения, пищевые потребности.

Это я понимаю. Анатомия. Дозировки. Дифференциальные диагнозы. Чистые, ясные проблемы с решениями, подкрепленными исследованиями.

А не… чувства.

Или умершие жены.

Или то, почему заботливость Джейми насчет овсяного молока вызывает боль в груди.

В ту же секунду, как я открываю почту, чтобы написать старому профессору, Уинни спрашивает:

— Ты пробовала клюквенный хлеб?

— Наверное, — говорю я, не отрываясь от ноутбука.

— В какой части Нью-Йорка ты живешь? Я была там всего пару раз на концерте и потому что познакомилась с парнем в приложении для знакомств. Он жил в буквальном гардеробе, но у него был пирсинг в брови, когда это еще было в моде, так что я смирилась.

— Прости, Уинни. Мне нужно поработать.

— О. Хорошо. — Она поворачивается к стойке. — Ладно.

— Я не… я не пытаюсь быть грубой. Просто я обычно не разговариваю с людьми, когда занимаюсь исследованиями.

Она что-то напевает, не глядя на меня. У меня в животе всё падает. Отлично. Мне удалось оттолкнуть единственного человека в радиусе пятидесяти миль, кто продает кофеин. Что абсурдно. Она — незнакомка с нездоровой одержимостью рыбой и которая когда-то считала пирсинг брови крутым.

И всё же, возможно, я могла бы попытаться. Мой босс — мой единственный друг. Не убило бы меня завести новые связи.

Я открываю на ноутбуке статью: «Как заводить друзей во взрослом возрасте».

Первый совет: Сделайте комплимент тому, что им дорого.

— Мне нравится вот эта, — говорю я, указывая на кривоватого марлина, оседлавшего черепаху возле кофемашины.

Она заглядывает через плечо и улыбается.

— Я ее сделала.

— О. — Комплимент сделан. Заказать углеводы, шаг второй? — Можно мне попробовать твой клюквенный хлеб?

— Я уж думала, ты никогда не спросишь.

— Эй. — Мой голос звучит слишком громко. — Мне нужно извиниться.

Она смотрит на меня из-за витрины с выпечкой, удивленная.

— За что?

— За то, что я… — я неопределенно жестикулирую в свою сторону, — странная. И резкая с тобой. Я тут как рыба на берегу, и единственное, о чем я обычно говорю с людьми, это съела ли их кошка нитку, есть ли у их собаки глисты или должен ли я сказать им, что их хомяку осталось жить часов шесть. — Я сейчас говорю слишком быстро, но словесная диарея не останавливается. — Так что мои социальные навыки примерно так же хороши, как мои навыки флирта, которые катастрофически ужасны. Я одна, меня недавно бросили, и мой самый близкий друг — Мириам, владелица клиники, где я работаю, так что это должно рассказать тебе всё о моих жизненных выборах.

Уинни смотрит на меня секунду. Затем она наклоняется под стойку и достает бутылку «Бейлис».

— О, милая. — Все ее лицо смягчается. — С этого надо было начинать.

Она наливает щедрую порцию в свежую чашку с кофе, приносит ее мне, затем наливает и себе. Она устраивается на стуле напротив меня, поставив наполовину пустую кружку на стол.

— Сейчас десять утра, — слабо возражаю я.

— А ты только что сказала мне, что твой лучший друг — это твой босс, и тебя бросили во время праздников. — Она поднимает свою кружку, обычную толстую белую кружку для закусочных с большими печатными буквами «Carp-e Diem» и женщиной, ловящей рыбу на крючок. — Если это не повод для утреннего «Бейлиса», то тогда ничего не повод.

Я беру свою идентичную кружку и чокаюсь с ней. Тепло просачивается в ладони.

— Спасибо.

— Если это чего-то стоит? У тебя неплохо получается. Лучше, чем у последнего городского, что заезжал — какого-то техно-брата на «цифровом детоксе», который жаловался, что у нас слишком медленный Wi-Fi, и спрашивал, нет ли у нас SoulCycle.

Из меня вырывается смех — самый неожиданный и искренний.

— Вот и она. — Губы Уинни расплываются в ухмылке, с самыми четкими ямочками Амура, что я видела, покрытыми темно-алой помадой. — Кстати, до фермы Джейми в это время года посылки не доходят, так что если тебе что-то понадобится, можешь использовать мой почтовый ящик.

— Спасибо.

— Итак. Недавно бросили. Насколько недавно? Типа, раны-еще-свежи недавно или я-поцарапала-его-машину-ключом-и-чувствую-себя-отлично недавно?

Я делаю долгий глоток кофе с «Бейлисом».

— Нашла его в постели с кем-то, одетым в сексуального Гринча. Два дня назад. В нашей квартире.

— Господи. — Уинни доливает мне в кружку, не спрашивая. — И дай угадаю. Его звали Картер? Брэд? Хантер?

— Паркер.

— Конечно, Паркер. — Она говорит это с таким отвращением, что я почти снова улыбаюсь. — Финансовый брат? Носил топсайдеры без иронии?

— Он вел подкаст и раньше играл за «Бруклин Нетс». И да, насчет топсайдеров. Без носков.

— Без носков? — Уинни хватается за грудь, словно ее ранили. — Меня сейчас стошнит. У меня реально тошнота.

Из меня вырывается настоящий смех.

— Так, новое правило. — Она упирается обеими руками в эпоксидный стол. — Ты остаешься здесь, сколько захочешь. Бесплатный «Бейлис». Неограниченный клюквенный хлеб. И если нужно выговориться про Паркера Бесноскового, я к твоим услугам. Можем сделать дартс с его лицом. Что угодно.

— Спасибо. Это очень мило.

— А еще… — Уинни наклоняется ближе, глаза блестят. — Мой братец не был ни с кем годами, и он ни на кого не смотрел так, как смотрел на тебя сегодня утром. Просто к сведению.

— Это не… — Жар заливает мое лицо. — Мы буквально только вчера познакомились, а я сейчас — полная катастрофа…

— Милая. — Уинни поднимает свой кофе с «Бейлисом», словно произносит тост. — Мы все катастрофы. Некоторые из нас просто прячут это за декором в виде рыб и ирландскими сливками.

Два часа спустя я отправила три письма старым профессорам, скачала столько PDF-файлов про акушерство у оленей, что хард-драйв мог рухнуть, и заказала примерно на шестьсот долларов ветеринарных материалов на почтовый ящик Уинни.

Я также узнала всю жизненную историю Уинни.

Она взяла на себя управление магазином в тот же день, когда ей исполнилось восемнадцать, от мамы своей подруги, которая сбежала с каким-то инструктором по йоге. Она встречалась с каждым подходящим мужчиной в городе. Она одержима рыбой, но ни разу в жизни не поймала ни одной. Она верит, что призраки существуют. Я жду, когда у нее закончатся темы для разговора, но этого не происходит. И, что раздражает… мне это вроде как нравится. Она интересная. Прирожденный рассказчик. Дружелюбная так, как я забыла, что могут быть взрослые, которые мне не платят.

Последним настоящим другом у меня была Ная еще в Пенне, но после ветеринарной школы она переехала в Сан-Диего, и мы погрузились в странный лимб, где лайкаем посты друг друга в Instagram два раза в год.

Не помню, когда в последний раз так смеялась и не чувствовала себя виноватой из-за того, что работаю недостаточно быстро.

Обеденный ажиотаж наступает около полудня — всего восемь человек, которых Уинни обслуживает так, будто управляет заведением со звездой Мишлен. Она знает заказ каждого, дела каждого, бабушку каждого. Я пытаюсь работать, но постоянно отвлекаюсь на обрывки разговоров.

— Слышал, производство кленового сиропа в этом году упало...

— Ты можешь поверить в то, что Маргарет сказала в книжном клубе...

— У Джейми поселился тот ветеринар из города, вы слышали...

Уши у меня горят, и я прячусь за экраном ноутбука.

Как только последний посетитель — мистер Хендерсон, который потратил двадцать минут, выбирая между черничным и отрубным маффином, — уходит, Уинни плюхается напротив меня с двумя свежими латте.

— Так, на чём мы остановились? Ага. Моя экскурсия по татуировкам.

Она уже показала мне четыре из них: крошечного ската за ухом, каменного краба на запястье, слово «тем не менее» на ребре, а теперь закатывает рукав, обнажая удивительно детализированного осьминога.

Объяснение Уинни о том, почему её татуировка с осьминогом анатомически точна, прерывает звук будильника на моём телефоне.

— О, мне нужно встретиться с Джейми у школы, — говорю я, засовывая ноутбук в небольшой рюкзак.

— Он за тобой не заедет?

— Нет. Пойду пешком. Мне нужен свежий воздух. И прежде чем спросишь — да, со мной всё будет в порядке. Всего лишь немного снега.

Уинни прищуривается, глядя на мои ботинки.

— В таких — нет. Увязнешь в снегу, городская.

— Всё будет хорошо.

Она исчезает за стойкой и возвращается с парой предметов, похожих на деревянные теннисные ракетки с кожаными ремнями.

— Можешь взять их на время.

— Что это?

— Снегоступы. Всегда пожалуйста.

Я смотрю на неё с подозрением.

— Ты меня разыгрываешь?

Уинни просто ухмыляется.

— Если собираешься здесь оставаться, ты должна научиться передвигаться. Ты ещё скажешь мне спасибо.

Дружбе с Уинни конец. Абсолютный, полный, блять, пиздец.

— Блять, — тяжело дыша, бормочу я, переставляя одну снегоступу за другой. Я вся промокла под курткой, а бёдра вопят громче, чем после любой тренировки в Barry's Bootcamp.

Прогулка была приятной. Первую милю.

Разноцветные викторианские домики Крэнберри-Холлоу, переделанные под семейные магазинчики и украшенные до невозможности к Рождеству, создавали ощущение, будто я попала в Ктоград. Даже фонарные столбы были обвиты зелёными гирляндами с красными огнями.

А теперь я уверена, что штурмую Эверест в деревянных теннисных ракетках.

Грудь тяжело вздымается, я подбираюсь к последним ярдам подъёма, чёлка прилипла ко лбу. Наконец достигнув вершины, я вздымаю руки к небу и ликующе кричу:

— ДА! ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ДА!

Триумф длится около двух секунд.

Я поскальзываюсь.

Я барахтаюсь.

Я визжу.

А потом лечу с горы, на которую с таким трудом взбиралась, налетаю на заснеженную лежачую полицейскую, которая катапультирует меня в воздух с таким звуком, от которого любой звукорежиссёр заплакал бы от гордости.

Я закрываю глаза. Готовлюсь к удару. И врезаюсь лицом в сугроб.

Моя душа покидает тело.

А вообще, возможно ли, чтобы соски отмёрзли? Потому что при таких темпах к Новому году они у меня будут выглядеть внутрь.

Я слышу смех и детские голоса.

Я отталкиваюсь, выплёвывая снег, и надеюсь, что с ноутбуком всё в порядке. Близняшки снимают меня на видео.

— Боже мой, я точно это выложу! — визжит одна из дочерей Джейми.

— Погоди, погоди! Сними в слоу-мо! Так будет ещё смешнее!

— Надо добавить тот звук — который «динь-динь-динь»…

Меня за что-то наказывают?

Я здесь меньше суток и уже как минимум два раза чуть не умерла. Могу с уверенностью заявить, что мизинец на левой ноге уже точно отправился в лучший мир.

Джейми делает шаг вперёд, протягивая руку. Я полностью её игнорирую. Он уже слишком много раз вытаскивал меня из снега. Надо же сохранить хоть каплю достоинства.

Я отряхиваюсь, как только что выкупанный золотистый ретривер, обрушивая на его самодовольную физиономию целое цунами из снега.

Его улыбка исчезает под примерно двумя килограммами снега.

— Ой, — безразлично говорю я.

Близняшки просто рыдают, сдваиваются пополам и хватают ртом воздух.

Джейми тихо посмеивается, отряхиваясь, на лице у него оживлённая ухмылка.

— Никогда не видел, чтобы кто-то пытался кататься на лыжах в снегоступах.

Я провожу языком по зубам, сдерживая крик. Мне бы очень хотелось запихнуть его в сугроб.

— Что у тебя на ногах? — Одна из девочек указывает пальцем вниз. Она одета в комбинезон и огромную куртку, из-под чёрной шапки выбиваются две косички.

— Снегоступы? — отвечаю я.

— Пап, а ты в детстве в таких ходил? — Другая девочка смотрит на Джейми, её щёки розовые. — Они выглядят такими старомодными.

— Ваша тётя дала их мне, — говорю я, бросая взгляд на Джейми.

— Я предупреждал, что она любит розыгрыши. — Он жестом указывает на дочерей. — Девочки, будьте вежливы. Представьтесь доктору Уинтерс.

— Привет, доктор Уинтерс. Я Кики, — первая девочка улыбается мне и вертит свою косичку.

— А я Хани.

— Мы близняшки. Нам по десять. — Кики обнимает сестру. — Но я родилась на четыре минуты раньше неё.

Десять. Столько же было мне, когда мои родители расстались, мама рыдала в ванной, а папа складывал вещи в свой «Мерседес».

Я смотрю на них, совершенно остолбенев. Если бы они были домашними кошками, я бы точно знала, что делать. Но настоящие человеческие дети?

Я всегда думала, что хочу детей. Когда-нибудь. В том туманном, теоретическом будущем, где у меня будет всё в порядке. Но теперь, когда передо мной двое детей, ждущих, что я скажу что-нибудь нормальное, я совершенно бесполезная.

— Э-э-э, классные имена.

— Мама и папа обожали мультфильмы «Студии Гибли», поэтому назвали нас в честь любимых персонажей, — с гордостью объясняет Кики. Меня пронзает грусть, когда я думаю о том, что они потеряли маму. Взгляд Джейми отводится в сторону. — Я — из «Ведьминой службы доставки».

— А я — из «Ходячего замка Хаула», — добавляет Ханни, её красный нос шевелится. — Вы их смотрели?

— У меня не так много времени для фильмов. — Я поворачиваюсь к Джейми, ожидая, что он меня выручит.

— Нет! — восклицает Кики. — Вы должны прийти к нам и посмотреть их вместе с нами!

— Может быть, — говорю я.

Ханни смотрит на меня широко раскрытыми, немигающими глазами. Это немного тревожно, словно она пытается заглянуть мне в душу.

— Я бы хотела так же подводить глаза, как вы.

Ха! Наверное, я выгляжу как черт знает что, но я точно знаю, что моя водостойкая подводка не потекла. Настоящая победа.

— Как ветеринару, мне нужна твёрдая рука не только для операций, но и чтобы нарисовать идеальную стрелку меньше чем за минуту каждое утро, — хвастаюсь я.

— Так круто, — выдыхает Кики.

Лицо Ханни омрачается.

— На вечер Крэнберри все девочки будут с мамами, которые помогут им с макияжем и причёской.

Ох. О, нет.

— Тётя Уинн пытается, — быстро добавляет Кики, — но у неё лучше получается печь, чем всякие девчачьи штучки.

— А у бабушки вообще нет помады, — тихо говорит Хани.

Боже, это пробило меня прямо в сердце. Я не могу представить, как можно расти без мамы, которая учит тебя заплетать косички или тайком пробираться в её комнату, чтобы попробовать её помады.

Краем глаза я вижу, как хмурится Джейми.

— Девочки, пошли. Я взял для ужина ваше любимое. У Труди появилась новая партия батата, мы его запечём.

Он явно пытается сменить тему.

Ханни смотрит в землю, теребя лямки рюкзака, и, не успев опомниться, я уже выпаливаю:

— Если папа не против, я могла бы помочь вам с макияжем к этому вечеру. Если я в чём-то и разбираюсь, так это в платьях и косметике. — Я сжимаю губы в подобии улыбки, глядя на Джейми. — И в животных.

Они просияли и запрыгали на месте.

— Боже мой, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — говорят они в унисон.

Я сияю в ответ.

— Вау, я эту технику освоила только к тринадцати.

— Ты не обязана этого делать, — говорит Джейми.

— Я не обязана делать много чего, — говорю я, следуя за ними к грузовику. Я рада уйти от маленькой толпы, собравшейся посмотреть на моё шоу на склоне. — Но вот так вот. Ещё один пункт в моё резюме. Девочки, когда этот вечер?

— В субботу!

Они срываются с места, уже споря о том, хотят ли они смоки-айс или блёстки, а меня накрывает странное, неожиданное волнение. Словно бы у меня могло бы получиться. С этим… детским делом.

— Можешь проследить, чтобы твои дочери не выкладывали то видео? — говорю я, подталкивая Джейми под локоть.

— Уже разобрался, — отвечает Джейми.

— Они, наверное, могли бы вести твои соцсети.

— Вообще-то, я надеялся, что ты меня научишь.

— Звучит как большая работа, — дразню я его.

— Ты нацепила снегоступы, скатилась с горы и согласилась стать визажистом моих дочерей. Не думаю, что ты боишься немного поработать.

— Справедливо. — Пульс у меня учащённо стучит каждый раз, когда дёргаются его усы. — Я уже говорила тебе свой план. Без рубашки и с детёнышами животных. Вот что даёт вовлечённость. — Я поднимаю телефон, словно всерьёз рассматриваю возможность сделать снимок. Свет идеален, золотой час делает всё мягким и затуманенным. Впереди близняшки — всего лишь силуэты, бегущие по снегу. По краям кадра выстроились сосны. Его смешная ковбойская шляпа ловит последние лучи солнца.

Он раздражающе фотогеничен: чёткий контур челюсти, глубокие добрые глаза и такая брутальность, что идёт от настоящей физической работы, а не от абонемента в спортзал за пятьсот долларов.

Он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Ты предлагаешь сделать эти фото?

— Нет.

Возможно.

Вероятно.

Абсолютно точно, если он будет продолжать стоять так близко. Потому что моё сердце, может, и хочет остаться ради оленят. Но моё тело? У моего тела другие мотивы.

Я провела большую часть ночи в раздумьях: приведёт ли меня Джейми к своей кровати, если я постучу в его дверь? Позволит ли он мне всего на одну ночь забыть обо всём, кроме собственного удовольствия и чувства, что тебя хотят?

В четыре утра я решила, что пролежала в постели, сексуально фрустрированная, достаточно долго.

Джейми сказал встретиться у сарая в восемь, но я могу изучить обстановку и сейчас. Я закутала Джубили в свой свитер, взяла ноутбук и стетоскоп и побрела по снегу.

В доме Джейми всё ещё было темно, но когда я вошла в сарай, свет уже горел. Несколько оленей хрюкали, скребя копытами и рогами о металлические ворота. Я не могу сделать ничего полезного, пока не приедут мои принадлежности — ни взять образцы, ни провести анализы, — так что я направилась к свободному стойлу, где могу оставить Джубили.

И тут Джейми выпрыгивает из загона Ариетти, словно какой-нибудь шестифутовый ковбой-попрыгунчик.

— Ты уже здесь?

Я вздрагиваю так сильно, что Джубили обмякает у меня на руках.

— Боже мой, с ней всё в порядке? — спрашивает он. У него по линии волос блестит пот, а рубашка прилипла к местам, которые мне не следовало бы разглядывать до восхода солнца.

— Она отключается от громких звуков.

Пока я укладываю её в стойло, она уже приходит в себя, смотрит на меня и моргает, словно я во всём виновата.

— Она спасённая?

— Да. Её принёс пациент, и я сразу поняла, что о ней плохо заботились. Так что я предложила оставить её у себя. Он не стал спорить. — Я отряхиваю руки. — Чем я могу помочь?

— Я просто чищу стойла и кормлю их, прежде чем отвезти девочек в школу.

— Покажи, где вилы.

— Тебе не обязательно.

— Мне нужно чем-то занять руки. Наверное, поэтому мой босс заставил меня взять этот отпуск.

Он приподнимает бровь.

— Твой босс заставил? Я думал, ты сказала, что в клинике ремонт.

Чёрт. Не хотела выбалтывать эту деталь.

— Ремонт действительно идёт…

— И?

— Я много работаю, — вздыхаю я. — Но мне это нравится. Мириам, мой босс, просто слишком беспокоится.

— От тебя и правда веет трудоголиком.

— Ты же только что со мной познакомился.

— Не значит, что я не могу тебя раскусить, Док. — Он прислоняется к дверце стойла, слишком уж непринуждённо. — Хотя я не подумал бы, что ты из тех, кто не боится испачкать руки.

Я скрещиваю руки на груди, стараясь не выглядеть взволнованной.

— Вообще-то, я обычно вся перепачканная. — Он проводит большим и указательным пальцами по усам, выглядя до неприличия довольным. — Не в том смысле! Я хотела сказать… — Я стону и тру виски. — Я хирург. К концу дня я бываю вся в, ну, разных жидкостях.

— Ясно. — Он явно сдерживает смех. И чертовски хорошо выглядит, когда это делает.

— Всё, что я хочу сказать, — мне нужно быть занятой, пока я здесь, так что я хочу помочь. — Мой тон прозвучал резче, чем я планировала.

— Ладно, — легко сдаётся он. — Я наполню тачку сеном, потом покажу, как кормить животных.

— Спасибо. — Я оглядываю сарай, стремясь поскорее вернуться в состояние компетентности. — Кстати, я вчера заметила, что всех больных оленей ты держишь в одном загоне. — Я указываю на самое большое стойло в центре. — Их нужно разделить. Симптомы могут быть похожими, но нам нужно следить за потреблением пищи и воды индивидуально. Ты правильно сделал, что отделил их от стада, но держать вместе — ненамного лучше.

— Ты любишь покомандовать.

Я ухмыляюсь.

— Я буквально помогаю тебе бесплатно.

Он усмехается, встряхивая свои растрёпанные каштановые кудри.

— Справедливо. Давай сначала подготовим стойла с кормом.

Джейми поворачивается к гигантской горе тюков сена, взбирается на неё и начинает с лёгкостью скидывать пласты в тачку. Его предплечья напрягаются при движении, и у меня в животе ёкает. Джейми сложен так, словно может защитить меня от атакующего лося. Он крепкий, с до глупости привлекательным телом «папочки». На нём серая футболка с выцветшим логотипом какой-то старой хоккейной команды, ткань уже влажная от пота и облегает широчайшие и плечи, очерчивая каждый мускул, когда он двигается.

Я уставилась. Наверное, слишком откровенно.

— Нравится, что видишь? — спрашивает Джейми, не глядя на меня.

— Да, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю остановиться.

Это привлекает его внимание. Он смотрит на меня, уголок его рта изгибается.

— Честная. Это я тебе засчитываю.

Я пожимаю плечами, делая вид, что это пустяк, хотя по лицу разливается жар.

— Вчера я читала статью, где говорилось, что флирт должен снижать стресс. Считай, что я проверяю теорию.

— А я подопытный кролик?

— Скорее уж сильный, забрасывающий сено контрольный переменный с хорошими усами.

Его смех низко грохочет.

— Если быть объектом разглядывания означает получать такие комплименты, я могу с этим жить.

— Хорошо, — говорю я, всё ещё наблюдая, как он работает. — Потому что мой эксперимент ещё не закончен.

Он спрыгивает с тюков и приземляется прямо передо мной. Соломинка прицепилась к полям его ковбойской шляпы. Я протягиваю руку, снимаю её, отбрасываю и кусаю щёку, чтобы не улыбнуться.

— Спасибо. — Он наклоняет голову, взгляд прикован к моему. Это словно смотреть в бесконечное травяное поле весенним днём.

— Что дальше? — сиплю я.

Мы ходим по сараю, наполняя настенные металлические кормушки в каждом загоне.

— Если ты не хочешь использовать соцсети для сбора денег, может, стоит предложить усыновление оленя? Люди могли бы платить за «усыновление», а взамен ты бы раз в год отправлял им фото их животного и небольшой подарочный набор.

— Разве такое бывает?

— Я гордый спонсор коалы в Австралии и слона в Таиланде.

— Я ноль без палочки во всём этом. Не думаю, что я обновлял наш сайт с тех пор, как Уинни переживала свою фазу веб-дизайнера.

— Отсюда и рыба из «Губки Боба» вместо твоего портрета.

— Сёстры, — пожимает он плечами. — Где ты выросла?

— Недалеко от Хартфорда. — Мне не хочется говорить о доме. О том, как я собирала сумку каждую пятницу и ждала в кабинете директора, когда папа заберёт меня, чтобы моим родителям не пришлось видеться друг с другом. — А ты тут всю жизнь прожил?

— Только не говори это так, словно это что-то плохое. — Джейми смотрит на меня, подбрасывая ещё один пласт в последнее стойло. Олень с белой шерстью вокруг глаз хрюкает и вырывает клок из кормушки. — Мне здесь нравится. Мы с Тессой ездили в Портленд учиться в муниципальном колледже, но я всегда знал, что вернусь на ферму. Когда она забеременела, мы вернулись.

Тесса.

— Соболезную. По поводу твоей жены.

— Уинни рассказала, да? — В его голосе нет гнева, тон намекает, что он уже предполагал это. Может, у них с сестрой договорённость, что она сообщает новости, чтобы ему не пришлось. — Это было давно. А теперь давай я научу тебя надевать недоуздок.

Мы накидываем упряжь на головы оленям, ремни проходят над их мордами и за ушами. Джейми сыплет именами оленей, а я записываю их на доске рядом со стойлом: Калцифер, Дзидзи, Понё, Тоторо и Хаул.

Очевидно, девочки выбирали все имена.

Всего на территории больше сотни оленей, большинство свободно пасётся в лесах за домом. К тому времени, как мы закончили рассаживать оленей по индивидуальным загонам, я уже вся разбита.

— Ладно, время для кое-чего повеселее, — говорит Джейми, развешивая вилы.

— Веселее? — скептически переспрашиваю я.

— Эта самая Мириам, кажется, знает толк в своём деле, так что мы займёмся чем-то приятным до конца утра.

— Но мне нужно почитать про беременность.

— Твой ноутбук не сбежит. Я могу провести для тебя экскурсию по территории, пока девочки не встали, — предлагает Джейми.

— У меня чувство, что мне от этого не отвертеться.

— Умница.

Он улыбается и идёт к задней части сарая, а я следую за ним. Утренний воздух колючий, и я закутываюсь в куртку.

— Нет, — говорю я, заметив снегоход.

— Заправил его сегодня утром, — говорит он, открывая сиденье, чтобы достать два шлема. — Можешь сама вести, если хочешь.

— У меня до сих пор болят бёдра от поездки два дня назад. — Его взгляд опускается к моим ногам, и я краснею. — Мы не можем пройтись пешком или как-то ещё?

— Думал, ты усвоила урок вчера.

— Я ещё отыграюсь на твоей сестре.

— Я тебе помогу. Но сначала. — Он протягивает мне шлем. Я беру его.

— Где мне сидеть?

— Впереди.

Он похлопывает по сиденью, я перекидываю ногу через холодную кожу, сердце колотится. Он забирается сзади, его горячая грудь прижимается к моей спине, и когда его руки обвивают меня, чтобы ухватиться за руль, от прикосновения по мне пробегает нелепый разряд, который мой мозг настойчиво называет неуместным. Он заводит двигатель, снегоход вибрирует подо мной.

— Я поеду медленно, — бормочет он мне на ухо, и мои бёдра непроизвольно сжимаются.

Джейми умело везёт нас по территории, как раз когда солнце показывается над горизонтом, заливая небо маслянистым золотом и нежным персиком. Снег и деревья сверкают, словно всё припорошили крупными кристаллами сахара.

— Ты когда-нибудь ездила по озеру? — кричит он поверх мотора.

Я оглядываю нетронутый пейзаж, замечая широкую ровную полосу льда. В животе закрутилось беспокойство.

— Нет. Это вообще безопасно?

— Должно быть.

Не успеваю я среагировать, как мы скользим на замёрзшую поверхность. Я ахаю, вцепляясь в его предплечья, пока снегоход скользит по льду.

— Боже мой, Джейми! Сбавь скорость!

Он сбрасывает газ, пока снегоход не останавливается. Джейми слезает сзади, его руки в перчатках лежат на моих плечах. Я дрожу, дыхание частое и прерывистое. Я не делаю подобных вещей.

— Пошли, — говорит он, снимая шлем и встряхивая свои тёмно-каштановые волосы.

Я колеблюсь, глядя вниз.

— Мы сейчас провалимся?

Он прокапывает сапогом снег, обнажая ярко-синий лёд под ним.

— Я уже возил сюда девочек на День Благодарения. Доверься мне. Здесь безопасно. Замерзает каждый год в ноябре.

— Ты хочешь меня угробить?

— Всё будет в порядке, Док. — Он подмигивает и протягивает мне руку в перчатке. — Пошли. Стадо как раз за тем холмом. Они разбегутся, если услышат мотор.

Сердце пропускает удар, когда я протягиваю руку к его.

— Если я провалюсь под лёд…

— Не провалишься. Обещаю.

Он снимает с меня шлем, кладёт на сиденье, но не отпускает мою руку. Я делаю неуверенный шаг вперёд.

— Крепко ты держишься. — Джейми усмехается.

— Если упаду, то тебя с собой заберу.

— Разве горожане не платят сотни долларов за ледяные купели?

— Я — нет. — Я шаркаю ногами со скоростью улитки. Не могу выбросить из головы картину, как проваливаюсь под лёд, но его спокойная уверенность странно утешает. — Так чем олени питаются тут? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Некоторые возвращаются в сарай на кормёжку, но они любят есть мох. Любой мох, что растёт на стволах деревьев. Весной едят ягоды.

Мы достигаем края озера, я срываюсь с места и бегу на более плотный снег, издавая победный смех. Разворачиваюсь к нему лицом.

— Держись подальше от… — Не успев закончить предупреждение, я отступаю назад и проваливаюсь по пояс в сугроб.

— Да не может быть!

— У тебя с снегом не складывается, да? — усмехается Джейми.

Я провожу руками по лицу, откидывая волосы.

— Клянусь Богом, я куплю портативную печку и растоплю весь этот грёбаный снег в штате.

— Во всём Мэне?

— Да! — кричу я, пытаясь выбраться, но проваливаюсь ещё глубже. — Поможешь немного?

Джейми спешит ко мне и вытягивает меня. Но, делая это, он теряет равновесие и падает навзничь в снег, увлекая меня за собой. Я падаю вперёд и приземляюсь прямо на него.

На мгновение мы оба замираем. Мои конечности застыли в самом неудобном — и головокружительном — положении, а его руки твёрдо держат меня за талию. Я приподнимаюсь, и мой взгляд скользит по нему. Так близко его дыхание с мятным привкусом касается моей щеки, я вижу его кривой нижний зуб и изгиб челюсти под щетиной.

Пожалуй, все мои падения в снег за последние сорок восемь часов были тренировкой к этому самому моменту.

— Это… неловко.

Его взгляд опускается к моим губам, а затем поднимается обратно.

— У тебя красивые глаза, Джой.

— Они просто карие.

— На солнце они кажутся бесконечными.

Я сглатываю. Это самая приятная вещь, которую мне говорил мужчина за долгое время, и для меня этого достаточно.

Я наклоняюсь и целую Джейми.

Его усы щекочут губы, на удивление колко. В груди сжимается. Когда наши губы встречаются, это совсем не похоже на быстрые, дежурные поцелуи с Паркером за последний год. Этот — неторопливый, исследовательский, словно Джейми наслаждается моим вкусом. Его язык касается линии моих губ, и, впуская его, я понимаю, как сильно мне хотелось, чтобы меня целовали так, словно я желанна.

Холод кусает открытую кожу, но мне всё равно. Мозг очищается ото всего — клиника, Паркер, список дел — остаётся только это. Только он. Только то, как он целует меня, словно я что-то драгоценное, чего он ждал.

Кажется, меня никогда так не целовали.

Он тихо постанывает, и этот звук посылает дрожь в самое нутро. Его хватка на моих бёдрах крепчает, сминая куртку в его ладонях. Тепло и тяжесть его тела излучаются подо мной, твёрдые и несгибаемые. Его член твёрдо и настойчиво давит сквозь джинсу, и я чувствую его изгиб у себя у ноги.

Джейми так же возбуждён, как и я.

Моё тело содрогается, желание пульсирует в груди, жаждя придвинуться ближе, задержаться, раствориться в этом моменте, никогда не отрываясь. Хотя я сверху, кажется, что контроль у него, его присутствие властно в сладостном сжатии наших тел. Каждое прикосновение, каждый поцелуй затягивает меня глубже, привязывая к нему так, как я не в силах сопротивляться.

Затем, как раз когда я начинаю терять голову, он вздрагивает.

— Прости… — Он замирает, в его глазах пробегает тень. — Я никого не целовал с тех пор, как… — Его голос обрывается.

Я моргаю, на меня подкатывает тошнота. Ах, да. Его жена. Чёрт. Он всё ещё любит Тессу.

Я пытаюсь отстраниться, смущённая и неуклюжая, как вдруг холодный мокрый нос тыкается мне в щёку. Я поднимаю глаза и вижу огромного оленя, который смотрит на нас. Он стоит, склонив голову, единственный рог изогнут, как ледяная ветка. Клубы пара вырываются из его ноздрей, когда он обнюхивает нас, одно ухо лениво свисает набок, а взгляд его скорее озадаченный, чем угрожающий, словно он родитель, который только что застал нас за прогулом школы.

— Э-э… привет, — говорю я, отталкиваясь от груди Джейми, чтобы встать на колени и слезть с него. Руки упираются в снег.

— Кайо, отойди, — Джейми встаёт, его глаза бегают повсюду, только не на мне. Олень отступает на несколько шагов.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, всё ещё стоя на коленях, в штаны просачивается холод. Я ёрзаю, пытаясь понять, как выбраться из сугроба, снова не шлёпнувшись на пятую точку.

— Да… в порядке. А ты? — Он трёт затылок, поднимает свою шляпу, отстукивает её о ногу, стряхивая снег, и протягивает мне руку. Я позволяю ему поднять себя, стараясь не споткнуться снова. Честно, я бы лучше рискнула на льду озера, чем продолжала это неловкое представление.

— Хорошо, — говорю я, отряхивая снег с куртки. Готова сквозь землю провалиться.

— Отлично.

— Итак.

Он прокашливается, оглядывая окружающих нас оленей.

— Как называют снеговика летом?

У меня дёргается глаз.

— Что?

— Вода.

— Прошу прощения?

— Потому что снег тает. — Он стучит подушечками пальцев, виновато ухмыляясь.

Как девушке следует реагировать на поцелуй мужчины, который, кажется, уже о нём жалеет, а потом выдаёт шутку «папочки»? Хмуриться? Смеяться? Кинуть в него снежком? Ответить такой же несмешной шуткой?

— Джейми…

— Мне нужно отвезти девочек в школу. — Он пожимает плечами, делая вид, что ничего не произошло. Потом поворачивается и идёт к снегоходу, снег всё ещё покрывает его куртку и джинсы.

Я остаюсь недвижимой, дрожа от холода и того адского неудобства, в которое вляпалась. Я хочу сказать что-то остроумное — что угодно, — но слова отказываются складываться. Я до боли отдаю себе отчёт, что практически набросилась на Джейми, и теперь… теперь мне придётся работать с ним целый месяц.

Я всё испортила.

Я расхаживаю по своей каюте, как тигр в зоопарке, и каждые три секунды бросаю взгляд в окно. На улице ясное небо, ни единого облачка, что кажется жестоким, учитывая бурю у меня в голове. Теперь Джейми будет вести себя неловко рядом со мной, я это просто чувствую. Черт возьми, он нанял меня как ветеринара, а я чуть ли не бросилась на него. Это было так непрофессионально. Может, он попросит меня уехать. Может, мне уже стоит собирать вещи, чтобы к ночи быть в Нью-Джерси.

И, в самом деле, кто станет винить его за то, что он не хочет находиться рядом с такой эмоционально замороженным трудоголиком, как я? Паркер — мой парень, с которым я встречалась год, — изменил мне меньше недели назад в моем же собственном доме.

Может, я и вправду настолько нежеланна, насколько он заставил меня себя чувствовать.

Когда до моего слуха донесся хруст шин, я распахнула дверь еще до того, как Джейми заглушил двигатель своего грузовика.

— Эй, слушай, прости за сегодня, — говорю я, набрасываясь на него с порога. — Это было непрофессионально, и, думаю, я поддалась моменту, и меня давно никто не делал комплиментов, если только я не... ну, ты знаешь... и я...

— Эй, помедленнее. — Он откидывается на подножку грузовика. Ворот его темно-зеленой фланелевой рубашки расстегнут как раз настолько, чтобы была видна пульсирующая вена на шее. Руки он небрежно засунул в карманы, и каждый его дюйм излучает спокойствие. Кроме биения этой чертовой вены.

— Я не хочу, чтобы между нами возникла неловкость. — Перевод: Пожалуйста, не отправляй меня в Нью-Джерси.

Он переминается с ноги на ногу, почесывая затылок.

— Неловкость? Э-э... да, пожалуй, немного. Но не в плохом смысле. Просто я давно никого не целовал... ну, очень давно.

— Ну, я могу гарантировать, что это больше не повторится.

— А было бы жаль. — Он наклоняет свою черную ковбойскую шляпу, взгляд устремляется в снег. — Мне понравился тот поцелуй. Больше, чем, наверное, следовало бы.

— Но ты же практически пустился наутек! — Я смотрю на него снизу вверх. Мой рост — пять футов восемь дюймов — пять десять в этих ботинках, — и мне все равно приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним глазами.

— Нужно было отвезти дочерей в школу. — Он пожимает плечами. — И, если честно, я не очень силен во всем этом.

— В поцелуях.

— В этом и... в разговорах с привлекательными женщинами. — Он прочищает горло, щеки краснеют. — Я подзабыл, как это.

— Отсюда и шутка папаши. — Я киваю. Его нервозность каким-то странным, милым образом вызывает нежность.

— Я так делаю, когда становится неловко, — признается он. — К тому же, сейчас это любимая шутка Ханни.

— Она милая, это точно.

— Я к тому, что я был бы не прочь попробовать снова. Целоваться, разговаривать... что угодно.

У меня учащенно бьется пульс.

— Принято к сведению.

— Ты выглядишь особенно мило, когда так краснеешь.

— Мне тридцать два года. Я не краснею. — Я провожу рукой по щекам. — Просто холодно.

— Холод тебе к лицу. — Его взгляд опускается на мои губы.

— Похоже, флирт к тебе возвращается.

— Это легко, когда я рядом с тобой. Я просто... немного отвык.

— От поцелуев?

— И от флирта.

— И как, по-твоему, пока все получается? — Внешне я выгляжу собранной: спина прямая, подбородок поднят. Внутри же мое тело — это пылающий костер, еще секунда — и я готова расстегнуть пуговицы на его рубашке и вцепиться ногтями в волосы на его груди.

— Думаю, все идет просто отлично. Судя по тому, что я вижу, как у тебя под этой милой кофточкой бьется сердце.

— Мистер Уайлдер!

— Это справедливо, раз уж ты назвала меня сегодня лабораторной крысой. — Джейми цокает языком. — Слушай, я еще не знаю, что это такое. Но это... удобно. А я уже давно не думал ни о ком так, чтобы это было удобно.

Я не могу сдержать ухмылку.

— Я тоже никогда не была большой мастерицей в том, что удобно.

— Видишь? Мы можем вместе научиться быть удобными.

— Должна предупредить — я ужасна в том, чтобы впускать людей. Мешает работа. Я ужасна с эмоциями.

— С тобой? Не может быть, — поддразнивает он, и я стучу пальцами по полям его шляпы. Его смех отзывается во мне гулким эхом. — Давай просто насладимся следующим месяцем. Но, если ты не против, я бы хотел не торопиться.

— Не торопиться, в смысле...

Он смеется.

— Хочешь, чтобы я предоставил научную работу с определением «не торопиться»?

— Да. Она у тебя есть?

— С тобой нам будет весело. — Джейми протягивает ко мне руку, затем замирает, сжав кулак, в нерешительности.

Мне следует радоваться. У меня вот-вот начнется курортный роман, о котором можно будет рассказать Мириам, но во мне горит любопытство.

Я что, просто отвлечение от его жены?

Неужели мне не все равно?

— Можно спросить, что случилось с твоей... — Я останавливаюсь. А вдруг он сейчас разрыдается на месте? У меня обычно есть коробка салфеток для моих пациентов. Может, предложить ему свой рукав?

— С моей женой?

Мне не хочется смотреть на него.

— Это грубо с моей стороны. Прости.

— Ничего. Прошло уже больше девяти лет. Тесса переехала в город, когда я был в средней школе, и мы вроде как прилипли друг к другу. — Он смотрит куда-то через мое плечо, на каюту, потом на деревья. — Мы поженились летом после школы, через год родились двойняшки. Но она никогда не была счастлива здесь. Всегда хотела увидеть мир. Когда девочкам было шесть недель, она сфотографировала северное сияние и получила заказ от National Geographic. После этого она отсутствовала дома больше, чем бывала. Ее команда выбралась на утес в Исландии, куда не следовало, и... — Его челюсть сжимается, по лицу скользит тень.

— Должно быть, это было тяжело.

— Для девочек — еще тяжелее. Они ее даже не помнят. — Его осанка смягчается на дюйм, когда его взгляд снова останавливается на мне. — Я любил ее. Но мы отдалялись друг от друга годами. Я долго злился. А сейчас я просто хочу дать своим дочерям лучшую жизнь.

Я сглатываю. Нежность, ответственность, горе — это слишком. Я протягиваю руку, касаюсь его руки, и его большая ладонь накрывает мою.

Я никогда не встречала мужчину, который был бы так спокоен в своей уязвимости.

— Ты хороший отец.

— Стараюсь. Хотя, судя по всему, с макияжем у меня не очень.

— Я могу научить тебя, когда буду помогать им в субботу. Похоже, тебе предстоит пережить еще немало танцев.

— Спасибо, Джой. — Он выдыхает, затем усмехается. — А ты танцуешь?

— Ты приглашаешь меня на ярмарку Крэнберри? — шучу я, желая разрядить обстановку. — Потому что после вчерашнего инцидента со снегоступами, я не думаю, что смогу когда-либо снова показываться в их школе.

— Нет. Я хотел спросить, не хочешь ли сходить в бар в пятницу. Девочки останутся у моих родителей, и там будет живая музыка.

— Мне бы этого хотелось. — Я улыбаюсь, потом хмурюсь. Это же через три дня. — И что мне делать до тех пор?

— Отдыхать. — Его крупные плечи приподнимаются.

— Отдыхать?

— Полагаю, вздремнуть — не вариант.

Я истерично хохочу.

— Ты уморительный.

— Ты милая, с этой твоей трудоголической фишкой. — В его глазах играет живость, от которой у меня кружится голова.

— Меня редко называют милой.

— Возможно, поэтому ты слишком много работаешь.

Он смахивает мою челку с лица, а я отбиваю его руку.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, будет очень трудно не торопиться.

— Думаю, замедлить темп будет полезно для тебя в течение следующего месяца.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, подавляя улыбку.

— Ты нанял меня не для того, чтобы я просто сидела без дела.

— «Нанял» звучит так формально. Давай назовем это твоим гражданским долгом — работать волонтером в заповеднике. Добавь это в свое резюме, о котором ты так беспокоишься.

— То, которое ты повесил на стену?

— Полагаю, тебе придется прийти и узнать.

— Ты хочешь, чтобы я была в твоей комнате уже сейчас?

— А кто сказал, что оно в моей комнате? — Из-под его усов губы складываются в опасную усмешку.

— А разве нет? — бросаю я вызов.

Он вскидывает руки, на лице кривая ухмылка, и это сводит с ума.

— Ну, раз уж ты отказываешься отдыхать, ты можешь помогать мне в сарае по утрам, а потом приходить в кафе. Больше тут особо нечего делать, но ты можешь брать любые из моих книг.

— Книги Ганди?

— Я больше по фэнтези.

— Да ну? — Я склоняю голову набок. — О каких именно фантазиях мы говорим?

— О тех, которыми я не поделюсь, пока ты не купишь мне тот напиток в пятницу.

— Полагаю, мне придется подождать.

— Полагаю, что так. — Он смеется тем своим глубоким, легким смехом, от которого у меня ноют ребра. — Жаль, что приходится прерываться, но Ханни забыла домашнее задание, а мисс МакНил, клянусь, орет на меня больше, чем на детей, если они опаздывают с заданием.

— Значит, я должна просто торчать здесь?

— Хочешь поехать в город?

— Ни за что. Мне нужно придумать хитрый план мести твоей сестре, прежде чем я снова осмелюсь показать свое лицо в том кафе.

— Не могу дождаться, чтобы услышать, что ты придумаешь. — Он быстро целует меня в щеку. — Увидимся позже, Док.

Нам приходится припарковаться в полуквартале отсюда, потому что вся улица забита припорошенными снегом машинами. Это меньше похоже на бар и больше на то, что кто-то из соседей устраивает праздник для всего квартала.

Я щурюсь, глядя на дом с пассажирского сиденья.

— Так. Это место правда называется «Подвал Дедушки», или ты сейчас собираешься завести меня в настоящий подвал?

— С этого всё и начиналось, — говорит Джейми. — Дагу просто нужно было место, где можно тусоваться после выхода на пенсию. А потом это как-то разрослось.

Бар располагается в трёхэтажном викторианском доме, выкрашенном в горчично-желтый цвет, от которого здание светится, словно фонарь, на фоне двух заснеженных деревьев перед ним. Каждая ступенька, ведущая на крыльцо, выкрашена в красный и белый цвета. Передний двор заставлен надувными снеговиками и пингвинами, а гирлянда из разноцветных лампочек мигает в такт барабанному бою, доносящемуся из дома.

Нигде нет ни одной вывески.

Джейми бросает на меня взгляд.

— Ты уверена, что тебе не будет холодно?

— В подвале же тепло, да? — я открываю дверь грузовика и надвигаю свою казацкую шапку пониже на уши.

Под пальто на мне надеты чулки, закрепленные на подвязках, и маленькое черное платье, которое я не надевала со свидания с парнем с фондовой биржи, который едва мог связать два слова, потому что его отвлекали мои ключицы. Это платье заслуживает искупления.

Особенно с Джейми.

То, как мы целовались на прошлой неделе, встряхнуло мое тело, словно провода для прикуривания.

И с тех пор Джейми находил любой предлог, чтобы снова прикоснуться ко мне. Он позволял своей руке касаться моей, когда приносил мой кофе в глупо милой кружке-снеговике. Он поправлял мою чёлку и стряхивал сено с моей куртки после того, как я навещала Арриетти и заболевших членов стада.

Самое худшее?

Я на тысячу процентов уверена, что Джейми задействовал своих дочерей в качестве крошечных, очаровательных буферов. Они присоединялись к нам на утренние домашние дела, хотя они меньше убирались и больше кружились по амбару с метлами, выпрашивая советы по макияжу. И я с радостью их давала — мысленно составляя при этом очень длинный список неприличных вещей, которые я хотела бы сделать с их отцом.

Джейми обходит грузовик, чтобы подать мне руку и помочь спуститься на посыпанные солью тротуары. Это рыцарство совершенно излишне, но я всё же цепляюсь за его клетчатую куртку.

Кажется, у меня начинает развиваться слабость к ковбоям.

Мой пульс уже начинает шалить, когда он указывает на старый автомат с капсулами на тротуаре, украшенный выцветшими картинками бабочек и цветов.

— Хочешь сделать временную татуировку? — его озорная ухмылка под усами вызывает обезоруживающе эффект.

— Нет.

— А это значит, что надо. — Он достает из кармана две монетки по 25 центов и бросает их в автомат.

— Кто ейчас вообще носят с собой мелочь?

— Никогда не знаешь, когда понадобятся стикеры или татушки. — Он такой отец. — Сделай честь.

— Я сказала нет. — На улице адски холодно, и я просто хочу попасть внутрь.

— Боишься, что тебе понравится?

Он разговаривал с Мириам? Со вздохом я поворачиваю металлическую ручку. Раздается лязг и грохот, пока по извилистому желобу не скатывается пластиковый шарик. Я достаю его из слота и держу перед нами. Внутри — татуировка с розовой бабочкой.

— Доволен?

— Пока не наклеишь — нет.

— Мне нужно как минимум выпить, чтобы позволить тебя меня «пометить».

Его глаза сужаются.

— Считай это вызовом.

Я засовываю маленький шарик в карман пальто в надежде, что он забудет о нем, и иду за ним по ступенькам к дому. На крыльце стоят двое мужчин, они смеются так сильно, что сигары чуть не выпадают у них изо рта. Они отходят в сторону и машут Джейми, когда мы проходим мимо.

Внутри «Подвал Дедушки» выглядит именно так, как и снаружи: чей-то дом, который случайно стал баром. Первым на меня накатывает тепло, а за ним — сладковатое жжение водки и что-то с корицей. Люди пьют из стеклянных стаканов — слава богу — на украшенной гирляндой лестнице, а на заднем патибо через раздвижную стеклянную дверь видно светящееся дерево.

Слева выступает девичья рок-группа в сверкающих комбинезонах. Название группы, Sugar Hex, красуется на бас-барабане. Солистка с фиолетовыми волосами и в ботинках на платформе кричит в микрофон.

Я готова поспорить на крупную сумму, что этот бар — точь-в-точь как те вечеринки в колледже, которые я пропускала, потому что училась. Толпа заняла каждый квадратный сантиметр, и все вжались друг в друга, как сардины в банке, пытаясь избежать полярного вихря снаружи.

Головы поворачиваются, когда я следую за Джейми к массивной стойке бара, уставленной всеми мыслимыми видами алкоголя. В Нью-Йорке я могу раствориться в толпе; здесь же я торчу, как мигающая неоновая вывеска.

Я всё ещё осматриваюсь, как мой взгляд цепляется за шапочки Санты на головах барменов.

У меня ёкает в животе. В мозгу всплывают образы голой задницы Паркера, я разворачиваюсь, чтобы бежать к двери, но Джейми ловит меня.

— Что случилось?

— Голова болит, — выпаливаю я.

Его брови взлетают.

— Что случилось на самом деле?

Я резко указываю подбородком в сторону бара.

— Шапки. Я не могу… просто нет. Шапочки Санты — это строжайший запрет.

Его губы изгибаются.

— Ты что, тайный Гринч?

— Боже мой, никогда больше меня так не называй. — Я бью его ладонью в грудь.

И прежде чем я могу рвануть с места, он тащит меня к стойке, скользит купюрой по стойке и что-то шепчет персоналу. Три пары глаз закатываются одновременно, но бармены стягивают шапочки.

— Наконец-то, — бормочет один, почесывая голову. — Эта штука чесалась.

— Энн будет не рада! — кричит бармен в футболке «Бостон Брюинз».

— Энн должна мне после того, как я водил Габс в школу целый месяц.

Джейми усмехается мне, словно только что спас от верной смерти, и заказывает два напитка. Я снимаю пальто и шапку и устраиваюсь на одном из стульев в форме белых медведей, притулившихся у стены, в месте чуть более уединенном.

— Ты не должен был этого делать, — говорю я.

— Ты заслужила вечер веселья. Даже если ты ненавидишь Рождество.

— Я не ненавижу Рождество.

— Каждый мужчина здесь на тебя пялится, — говорит Джейми, усаживаясь на стул рядом со мной.

— Только потому, что я здесь явно не на своём месте.

Его глаза скользят вниз по моему короткому черному платью, задерживаясь там, где выглядывает полоска подвязки. Мне приходится отвести взгляд, чтобы он не заметил, как жар поднимается к моему лицу.

— Они всё это выставляют только на декабрь? — я жестом указываю на стулья-белые медведи.

Джейми улыбается.

— Круглый год.

— Празднично.

Бармен ставит передо мной «Клюквенную маску» с веточкой розмарина. Я делаю один глоток, строю гримасу, а затем тут же делаю ещё три больших глотка. Он терпкий, шипучий и абсолютно способен стереть образ Паркера из моего сознания.

Джейми наклоняется ближе, кончиком плеча касаясь моего.

— Полегче, Док. Это не протеиновый коктейль.

— Я знаю, что такое алкоголь, — говорю я и тут же давлюсь следующим глотком.

Плавно.

Я выпрямляюсь на стуле, отчего моя каблук соскальзывает с перекладины. Моя рука стрелой взлетает и приземляется прямо на бедро Джейми. И я оставляю её там.

— Тебе придётся рассчитывать силы. Я планирую продержать тебя здесь достаточно долго, чтобы потанцевать.

— Я танцую лучше, когда немного выпью.

Прежде чем Джейми успевает ответить, из толпы материализуется Уинни в полосатом шарфе и красных квадратных очках, которые скрывают её скулы. Она обнимает меня так сильно, что я почти уверена, что мое лицо теперь похоже на одну из её чучел рыб.

— Смотрите, кто пришёл! Звезда недели! То видео было просто уморительным... — она с драматизмом изображает, как я размахиваю руками, пока ледяные кубики из её стакана не вылетают на пол.

Я с укором смотрю на Джейми поверх её шарфа.

— Уинни, будь повежливее, — говорит он, но ухмыляется, как придурок.

— Повежливее. Пф-ф. — Она поворачивается, чтобы обнять брата. — Ты посмотри на себя, в своих модных джинсах. Ты правда выкладываешься по полной для этой, да?

— Тебе больше не с кем издеваться?

— С тобой, братец, веселее всего прикалываться, ты же знаешь. — Уинни снова поворачивается ко мне. — Джой! Как тебе те снегоступы?

— Я с тобой ещё расквитаюсь за это, — предупреждаю я.

— Отлично. Дай мне купить тебе шот, и мы в расчёте. И кстати, это платье? Десять из десяти, блядь.

— Спасибо, но я не пью шоты.

— Всего один, — настаивает она, уже подзывая бармена. — Кстати, твои припасы пришли на мой почтовый ящик. Я закину их завтра в амбар.

Я смотрю на Джейми в надежде, что он спасёт меня от этой ситуации. Он лишь пожимает плечами.

Предатель.

Уинни вручает мне стакан, увенчанный взбитыми сливками.

— Минет Миссис Клаус, — объявляет она. — Перечная шнапс, не задавай вопросов.

Я выпиваю его, готовлюсь к худшему... и... на самом деле, не так уж и плохо.

И поэтому я заказываю ещё один.

И ещё одну «Клюквенную маску».

В ушах всё ещё звенит, приказывая проверить почту или скачать ещё научных статей, но, может, если я достаточно выпью, то смогу заставить себя расслабиться.

К тому времени, как Уинни, подпрыгивая, несётся к танцполу, таща за собой незнакомца, я уже хихикаю и вся горю. Мои глаза с удовольствием разглядывают танцующих людей, рождественские гирлянды, развешанные по залу, и... джинсы Джейми, то место, которого они до сих пор избегали, но очень, очень хотели оказаться.

Он наклоняется ко мне.

— Собираешься рассказать мне, почему у тебя личная вендетта к шапочкам Санты?

— Ты мне не поверишь.

— Попробуй.

Я верчу в пальцах крошечную красно-белую соломинку от своего напитка.

— Шесть дней назад я застала своего парня, с которым встречалась год, — я делаю глоток, — трахающим Гринча, пока на нём был костюм Санты без задней части.

Он быстро моргает.

— Не может быть.

— Ага.

— Отсюда и отвращение...

—...к шапочкам Санты. Именно. — Я закусываю губу, вероятно, размазав остатки помады.

— Ёбаный мудак, — бормочет Джейми.

— А потом он назвал меня ледяной королевой.

Джейми хмурится.

— Что это вообще значит?

— Якобы, я не умею справляться со своими чувствами. Что ж, да, я не плакала больше десяти лет, так что, возможно, в его словах был смысл. Но не совсем то, что хочется услышать, когда член твоего парня... — я обрываю себя, чтобы с шумом выпить через соломинку. — Но всё в порядке.

— Это не в порядке.

— Самое ужасное? Я, наверное, вышла бы за него замуж, чтобы наконец-то вычеркнуть галочку «холоста» в свои тридцать с чем-то.

— Джой. — Его тон смягчается. Он придвигается ближе, его колено стукается о мое. — Ты же знаешь, что это не причина выходить замуж, да?

Я уставилась в свой стакан.

— Я знаю.

— Точно?

Вопрос бьёт больнее, чем должен был.

— Я очень ориентирована на цели.

— Я заметил. — Его рука ложится поверх моей на стойке бара, большой палец обводит мои костяшки. — Но тебе позволено хотеть большего, чем просто ставить галочки. Тебе позволено хотеть кого-то, кто на самом деле видит тебя.

У меня сжимается горло.

— Очень по-Холлмарковски с твоей стороны.

— Я серьёзно. — Его пальцы сжимают мои. — Ты заслуживаешь лучшего, чем какой-то мудак, который пытается свалить свою измену на тебя.

Я снова поднимаю стакан.

— Что они туда кладут? — Может, мне стоит нанять терапевта, потому что я не могу держать рот на замке.

— Тебе не стоит довольствоваться малым.

— Я навеселе.

— Отец всегда говорил, что правда выходит наружу после одной-двух рюмок.

— Ты близок с родителями? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь сменить тему.

— Ага. Они вместе уже сорок лет. — Он наклоняет голову. — А твои будут скучать по тебе на Рождество?

— Не-а. Развелись. Не было нормального праздника с 2005-го. — Я поникаю. — Это разговор меня угнетает.

— Хорошо, что я купил тебе выпить. Дай-ка я наклею твою татуировку. — Он залезает в карман моего пальто, перекинутого через спинку стула, и достаёт маленький шарик с переводной татуировкой-бабочкой. В его большой руке она выглядит нелепо, словно игрушка, которую он стащил у девочек.

— Ладно, — сдаюсь я, но только потому, что это лучше, чем говорить о неудачном браке родителей или изменщике-бывшем.

Я протягиваю руку, и он обхватывает моё запястье своей большой, мозолистой лапой. Моё — лишь малая часть его, и этот контраст заставляет пульс учащаться. Тени играют в его тёмно-зелёных глазах, соблазнительные и дразнящие, словно у хищника, который не может решить, хочет ли он напасть или просто наблюдать.

Свободной рукой он достаёт кубик льда из моего напитка и прижимает его к моей коже. Я не смотрю вниз. Не могу. Моё тело наклоняется вперёд, как мотылёк, летящий на огонь, сердцебиение стучит одновременно в горле и внизу живота. Он водит льдом по коже, холодная вода стекает по моей руке, и я болезненно осознаю мягкое кружево моего белья и то, как до абсурда я рада, что надела сегодня что-то симпатичное.

Я вздрагиваю.

— Не шевелись, — бормочет он, сжимая хватку.

Он бросает кубик в свой стакан, и мой взгляд падает на его грубый большой палец, стирающий капли влаги. Он отклеивает крошечную, нежную плёнку с татуировки и прижимает её к моей коже.

Дыши. Это просто фальшивая татуировка.

— Ты часто это делаешь?

— М-м. Каждый раз, когда мы проходим мимо автомата, девочки заставляют меня, — говорит он, делая вид, что не замечает, как я тут почти горю. — Бабочки, единороги, кошки. Что угодно, я всё это делал.

Он не просто сексуальный. Он сексуальный и хороший отец. В то время как я просто пьяна.

Подержав подольше, он отклеивает основу. На моём запястье блестит бабочка, воздушная и сверкающая, и в моей груди происходит что-то ужасное, между болью и смехом. Я словно снова десятилетка, ночую у подруги и хохочу с подружками, пока мама не говорит нам вести себя тише.

— Идеально. — Он смотрит, как мои губы приоткрываются, а затем подносит моё запястье к своим губам. Его усы касаются мягкой внутренней стороны, где сидит бабочка.

Я сейчас растаю, как кубик льда, прямо на этом стуле-белом медведе. Кто-нибудь, приготовьте швабру, чтобы меня вытереть.

Джейми кладёт руку на моё бедро, как раз там, где ткань платья касается кожи.

— Итак, — говорит он небрежно, — объясни мне механику подвязок.

Платье работает!

— Они созданы для того, чтобы мужчины вроде тебя задавали вопросы.

— Что ж, ты выглядишь просто невероятно, Джой.

— Не как белая ворона?

— Я бы сказал, ты именно там, где должна быть. — Джейми стягивает куртку. Чёрная футболка обтягивает его грудь, бицепсы напрягаются, проступают вены. По мне ударяет желание, горячее и безрассудное. Ухмылка Джейми становится кривой. — Может, потанцуем, раз теперь я с крутой татуированной цыпочкой?

— Никогда больше меня так не называй, — дразню я его, но уже хватаю его за руку и тащу на танцпол, потому что я слишком пьяна, чтобы сейчас чему-либо сопротивляться. Всё вокруг расплывчато и идеально.

Рок-музыка играет громко, бас вибрирует у меня в костях. Я начинаю двигаться в такт, неуклюже и расслабленно, но потом его руки ложатся мне на бёдра. Его глаза не отрываются от моих, когда он наклоняется и шепчет:

— Мне нравится, как ты пахнешь.

Клянусь, у меня подкашиваются колени. Я прижимаюсь к нему, отчаянно нуждаясь в большем трении, в чём-угодно ещё, и вдруг бар, толпа, огни — всё исчезает. Остался только он.

Я забыла, каково это — просто быть... сексуальной.

— Тебе уже весело?

Я прикусываю губу.

— Может быть.

— Хорошо. — Его губы касаются моей шеи. Едва-едва. Как раз достаточно, чтобы я вздрогнула. Его член твердеет и упирается в мою попу сквозь джинсу его штанов. Я так сильно его хочу. — Потому что я с тобой ещё не закончил.

— Нет? — я разворачиваюсь и затем, пьяно, обвиваю рукой его шею. — Как быть таким сексуальным и не нарушать закон?

— По-моему, я лучше смотрюсь, когда ты у меня на руке.

— Или на лице, — говорю я, заплетающимся языком.

— Док, я обычно очень терпелив, но то, как ты трёшься обо меня, испытывает моё терпение.

— Тебе нравится.

Кто-то натыкается на меня, толкая меня в грудь Джейми, но я не против. Его рука ложится мне на поясницу.

— О, мне нравится. Очень нравится. Но если ты продолжишь, ты заставишь меня сделать кое-что, чего не стоит делать при всех.

Я воспринимаю это как вызов и прижимаюсь к нему, чувствуя, как снова дёргается его член. Мои пальцы вцепляются в его шлёвки для ремня, а он обхватывает мои запястья руками.

— Какая нетерпеливая.

Он плавно разворачивает меня в своих объятиях, держа прижатой к себе. Я не знаю, сколько мы танцевали, но Уинни, эта гроза, появляется из ниоткуда с шотами. И затем мы втроём поём какую-то песню, которую я лишь наполовину знаю, и всё это время рука Джейми не сходит с моей спины, моего бедра или внутренней стороны руки.

Медленно.

Медленно.

Я не хочу медленно.

Я отрываюсь от него, дикая и смеющаяся, хватаю его за руку и тащу к заднему коридору.

— Джой, что мы делаем?

— Мне просто нужен глоток воздуха.

Ложь. Наглая ложь.

Я почти не чувствую холода, когда мы вываливаемся на улицу. Снежинки припорашивают мои волосы и прилипают к ресницам. Моя вспотевшая кожа мгновенно начинает леденеть.

— Ты замёрзнешь в этом платьице, — говорит он, его руки уже скользят вверх по моим обнажённым рукам, вызывая мурашки, которые не имеют ничего общего с температурой. — Нам обоим будет холодно без наших курток.

— Тогда тебе лучше согреть меня, — бросаю я вызов, оттягивая его от уличной толпы вдоль стены дома, а затем прижимаясь к нему.

Он стонет, но прежде чем он успевает ответить, я прижимаю его к стене и целую. Не как в прошлый раз. Это жёстко, беспорядочно, отчаянно, с зубами, губами и желанием, сплетёнными воедино. Он стонет в мой рот, низко и срывающимся голосом, а моя грудь прижимается к его, словно я могу с ним слиться. Его руки немедленно находят мою задницу. Он щёлкает по резинке моей подвязки, словно думал об этом всю ночь.

— Блять, — рычит он, и его голос похож на бархат.

Между нами висит туманная, опасная неизвестность, от которой пульс дрожит. Его зрачки расширяются, и думать становится невозможно. Он берёт меня за задницу, приподнимая моё платье дюйм за дюймом. Жар сжимается внизу живота.

Без предупреждения он поднимает меня, смещая вес, пока моя спина не встречается со стеной. Воздух с шипом вырывается из моих лёгких, и я инстинктивно обвиваю его ногами. Я кусаю его за губу, сильно, пока мои руки скользят по рельефу его груди, вдоль линии челюсти, вниз, к пряжке его ремня.

— Я... — я икаю, задыхаясь, пьяная. Безрассудная. — Ты мне так нужен.

Он усмехается.

— Ты этого жаждала всю неделю, да?

— Не заставляй меня думать полными предложениями. — Моя рука опускается ниже, поглаживая выпуклость в его джинсах. — Я... я не могу больше ждать.

Я чувствую, как он ухмыляется у моего уха.

— Насколько сильно, Джой? Скажи мне.

Я чувствую себя живой. Пылающей. Неудержимой.

— Пожалуйста, — шепчу я, и голос дрожит от алкоголя и желания. — Так сильно, что я почти не могу соображать.

Рука Джейми скользит по внешней стороне моего бедра.

— Думаешь, мольбы помогут твоему делу?

— Может, и помогут, — стону я. — А может, я хочу, чтобы ты заставил меня умолять.

— Тебе нравится быть безрассудной, да? — Его пальцы замирают на краю моих кружевных трусиков, безумно близко к тому месту, где я больше всего по нему истосковалась. Он резко вдыхает.

— Только когда это того стоит, — признаю я, покачиваясь против него, растворяясь в его жаре.

— Ты опьяняющая. — Его рот замирает над моим, не целуя. — А я думал об этом с тех пор, как впервые тебя увидел.

— Тогда чего ждать? — Я срываю с него ковбойскую шляпу и нахлобучиваю на свою голову, злобно ухмыляясь. — Сейчас у тебя есть шанс.

— Мы пьяны, Джой.

— Мне всё равно. — Я целую его сильнее, мои зубы скользят по его нижней губе.

— Медленнее...

— Я не хочу медленно, Джейми. — Мои руки возятся с его пряжкой ремня.

Он ловит мои запястья. Аккуратно прижимает их одной рукой над моей головой. Его сдержанность жестока и прекрасна.

— Нет. — Словно меня окатили ведром ледяной воды. Мне хочется закричать. — Мы не можем. — Его лоб прижимается к моему, дыхание сбивчивое. — Я отчаянно хочу запомнить каждую секунду этого. Каждый звук, который ты издаёшь. Каждый раз, как ты будешь кончать для меня.

Моя грудь тяжело вздымается.

— Тогда заставь меня запомнить.

— Доверься мне. — Его свободная рука легким прикосновением скользит по моим распухшим губам. — Когда я наконец затащу тебя в свою постель, я не буду спешить. Изучу каждый сантиметр тебя. Заставлю тебя кончить так много раз, что ты забудешь своё имя. — Его голос опускается ещё ниже. — Но наш первый раз не будет пьяной еблей у стены, пока весь город внутри.

Жар заливает меня, несмотря на холод. Несмотря на разочарование.

— Но не думай, что я не буду думать о том, какая ты для меня мокрая. — Он отпускает мои запястья, поддерживая меня, когда мои ноги опускаются на землю. Его рука задерживается на моём бедре. — О том, какая ты на вкус. О том, как бы ты произнесла моё имя, когда ты...

— Джейми.

Он ухмыляется.

— Да. Именно так.

Он поправляет свою шляпу на моей голове. Затем отступает, создавая между нами решающую дистанцию.

— Пойдём, Док. — Он протягивает руку. — Давай найдём тебе воды, пока ты не сделала что-то, о чём пожалеешь.

— Я ни о чём не жалею.

— Я знаю. — Его глаза всё ещё темны от желания. — Это меня и пугает.

— Находиться рядом с детьми, когда у тебя жесткое похмелье, должно считаться преступлением, — шепчу я Джейми, пока он протягивает мне через стол аспирин и зеленый коктейль, похожий на болотную жижу. Я бессильно опускаюсь на его длинный прямоугольный кухонный стол.

— Я сказал девочкам, чтобы дали тебе поспать. Но они боялись, что ты так и не появишься, — говорит Джейми, перекинув через плечо полотенце с рисунком в виде пряничных человечков. Его волосатые предплечья напрягаются, когда он хватается за спинку стула. На нем выцветшая хоккейная футболка, которая от времени уже почти просвечивает. Поношенные пижамные штаны в клетку и сползшие носки делают его похожим на человека, который только что встал с кровати.

Минут пять назад Кики и Хани стали колотить в мою дверь с визгами о том, что вечеринка начинается через три часа. Мне удалось побрызгать водой на челку, чтобы она не торчала дыбом, почистить зубы и натянуть легинсы, после чего я позволила себя перетащить через двор с Джубили и косметичкой в руках.

Я моргаю, пытаясь пробиться сквозь похмельную муть и разглядеть дом Джейми. Вопреки моим ожиданиям, что это будет некое брутальное поместье прямиком из каталога L.L.Bean, всё оказалось совсем не так.

Здесь уютно.

А я люблю уют.

С того места, где я сижу, мне виден почти весь первый этаж двухэтажного дома Джейми. На белых стенах висят бумажные снежинки, рядом со школьными фотографиями девочек и рисунками, сделанными красками и мелками. У входной двери в кучу сложены маленькие сапожки рядом с большими. На вешалке криво висит ряд курток.

На кухне и в обеденной зоне пол выложен коричнево-белой плиткой в клетку, а на остальной части первого этажа — теплый паркет. На самодельных занавесках с вышитыми маленькими красными звездочками видны следы арахисового масла. Холодильник завален табелями успеваемости, рисунками пальчиковыми красками и глиняными магнитами. В гостиной, где бежевый угловой диван стоит на узорчатом ковре, усеянном загадочными пятнами, рядом с камином сверкает гигантская елка.

Это напоминает мне мой собственный дом, в котором я росла.

Мой взгляд падает на фотографию молодого Джейми с вьющимися волосами, заправленными за уши. Он выглядит уставшим, но широко улыбается, держа двух новорожденных, рядом с женщиной, которая, должно быть, Тесса. Они выглядят счастливыми. В груди у меня кольнуло. Он говорил, что они отдалялись друг от друга, но сидя здесь, трудно не задаться вопросом, не хочет ли он, чтобы здесь была она, а не я. Это похмелье так говорит. Я трую ладонью лоб, но мысль не уходит. Я всего лишь гостья в этом доме.

Наверху девочки пытаются натянуть на Джубили платье для куклы. Я пыталась остановить это. Сдалась, когда начался их смех. Этот сладкий, высокий звук бьет прямиком в мой череп.

Я смотрю на часы над плитой.

Час дня.

Чувство вины и тревоги оседает в груди, словно я наложила одну операцию на другую.

— Прости, что пропустила утренние обязанности.

— Я рад, что ты поспала подольше, — Джейми барабанит пальцами по деревянной спинке стула. — Но у тебя вид, будто голова раскалывается.

Я строю ему гримасу.

— Спасибо. А как ты в порядке?

— Воспитывая близнецов практически в одиночку, я научился обходиться очень коротким сном. Мама привезла их сегодня в семь.

— Их другие бабушка с дедушкой еще в городе?

— Нет. Они переехали в Вашингтон после того, как Тесса окончила школу. Они видели девочек всего один раз.

Я киваю, не зная, что сказать, поэтому беру аспирин и запиваю его светло-зеленой бурдой. Готовлюсь к ужасу, но моргаю от удивления.

— Вообще-то, довольно вкусно.

— Я добавляю яблоки. Прячет запах травы и острого соуса.

Он поворачивается обратно к столешнице и начинает резать помидоры. Это не должно напоминать мне о прошлой ночи, когда он прижимал меня к стене, но он движется с той же легкостью.

Даже сквозь стук в висках я рада, что нахожусь здесь.

Наконец, девочки с грохотом сбегают вниз по лестнице. Хани поднимает Джубили вверх, как Симбу в «Короле Льве», ее оверсайз-свитер в полоску сползает с одного плеча.

— Представляем принцессу Джаб-Джаб! — кричит Кики, прежде чем Джубили тут же обмякает в руках Хани. — О нет!

Глаза девочек расширяются от ужаса.

— С ней всё в порядке, — наклоняюсь я на стуле, стараясь не засмеяться. — Она просто испугалась. Заверните ее в одеяло, и она придет в себя.

— Нам так жаль, что мы поранили твоего кролика. — Они смотрят на меня, как на странное существо, которое пришло из леса.

— Принцесса Джабджаб крепкая, — успокаиваю я их. — Поверьте мне.

Они заворачивают ее в одеяло и с нежностью медсестер из реанимации укладывают на диван. Быстро целуют ее в пушистый лоб, потом берутся за руки и скандируют.

— Они не насылают на моего кролика порчу, правда?

Джейми, стоя у плиты, прячет улыбку.

— Они сегодня утром сочинили песню на выздоровление для больного оленя.

У меня сжимается сердце.

После их сеанса девочки притаскивают стулья и усаживаются по обе стороны от меня. Я осушаю коктейль, пока они суют мне перед носом доски в Pinterest. Я смотрю на Джейми за помощью, но он занимается помешиванием соуса для пасты.

Близнецов легко различить. У них обеих зеленые глаза, как у отца, хотя у Хани по краям есть золотые крапинки. Кики — пацанка в своих баскетбольных шортах и мешковатой футболке Nirvana. Ее волосы заплетены в два неряшливых хвоста. Хани, напротив, в комплекте свитеров, ее волосы аккуратно расчесаны.

Обе они смертельно серьезно относятся к моде.

Кики просит сделать ей смоки-айс с вишневой помадой, а Хани просит блестки. Просто блестки. Спустя десять минут я наношу розовые блестки на ее веки.

— Я сейчас вернусь, — говорит Джейми, открывая дверь рядом с холодильником. — Пойду проверю свой хлебушек «Мама Джама».

— Погоди… твоя духовка в гараже?

— Построил дровяную. Хлеб так вкуснее.

— Спасаешь оленей днем и печешь хлеб ночью? — шучу я.

— Вообще-то, я ставлю его в духовку утром.

— Прости за ошибку, Джейми Крокер.

Он закатывает на меня глаза.

— Мои пташки, будьте паиньками.

— Мы будем хорошими, пап, — сладко отвечает Хани, но как только он выходит из зоны слышимости, обе девочки обращают всё свое внимание на меня. — Мне нравится твоя татуировка с бабочкой. — Хани указывает на мое запястье своими розовыми ногтями.

Я ухмыляюсь.

— Спасибо.

— Так… — начинает Кики, болтая ногами на стуле рядом с сестрой. Ее макияж глаз уже готов. Получилось более «енотово», чем мне бы хотелось, но она настаивала, что это в стиле. — У тебя есть парень?

Я чуть не поперхнулась собственной слюной.

— О, эм, нет. А у тебя?

— Нам по десять лет, — ровным тоном говорит Хани.

Я смеюсь, скорее от нервов, чем от чего-либо еще.

— У меня был первый парень в детском саду. Но он украл мой клубничный Pop-Tart, так что я бросила его.

— А как ты заполучила парня? — спрашивает Хани, ее голос теперь тише, как будто она пытается спросить о чем-то, не проговаривая это до конца.

Вот дерьмо. Я не знаю, как на это отвечать.

Кики ухмыляется и игриво подталкивает сестру.

— Я знала, что Уайатт тебе нравится.

Лицо Хани заливается румянцем.

— Ничего подобного! Но… — она шепчет, — мы не можем спросить у бабушки, как приглашать мальчиков на танцы. Она считает, что девочкам не стоит этого делать.

— Ты просто спрашиваешь их, — говорю я, выдавливая улыбку. — Девочки, одна вещь, которую моя мама сказала мне в вашем возрасте: вы, вероятно, слишком хороши для любого парня в вашем классе. Ни один мальчик не стоит того, чтобы откладывать ради него свои мечты. Так что подойди к нему с уверенностью и пригласи его. Ему повезет быть с тобой.

Произнеся это, я замираю. Может, мне не стоит давать этим девочкам советы, особенно учитывая, что я не слишком сильна в вопросах романтики, но по крайней мере у меня есть карьера, которой я горжусь.

— Я просто хочу выглядеть мило, — вздыхает Хани.

Я кривлюсь в ее сторону.

— Ты и так выглядишь мило.

— Самой милой. — Кики обнимает сестру, прежде чем запеть: — Уайатт и Хани сидят на дереве…

— Уайатт? Ребенок Боба? — Джейми входит на кухню с хлебом в руках, и девочки замолкают. — Я срублю все деревья на участке, прежде чем ты окажешься на дереве с кем-то из этих мальчишек.

— Па-а-а-п, фу. — Девочки переглядываются со мной, и я поднимаю брови, словно мы все посвящены в одну и ту же шутку.

Хм, с ними не так уж сложно говорить. Они просто любопытны, как и я была в их возрасте.

Я заканчиваю макияж Хани, пока они посвящают меня в очень серьезную драму пятого класса, связанную с кем-то по имени Мэдисон, которая «совершенно списала» чей-то научный проект. Тем временем Джейми занят нарезкой чеснока, смешивает его с маслом и намазывает на хлеб чиабатту, который пахнет просто греховно. Может, он выбрал чесночный хлеб, чтобы не было никакого риска, что мы будем целоваться сегодня вечером.

Чеснок отпугивает вампиров и одиноких женщин?

— Девочки, накройте на стол для обеда.

— Но, па-а-а-п…

— Вам нужно поесть, прежде чем я отвезу вас на танцы. И прежде чем вы наденете платья.

— Но наша помада.

— Я могу нанести ее заново потом, — говорю я.

Похоже, это срабатывает, потому что они начинают накрывать на стол тарелками из разных наборов.

В течение следующего часа мы едим вегетарианские спагетти с грибами и чесночный хлеб, пока девочки оживленно рассказывают о своей неделе, с радостью делясь тем, что проходят деление дробей. Я невзначай предлагаю позаниматься с ними дополнительно на следующей неделе после школы.

Когда Джубили просыпается и начинает носиться по дому, Джейми кладет для нее кочан салата у камина. Она уничтожает его, а затем плюхается на спину, тихо похрапывая.

В итоге я съедаю три лишних куска хлеба.

Может, дело в дровяной печи, из-за которой он такой вкусный. А может, в отце, который готовит соус для пасты с нуля, который посвятил жизнь своим дочерям и каждому существу на этой ферме и который целует меня так глубоко, что я забываю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Опасное чувство домашнего уюта оседает в моей груди, словно я впервые обедаю за этим столом.

Мириам была бы мной впечатлена.

Когда все тарелки были вылизаны почти дочиста, Джейми исчезает на кухне, чтобы вскипятить воду для чая, и возвращается с двумя дымящимися кружками. Я замечаю, как Хани с беспокойством смотрит на часы. До их отъезда осталось двадцать минут. Неужели я уже пробыла здесь два часа?

— Погоди, пап, сделай чайную ракету! — вдруг восклицает Кики, хлопая своими темными, подведенными тушью ресницами.

— Нет, вам, девочкам, нужно переодеваться, — парирует Джейми, хотя его решимость, кажется, тает под напором их умоляющих взглядов.

— Чайная ракета, чайная ракета! — скандируют они.

Джейми вздыхает, но ухмыляется.

— Ладно, ладно. Но это деликатная операция. — Он берет свежий чайный пакетик. — Речь идет о точной инженерии.

Девочки наклоняются вперед, уже хихикая.

— Сначала мы должны аккуратно удалить скрепку. Одно неверное движение — и вся миссия под угрозой.

— Пап, просто сделай это! — смеется Хани.

— Терпение, астронавт. — Он открывает бумажный пакетик, высыпает рассыпной чай себе на ладонь, затем аккуратно формирует из пустого пакетика цилиндр. — Теперь важна структурная целостность. — Он ставит его на стол, внося микроскопические поправки, пока он не встанет идеально прямо.

Я замираю.

На меня обрушивается воспоминание: мой папа за старым кухонным столом, делающий то же самое.

Джейми достает длинную зажигалку.

— Центр управления, мы готовы к запуску.

— Мы готовы! — визжит Кики.

— Обратный отсчет… — Он подносит пламя к верхнему краю бумажного цилиндра. — Три… два… один…

Огонь вспыхивает. Сначала крошечное оранжевое свечение, затем оно расползается по бумажным стенкам. Он горит лениво, края чернеют и скручиваются, пока пламя поглощает хрупкую конструкцию. Девочки затаили дыхание.

Как раз когда кажется, что она рухнет и превратится в пепел, вся конструкция взмывает вверх и поднимается к потолку по изящной спирали. Она зависает в воздухе, светящаяся и неземная, прежде чем рассыпаться на крошечные угольки, которые опадают вниз, словно светлячки.

Девочки взрываются ликованием. Аплодисменты, хлопки, тянущиеся руки, ловящие падающий пепел.

— Еще, еще!

Джейми смеется, останавливая Кики, прежде чем она заберется на стол.

— На сегодня волшебства хватит, астронавты.

У меня перехватывает дыхание. Мне снова шесть лет, и я кричу, чтобы ракета взлетела выше, быстрее.

— Мой папа делал то же самое.

— Правда? — спрашивает Кики. — Он до сих пор это делает?

— Не так хорошо, как ваш папа. — Я выдавливаю улыбку. Я не буду портить настроение этим детям.

— Ладно, пап. Тарелки пустые, — говорит Хани. — Мы можем пойти переодеться?

— Давайте. — Джейми откидывается на спинку стула.

Они взлетают со стульев и бегут к лестнице.

— Ты идешь, Джой? — спрашивает Кики.

— Я… — я бросаю взгляд на Джейми.

Он усмехается и делает движение подбородком, чтобы я пошла за его дочерьми.

— Я приберу.

У девочек на кроватях разложено по пять платьев каждое. Их комната четко поделена пополам: сторона Хани — это сахарная лихорадка с единорогами, а сторона Кики — мрачная тематика «Скуби-Ду». Я помогаю им определиться с выбором, затем спускаюсь вниз, чтобы дождаться их большого показа мод.

— Спасибо за это, — говорит Джейми, как только моя нога ступает на нижнюю ступеньку. Он притягивает меня к себе, украдкой взглянув наверх, и быстро целует в губы. Его свежеподстриженные усы щекочут мой нос. — Я весь день этого хотел.

Он прижимает меня к спинке дивана у лестницы. Ощущение риска, что нас поймают, — и то, что я снова целую его, — пульсирует во мне.

— Хотя я пахну чесноком и выгляжу, как помойка.

— Ты сбиваешь с толку совершенно изумительным образом, Джой. — Он снова целует меня, на этот раз нежнее и дольше.

— Мне нравятся эти штаны на тебе. Очень… в духе папы. — Я провожу указательным пальцем по клетчатому поясу.

— Веди себя прилично. — Он цокает языком. Наверху открывается дверь, и он придвигается ближе, подсаживаясь ко мне на диван.

Мы с Джейми аплодируем и улюлюкаем, пока близняшки эффектно спускаются вниз. Я делаю семейное фото, потом Кики затаскивает меня в селфи. Я позволяю ей, хотя это кажется странным — знать, что однажды они посмотрят на это фото и будут гадать, кто, черт возьми, эта загадочная женщина. Эта мысль больно щиплет меня за душу.

Приятно — чувствовать себя частью семьи.

После фото они набрасывают куртки, распахивают дверь и несутся к грузовику Джейми. За окном небо уже чернильно-черное, хотя всего лишь четыре часа.

— Так, печка включена, — кричит Джейми девочкам, хватая ключи. Потом поворачивается ко мне. — Хочешь подвезти их?

— Мне надо проверить Арриетти. — Я, наверное, и так уже достаточно вторглась в их семейное время сегодня. Не хочу перегибать.

— С ней всё в порядке. Если не хочешь ехать, то хотя бы возьми одну из моих книг. Останься. Наслаждайся огнем. Допий чай. Я вернусь через двадцать минут.

— Правда?

— Да, мне бы хотелось компании. — Он подмигивает мне перед уходом, и вот я остаюсь одна в его гостиной с слишком большим количеством эмоций, чтобы их назвать.

Лето.

Близняшки постарше, лет шестнадцать-семнадцать. Хани показывает мне фото в телефоне, рассказывает о каком-то парне из класса по химии. Кики спорит с Джейми о поступлении в колледж.

— Пап, я не пойду в ветеринарную школу только потому, что Джой туда пошла…

— Я этого не говорил. — Джейми смеется. — Я сказал, что у тебя бы хорошо получилось.

Я сижу, свернувшись калачиком, на качелях на веранде, босые ноги поджаты под себя, смотрю на светлячков, мерцающих над лугом. Вдали пасутся олени. Взрослый, здоровый и крепкий детеныш Арриетти пасется рядом с ней.

Появляется Джейми с двумя бокалами вина. Садится рядом. Его волосы тронуты сединой на висках, морщинки смеха вокруг глаз стали глубже.

— Ты в порядке? — спрашивает он, целуя меня в висок.

— Да. — Я прижимаюсь к нему. — В порядке.

Его рука находит мою. На моем пальце кольцо — простое, отполированное до гладкости временем.

— Счастлива? — бормочет он.

— Очень счастлива, — шепчу я.

И это правда. Боже, это правда.

— Джой. — Голос, привычный и близкий. — Джой, проснись.

Мои глаза широко раскрываются. Джейми стоит на коленях передо мной, ореолом ему служит свет от камина. Он проводит мизинцем по моему виску. Я всё еще сплю?

— Ты в порядке? Ты издавала звуки…

Я тру глаза тыльной стороной ладоней. Я на его диване. Запуталась в мохнатом зеленом одеяле.

— Который час? — мой голос хриплый.

— Почти одиннадцать.

— О боже. — Я резко приподнимаюсь на локтях. Одеяло сползает к бедрам. В комнате темно, если не считать низкого, ровного потрескивания огня. Я проспала почти семь часов… в доме мужчины, которого встретила неделю назад. — Надо было меня разбудить!

— Ты выглядела так, будто тебе нужен был сон.

— А как же девочки?

— Они легли час назад. Вымотались на танцах. — Его взгляд скользит по мне. Нежность и обожание написаны на его чертах. — Тебе снился сон.

Мое сердце колотится от его близости. От воспоминания о моем сне. Он на уровне моих глаз. И я так сосредоточена на тонком ободке цвета эспрессо вокруг его радужки, что не замечаю, как сама приближаюсь, пока воздух между нами не исчезает.

— Я… Наверное, да. Не помню, когда в последний раз спала днем.

— Поэтому я тебя и не будил. — Он бережно ловит мой подбородок между большим и указательным пальцами. Полуулыбка играет на его губах под усами — кривая, магнетическая, сражающая наповал. Воздух между нами густой от запаха ромашки и пепла, что-то такое уютное, что меня бросает в жар.

В кресле у камина лежат одеяло, кружка и недочитанная книга. У меня ёкает в животе.

— Ты что, смотрел на меня?

— Не мог уснуть, пока ты тут одна.

Пульс гудит; мысли затихают. Впервые я не планирую и не просчитываю — я просто здесь.

Я хватаю его за запястье, подтягивая ближе, пока его ладонь не ложится на мою талию, и тепло просачивается сквозь тонкую ткань моего свитера.

— Что ж, тогда я должна тебя поблагодарить…

Он целует меня, не дав закончить фразу. Сначала мягко и вопросительно. Но затем я издаю этот отчаянный звук, его руки впиваются в мои волосы, и внезапно мы уже не стараемся быть осторожными.

Я сжимаю в кулаке ткань его рубашки и тяну его к себе. Взбираюсь ему на колени, садясь верхом. Диван прогибается под нашим весом. Он издает удивленный, голодный звук, который проходит сквозь меня насквозь.

— Это был твой план с самого начала, да? — шепчу я ему в губы, касаясь горячей кожи под его рубашкой, исследуя мягкие волосы на его груди. — Заставить меня как следует отдохнуть, оставить наедине и затем обесчестить?

— Возможно. — Его взгляд скользит по каждому дюйму моего тела.

Я пробую поводить бедрами, и он вздрагивает.

— И это работает?

— Черт. — Его пальцы впиваются в мои ноги, задавая ритм. — Да. Работает.

Между нами слишком много слоев — джинсы, леггинсы и фундаментальная проблема, заключающаяся в том, что мы занимаемся сухим сексом на его диване, как подростки, но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Мой сон казался таким реальным, что я почти могу поверить, что мы с Джейми делали это миллион раз, и каждый раз все так же сногсшибателен, как в первый.

Я не думаю о работе, о контроле, о следующем пункте в моем списке.

Он твердый и плотный подо мной, и когда я прижимаюсь к нему, он запрокидывает голову со стоном, похожим на стон от боли. Он прикусывает губу, бросая взгляд на лестницу, словно напоминая себе о приличиях.

Его дочери наверху. Нам не стоит.

— Господи Иисусе, — бормочет он, затем снова целует меня, глубоко и жадно. Одна рука скользит под мой свитер, ладонь горяча на моих ребрах, костяшки пальцев касаются нижней части груди через бюстгальтер. Мои соски набухают, отчаянно нуждаясь в большем. — Ты так хороша, Док. — Его голос низкий и хриплый.

Я хотела быть с Джейми с того дня, как приехала. Но ничто не могло подготовить меня к тому, насколько я возбуждена. Внутри меня пульсирует, жаждая трения. Я разрываюсь между желанием не спешить и опуститься перед ним на колени, чтобы возблагодарить его за то, что он разбудил во мне плотскую часть, так долго находившуюся в спячке.

Мне нравится, как он на меня смотрит. Я издаю звуки, о которых не подозревала. Жадно задыхаюсь и хнычу, и мне должно быть стыдно, но это не так, потому что он делает то же самое.

Я двигаюсь быстрее. Под свитером он стаскивает мой бюстгальтер и нежно щиплет сосок. Я громко вздрагиваю, мне нужно больше.

— Нам нужно быть потише, — он резко выдыхает, и его рука закрывает мне рот, заслоняя от уха до уха. — Так нормально?

Я киваю, наслаждаясь нехваткой кислорода. Твердость в его штанах упирается в мое бедро. Я смещаюсь так, чтобы тереться клитором о его длину. Он смотрит на меня и издает напряженный смешок.

Жаль, что на нем штаны.

Я стону, прижавшись к его коже, и он шикает на меня. Джейми контролирует ситуацию, так что я закрываю глаза и позволяю разуму сосредоточиться только на моем удовольствии.

Когда-нибудь было так же?

Паркер всегда уже спал, когда я возвращалась домой. Я плюхалась в кровать, он просыпался как раз достаточно, чтобы поцеловать меня в шею, не открывая глаз, притянуть к себе минут на полторы механических толчков, а потом откатиться с задыхающимся «Ты в порядке, детка?».

Это не имеет ничего общего с тем.

Это прикосновение Джейми, заставляющее меня замолчать, его горячее и прерывистое дыхание, то, как он смотрит на меня, словно знает точно, что мне нужно.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — бормочу я в его ладонь, изгибая спину.

— Я говорил, что мы не будем торопиться. — Он шлепает меня по заднице. — Или ты забыла?

— Нет. — Я слегка кусаю его грубую, мозолистую ладонь.

— Я представлял, как ты трешься о меня, с тех пор как увидел тебя в том красном слипе. Ты надела его для меня?

Я могу только кивать. Он стонет, и теперь моя очередь закрывать ему рот. Я смотрю в его глубокие зеленые глаза. Теряюсь в похоти, что в них читается.

Я отпускаю свои мысли и продолжаю двигаться, чувствуя, как становлюсь все влажнее, а его таз приподнимается мне навстречу. Мы находим общий ритм, неуклюжий и идеальный и абсолютно непристойный, и я чувствую, как во мне нарастает оргазм. У меня его не было с тех пор, как несколько месяцев назад я пользовалась вибратором в душе. Но с Джейми подо мной мое тело звенит от наслаждения.

— Джой, — он сдавленно выдыхает у моей грудины. — Я сейчас… черт, я не могу…

Его взгляд не отрывается от моего, пока все его тело не напрягается подо мной. Его хватка на моих бедрах крепчает, удерживая меня на месте, пока он кончает, вздрагивая подо мной.

Долгий момент мы оба не двигаемся.

Его сердце бьется в унисон с моим. Горячая жидкость просачивается через его джинсы между нами.

Он кончил в свои джинсы.

Джейми потирает затылок.

— Это было, Господи. Я не делал такого со старшей школы. У меня не было секса годами. Я… — Он нервно сжимает свой бицепс.

Не знаю почему, но мне это кажется милым.

Я беру его лицо в свои ладони и целую его. Вкладываю в поцелуй всё, что не могу высказать. Спасибо, что заставил меня забыть о себе, что дал мне почувствовать себя в безопасности, что напомнил, что я все еще сексуальна и желанна.

Я отстраняюсь, целую уголок его рта, его усы нежно щекочут мои губы. Я целую его в щеку и в лоб. Его изумрудные глаза потемнели до цвета сосновой хвои.

— Ты в порядке? — шепчу я.

— Лучше, чем просто в порядке. — Он зубами легонько покусывает мое ухо. — Это было... ты просто...

— Папа?

Мы замираем.

Сверху доносится сонный, тоненький голосок Хани.

— Мне приснился плохой сон.

Джейми ненадолго закрывает глаза, повернув голову к лестнице.

— Вызов принят.

— Иди. — Я осторожно слезаю с его колен, расправляя свитер. — Ты ей нужен.

Он встает, поправляя одежду, его кудрявые волосы полностью растрепаны от моих рук.

— Ты еще будешь здесь, когда я вернусь?

Слишком быстро чувствовать такую близость к нему, а я пробуду здесь всего пару недель. Я не могу привязываться к тому, что это такое.

— Пожалуй, мне стоит пойти в домик, — мягко говорю я. — Чтобы ты мог заняться отцовскими делами. Плюс... — я жестом указываю на диван, на нас, на улики только что произошедшего, — нам обоим нужно минутку... чтобы осознать.

— Папа? — Хани зовет снова, настойчивее.

— Уже бегу, пташка! — Он поворачивается ко мне и хватает мою руку. Подносит ее к губам и целует костяшки пальцев. Такой простой жест, который почему-то кажется более интимным, чем все, что мы только что делали. — Спасибо. За сегодня. За девочек. За... все это.

У меня в горле комок.

— Всегда, Ковбой.

Он ухмыляется и бежит к лестнице. На полпути замирает.

— Джой?

— Да?

— Ты мне очень нравишься. — Он говорит это просто, искренне. Как самую очевидную в мире истину.

По мне разливается тепло, совсем не такое, как прежде.

— И ты мне очень нравишься.

Его улыбки хватило бы, чтобы осветить весь штат. Затем он исчезает, и его шаги затихают в коридоре наверху.

После… событий прошлой ночи я порхаю, и поэтому решаю надеть что-то особенно милое для помощи Джейми в хлеву.

Я понимаю, что сделала правильный выбор, в ту же секунду, как открываю входную дверь своего домика и вижу Джейми, который ждёт меня. Он протягивает мне мою обычную кружку со снеговиком, и, пока я делаю глоток, наблюдаю, как он разглядывает мой облегающий тёмно-бордовый лыжный комбинезон.

Мне нравится, что он, невзирая на мой наряд, смотрит на меня с тихим благоговением, от которого я забываю, что у меня внутри ноздрей замерзает.

— Зефирки с перечной мятой. Это новое.

— Только не говори, что ненавидишь зефир, — он насмешливо приподнимает бровь.

— Нет, это приятно. — Я колеблюсь. — После прошлой ночи я не была уверена, будем ли мы делать всё это… обычное утреннее дело. Или это будет странно.

— С чего бы это стало странным? — Его голос источает сарказм. — Мы целовались на моём диване. Я кончил в джинсы, как подросток. А теперь мы пойдём чистить стойла. По-моему, вполне нормально.

Я даю задыхаюсь.

— Господи, Джейми…

— Не усложняй, Док.

— Я просто не знаю протокола в такой ситуации. Нам нужно говорить об этом? Игнорировать? Оценить по десятибалльной шкале?

Он даже не задумывается.

— Твёрдая одиннадцать.

У меня пылают щёки.

— Я пошутила.

— А я — нет. Послушай, я отлично провёл время прошлой ночью. Всё было замечательно. Обед с девчонками. Наблюдать, как ты спишь. И… после.

— После было хорошо, — признаю я.

— Только хорошо?

— Ладно, ладно. После было очень хорошо. — Я делаю ещё один глоток с перечной мятой, прежде чем закрыть входную дверь и начать наш путь к хлеву. Где-то на прошлой неделе он починил перила на крыльце и с тех пор каждую ночь сыпет соль на ступеньки для меня. — Но, для протокола, я не засыпала. Я просто отдыхала с закрытыми глазами.

— Ты пускала слюни.

— Я не… — я оборачиваюсь, а он уже тут, так близко, что я чувствую запах кофе, сена и его самого.

— Ещё как пускала. — Его руки находят край моего пальто. — Это было мило.

— Я не пускаю слюни.

— И немного похрапывала тоже.

— Ладно, теперь ты просто врёшь. — Но я улыбаюсь, и он улыбается, и вдруг его губы приникают к моим. Они холодные, но мягкие, а между нами сплетаются ароматы перечной мяты и эспрессо. Одна из его рук поднимается, чтобы обхватить мою челюсть.

— Доброе утро. — Он целует меня в нос.

— Да. И правда доброе.

Он берёт мою свободную руку, и мы неспешно бредём по снегу, пока над нами ещё мерцают звёзды.

— Каково это — расти в таком удалённом месте?

— Обожал это. Тишина. Безопасность. Всегда любил снег и лёд, и то, что мне довелось играть в хоккей на замёрзшем пруду за домом моих родителей по полгода.

— Но разве не странно, что все знают друг друга? Я даже не знала всех соседей в своём доме.

— Мне нравится чувство общины. Плюс, когда у меня был первый поцелуй, мои родители узнали об этом, прежде чем я даже дошёл до дома. В двенадцать это было ужасно, но сейчас, когда я сам отец, это хорошо. — Он смеётся.

— Каким был твой первый поцелуй?

— Восьмой класс. После урока естествознания с Тессой. Наши брекеты стукнулись, а на вкус мы были как пицца из школьной столовой. А твой?

Я сама не своя смеюсь.

— Мой был с Бенни — он был соседом. Лето перед колледжем. Я просто хотела поставить галочку.

— Поставить галочку?

— Я уезжала в Гарвард через две недели и никогда ни с кем не целовалась. Это казалось чем-то, что нужно сделать перед отъездом. — Я делаю паузу. — Я понимаю, что для меня это вроде как шаблон.

— Ставить галочки? — Его голос мягкий, пока он открывает дверь хлева.

— Да. — Я встречаю его взгляд. — Но это… ты… не похоже на галочку.

— Хорошо. — Он поднимает мой подбородок одной рукой в перчатке и снова целует меня, прежде чем мы заходим в хлев.

Мне легко рассказывать ему о себе. Паркер никогда не спрашивал меня ни о чём. Он бы застонал, попробуй я поделиться с ним историей о своём дне. Джейми же кажется искренне заинтересованным.

— Сегодня здесь как-то холоднее, — говорю я, шмыгая носом.

— Ага, наверное, я что-то оставил открытым. Схожу, проверю. — Джейми быстрым шагом проходит по хлеву.

— Я проверю Арриетти и остальных, потом могу начать чистить их стойла. — Я хватаю тачку, уже снаряжённую вилами, и направляюсь к её стойлу. Но, подойдя к двери, я замираю. Задняя часть стойла широко распахнута, ведя прямиком в холодную белую ночь снаружи. — Джейми! — кричу я, с паникой подступающей к горлу. — Её нет.

Он подбегает, его рот открыт от изумления.

— В каком смысле? — Его взгляд метается по стойлу. — Чёрт, дверь открыта.

— Я даже не знала, что задняя часть открывается.

— Да, для весны и лета. Чёрт побери, куда она могла уйти? — Он бросается к двери и осматривает сломанный замок. — Похоже, она на него налегла, и крепления лопнули. Я знал, что надо было их заменить.

Я вытаскиваю телефон из кармана, направляю фонарик наружу и замечаю следы копыт.

— Я вижу её следы, — говорю я. — Я знаю, некоторые животные пытаются найти безопасное место, когда готовятся родить. У неё есть любимое местечко?

— Эм… — Его глаза расширены от паники.

Но меня учили сохранять спокойствие под давлением.

— Всё в порядке. Мы её найдём. Я приготовлю всё для родов, а ты иди за снегоходом. Убедись, что взял с собой дополнительные одеяла и кипяток.

— Понял. Мне нужно позвонить маме, чтобы она отвела девочек в школу. — Он выскакивает из стойла, пока я собираю все свои припасы. До рассвета ещё час, может быть, два.

Джеми объезжает на снегоходе с прицепленными санями. Я запрыгиваю сзади, и с фарами мы следуем по глубоким следам копыт в снегу. Мы едем, кажется, целую вечность. Небо уже в серых сумерках, когда мы замечаем Арриетти возле огромного дерева. Из-за рёва двигателя я слышу её рёв, а вокруг неё уже образуется лужа крови. Моё сердце сжимается, когда я вижу торчащее крошечное копыто — телёнок идёт неправильно, тазом.

Пока транспорт не остановился, я уже спрыгиваю и хватаю свою медицинскую сумку.

— Принеси мне воду, одеяло и то ведро.

Джейми ничего не говорит, просто сразу действует.

— Привет, малышка, — говорю я, приближаясь к Арриетти. Она поворачивает голову, её рога трутся о кору дерева позади. — Я здесь, чтобы позаботиться о тебе.

Её маленькие глазки умоляют о помощи, и моё волнение улетучивается. Животные чувствуют, когда кто-то нервничает, и я знаю, что эти роды могут быть трудными. Я провела часы в исследованиях ради этого самого момента, но всё равно не готова. Но я не была готова и к своей первой операции.

Я провожу рукой по её боку, добираясь до хвоста.

— Надень на неё недоуздок и проследи, чтобы она не двигалась, — говорю я Джейми.

— С ней всё будет в порядке, если телёнок идёт задом? — спрашивает Джейми, накидывая недоуздок на её морду и поглаживая подбородок. — У нас такое было всего один раз.

— С ней всё будет хорошо. Мне нужно будет проникнуть внутрь и помочь вывести малыша.

Я запускаю руку в сумку в поисках перчаток, но, похоже, они выпали. Нет времени возвращаться в мой домик за другими. Я выливаю воду на руки и забираю ведро, которое Джейми принёс от снегохода.

Джейми с любопытством смотрит на него.

— Что это?

— Смазка.

— Смазка?

— Один старый преподаватель сказал мне, что она пригодится. Смазывает область, и мне будет легче двигать рукой.

Я погружаю в липкую субстанцию руку по локоть. Несмотря на срочность, в этом моменте есть что-то прекрасное. Я осторожно прощупываю пространство, а затем аккуратно проталкиваю руку внутрь, в поисках другой ноги. Схватки сжимаются вокруг моего предплечья, и я интенсивно концентрируюсь, помогая её телу делать свою работу. После этого у меня определённо будут синяки на руке.

Следующие двадцать минут проходят в тумане из аккуратных корректировок и подбора времени, чтобы работать в унисон со схватками Арриетти. Наконец, с мощным толчком малыш вываливается на одеяла, которые я разостлала на снегу. Арриетти откидывается на землю, её бока тяжело вздымаются, и в ту же секунду, как я подношу её телёнка к носу, она начинает вылизывать его крошечную, шаткую голову с той любовью, что возникает мгновенно. Как будто все те годы, что она не могла забеременеть, привели её к этому идеальному моменту.

И тогда в моей груди что-то надламывается — острая, ослабевающая боль — и зрение затуманивается. Я поднимаю глаза, наполовину ожидая увидеть внезапный ливень, но это не с неба. Это я. Это слёзы.

Плачу?

Не такими слезами, которые, как я всегда предполагала, наконец-то хлынут — некрасивыми, с рыданиями, как когда мы закапывали Муни, мою первую собаку, на заднем дворе. Это не то.

Это мягко. Как погружение в парную ванну после долгого дня.

— Это было невероятно, Джой. — Когда я поворачиваюсь к Джейми, в его зелёных глазах влажный блеск. Он не смущён, и я понимаю, что я — тоже.

— Я плачу, — говорю я, и мой голос срывается на смехе.

— Ты плачешь, — повторяет он, улыбаясь и опускаясь в снег рядом со мной.

Я не снежная королева, как говорил Паркер. Я просто перекрыла клапан в своём сердце очень давно, и сегодня он наконец открылся.

Долгое время мы просто сидим на коленях вместе, пока они у нас немеют, наблюдая, как Арриетти обнюхивает своего малыша. Холод обжигает щёки, но внутри всё ощущается уютным. Неделя в Крэнберри-Холлоу сделала для меня больше, чем годы скольжения по жизни с притворством, что со мной всё в порядке.

Я хватаю чистое полотенце и вытираю руки.

— Ты должна назвать малыша, — говорит Джейми. — Он здесь благодаря тебе.

— Не хочу нарушать традицию девочек со Студией Гибли.

— Начни новую тему, — легко говорит он. — Что-то, что нравится тебе. Девчонки не будут против.

Мой разум внезапно пуст, а затем на ум приходит нелепая идея.

— Я не могу назвать его «Минетом миссис Клаус». — Я хихикаю, вспоминая, как мы пили шоты в «Подвале дедушки».

— ММК. — Он наклоняет голову.

— Ни за что. — Я смеюсь. Ранний утренний свет играет в седых прядях его усов. Такого же цвета, как пятна на телёнке. — Как насчёт Селлека? — Его брови сходятся. — В честь Тома Селлека. Видимо, у меня слабость к усачам.

После того как мы устраиваем Арриетти и теленка в сарае, я оказываюсь вся в крови, амниотической жидкости и, как я почти уверена, в плаценте северного оленя.

— Иди приведи себя в порядок, — говорит Джейми.

— Девочки нормально дошли до школы? — спрашиваю я.

— Ага. — Он улыбается, и у него лучами морщинки в уголках глаз. — Я растоплю камин.

— Я не стану с этим спорить.

К тому времени, как я выхожу из ванной в своем домике, закутавшись в один из моих огромных халатов, который занял половину чемодана, но все равно казался удачной идеей, гостиная уже залита оранжевым светом. Огонь потрескивает, а Джейми подбросил в корзину рядом с ним еще поленьев.

Он стоит у окна, глядя на темный сарай, и мгновение я просто смотрю на него. На его покрасневшие уши и щеки — сказывается долгое пребывание на снегу. На влажные волосы на затылке, застывшие от пота. На то, что он растопил для меня камин и не попросил ничего взамен.

Когда в последний раз кто-то делал для меня что-то подобное?

— Все в порядке? — спрашивает он, поворачиваясь. — Джой. — Он качает головой, словно не может поверить, что я существую.

Я вдруг остро осознаю, что под халатом я голая. Что вода с волос стекает каплями по моей спине. Что мы одни в очень маленьком домике с очень большой кроватью.

— Да, — выдыхаю я. — Спасибо за огонь.

Он подходит ко мне, останавливаясь так близко, что я чувствую его запах.

— Ты сегодня совершила нечто удивительное, Джой.

— Джейми, — шепчу я, сама не зная, о чем прошу.

Но он знает.

Он берет мое лицо в свои шершавые ладони и целует меня.

Это не похоже на вчерашнюю суматоху на диване. На этот раз медленнее. Глубже. Словно он пытается ощутить на вкус зефирки, которые клал мне в кофе утром.

Все слова у меня в голове исчезают, пока я позволяю своему телу погрузиться в каждое ощущение. Счастье. Головокружение. Страсть.

— Джой. — Он отстраняется, тяжело дыша. — У меня никого не было после Тессы. Девять лет. И я говорил себе, что не буду — что не смогу — если только это не будет что-то значить. Если только это не будет больше, чем просто...

— Просто секс, — заканчиваю я.

— Да. Но я знаю, что ты уезжаешь.

— Тогда, может, нам не стоит слишком много об этом думать прямо сейчас? — Я не отвожу взгляд, прежде чем привстать на цыпочки и поцеловать его усы, щетину на щеке, ухо. — Я знаю, что не переставала думать о тебе. И знаю, что когда ты смотришь на меня, я чувствую, что я не просто доктор Уинтерс, которая слишком много работает, забывает поесть и не может понять, как быть человеком за стенами клиники.

— Ты нечто большее, — шепчет он прекрасным, глубоким тоном, что отзывается дрожью у меня в груди. — Намного большее.

Он опускает взгляд, медленно развязывая мой халат. Его кадык вздрагивает, челюсть напрягается. Когда халат оказывается на полу, он шипит. Жар от огня ласкает левую сторону моего обнаженного тела.

— Ты потрясающая. — Тыльной стороной пальцев он проводит вверх по моей талии, едва касаясь, и по его следам встают мурашки. — Идеальная.

Я сглатываю, когда он проводит подушечкой большого пальца от ключицы вниз, между грудями. Его зеленые глаза темнеют, зрачки поглощают его сдержанность.

— Можно тебя трогать?

— Я ждала тебя всю неделю, Джейми. — Я хватаю его руку и прижимаю к своей груди. Вена на его предплечье подрагивает.

Я стаскиваю с него фланелевую рубашку, а затем и термобелье, и, Боже, он весь пышет жаром, и в темных волосах на его груди, что тянутся вниз к животу, видны седые прядки.

Затем я снова целую его, и его прикосновения уже не исследующие, а лихорадочные. Он заводит меня назад к кровати, наши сердца стучат, как гром.

— Скажи, если захочешь остановиться.

— Я не хочу останавливаться. — Я падаю на матрас, увлекая его за собой. Клетчатые фланелевые простыни и пододеяльник обвиваются вокруг нас. — Я хочу, чтобы ты трахал меня до тех пор, пока я не забуду свое имя.

Он издает сдавленный звук.

— Господи, Джой.

— Что? Слишком?

— Наоборот. — Он взбирается на меня, и его плечевые мышцы играют так, что у меня текут слюнки. Мускулы резко очерчены и отбрасывают тени в свете лампы. Его эрекция давит на мое бедро сквозь джинсы, и я лихорадочно хватаюсь за его ремень, втирая свою влагу в его штаны. — Я весь день в роли отца. Ответственного. Следящего, чтобы все остальные были в порядке. — Его рука скользит вверх по внутренней стороне моей ноги, дразня. — Но сейчас? Я хочу разобрать тебя по частям.

— Тогда сделай это. — Мой голос густ от вожделения. — Покажи мне, на что похожи девять лет сдерживаемого разочарования.

Он ухмыляется, оскаливаясь и суля многое, и затем его губы на моей шее, ключице, изгибе груди. Когда он зажимает мой сосок между зубов, я со вздохом выгибаюсь с кровати.

— Чувствительная, — одобрительно бормочет он.

— Заткнись и сними штаны. — Ремень уже расстегнут, моя рука впивается в резинку его боксеров.

— Командуешь. — Но он сталкивает джинсы и боксеры вниз, пока не оказывается великолепно голым. Его член упруго выскакивает, капля смазки на кончике выдает его готовность. Джейми раздвигает мои ноги предплечьями.

Я хочу его до преступления.

У меня есть примерно две секунды, чтобы оценить вид, прежде чем он снова принимается целовать меня без памяти, а его рука тем временем опускается вниз, скользя по моему животу, пока он не зависает прямо над клитором. Отсутствие контакта невыносимо.

— Я найду тебя мокрой для меня, Док?

— Видимо, у меня слабость к мужчинам, которые топят камин, пока я голая в душе. — Я двигаюсь на дюйм, но он отдергивает руку.

— Медленно.

— Ненавижу это слово.

— А как насчет «нежно»?

— Терпеть не могу. — Я не отвожу взгляд. По его лицу расплывается восхитительная улыбка, словно я сказала именно то, что он хотел услышать. Моя спина выгибается, и он шлепает меня по клитору. Я взвизгиваю, а он связывает мои запястья одной своей рукой и прижимает их над моей головой.

— Нетерпеливая. — Он спускается по моему обнаженному телу, оставляя мягкие поцелуи на каждом дюйме груди, живота и вдоль внутренней стороны бедра. Его усы ощущаются восхитительно порочно, добавляя новый уровень ощущений, который я никогда раньше не испытывала, и мне это нравится — нет, черт возьми, мне это безумно нравится. Наконец, его язык проводит по моему клитору, и все мое тело вздрагивает в ответ.

— На вкус ты такая сладкая, Джой.

Мое имя с его губ заставляет ток вибрировать под моей кожей. Он засасывает бутонок между зубов.

— Джейми, — хнычу я. Он смеется, и вибрация передается в мое самое чувствительное место. — Я думала, ты отвык.

— Видимо, мое тело просто вспоминает с тобой, — говорит он, целуя меня обратно вверх по торсу.

— Я... — Я смеюсь, почти на грани слез во второй раз за сегодня. Это самая милая вещь, что я слышала за годы.

— Мне пришлось снова дрочить после того, как ты ушла прошлой ночью. Я все еще чувствовал твой запах на себе. — Позади него потрескивает огонь в камине, и мне кажется, я теряюсь в пламени. Он дышит глубокими вздохами, словно пытается себя контролировать. — Ты уже была такой мокрой, когда ушла от меня прошлой ночью?

— Да.

— Ты вернулась в этот домик и трогала себя?

— Да, — признаю я. Его зубы скребут по моей коже. Он выглядит совершенно распавшимся.

Его смазка стекает по моей коже. Я протягиваю руку, стираю ее и кладу себе в рот.

— Блять. — Его темный взгляд пригвождает меня. — Ты такая грязная девчонка, да?

Меня никогда не заводили грязные разговоры или зрительный контакт во время секса. Паркер пробовал как-то раз, и это было так неловко, что мы оба сделали вид, будто ничего не было.

Но слышать это от Джейми — таким грубым, уверенным голосом — заставляет меня чувствовать себя в безопасности, заставляет мое тело пульсировать от желания.

— Да. — Я поддерживаю зрительный контакт, как вчера ночью, пока вожу пальцами по языку и губам.

Он содрогается, снова шлепая меня по клитору, и я взвизгиваю от удовольствия. Затем он вводит в меня два пальца, изгибая их, чтобы попасть в ту самую точку. Он стонет, уткнувшись в мою ключицу.

— Ты кончишь для меня вот так? Или ты хочешь мой член?

— Твой член. — Я кусаю край его трапеции. — Хочу тебя внутри себя.

Он вынимает пальцы, и я хнычу от потери, закрывая глаза.

— Смотри на меня, пока я тебя трахаю, Джой. — Одной рукой он приподнимает мой подбородок, так что у меня нет выбора, кроме как смотреть на него. — Открой, — приказывает он. — Горло у меня пересыхает начисто. Я повинуюсь. Он надо мной, шея напряжена, и он издает хриплый вздох. — Вот и хорошая девочка.

Мой рот приоткрывается. Его девочка.

— Ты принимаешь противозачаточные? — спрашивает он.

— Да.

— Хочешь, чтобы я использовал презерватив?

Мне бы следовало захотеть этого. Я всегда ответственна. Я никогда не рисковала незащищенным сексом, но у него никого не было почти десять лет.

Я качаю головой: нет.

Он прикусывает нижнюю губу, сжимая себя.

— Это значит, что я наполню тебя, Джой. — Его твердость замирает у моего входа, его распухшая головка постукивает по клитору.

— Пожалуйста.

Мой взгляд пойман его взглядом. И с мучительной медлительностью он входит в меня. Всего на дюйм, потом еще.

Мой мозг забывает, как работать.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Пожалуйста.

Он продолжает. Он большой — больше, чем Паркер, больше, чем кто-либо, с кем я была, — и растяжение блаженно-нежное. Но затем мое тело приспосабливается, и он погружается глубже, и это идеально. Я задыхаюсь, а он хнычет, его глаза закрываются.

— Господи Иисусе, — сквозь зубы говорит он, опуская лоб на мою вспотевшую кожу. — Мне нужна секунда.

Я двигаюсь навстречу ему.

— Детка, помедленнее. — Он возвращается к стимуляции моего клитора, пока я двигаюсь маленькими кругами на его члене, приподнимая бедра, чтобы почувствовать его глубже. Он поднимает голову. — Дыши. — Его грудь расширяется, и я следую его примеру. Он смотрит на меня, касается разных частей моего тела, дольше задерживаясь на тех местах, от которых я сильнее трусь о него.

Он не торопится, читая меня.

Вот чего мне не хватало. Не просто секса, а связи, интенсивности, чувства полного присутствия вместо мысленного прокручивания завтрашнего графика операций.

Он делает толчок, и полнота ощущений от него доводит меня до грани забвения.

— Джейми. — Я уже нуждяющаяся, старый каркас кровати стучит о стену. Он пыхтит через нос, словно сдерживается, и это заставляет хотеть его еще сильнее. Я хочу быть причиной его оргазма. Он попадает внутрь меня в точку, от которой мое тело покалывает от удовольствия.

Я вскрикиваю — высоко, отчаянно и совершенно раскрепощенно. Мои пальцы рук и ног впиваются в фланелевые простыни.

— Вот так, — подбадривает он, входя глубже. — Дай мне услышать себя.

— Не останавливайся — вот там — Блять...

Я хочу, чтобы было грубее. Чтобы мир закружился, а легкие свело.

Я хватаю его руку и обвиваю ею свое горло. Он сжимает ее. Душа меня, он отчаянно целует мои распухшие, приоткрытые губы. Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Мне нужно, чтобы ты кончила для меня. — Он снова вводит его, никогда не ослабляя давление на моей шее. — Я еле сдерживаюсь.

Все это слишком близко. Слишком интимно. Слишком реально. Прежде чем я понимаю, что происходит, слезы застилают глаза, пока я приближаюсь к кульминации. Я плотно сжимаю веки.

— Смотри на меня, когда кончаешь на моем члене, — командует он, и я повинуюсь. Оргазм накатывает на меня. Я сжимаюсь вокруг него. Голова кружится от огней, пушинок и удовольствия, настолько умопомрачительного, что, клянусь, я покидаю свое тело.

— Вот так. — Он прикусывает губу. — Ты так чертовски прекрасна, когда кончаешь.

Прежде чем мой оргазм полностью схлынет, он прижимает мои запястья над головой. Его глаза темные, зрачки расширены.

— Моя очередь, — рычит он.

Перемена в нем опьяняет. Его возбуждение очевидно по стремительным движениям. Он вгоняет свой член в меня сильнее, глубже, и я выгибаюсь навстречу, обвивая ногами его талию. Он подхватывает мои бедра под руку.

— Джейми... — Его имя обрывается на моих губах.

— Мне тебя мало. Твой ум, эти ноги. — Он целует мою икру. — Твои глаза, когда ты принимаешь мой член. — Его голос сбивчивый. — Твое дыхание, когда ты кончаешь. Я хочу услышать его снова.

— Я не могу... я только что...

Он снова находит мой клитор, и я почти рыдаю от перевозбуждения.

— Подари мне еще один. Я знаю, ты сможешь.

Он безжалостен. Каждый толчок попадает в ту самую точку внутри меня, пока его пальцы творят чудеса между моих ног. Двойное ощущение рассыпает радугу цветов перед моими глазами — слишком много и все же недостаточно.

— Вот так, — подбадривает он. На его висках и на всей груди блестят капельки пота. — Чувствуешь, как глубоко я вошел? Как идеально ты принимаешь меня?

Одних его слов достаточно, чтобы столкнуть меня с края. Я снова взбираюсь наверх, невероятно быстро, это напряжение закручивается туже.

— Джейми, я... о боже...

— Кончи для меня, — требует он.

У меня нет сил спорить или сопротивляться, и новый оргазм прокатывается по мне. Пальцы ног сводит, и он отпускает мои запястья. Я цепляюсь за него, ногти впиваются в его спину, пока я переживаю это.

— О да, блять. — Он издает глубокий, гортанный звук, и затем кончает.

Все его тело напрягается, затем он входит в меня, изливаясь внутрь. Прилив его, интимность этого, посылают еще одну маленькую волну-отголосок через мое сверхчувствительное тело.

Время возвращается в ленивых волнах. Сначала я слышу наши хриплые вздохи. Затем чувствую, как мое сердце колотится о его грудь, его вес прижимает меня к матрасу самым прекрасным образом.

Наконец, он выходит из меня, и по внутренней стороне моего бедра стекает горячая жидкость.

Джейми вскакивает, хватает полотенце на кухне, включает кран и ждет, пока вода станет горячей, затем возвращается, чтобы вытереть меня. Мы оба молчим, но когда наши взгляды встречаются, мы не можем сдержать улыбки.

Когда он возвращается в кровать, он прижимает меня к своей груди, а я утыкаюсь носом в волосы на ней, смакуя его мускусный запах. Мы просто лежим, улыбаясь друг другу, не зная, что сказать, но оба понимая, что мы счастливы.

Это опасно, думаю я. Это чувство. Желание остаться прямо здесь, вместо того чтобы проверять телефон, планировать следующий шаг или сохранять осторожную дистанцию, которую я всегда держу.

Но впервые я не борюсь с этим.

Я просто закрываю глаза и позволяю себе чувствовать себя в безопасности прямо здесь, прижавшись к его груди.

— Джой? — Его голос звучит прямо у макушки.

— А?

— Я очень рад, что ты откликнулась на то объявление на Craigslist.

Удовольствие и счастье смешиваются в опьяняющий коктейль, о котором я не знала, что мне не хватает. Я зарываюсь лицом в его грудь и смеюсь.

— Я тоже.

И я имею это в виду.

Что ужасает.

Но также — возможно — отчасти идеально.

С тех пор как родился Селлек, прошло два дня, и мы с Джейми договорились дежурить у него по очереди. Сегодня вечером — моя первая смена. Я поставила будильник на каждые два часа. Сейчас полночь — время моей второй проверки. Я не посплю, наверное, до следующей недели, но, возможно, это хорошая практика, если у меня когда-нибудь будут дети.

Я заглядываю в стойло, и дыхание у меня перехватывает.

Джейми сидит на куче золотистого сена, а его ковбойская шляпа сдвинута на лицо. У него на коленях лежит малыш Селлек, свернувшийся клубочком на пушистом зеленом пледе, который всего три ночи назад лежал на угловом диване Джейми. Голова Арриетти лежит на его предплечье, и она тихо похрапывает.

Я делаю снимок, а потом просто смотрю на эту идеальную картину.

Джейми не с голым торсом, но это точно соберет много лайков в соцсетях. Я свяжусь с веб-дизайнером, которого мы нанимали в «Манхэттенской ветеринарной клинике», чтобы узнать, не сможет ли она и здесь сотворить чудо.

— Ты на меня смотришь, Док? — говорит Джейми, не поправляя шляпу.

— Прости, я пыталась вести себя тихо.

— Не надо. Я тебя ждал.

Он аккуратно перекладывает Селлека рядом с мамой, а затем подходит ко мне.

— Зачем?

— Пойдем. — Он берет меня за руку и ведет к маленькому кабинету в дальнем углу сарая — тому, в котором я почти не бывала. Дверь со скрипом открывается, проливая на усыпанный сеном пол полоску золотистого света.

Не успеваю я спросить, что мы делаем, как он снимает с безупречно чистого стола сумку для завтрака и направляется к дальней стене. И тут я замечаю ее: узкую деревянную лестницу, прикрепленную к балкам, наполовину скрытую за вешалкой с сбруей и толстыми одеялами. Он высвобождает ее, перекладины протестующе скрипят, и он бросает мне мальчишескую ухмылку, которая на время лишает способности здраво мыслить.

— Куда это ведет? — спрашиваю я.

— Боишься высоты? — дразнит он, уже забравшись наполовину, с сумкой через плечо.

— Боюсь разбиться насмерть в полночь? Да.

— Ты будешь в безопасности, — обещает он, глядя на меня сверху вниз. — Я тебя поймаю.

Да похуй.

Я хватаюсь за перекладину и лезу за ним, дерево прохладное под моими ладонями. Когда я добираюсь до верха, Джейми обхватывает меня рукой за поясницу и помогает перебраться через выступ. Чердак открытый, на одном конце разбросаны старые коробки, а на другом, под массивным световым люком, на груде одеял лежат разбросанные подушки, окруженные маленькими электрическими свечами.

— Что это?

— Иди сюда. — Он подводит меня и открывает свою сумку. — Вино или какао?

— Сначала какао. — Я ухмыляюсь, и он протягивает мне кружку, наливая какао из огромного зеленого термоса.

— Не могу забыть твою любимую часть. — Он посыпает сверху зефирками.

— Не то чтобы мне это не нравилось, но к чему все это?

— А у меня что, должна быть причина, чтобы сделать для тебя что-то приятное?

— Нет.

Джейми — прирождённый опекун: домашние ужины, волонтерство в школе его девочек, обнимашки с новорожденным теленком…

У Кики и Хани, несомненно, будет жизнь, полная любви.

Я хочу этого.

— Посмотри наверх. — Он приподнимает мой подбородок по направлению к световому люку.

Мой рот открывается от удивления при виде ночного неба над нами, где извиваются, невероятно яркие, зеленые ленты света на фоне звезд.

— Северное сияние, — выдыхаю я, завороженная.

— Слышал, есть шанс, что они покажутся сегодня. Я боялся, что мы можем пропустить их, но, конечно, ты пришла точно вовремя.

— Это… — У меня нет слов. Я, кажется, снова заплачу. — Это самое милое свидание, которое кто-либо для меня планировал.

— Ты этого заслуживаешь, Джой. — Он притягивает меня к себе, забирает мое какао и укладывает меня рядом, чтобы мы могли смотреть на ночное небо.

В Нью-Йорке тебе повезет, если ты разглядишь горстку звезд сквозь световое загрязнение. Но здесь? Как будто вся вселенная открылась только для нас.

Мы молча смотрим, и я остро ощущаю каждую точку, где соприкасаются наши тела. Его твердую, тяжелую руку рядом.

— У меня была пациентка, хаванез, черно-белая, самая дерзкая маленькая собачка, какую только можно представить. Она позволяла себя осматривать, только если я пела детскую песенку «The Man in the Moon».

— Ты пела собаке?

— На каждом осмотре. — Я сейчас ухмыляюсь. — А еще был мейн-кун, огромный серый кот по имени Мистер Аврора Каталис. — Я хихикаю. — Который абсолютно всех ненавидел, кроме своего хозяина. Шипел и бил лапой лаборантов, но стоило этому семидесятилетнему мужчине войти, как кот просто таял и превращался в мурлыкающую лужу.

Джейми подпирает голову рукой, смотрит на меня.

— Так вот зачем ты это делаешь, да? Из-за животных.

— Да. — Признание дается легче, чем я ожидала. — Они честные. Они не притворяются. Если им страшно, они это показывают. Если любят тебя, они тоже это показывают.

— Напоминает мне Кики и Хани.

— Расскажешь какие-нибудь истории о них? — прошу я, и он рассказывает.

Он рассказывает о том времени, когда они были новорожденными и у обеих были колики, и о том, как Кики никогда не ползала, а просто передвигалась по дому на попе.

Свет на небе мерцает и гаснет.

Джейми обнимает меня и смеется.

— В прошлом году девчонки провернули со мной аферу. Два целых дня менялись местами. Носили одежду друг друга, делали прически друг другу. Я раскусил их только тогда, когда Кики, притворяясь Хани, попросила пиццу с пепперони. Хани вегетарианка с шести лет.

— Это жестоко, — смеюсь я.

— Они так собой гордились. — Его улыбка полна нежности. — Но я им отомстил. Стал давать им деньги зубной феи тысячами пенни. Им вечность пришлось их пересчитывать.

— Это очень мило, Джейми.

— Я просто хочу, чтобы они чувствовали себя любимыми. — Он смотрит мне в глаза. — Даже когда трудно и я не всегда могу купить им новые зимние пальто. Даже когда я косячу. Я хочу, чтобы они знали, что их любят.

— Они знают. — Я говорю это с уверенностью. — Поверь мне. Они абсолютно точно знают.

Мое тело жаждет повтора того, что было два утра назад. Я прикусываю губу, глядя на него. Он смотрит в ответ.

— Знаешь, о чем я думал? — В его глазах проблеск страсти.

— О чем?

— Обо всем, что я хочу с тобой сделать. — Его голос становится ниже, хриплее. — О всех способах заставить тебя развалиться на части.

В тот же миг по моему телу пробегает щекочущее любопытство.

— Например?

— Мне понравилось, когда ты позволила обхватить мне твою шею своей рукой.

— Да?

Его глаза вспыхивают от вожделения.

— Я всегда хотел быть немного грубее, но никогда не знал как. А ты просто позволила мне взять контроль.

— Это помогает мне оставаться в настоящем моменте.

Он забирается сверху на меня. Позади него остаточные отсветы зелени мерцают на его красивом лице. Я протягиваю руку, чтобы погладить его щеку, но он ловит мое запястье и качает головой.

— В том-то и дело, Джой. Ты весь день была в контроле. Принимала решения. Была компетентным, блестящим хирургом. Думаю, тебе нужен перерыв, а?

От одной этой мысли я становлюсь влажной. Именно это и произошло в прошлый раз, когда мы занимались сексом: я смогла отключить мозг.

— Да, — отвечаю я, и этого подтверждения ему достаточно.

— Сними это. — Он стаскивает мой свитер. — Лифчика нет. — Он цокает языком.

— Я не планировала...

Он целует меня, слегка покусывая нижнюю губу.

— Никаких объяснений.

Я не хочу ничего больше, кроме как чувствовать его внутри себя, но у меня есть ощущение, что он будет это затягивать.

— Дальше, вот это.

Я стягиваю спортивные штаны, и моя голая попа касается одеял. Хотя в сарае и тепло, от окна над нами тянет небольшой сквознячок, который овевает мои пылающие щеки.

Я полностью обнажена под ним.

— Что теперь?

Он без предупреждения вводит в меня два пальца, и я стону. Я ожидала чего-то медленного, но немедленное давление желанно.

— Прямо сейчас ты отпустишь контроль. Ты будешь хорошей девочкой и примешь то, что я тебе даю. Да?

— Да, — выдыхаю я, впиваясь руками в одеяло подо мной, сопротивляясь желанию потянуться к его члену. Я знаю, он не даст мне его еще.

— Да, кто?

— Да, сэр.

Слово выскальзывает прежде, чем я успеваю подумать. Он шлепает меня по киске, и я вздрагиваю от удовольствия.

— Блять, — бормочет он. — Повтори.

— Да, сэр.

— Ты пришла сегодня в этот сарай без трусиков, потому что знала, что хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Нет.

Он убирает пальцы, и я вздрагиваю от отсутствия трения.

— Врунья. — Он облизывает их, и это так горячо, что я чувствую, как становлюсь еще мокрее. — Говори правду. Хорошие девочки получают награды.

— Да.

— Да?

— Я пришла сюда, потому что ты был мне нужен.

— Моя грязная, грязная девочка. — Он усмехается, стягивает свою футболку, расстегивает штаны и достает свой член. У меня слюнки текут. — Ты была так хороша, что я должен обязательно вознаградить тебя.

— Пожалуйста. — Я уже изнываю от желания.

— Ты хочешь, чтобы я был внутри этой милой киски? — Распухшая головка его члена трется о мое влажное входное отверстие.

— Джейми. Мне нужен ты, пожалуйста...

— Пожалуйста, что?

— Пожалуйста, трахни меня.

— Недостаточно хорошо. — Он сжимает мои волосы в кулак, мягко откидывая мою голову на подушку. — Умоляй, как положено.

Жар приливает к лицу, но это не смущение — это возбуждение такое сильное, что я забываю обо всем, кроме удовольствия.

— Пожалуйста, сэр, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, трахни меня. Мне это нужно. Мне нужен ты внутри меня.

Он проводит линию по моим губам, заставляя их приоткрыться, и дает мне почувствовать соленый вкус его кожи.

— Разве ты не вкусная.

— Да, — говорю я, и он издает низкий смешок.

Внезапно он входит в меня. Не медленно, как в прошлый раз, а так быстро, что я взвизгиваю, и он закрывает мой рот ладонью. Стенки моей киски гудят вокруг него.

— Нельзя шуметь. Ты разбудишь весь город.

Я смотрю на него снизу вверх, киваю, постанывая в его ладонь, привыкая к его размеру.

Он входит в меня с силой, и я вскрикиваю, издавая нечленораздельные звуки — от удовольствия, от растяжения, от одной только интенсивности.

— Это то, что тебе было нужно? — Он выходит почти полностью, а затем снова входит. — Нужно было, чтобы кто-то трахнул тебя вот так? Заставил принять это?

— Да. Боже, да...

Я так близко, уже на грани. Это от нехватки кислорода, от того, как он двигается, и от его карающей хватки.

— Не смей кончать еще, — предупреждает он. — Не раньше, чем я скажу.

— Я не могу...я уже...

Он замедляется, отодвигается, пока почти не выходит из меня. Я пытаюсь изменить угол, чтобы получить то, что мне нужно, но он выходит полностью.

— Что я только что сказал?

Из моего горла вырывается звук разочарования.

— Пожалуйста...

— Пожалуйста, что?

— Пожалуйста, позволь мне кончить.

— Не сейчас. Я хочу, чтобы ты сначала этого отчаянно захотела.

— Я уже в отчаянии, сэр. — Я прижимаю его ладони к своей груди.

Сначала он трахает меня неглубоко, всего на пару дюймов, каждый толчок точен и попадает прямо в нужную точку. Потом он переворачивает меня так, что я оказываюсь на коленях перед ним. Он обхватывает одной рукой мою шею, а другой мягко тянет за мои волосы.

— Ты только посмотри на себя, — бормочет он почти с благоговением. — Черт возьми, так идеальна. Так хорошо принимаешь мой член. Хочешь, чтобы тебя отшлепали по заднице, Доктор?

— Да.

Его ладонь скользит по моей попе, а затем следует резкий шлепок, от которого я вздрагиваю.

— Боже, как я люблю видеть на тебе свои следы.

Я стону, откидывая бедра назад, обожая этот угол. Я могу принять его глубже, так глубоко.

— Джейми...

— Хочешь кончить?

— Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пож...

— Протяни руку назад. Потрогай себя.

Мои пальцы тут же находят клитор, и дополнительная стимуляция заставляет меня видеть звезды.

— Вот так, — поощряет он, теперь толкаясь сильнее. — Кончи на мой член. Покажи мне, как ты нуждаешься.

Я лихорадочно работаю над клитором, и оргазм нарастает быстро — слишком быстро — достигая пика, как волна, вот-вот готовая разбиться. Мое зрение взрывается техниколором, смешиваясь со звездами и северным сиянием, кружащимся над нами.

— Джейми...я...

— Давай. Кончи для меня. Дай мне это почувствовать.

Я разлетаюсь на куски, вскрикивая в одеяло, все мое тело бьется в конвульсиях. Он не замедляется, трахая меня сквозь него, продлевая его, пока я не начинаю дрожать и становлюсь сверхчувствительной.

Затем он внезапно выходит, и я издаю звук протеста.

— На спину, — командует он.

Я неуклюже переворачиваюсь, расслабленная и обессиленная, а он уже надо мной — стоит на коленях между моих ног, надрачивая себя.

— Открой рот.

Я повинуюсь, и он наклоняется вперед, располагаясь надо мной.

— Знаешь, что я хочу сделать? — хрипло спрашивает он. — Я хочу кончить на эти красивые сиськи. Пометить тебя. Тебе бы это понравилось?

— Да, — задыхаюсь я. — Пожалуйста...

Но он этого не делает. Вместо этого он снова входит в меня, и мы оба стонем от новых ощущений.

— Передумал, — говорит он, упираясь на предплечья так, что мы оказываемся лицом к лицу. — Хочу видеть твои глаза, когда я наполню тебя. Хочу, чтобы ты знала, кто заставляет тебя чувствовать себя так хорошо.

Теперь угол другой, поза более интимная.

— Ты чертовски тугая, — стонет он у моего рта. — Так идеально сжимаешь меня...

Я обвиваю ногами его талию, притягивая его глубже.

— Я хочу, чтобы ты кончил в меня, — шепчу я. — Хочу почувствовать это.

Его ритм сбивается.

— Господи, Джой...

— Сделай это, — побуждаю я, проводя ногтями по его спине. — Наполни меня. Сделай меня своей.

Он делает еще три резких толчка, а затем замирает, погружаясь в меня глубоко, и кончает. Я чувствую пульсацию, горячую и влажную внутри себя, и это провоцирует еще один маленький оргазм, от которого я сжимаюсь вокруг него.

— Блять, — выдыхает он, падая на меня. — Блять, это было...

Мы лежим, переплетясь, оба тяжело дыша и потные. Сквозь световой люк звезды продолжают смотреть, равнодушные к потрясающим земным событиям, которые только что произошли под ними.

Спустя некоторое время Джейми перекатывается на бок, притягивая меня к себе, так что мы оказываемся лицом к лицу.

— Ну что, — говорит он, лениво ухмыляясь. — Как вид?

Я смеюсь, удивляясь, что еще могу это делать. Я чувствую себя опустошенной и счастливой.

— Какой вид? Звезды или…

— Любой. Оба.

— Звезды были ничего. Но я была немного отвлечена.

— Да? Чем?

Я игриво похлопываю ресницами, прежде чем прижаться лицом к его груди.

— Тем, что ты говорил мне, что делать. Мне это понравилось. Очень.

— Я заметил. — Он гладит мои волосы. — Ты удивила меня. Назвала меня сэром.

— Это слишком?

— Наоборот. — Он прижимает меня крепче к себе, целуя мягко и нежно. — Тебе понравилось, что я заставил тебя ждать?

— Да. — Это признание кажется каким-то уязвимым. — Мне понравилось… не контролировать. Не нужно было думать.

— Что еще тебе нравится?

Вопрос повисает между нами, насыщенный возможностями.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я никогда по-настоящему не исследовала такие вещи. Паркер был очень ванильным.

— Ваниль — это неплохо.

— Нет. Но это? — Я делаю жест между нами. — Это лучше. Естественно. Помогает мне не уходить в свои мысли.

— Мы могли бы исследовать больше, — осторожно предлагает он. — Если хочешь. Выяснить, что тебе нравится. Что заставляет тебя чувствовать себя хорошо.

— А что нравится тебе?

Он на мгновение затихает.

— Честно? Мне нравится быть главным. Заставлять тебя умолять. Слышать, как ты называешь меня сэром. — Он делает паузу. — Но мне также нравится вот это. После. Держать тебя. Убеждаться, что с тобой все в порядке.

— Со мной больше чем все в порядке. — Я прижимаюсь ближе, чувствуя себя смелее. — Мне нравится, когда ты груб со мной. Когда ты тянешь меня за волосы. Когда ты говоришь, что я так хорошо принимаю твой член.

Он издает приглушенный звук.

— Ты не можешь просто говорить такие вещи.

— Почему нет?

— Потому что у меня снова встанет, а мы, я думаю, и так уже достаточно травмировали оленей за одну ночь.

Я смеюсь, бросая взгляд в сторону сарая внизу, где Арриетти и остальные, предположительно, спят.

— Думаешь, они слышали?

— О, они определенно слышали. Утром нам придется кое-что им объяснять.

Эта мысль должна была бы смутить меня, но этого не происходит. Ничто в этом не чувствуется постыдным, просто правильным, так, как я никогда не испытывала.

— Джейми?

— А?

— Спасибо.

— За секс, сносящий крышу? — Он ухмыляется. — Не за что.

— Нет. Ну, да. Но также... — Я с трудом подбираю слова. — За то, что заставил меня чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы отпустить контроль. Я никогда раньше этого не делала.

Его выражение смягчается.

— Ты всегда можешь отпустить контроль со мной, Джой. Я тебя поймаю.

— Это начинает казаться мне не таким уж несерьезным, — шепчу я, прижавшись к груди Джейми, запутав пальцы в его жестких волосах.

— Это так.

— Что ты по этому поводу чувствуешь? — Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, готовясь к его ответу.

Он выдыхает с низким гулом, который я чувствую ухом.

— Честно? Я говорил себе, что не буду серьезно сходиться с кем-то, кто уезжает. Но, возможно… возможно, это работает не так.

— Что ты имеешь в виду?

— Можно я спрошу тебя кое о чем?

Я киваю с закрытыми глазами.

— В «Подвале дедушки» ты сказала, что твой бывший изменял. — Он делает паузу. — Я все думаю, как кто-то мог изменить тебе? Ты блестящая. Смешная. Чертова сексуальная. Так почему ты соглашалась на него?

Будь я Джубили, я бы упала в обморок от такой прямоты. Но вместо этого я заставляю себя ответить.

— Я никогда никого по-настоящему не впускала. Не полностью. — Мой голос чуть слышен. — Мой папа бросил маму после развода ни с чем. Ни карьеры, ни страховки. Одна лишь горечь. Сейчас она счастлива — вышла замуж — но, наблюдая за ней, я решила, что любовь — это не то, на что я буду полагаться. — Я с трудом сглатываю. — Поэтому парни, с которыми я встречалась, были просто… доказательством, что я пытаюсь. Потому что я хочу семью когда-нибудь. Но мне было недостаточно важно ни с кем из них, чтобы рисковать и получить боль. Даже с Паркером. Я злилась, когда он изменил, но я не была разбита. Потому что я так и не отдала ему ту часть себя.

Рука Джейми замирает на моей руке.

— Но теперь… — У меня сжимается горло. — Я понимаю, что это ненормально. Это просто мой страх. И самое страшное, что я больше не хочу довольствоваться этим. А это значит, что однажды мне может быть по-настоящему больно.

— Я понимаю это. — Его голос звучит с болью. — Тесса и я едва начали нашу взрослую жизнь вместе, а потом ее просто… не стало. Годами я думал: зачем мне снова через это проходить? Зачем рисковать? — Он поворачивается, накрывая нас одеялом. — Но я пережил это. Я могу пережить потерю. Что я не могу пережить, так это то, что никогда больше не позволю себе попытаться. Потому что я скучаю по этому. По этому чувству.

— Это страшно, — шепчу я.

— Ужасно, — соглашается он.

Но никто из нас не отдаляется.

Нас окутывает тишина. Уютная, отягощенная правдой. Затем Джейми нарушает ее вопросом, который звучит нарочито небрежно.

— Хочешь прийти на Рождество? Ко мне?

Мое сердце замирает.

— Да?

— Девчонки заставят тебя смотреть, как они распаковывают каждый подарок. Подарки Уинни всегда какие-нибудь розыгрыши. Мама прижмет тебя к стенке и будет расспрашивать обо всей твоей жизни. Предупреждаю, она непреклонна. Папа тебя полюбит, если ты спросишь про «Маринерс». — Он ухмыляется, касаясь губами моих волос. — Но я готовлю чертовски вкусную запеканку из зеленой фасоли. И пирог с дикой голубикой, который испортит тебе впечатление обо всех остальных пирогах.

— Я бы с радостью.

Без лишних раздумий. Без уверток. Просто да.

— Ты голодна? — Он приподнимается, чтобы посмотреть на меня, и я понимаю, что мне нравится, как мы можем говорить о пугающих вещах и тут же возвращаться к легким.

— Умираю с голоду.

— Пошли. — Он целует меня вдоль ключиц. — Я приготовил чесночный чиз-брамбл и суп из белой фасоли. Могу разогреть.

Я сажусь, натягивая его футболку.

— А вы доставляете в Нью-Йорк?

— Нет, но, может, я смогу приехать в гости в следующем месяце. Посмотреть на твое жилье. — Он шутит, но под этим проскальзывает что-то надеющееся.

Я смеюсь.

— Технически, у меня нет квартиры. Все еще нужно найти.

— Ты могла бы остаться здесь. Столько, сколько захочешь.

Эти слова должны казаться преждевременными, но они открывают дверь во что-то внутри меня, и я не уверена, что когда-либо захочу ее закрыть.

— Джейми...

— Я не говорю «переезжай». — Он берет мое лицо в ладони. — Я просто говорю… не уезжай, потому что ты думаешь, что должна. Уезжай, когда будешь готова. Если будешь готова.

У меня перехватывает дыхание.

— А если нет? Не готова уезжать?

Его улыбка медленная и сражающая наповал.

— Тогда, полагаю, ты застряла со мной, Док.

В кафе «Carp-e Diem» пахнет перечной мятой и эспрессо, но я слишком сосредоточена на нашей миссии, чтобы замечать что-либо ещё. Мы с Джейми пригнулись у входа, плечом к плечу, и хихикаем, словно подростки.

— Хорошо, — шепчет Джейми. — Ты её займи, а я всё подготовлю.

— Ты доверяешь мне это задание?

Его кривая ухмылка лучше, чем обжигающий душ.

— Док, я успел узнать о тебе одну вещь: ты становишься ужасающей, когда берёшься за дело.

— Ты говоришь про смазку, да?

— У тебя до сих пор синяки на руке от тех схваток. — Он наклоняется и целует меня в щёку, будто так и надо, а у меня пропускает пару ударов пульс. — У Уинни не будет ни единого шанса.

— Ладно. Но если этот план взорвётся нам в лицо, я во всём виню тебя.

— Сколько угодно.

Мы встаём и сливаемся с толпой посетителей в обеденный перерыв — а это примерно половина городка. Парятся суповые миски, звенят кружки, а Большеротый Билли Басс запевает каждый раз, когда кто-то проходит мимо. Уинни стоит за стойкой в своём нелепом акулополосом фартуке и болтает с клиентами, словно у неё нет очереди до самой двери.

Как только она замечает меня, её лицо оживляется.

— Джой! Пришла за своим обычным заказом?

— Уинни, вообще-то нам нужно поговорить. — Я со стуком опускаю руку на стойку, стараясь говорить как можно суровее.

Её брови взлетают вверх. В левой брови — новенькая серьга-обруч.

— Эм. Привет? В чём дело?

Пока она отвлечена, Джейми с лисьей грацией ныряет за витрину с выпечкой. Я слышу слабый скрип дверцы витрины, и Уинни поворачивает голову на звук, но я хватаю её за запястье и жестом из двух пальцев показываю ей на свои глаза.

— Зрительный контакт, Уинни. — Я наклоняюсь ближе. — Ты изводишь меня с самого моего приезда. Бомба с блёстками? Серьёзно?

Вчера Уинни привезла ещё кое-какие принадлежности для сарая, которые я заказала. Сверху лежал конверт с надписью «СРОЧНО» большими драматичными буквами. Естественно, я его разорвала — и получила полную порцию блёсток в лицо.

— Гениально, правда же? У тебя до сих пор в волосах осталось. — Она криво ухмыляется — точь-в-точь как Джейми — и с видом гордого родителя выдёргивает розовую блёстку из моих волос.

Её брат тем временем меняет меловые ярлычки на те, что мы подготовили прошлой ночью. Вот некоторые из моих любимых: «Латте с лососем», «Кофе с кофейной пенкой с икрой», «Суп из мозга морского окуня», «Делюкс из рыбьей головы» и «Маффин с синей креветочной икрой».

Затем он стирает спецпредложения, написанные перед коробкой с выпечкой.

Пара клиентов замечает его, но он прижимает палец к губам, и они послушно сдерживают смех. Похоже, весь городок знает, какая Уинни проказница.

Мой изначальный план был заменить часть её рыбного декора настоящей рыбой, но я не хотела портить добротные продукты. К тому же, я тут пью кофе, и мне, как и Уинни, не нужна вонь тухлятины.

Джейми выпрямляется, отряхивает руки о джинсы и встречается со мной взглядом из-за стойки. Этот его дурацкий жест — как будто поправляет ковбойскую шляпу, — чертовски сексуален, и я забываю, что нахожусь в середине своего первого в жизни плана мести.

Уинни щурит свои карие глаза.

— На что ты уставилась?

— Ни на что, — невинно говорю я.

Прямо по плану, женщина в вязаной шапочке вглядывается в витрину, постукивая длинными ногтями по стеклу.

— Уинни, милая, что это ещё за «взрыв трески»?

Уинни резко оборачивается, видит подменённые ярлыки и ахает так громко, что даже мини-подвески в виде пескариков над входной дверью звенят.

— Вы что, это сделали?! — визжит она, поворачиваясь ко мне. — Вы монстры!

— Мне можно большой кусок «делюкс из рыбьей головы»? — Я подмигиваю.

Всё кафе взрывается смехом.

— Наконец-то кто-то тебя проучил, девочка, — говорит женщина рядом со мной и даёт мне пять.

Со всех сторон сыпятся вопросы:

— Джейми, а кто это?

— Я видел их вместе в «Подвале дедушки» на прошлой неделе.

— Это та самая, которая шлёпнулась на улице у начальной школы?

— Она ветеринар, помогает Джейми.

— Слышал, она из Нью-Йорка.

— Мне нравятся её волосы.

— Она делала макияж девчонкам на фестивале Крэнберри на прошлой неделе.

— У-у-у.

Уинни бросает на меня широкую ухмылку, а затем присоединяется к разговору. Почему у меня чувство, что эта шутка обернулась против меня?

Вдруг я слышу скулёж. Под столом сидит золотистый ретривер, она поджимает одну лапу и игнорирует крошечное собачье печенье, которое Гэри — тот самый Гэри, который бросил меня посреди ничего, — машет у неё перед носом.

Я опускаюсь на колени.

— Она нервничает из-за шума?

— А ты стала популярной для той, кто две недели назад не умела управлять снегоходом.

— Я могла заблудиться, — полушутя говорю я.

Его торчащие волоски в ушах словно насмехаются надо мной.

— Но не заблудилась же.

Собака снова поскуливает.

— Что с ней? — Глаза у собаки ясные, дёсны розовые, дыхание в норме. Но она не перестаёт вылизывать лапу.

— Понятия не имею. Баттерс была в порядке до завтрака, а потом начала повизгивать. Записал на приём в Вудсток на вечер. Ехать тридцать минут, если, конечно, не занесу в сугроб. Всё ещё ругаю Кэти за то, что та ушла на пенсию. — Он потирает пушистое ухо Баттерс, глядя на неё с такой любовью.

— Не против, если я её осмотрю?

— Да пожалуйста. Избавь меня от этой поездки, если сможешь.

— Баттерс, — ласково зову я, протягивая руку. Она обнюхивает её, виляет хвостом и лижет мне ладонь. — Хорошая девочка. — Я глажу её по ушам, немного почесываю, чтобы она ко мне привыкла. Затем я аккуратно поднимаю лапу, с которой она возилась. Она вздрагивает, но не отдергивает её. Между пушистыми подушечками что-то блеснуло — бледное и острое.

— Вилка, — говорю я.

Гэри моргает.

— Ты хочешь пообедать или...

— Вилку.

Он подаёт её. Я осторожно провожу зубцом между пястной подушечкой и левой пальцевой подушечкой, чтобы извлечь предмет. Я действую осторожно, чтобы не порвать ткани. Наконец, наружу выскакивает зазубренный осколок кости. Крови нет, но Баттерс поскуливает и тут же принимается лизать мне запястье.

Рот Гэри раскрывается от изумления.

— От той кости, что я дал ей утром?

— Они расщепляются. Уж лучше в лапе, чем если бы она её проглотила. Попробуйте давать ей жевательные палочки из сыромятной кожи или резиновые игрушки. — Я глажу Баттерс по голове, и она бьёт хвостом по полу. — Она может прихрамывать день, но с ней всё в порядке. Когда придёте домой, промойте тёплой водой и понаблюдайте. Если она начнёт слишком сильно её беречь или если место выглядит воспалённым, звоните мне.

— Звонить тебе, — с сомнением повторяет Гэри. — То есть, к Джейми?

— Да. Я там почти каждый день так или иначе.

Когда я встаю и поворачиваюсь, всё кафе взрывается аплодисментами, словно я только что вытащила котёнка из горящей рождественской ёлки.

Гэри сипло смеётся.

— Ты не ищешь работу? Потому что ветеринар нашему городку очень нужен.

Я размахиваю обеими руками.

— Нет, нет. У меня уже есть работа в городе. Я уезжаю через семнадцать дней.

— Ты считаешь дни, — раздаётся голос позади меня.

Джейми.

Его лицо вытянулось, и от этого у меня возникает чувство, будто он распахнул окошко у меня в груди, и теперь оттуда тянет ледяным сквозняком.

Уинни, либо не замечая напряжения, либо предпочитая его игнорировать, весело вставляет:

— Ну, если передумаешь, у меня есть свободная квартира над кафе. Аренда дешёвая, кофе бесплатный. — Она с хитрой улыбкой указывает на брата. — Или, знаешь, в домике у моего брата. У него полно места.

— Я... э-э... — Мои глаза мечутся по сторонам. — Нет, меня ждут дома.

Но Мириам не очень-то во мне нуждается. Клиника завалена резюме от старательных ветеринаров, которые готовы на всё ради моей работы.

К тому же, я следующая на очереди, когда Мириам уйдёт на пенсию. Я всегда мечтала управлять своей собственной клиникой.

Я не могу от этого отказаться. Мы с Джейми знаем друг друга всего четырнадцать дней.

Четырнадцать.

И всё же мысль отказаться от того, что между нами зарождается, ощущается как уроненный на ногу ящик с использованными иглами.

И на один-единственный вдох я позволяю себе задуматься: а что, если я останусь в Крэнберри-Холлоу?

Я не отвожу взгляд от Джейми, пока откусываю крошечный кусочек от предполагаемого «пончика из картошки, без которого ты не жил».

Я ожидаю вкус картофельного пюре, но вместо этого по моему языку разливается сладкий вкус кленового сиропа и ванили.

— Мне не нравится, — морщу я на него нос.

Джейми ухмыляется.

— Нет, нравится.

Он берет салфетку и достает шоколадный пончик из розовой коробки, что стоит на центральной консоли его пикапа. Мы припаркованы у входа в начальную школу и ждем, когда прозвенит звонок.

— Похоже на пончик, но в то же время и на кекс? — Я отламываю кусок побольше и отправляю его в рот. — Вау. Вау. Вау.

— Три «вау» звучат как успех.

— Но серьезно, кто смотрит на картошку и думает: «пончик»?

— Картошка — главная сельхозкультура Мэна. Долгие зимы, делать нечего.

— Я могу придумать, чем заняться, — подмигиваю я ему.

— Хочешь попробовать этот? Мой любимый. — Он подносит пончик к моему лицу, и я откусываю большой кусок.

— М-м-м, — я уставилась на него. — Погоди, этот еще лучше!

— Забирай. Я могу их есть когда угодно. — Он без колебаний меняется со мной пончиками. То, как он просто отдает мне свою любимую вещь, и его безразличие к этому застревает у меня в животе.

Я прокашливаюсь.

— Я хотела спросить. — Внезапно у меня вспотели ладони. — Клиника не откроется до второго января. Может, я могла бы остаться здесь до Нового года? Тем более мы все еще не знаем, что не так с больными оленями.

Те, что внутри, выздоравливают за четыре дня в своих отдельных стойлах, но в хлеву по утрам все еще появляются новые олени — с ремнями и проблемами с кишечником.

— Только ради оленей? — бросает он вызов, отводя взгляд.

Может, он не хочет, чтобы я здесь оставалась.

Воспоминание о его лице в кафе, когда он понял, что я отсчитываю дни до отъезда, вызывает у меня тошноту. Я просто хочу больше этого. Больше его.

— И тебя, — быстро добавляю я. — Если только у тебя уже нет грандиозных планов, в которые я вторгнусь.

— Нет. Девушки обычно засыпают до полуночи. — Его изумрудные глаза возвращаются к моим. — К тому же, ты мне нравишься здесь.

— Мне нравится здесь быть, — признаю я.

— Если на этой неделе будет хорошая погода, я хочу сводить тебя в одно место, — говорит он.

— Я не против еще раз забраться на стропила, — подмигиваю я.

Он цокает языком, усмехаясь.

— Разве утром было недостаточно?

— Мне никогда так не нравился секс, — сдерживаю я ухмылку.

— Мне тоже.

Я моргаю, покачивая головой.

— Прости. Я отвлеклась. Куда ты хотел меня сводить?

Он фыркает.

— После первого снега я катаю близняшек на санях по усадьбе. Мы ездим, пока они не найдут елку, которую хотят нарядить. Я хочу показать тебе ту, что мы нарядили в этом году.

— Погоди-ка, — я поворачиваюсь, дергая ремень безопасности. — У тебя есть сани?

— Ага. Я достаю их нечасто, но Калцифер, Понё, Миёко, Спутс и еще несколько, кажется, в восторге от пробежки.

— Катание на санях, — повторяю я, все еще немного в шоке.

— Обещаю, никаких шапок Санты, — он криво ухмыляется, дразня меня. Я игриво шлепаю его по предплечью.

Я понимаю, что уже несколько дней не думаю о Паркере. Я чуть не рассмеялась над собой — над тем, как близко я была к тому, чтобы согласиться на этого придурка, в то время как Джейми заставляет меня чувствовать себя так живо, так замеченно, так безопасно. Он не просто водит меня по местам; он делится частичками своего мира, своей семьи, себя самого. И я хочу всего этого.

— И тебе лучше не доставать свой костюм Гринча.

— А как насчет костюма эльфа?

— Можешь взять свою ковбойскую шляпу.

— Так ты согласна?

— Я никогда раньше не каталась на санях. И, честно? Думаю, это может быть обязательным условием для того, чтобы я повеселилась в этом месяце, — говорю я.

— Тогда решено.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, как вдруг задние двери его пикапа распахиваются, впуская с собой холод с улицы.

— Пап, а ты можешь поехать с нами на санках? — восклицает Хани.

Она с Кики уже укутаны в свои зимние комбинезоны. У Кики — темно-фиолетовый, у Хани — лавандовый.

— Погодите, а вы что делали? — Кики стучит пальцем по подбородку.

— Вы что, — начинает Хани.

— Целовались, — шепчут они хором.

— Нет, — Джейми отвлекает внимание девочек, протягивая им коробку с пончиками.

— Пончики! — Девочки сходят с ума, выбирая, какие вкусы они хотят.

Я смотрю на них в зеркало заднего вида. Если бы я осталась — если бы я действительно осталась — целовался бы он со мной при них? Моя мама ждала целый год, прежде чем я познакомилась с Фрэнком. Он просто появился однажды, когда я вернулась из школы, и потом так и не ушел. Мой отец провел передо мной семь женщин, прежде чем жениться на Диди.

Не знаю, почему я сейчас об этом думаю.

Я могу задержаться в Крэнберри-Холлоу на лишний день, но в конце концов я уеду.

Мой взгляд перебегает с Джейми на девочек на заднем сиденье.

— Ты взял черничный! Я люблю тебя, папа. — Хани обвивает руками его шею с заднего сиденья. — Ну так что… санки?

— Свежий снег, папа.

— Готова к заезду? — спрашивает меня Джейми.

— Давай, Джой! — поют девочки голосом, которому я не могу противостоять.

Месяц назад я бы из кожи вон лезла, чтобы защитить свои рабочие часы. Но сегодня я просто говорю:

— Давайте.

Мы втискиваемся на одни санки — я впереди, Джейми сзади, — пока Хани и Кики загружаются на другие, словно их только что взяли в олимпийскую команду по бобслею.

Холм находится примерно в миле от амбара. Мы доехали на снегоходах, солнце резко отражалось от бесконечных миль свежего снега. Склон уже исчерчен следами, десять неровных линий зигзагами спускаются в долину. Справа на нас наклоняются покрытые инеем деревья, а между ними, словно любопытные соседи, выглядывают оленьи морды.

И вот мы уже летим, снег вздымается брызгами, сани грохочут под нами. Грудь Джейми прижата к моей спине, его смех раздается прямо у моего уха — глубокий и неприкрытый, и я наслаждаюсь этим звуком.

Мы легко обогнали девочек, потому что… гравитация. Простите, дети, вы узнаете о массе и импульсе где-то между сейчас и выпускным.

— Реванш! — кричит Кики, уже таща сани вверх по холму.

Я падаю в снег, раскинувшись по-звездному.

— Мне нужен перерыв. Мои легкие не для этого созданы. Вам придется продолжать без меня.

— Пап! — Хани стонет, изо всех сил дергая Джейми за рукав.

Он приподнимает брови, глядя на меня у нее над головой.

— И ты оставишь меня одного, напарница?

— Прости, напарник, — хриплю я с ковбойским акцентом, настолько паршивым, что даже я морщусь. — Этой старой кобыле пора на пастбище. — Я киваю в сторону оленей в лесу. — Я пофотографирую для сайта. Это даст близняшкам хоть какой-то шанс на победу.

Я вскакиваю, отряхивая снег с куртки.

— Спасибо, — Джейми наклоняется, словно собирается прикоснуться губами к моей щеке. Он останавливается в сантиметре, но все еще достаточно близко, чтобы у меня запылала шея. — Становится все труднее не делать это постоянно.

У меня переворачивается сердце. Девочки в десяти футах, скандируют о реванше, а он снова почти поцеловал меня.

— Потом, — шепчу я.

Тот порочный изгиб в уголке его губ говорит, что он припомнит мне это слово.

Я поднимаю телефон, фотографируя девочек, мчащихся в гору. Джейми бросается за ними, взваливает Хани на плечо и отбирает сани у Кики.

Только для сайта, говорю я себе. Контент для соцсетей. Семьи обожают такое.

Но я уже листаю фотографии, останавливаясь на одной, где все трое запечатлены в середине смеха, с сияющими глазами, а снег сверкает вокруг них, словно конфетти. Я добавляю ее в избранное. Потом еще две.

Низкий, гортанный звук привлекает мое внимание обратно к кромке леса. Один из оленей обдирает кору с дерева — Джиджи, моя любимица. Несколько дней назад она начала пробираться в амбар, когда зажигался свет, и теперь я не могу удержаться, чтобы не подсунуть ей лишний люцерны.

Я подхожу ближе, приседаю и вижу полосы красного и зеленого мха, бегущие под корой.

Я отрываю кусочек мха, катаю его между пальцами в перчатке. Он здесь повсюду, покрывает дерево. Что, если это не вирус? Что, если это что-то, что они едят, что-то ядовитое, что накапливается в их организме, пока у них не разовьются желудочно-кишечные расстройства?

Я кладу образец в карман, а мой ум уже проносится через протоколы токсикологии и лабораторные тесты.

Позади меня кричит Хани:

— Джой! Ты пропустила! Мы полностью перевернулись!

Я оборачиваюсь, и они все машут мне, три закутанные фигуры на фоне белого и голубого неба, словно ждут, когда я вернусь.

Так что я возвращаюсь.

Мириам:

Пэтти сказала, ты написала ей насчёт помощи с сайтом…

Что там было про «не работать»??????????

?????????????

Джой:

Это ради хорошего дела.

Этому заповеднику северных оленей потребовалась помощь.

Мириам:

Ты в Мэне?

КТО ЭТОТ ТИП ПО ИМЕНИ ДЖЕЙМИ?

Это ты на фотке?

Ты улыбаешься?

Тебя что, пришелец подменил?

Джой:

Раз ты заблокировала мне доступ во все клиники Нью-Йорка, мне пришлось уехать из города, чтобы найти того, кто приютит бездомного.

Мириам:

Гав-гав.

Расскажи всё.

Джой:

Расскажу.

Когда вернусь.

Мириам:

Конечно, теперь ты решила придержать пикантные детали.

Ладно, тогда я не расскажу тебе, как мы делали боди-шоты с капитана…

Джой:

Ты только что рассказала…

Мириам:

РАССКАЗАЛА!

Я вернусь 26-го.

Выпьем у меня на Новый год?

Джой:

Вообще-то, я останусь здесь на Новый год.

Мириам:

Я тобой горжусь.

— У нас первое усыновление! — машу я телефоном перед Джейми, когда он выходит из душа. Зеркало в ванной запотело. Оказывается, в его комнате — единственное место на всей территории, где есть связь. Я не жалуюсь. — Селлек, конечно же, был первым. Я же говорила, что фото, где ты держишь того малыша, станет вирусным!

Капельки воды скатываются по волосам на его груди, устремляясь вниз по торсу извилистыми ручейками.

— Разве ты не должна собираться?

— Я отвлеклась. Но это хорошая отвлеченность. — Я пролистываю уведомления, и мой восторг нарастает. — В Instagram сегодня уже набралось пять тысяч подписчиков. Пять тысяч, Джейми. И мы собрали больше тысячи долларов только на усыновлениях.

Он смотрит на меня, обмотавшись плюшевым белым полотенцем.

— Тысяча?

— Тысяча сорок семь, если точно. Арриетти и Кальцифер тоже нашли дом! — Еще один сигнал загорается на моем экране, и я ухмыляюсь. — Пусть будет тысяча девяносто семь.

— Пожалуй, я наконец смогу отремонтировать старые загоны. Может, даже нанять бригаду Дина, вместо того чтобы все делать самому. Я мог бы отложить что-то девчонкам на колледж… может, даже достроить второй этаж, чтобы у них были свои комнаты. — Он прикусывает нижнюю губу, задумавшись на краю душевой кабины.

Его совмещенная ванная комната проста, со всем необходимым, но просторна, уютна и гостеприимна, прямо как его спальня. А его простыни — это вообще нечто: я могла бы валяться на них целый день… и, честно говоря, так и делала. Они фланелевые, с самым нелепым новогодним принтом: машинки-пикапы везут покрытые снегом рождественские елки. Это до абсурда мило.

Девочки ночуют у бабушки с дедушкой, так что у нас был целый день вдвоем.

— Мне это записать, сэр? — Я прислоняюсь к плиточному столику, и прохлада давит на заднюю поверхность бедер. Крошечный синяк на ноге приятно ноет. Наконец Джейми поднимает взгляд, и его глаза расширяются, останавливаясь на моих розовых шелковых пижамных штанах и на моих сосках под тканью.

Я еще немного побаливаю после сегодняшнего дня, но вид того, как он счастлив, снова заставляет пульсировать что-то в глубине меня.

— Давай. Напиши на зеркале. — Он указывает подбородком на запотевшее стекло.

Я улыбаюсь и повинуюсь, ставлю телефон и, повернувшись, провожу пальцем по конденсату, записывая его список. Я повожу бедрами, зная, как соблазнительно выглядит моя попа. На коже все еще видны красные отпечатки ладоней.

— Ну же, — мурлыкаю я, оглядываясь через плечо.

Он делает шаг вперед, и мое тело вибрирует. Полотенце сползает еще ниже, обнажая узор из волос ниже пупка. Ткань в районе его члена шевелится.

— И ты ждешь, что я смогу сосредоточиться?

Я поворачиваюсь лицом к зеркалу, упираясь животом в столик, и пишу: Экскурсии.

— Ты мог бы даже проводить экскурсии. Показывать людям, чем ты здесь занимаешься. Ты очень хороший учитель.

— Джой.

— Я буду приезжать и помогать, — продолжаю я. — И навещать свою девочку, Джиджи, конечно.

— Мне бы это понравилось. — Я слышу, как его босые ступни шлепают по полу, пока он преодолевает пространство между нами. Он обхватывает мою шею рукой, запрокидывает мое лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я не знаю, как благодарить тебя. Усыновления, деньги, все это. Я годы выжимал из себя последние соки, а ты просто… вошла и все починила.

— Мне нравится помогать. — Я прижимаюсь к нему.

— Мне нравится, что ты здесь. — Он целует меня. Его длина касается задней поверхности моего бедра. — Мне нужно придумать достойный способ отблагодарить тебя.

— Мы опоздаем на встречу с Уинни в «Подвале дедушки», — говорю я, хотя в моем голосе нет и тени убедительности.

— Думаю, она может подождать.

Джейми открывает духовку и аккуратно вынимает красную чугунную кастрюлю. За окном с тех пор, как мы отвезли девочек в школу, выпало еще три дюйма снега, укрыв землю бледным, приглушенным серым светом. На нем белая футболка и пижамные штаны из фланели. К его щеке прилиб крошечный комочек муки.

— Твой первый хлеб на закваске, — объявляет он, снимая крышку прихватками. Внутри лежит идеальный золотисто-коричневый хлеб. Корочка потрескивает, а пар наполняет кухню тем поджаристым, дрожжевым ароматом, от которого все кажется таким уютным.

— Обожаю углеводы, — выдыхаю я, наклоняясь вперед, словно могу вдохнуть всю эту буханку целиком. — Я принесу масло.

— Не-а, — качает головой он, его зеленые глаза ловят мой взгляд, а непослушный завиток падает ему на лоб. — Надо подождать хотя бы час, пока остынет.

— Ты не говорил мне об этом, когда мы начинали! — стону я, легонько шлепая его полотенцем для посуды с новогодним узором.

— Пожалуйся еще, — он с шумом ставит буханку на деревянную разделочную доску. — Я обычно жду два часа.

— Я подожду только один. И поставлю таймер даже на пятьдесят семь минут.

Я беру телефон, чтобы поставить таймер, и замечаю письмо из лаборатории. Пробежавшись по нему глазами, я чувствую легкое торжество.

— Лаборатория получила результаты по образцу, — говорю я, перечитывая заключение.

— Уже?

— Я лучшая в городе, — говорю я с ухмылкой. — Образцы мха с деревьев, что мы взяли на днях, — слабый раздражитель. Долгосрочных эффектов не ожидается, но мох нужно соскоблить, а споры убить столовым уксусом.

Джеми прислоняется к столешнице и смотрит на темное окно. Сейчас всего одиннадцать утра, но за окном бушует метель, и снег громоздится по краям дома.

— Черт. Они раньше любили этот мох. Интересно, что изменилось.

— Это новый штамм, — говорю я, зачитывая отчет. — Возможно, перекрестное опыление или что-то в этом роде.

— Я могу нанять пару подростков, чтобы убрали его, на те средства, что ты помогла получить.

— Хорошая идея, — говорю я, глядя на ледяную корку, намерзшую вокруг кухонного окна. Это самый холодный день с моего приезда. Сегодня мы все равно ничего не можем сделать, так что мосту придется подождать.

Взгляд Джеми снова возвращается ко мне.

— Похоже, вся твоя работа здесь закончена.

Не думаю, что он хотел, чтобы это прозвучало холодно, но у меня по коже бегут мурашки, словно меня вытолкнули прямиком в эту бурю.

Он прав. Я приняла роды у Арриетты, стабилизировала состояние больного оленя и даже сделала то, чего он не ожидал, — обновила страницу заповедника в соцсетях и запустила программу усыновления. Но все это кажется таким незначительным по сравнению с тем, что он сделал для меня. Терпение. Радость. Я так много хочу ему сказать, но перечисление всего этого сделает ощущение того, что сейчас между нами, законченным. А я не готова прощаться.

— Но ты рад, что я остаюсь? — говорю я, обвивая руками его талию.

— Конечно, — говорит он, проводя большим пальцем по моей руке.

И я чувствую всё это — вину, тягу, эту невозможную смесь желания задержаться и понимания, что не могу.

Мы закончили работу пораньше, и, поскольку снег наконец перестал, Джейми решил, что сегодня идеальный день, чтобы посмотреть на ёлку, которую он нарядил вместе с девочками.

— Ты уверен, что мне не нужен шлем? — спрашиваю я, скептически оглядывая сани.

Джейми смеётся, и звук эхом разносится меж деревьев, что выстроились позади амбара. Вчерашний снег осыпается с ветвей на нетронутую землю. На нём его толстая куртка Carhartt, а щёки розовеют от холода. Прежде чем мы покинули амбар, он накинул на меня ещё одну куртку. На улице всего минус семь, так что я благодарна за лишний слой. Она глотает меня целиком, рукава свисают ниже моих перчаток, а пахнет она им: кофе, сено и дрожжи.

— Обещаю, — говорит Джейми, ухмыляясь и подтягивая одну из упряжей на Кальцифере, главном олене. Четверо других ждут своей очереди. Их густая шерсть на груди развевается на ветру. Крошечные бубенчики побрякивают на сбруе, когда олени переступают с ноги на ногу, их копыта глухо стучат по снегу.

Я протягиваю руку, чтобы почесать за ухом Спутса. Он фыркает, встряхивая головой от удовольствия, его рога поблёскивают в слабом солнечном свете.

— Но это выглядит опаснее, чем снегоход.

— С тобой всё будет в порядке, Джой. Обещаю.

Эти сани ни капли не похожи на обычные красно-золотые. Одна сторона раскрашена аэрографией, как «Тачка-загадка», в яркие синие и зелёные тона, с завитками цветов. Другая сторона усыпана розовыми блёстками.

— Это ты выбирал цвета, да? — шучу я.

— Хватит тянуть время. — Он берёт меня за руку и помогает забраться в сани, и я устраиваюсь на деревянной скамье рядом с ним.

За амбаром на мили тянется лес. Высокие ели увенчаны белыми шапками, а дальние холмы отливают золотом там, где их касается свет послеполуденного солнца.

Джейми поворачивается, держа что-то за спиной.

— Кое-что ещё. Я взял из веганской замши.

Он достаёт коричневую ковбойскую шляпу — точь-в-точь как у него, только поменьше, с мягким красным бантом, завязанным вокруг тульи. Он аккуратно надевает её мне на голову, слегка наклонив, чтобы чёлка не падала на глаза.

— Моя собственная ковбойская шляпа, — говорю я, проводя пальцами по гладкой ткани.

— Теперь ты настоящая сельская девчонка, — говорит он, цокая языком, подавая сигнал оленям.

— Она мне нравится куда больше, чем шапка Санты.

— Хорошо. — Он целует меня, а затем берёт в руки вожжи, подгоняя оленей.

Сани дёргаются вперёд под мягкий перезвон бубенцов, и у меня от восторга захватывает дух. Я ахаю, вцепляясь в край сиденья, пока мы скользим вперёд. Снег вздымается мягкими дугами из-под полозьев, набирая скорость. Ветер бьёт мне в щёки и треплет мою новую шляпу, пытаясь сорвать её. Я прижимаю её одной рукой.

Джейми бросает на меня взгляд, и лёгкие морщинки на его висках становятся глубже.

— Всё в порядке?

Он всегда проверяет, со мной ли всё хорошо. Заботится. Это та самая забота, которую я не чувствовала с самого детства. С ним так легко снова почувствовать себя в безопасности. Мало-помалу он помогает мне оттаять тем частям себя, что, как я думала, были похоронены навсегда.

Так что я подаюсь вперёд и делаю то, что сделала бы ребёнком.

— Я чувствую себя живой! — кричу я, широко раскинув руки. Сердце колотится так сильно, что у меня слегка кружится голова.

Он подхватывает моё ликование, и олени, кажется, перенимают нашу энергию, их копыта отбивают дробь громче.

Среди смеха и щиплющего свежего воздуха в моё сознание прокрадывается опасная маленькая мысль.

Три недели назад я застала Паркера в том отвратительном полиэстровом костюме, и с тех пор даже мельком увиденные красный с белым вызывают у меня мурашки по коже.

Я не хочу вечно прятаться от Сант в торговых центрах.

Я не хочу, чтобы Паркер портил ещё хоть один момент моей жизни.

Я смотрю на Джейми, который ухмыляется, глядя на меня. Его ковбойская шляпа — не шапка Санты, но это и неважно. Я просто хочу создавать новые воспоминания, которые не причиняют боли. Те, что принадлежат только мне и в которых нет места изменщику.

Я хочу сделать то, на что никогда не решилась бы несколько недель назад. Я протягиваю руку и кладу её на джинсы Джейми.

— Что творится в этой испорченной голове? — спрашивает он.

— Просто проверяю, рад ли ты меня видеть. — Я провожу пальцами по его ширинке.

— Я всегда безумно рад тебя видеть, Док.

— Он тоже, — я провожу основанием ладони по его эрекции. — Насколько ты говорил, эти сани безопасны?

— Олени здесь практически на автопилоте. — Он прикусывает губу, и прежде чем я успеваю передумать, я опускаюсь перед ним, протискиваясь между его широко расставленных ног. Его руки лежат по обе стороны от меня, по-прежнему держа вожжи. — Джой, что ты задумала?

— Голова садовая, — я хихикаю. — Ладно, в голове это звучало лучше.

— Прямо здесь?

— Мне нужно это сделать, — говорю я, и он не допытывается и не давит, а просто кивает. Я стреляю глазками, глядя на него снизу вверх, и стягиваю одну перчатку. — И что? Ты боишься, что нас поймают, мистер Уайлдер?

— Хватит делать так, чтобы на тебя было легко смотреть.

— А с этого ракурса лучше?

— С этого ракурса — идеально.

Я расстёгиваю его ремень, расстёгиваю ширинку и стаскиваю трусы, пока не захватываю его член рукой, высвобождая из ткани. Даже на холоде он твёрдый и упругий. Мне нравится, когда Джейми всё контролирует, но сейчас под кожей бьётся ток, заставляя меня чувствовать себя сильной и главной.

— Чёрт. — Мы налетаем на сугроб, сани подскакивают, мои колени ударяются о жёсткий деревянный пол. Я закидываю шляпу назад так, чтобы всё ещё могла смотреть ему в глаза.

Я ухмыляюсь, проводя языком по нижней губе.

— Следи за дорогой.

К чёрту мысли о будущем или прошлом. Всё, чего я хочу, — это доставить удовольствие Джейми.

Я касаюсь языком налитой головки его члена, и его рука дёргается, заставляя оленей бежать быстрее. Моё тело ударяется о его бёдра, но он сжимает их, пытаясь зафиксировать меня на месте.

Слава богу, меня не укачивает.

Я прижимаю нижнюю сторону его члена к своему языку, принимая первый дюйм, затем следующий. Будет невозможно принять его полностью, не задохнувшись.

Но затем он говорит:

— Ты выглядишь чертовски сексуально с моим членом во рту. — И я расслабляюсь, наслаждаясь жжением от его размера.

Его бёдра дёргаются, но я опускаю руки на его ноги, качаю головой и мычу «Не-а» прямо на его члене. Его взгляд мечется от передка саней ко мне, и его мозг явно не может решить, на чём сосредоточиться.

Хорошо.

Он заставил меня забыть о стольком за последние три недели. Я хочу отдать ему всё, что он дал мне, и даже больше.

Я сжимаю руку у основания, не отрывая от него глаз, и принимаю его твёрдую длину в свой рот. У меня срабатывает рвотный рефлекс, и он ругается.

— Я надолго в таком темпе не растяну, Джой. — Теперь он уже задыхается. — Боже, я не могу думать... чёрт. Мне нравится смотреть, как ты принимаешь меня в рот. — Он перекладывает вожжи в одну руку, сани подскакивают, отчего его член бьёт мне в глотку. Я давлюсь, слёзы щиплют краешки глаз. Его пальцы впиваются в затылок, сильно, но он не принуждает меня опускаться ниже, просто держит там. На вкус он — соль и адреналин, а моё нутро пульсирует от наслаждения.

Мне никогда не нравилось делать минет, но видеть, как Джейми так теряет контроль, делает это моим новым самым любимым занятием в мире. Теперь я сосу его грязнее. Я едва могу дышать, но не останавливаюсь.

Я сжимаю собственные бёдра. Соски ноют, чтобы к ним прикоснулись. Клянусь, я могла бы кончить просто от того, что он у меня во рту.

— Джой, я сейчас кончу. — Он жестом показывает, чтобы я убрала рот, но я лишь засасываю глубже, и преэякулят смазывает внутреннюю поверхность моих щёк.

Я чувствую, как его бёдра начинают дрожать, и тут же поток горячей жидкости заполняет мой рот. Я сглатываю её, наслаждаясь властью, что чувствую, и бессвязными стонами, что исходят от мужчины надо мной.

Внезапно сани останавливаются.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, вытирая тыльной стороной руки свои распухшие губы.

— Мы на месте.

Он помогает мне подняться, поправляет джинсы и усаживает меня к себе на колени. Прямо перед оленями, зажатая меж двух высоких сосен, стоит ель. Не самая высокая в лесу, но определённо самая широкая, её ветви отяжелели от снега и красок.

Пахнет бальзамом и льдом.

Почти с каждой ветви свисают украшения — круглые розовые от Хани, гладкие матово-чёрные, которые, должно быть, выбрала Кики. Некоторые наполовину засыпаны инеем, другие мягко поблёскивают. Несколько упали и разбросались у подножия, словно шарики для игры.

Я почти могу увидеть их всех здесь, закутанных, кидающихся снежками, Джейми, поднимающего девочек достаточно высоко, чтобы дотянуться до верхних веток.

— Вау, — шепчу я. — Великолепно.

— Отлично, значит, тебе будет на что посмотреть, пока я возвращаю должок. — Джейми двигается, усаживая меня на скамью, и на этот раз он опускается на колени.

Он стаскивает с меня лосины, и морозный воздух щиплет кожу. Я закрываю глаза, позволяя себе почувствовать в нём безопасность. Не торопливость, не взятое силой, но выбранное. Желанное. Боль, что я ношу с собой с того ужасного дня с Паркером, отпускает меня, кусочек за кусочком. И прежде чем я полностью погружаюсь в своё наслаждение, я смотрю на мерцающую звезду на верхушке ёлки и загадываю желание — когда-нибудь повесить украшение на такую же ёлку, вместе с собственной семьёй.

Это первое нормальное рождественское утро за всю мою взрослую жизнь.

В прошлом году я провела его в клинике, заполняя документы для гранта под светом флуоресцентных ламп, потому что Паркер уехал к своей семье, а я тогда еще не была готова с ними познакомиться.

А сейчас Кики и Хани проносятся мимо гостиной по направлению к лестнице, скользя носками по паркету. На них куртки, которые я им подарила, — две точные копии той серебристой куртки из искусственной овчины, в которой я была в день нашей первой встречи, только фиолетовая для Кики и розовая для Хани.

Мы с Джейми сидим друг напротив друга на его диване, накрытые пледом в клетку, его колено прижато к моему. Он смотрит на меня, а не на камин, пока я читаю первую главу фэнтези-книги, которую он мне подарил. Он снабдил её пометками на полях: «Здесь я представляю твои глаза» и «Смотри, у неё тоже проблемы с тем, чтобы замедлиться».

Я кидаю ему в лицо подушку.

— «И она тоже неуклюжая! Разве ты не рад, что не приехал ко мне в сезон распутицы?» — читаю я вслух, подражая его голосу.

Он с лёгкостью блокирует подушку.

— Эй! Я просто говорю, что у вас много общего. К тому же, это же плюс. Снег из одежды вывести проще, чем грязь.

Я сужаю глаза.

— Я не падала с тех пор, как...

— Нашего первого поцелуя, — вставляет он с ухмылкой.

— Вы целовались? — Из-за балюстрады лестницы, как сова, неожиданно появляется голова Хани, от чего я роняю книгу.

— Я думал, вы наверху, — говорит Джейми.

— Кики сказала, что хочет быть шпионкой, а я сказала, что она не сможет подкрасться незаметно. Но вернёмся к теме, папа, вы целовались? — Её десятилетнее лицо расплывается в широкой, многозначительной улыбке.

— Он... он имел в виду «обнимались». Папа помогал мне выбраться из сугроба, — выпаливаю я, слова срываются и путаются.

— Папа говорит, что врать — нехорошо! — Кики, которая, оказывается, пряталась за диваном, перекатывается через его спинку, чуть не заставив мое сердце остановиться. — Вы что, типа... встречаетесь? — спрашивает она, приземлившись ко мне на колени.

На секунду я снова становлюсь двенадцатилетней, задающей тот же вопрос первой девушке моего отца после развода. У меня комом встаёт в горле.

— Девочки, поможете мне с какао на кухне? — говорит он. А затем шепчет мне: — Я с ними поговорю.

Кики скатывается с дивана и идёт за отцом, они ждут, когда Хани спустится по лестнице, и все вместе уходят на кухню. Проблема дома Джейми в том, что он небольшой. И хотя они стараются говорить шёпотом, их голоса всё равно пронизывают открытое пространство.

— Пап, всё в порядке, если ты будешь двигаться дальше. Нам нравится Джой.

— Она такая весёлая.

Моё сердце сжимается.

— С Джой действительно было весело, — осторожно подбирает слова Джейми, — но мы не должны слишком привязываться, ясно? На следующей неделе она уезжает.

— Не-е-ет! — горько восклицают девочки, их голоса срываются. — Но ты целовал её!

— Взрослые иногда целуются, — говорит Джейми. — Но между нами ничего серьёзного. Вы не должны были об этом знать.

— Но она делала нам макияж.

— А как же Принцесса Джаб-Джаб? У нас же ещё столько нарядов, чтобы её наряжать.

— Я давно не видела тебя таким счастливым, папочка.

— Девочки, пожалуйста, — я слышу напряжение в его голосе.

Я вся напрягаюсь, моё тело реагирует на физическом уровне. Это как провалиться под лёд на замёрзшем озере и быть утянутой подводным течением.

— Значит, она бросит нас, как мама? — это сказано таким тихим голосом, что я не понимаю, Кики это или Хани. Неважно — эти слова будто скальпелем разрезают моё сердце.

Всё это должно было быть просто работой. Коротким месяцем, чтобы не думать об офисе или Паркере. А вместо этого на кухне плачут две маленькие девочки из-за того, что я уезжаю. Потому что я бросаю их во второй раз за их ещё слишком короткие жизни.

Работа у меня в ДНК. Я не собираюсь от неё отказываться. Джейми это знает. Теперь и девочки это знают.

Мне просто нужно уйти. Как сказал Джейми пару дней назад, моя работа здесь закончена.

Если я уеду сейчас, возможно, будет не так больно.

Такси до аэропорта Портленда в рождественскую ночь обошлось в тысячу долларов.

Я плакала весь полёт.

И всю поездку на машине из аэропорта до дома Мириам в Нью-Джерси.

И всю ночь напролёт.

Сейчас уже утро, и я пытаюсь с головой уйти в работу, как делала бы раньше. Но мой ноутбук уже который час открыт и нетронут. Передо мной статья об операции по удалению желчных камней, которую я поклялась написать, но слова на экране расплываются.

Я сижу на полу в ковбойской шляпе, которую подарил мне Джейми, окружённая своими чемоданами, когда слышу, как отпирается входная дверь.

— Ты здесь! — восклицает Мириам, открывая дверь. Она влетает в дом, бросив свои сумки на крыльце. Она пахнет солнцем, кокосом и спёртым воздухом салона, когда обнимает меня, но мне всё равно. — Я не видела, чтобы ты плакала, уже много лет. — Она смахивает слёзы с моих щёк.

— Я в порядке, — рыдаю я, и соплевый пузырь лопается у меня под носом.

— Нет, это не так.

— Ну, видимо, когда плачешь в первый раз за десятилетие, не можешь понять, как снова перекрыть этот клапан.

Не то чтобы мне очень-то этого хотелось. Это освобождение чувствуется катарсисом, словно ты наконец выпускаешь всю энергию, что была заперта внутри.

— Расскажи, что случилось, — говорит Мириам, вытирая мои щёки рукавами. Она никогда не боялась странных жидкостей.

— Я думала, что поеду туда просто ради работы… завести роман, как ты и говорила. — Мой голос срывается. — Я не планировала к кому-то привязываться. Но Джейми… он заставил меня поверить, что я могу хотеть того, чего никогда себе не позволяла. Я хочу семью. Я хочу…

Мириам пересаживает нас на диван, кладёт Джубили ко мне на колени и сжимает мою руку в своей.

Я смеюсь сквозь слёзы, глядя в стеклянные карие глаза моей наставницы. Её длинные седые волосы, обычно убранные под рабочую шапочку в клинике, сегодня ниспадают ниже её бронзовых плеч.

— Я думала, что постоянная работа обезопасит меня. Убережёт от того, чтобы я, как моя мама, после развода металась в поисках карьеры. Но теперь я не знаю.

Мириам кладёт руку мне на спину.

— Джой, ты сильная. Ты можешь работать и иметь семью. Ты можешь…

— Но я не могу, — шепчу я. — Я бросила его. Он уже потерял свою первую жену. Я не могу пообещать быть тем человеком, который ему нужен. Я не могу его разрушить.

— Джой, не глупи. Ты не можешь никого разрушить, милая, — мягко говорит она. — Ты чинишь вещи. У тебя вся карьера на этом построена.

— Именно поэтому. Я должна была вернуться. У меня есть клиника — и моя работа. Я хочу быть как ты.

— Как я?

— Лучшей.

Она смеётся, поправляя бриллиантовую серьгу-гвоздик в ухе.

— Я не идеальна, Джой.

— Но ты счастлива, правда?

— Я только что провела больше трёх недель в круизе с тысячами людей и никогда не чувствовала себя так одиноко. Конечно, моя работа потрясающая, но моя личная жизнь — дерьмо, ты мой самый близкий друг, и я тоже никогда не отдыхаю. Я сделала эту реновацию клиники потому, что хотела дать тебе шанс получить то, чего не было у меня, — шанс переоценить, тот ли это путь, по которому ты на самом деле хочешь идти. Джой, у меня было четыре неудачных брака, и все мои бывшие — абсолютно все — говорили мне, что я слишком много времени провожу на работе. Для меня сам процесс добраться до замужества был весельем. Меня затягивала романтика свиданий и помолвок. Но я не вижу, чтобы ты получала от чего-то удовольствие. Ты закатывала глаза, когда я спрашивала тебя о Паркере, и отказывалась от приглашений на счастливые часы, чтобы задержаться в клинике. Если это та жизнь, которую ты хочешь, я буду на твоей стороне. Но тебе не нужно строить свою жизнь, основываясь на чужом опыте. Ты сильная, умная и способная. Ты можешь делать свой собственный выбор.

— Но что, если я сделаю неправильный выбор?

— Не бывает правильного или неправильного, — говорит она. — Ты просто делаешь выбор. Идёшь на риск.

Я закрываю глаза, мой голос едва слышен.

— Я люблю его. Даже говорить это кажется глупым. Я знаю его меньше месяца.

— Ты влюбляешься в каждого своего пациента в первые десять секунд знакомства. Я слышу, как ты шепчешь им что-то перед операциями. В твоём сердце есть место. Хватит стоять на пути у собственной жизни.

— Но что, если я перееду в Крэнберри-Холлоу, и у нас ничего не получится? Что будет с клиникой?

— Лоуренс весь последний год рвётся на твою должность, так что не беспокойся о клинике. С этой частью всё решено. Что важнее, у тебя всегда будет работа здесь, у меня. И у тебя всегда будет место, где можно остановиться. Всё, что потребуется.

— А что, если он не простит меня? Боже, я просто оставила ему записку.

Мириам берёт моё лицо в ладони.

— Тогда ты скажешь ему, что тебя испугалось. Это нормально. Но единственный способ доказать, что ты никуда не уйдёшь, — это остаться.

Она права. Она всегда права. Но этот разговор показал неидеальную женщину под маской того человека, которому я поклонялась так долго. И, кажется, эта версия мне нравится больше.

Это… успокаивает.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— Я тоже тебя люблю, — твёрдо говорит она.

— Но сегодня нет рейсов. — Я, кажется, уже проверяла.

Мириам улыбается и бросает мне свои ключи.

— Бери мою машину. Возвращайся. Останься. Покажи ему, что ты не сбегаешь.

Я ловлю ключи, и моё сердце колотится. Я понимаю, что мне не нужно иметь готовый ответ на всё.

У меня есть деньги.

Я могу вернуться в Нью-Йорк в любое время.

Но сейчас любовь кажется тем риском, на который я наконец готова пойти.

— Спасибо, Гэри! — кричу я.

Он машет рукой и уезжает обратно в метель, оставляя за собой шлейф белой пыли.

Я стою у входа в «Carp-e Diem» и смотрю, как его задние фары исчезают за холмом. Сердце колотится о рёбра. От нервов, от надежды, от абсолютного ужаса. Гирлянды, раскачиваясь на ветру, отбрасывают танцующие тени на свежевыпавший снег. Это та самая живописная новоанглийская вечерняя идиллия, что бывает на открытках, та самая, на которую я в Нью-Йорке обычно ворочу нос.

Я отсутствую меньше двух дней, но возвращаться приятно.

По пути в Мэн на машине Мириам я позвонила Гэри и попросила отвезти меня в город на снегоходе, так как дороги всё ещё перекрыты. Он согласился — после того как я помогла Баттерсу. Он не задавал лишних вопросов, лишь многозначительно улыбался, словно ждал этого.

Я также по дороге написала Уинни, говоря, что мне нужна помощь, чтобы заманить Джейми в кафе. Она ответила мгновенно:

Больше ничего не говори. Я тебя подстрахую.

«Я тебя подстрахую».

У меня наконец-то есть люди, которые меня «подстрахуют», и это кажется чудом.

Я толкаю дверь. Колокольчик звенит, а аромат кофе и корицы обволакивает меня, словно объятие. Несколько посетителей поднимают на меня глаза и машут, словно мне здесь и есть самое место.

Уинни морщит нос, её розовые очки сползают, и она машет мне.

— Он на кухне.

— Спасибо, — шепчу я.

— Иди, — она сжимает моё плечо. — Ты справишься. И, если это что-то значит… он несчастен без тебя. Прямо пугающе несчастен. Вчера он ставил закваску для хлеба. Самую что ни на есть злую.

— Бывает злая закваска?

— Если её делает мой брат — ещё как, — она мягко подталкивает меня. — А теперь беги к нему, пока он не взялся за ржаной.

Я сглатываю ком в горле, поправляю шарф и прохожу сквозь занавеску из бусин в виде рыбок, одна из которых бьёт меня прямо по глазному яблоку.

— Ай! — Я прижимаю ладонь к лицу, словно повязку.

— С этими штуками надо быть аккуратнее, — раздаётся голос Джейми.

Я резко поворачиваюсь на звук, всё ещё прикрывая пострадавший глаз. Он месит тесто на присыпанном мукой столе.

— Я… Джейми, я… — я тяжело вздыхаю. — Я хотела войти эффектнее.

— Разве не так ты обычно и входишь? — Он мягко улыбается, но в его глазах боль. Боль, которую причинила я.

— Прости.

— Спасибо, что оставила записку. Я получил книги, которые ты оставила, если ты из-за них здесь.

— Я возвращаюсь.

— За книгами?

— Нет, — я сокращаю расстояние между нами. — Ради тебя. Ради нас. Ради всего того, что происходит между нами за последний месяц.

— Но твоя клиника?

— Не важна.

— А что насчёт Нью-Йорка?

— Я совершила ошибку.

Он качает головой, и я вижу это — осторожную надежду, которую он пытается не показывать, страх снова получить боль.

— Что ты здесь делаешь?

— Джейми, я совершила самую большую ошибку в жизни, когда уехала, — мой голос срывается.

Он перестаёт месить тесто и вытирает руки о тряпку, висящую на столе. Потом стирает слезу с моей щеки.

— Говори.

— Мне стало страшно, — это признание вырывается из груди. — Я запаниковала. Я услыша тебя на кухне и просто… подумала, что уехать будет проще. Что будет не так больно, если это я уйду первой.

— Джой…

— Дай мне договорить. Пожалуйста, — я уже плачу, слёзы горячими ручьями текут по замёрзшим щекам. — Я вернулась в Нью-Йорк… ну, технически, это Нью-Джерси… и не смогла дышать. Всё казалось неправильным. Город казался одновременно слишком маленьким и слишком большим. С тех пор как родители развелись, я так сильно боюсь получить боль, что живу наполовину. Безопасной жизнью. Одинокой жизнью.

Он смотрит на меня своими спокойными зелёными глазами, и я не могу остановиться.

— Я всегда думала, что моя жизнь будет вращаться вокруг работы, но я хочу ранние утра в амбаре с тобой. Я хочу помогать Хани с домашкой и позволять Кики учить меня кристаллам, даже если я ничего в этом не понимаю. Я хочу киновечера, походы за пончиками и соревнования по катанию на санках, которые я всегда буду выигрывать, — мой голос опускается до шёпота. — Я хочу тебя, Джейми. Я хочу эту жизнь. Я хочу перестать убегать от лучшего, что со мной случается.

Он вздыхает, проводит пальцами по усам и пристально смотрит на меня.

— А завтра? На следующей неделе? Когда станет трудно?

— Я всё равно буду этого хотеть, — я перебираю пальцами по присыпанному мукой столу по направлению к его руке. — Я всё равно буду хотеть тебя. Мне страшно, Джейми. Абсолютно страшно. Но я больше боюсь жить без тебя, чем пытаться быть с тобой и потерпеть неудачу.

— Ты сделаешь это? — Его голос хриплый. — Ты откажешься от Нью-Йорка?

— Я от ничего не отказываюсь. Я выбираю нечто лучшее. Я выбираю жизнь, которая наконец чувствуется моей, — я сжимаю его руки. — Я выбираю тебя. Девочек. Оленя. Этот город. Всё это. Я полностью в игре, Джейми. Если ты примешь меня. Я напишу Кэти о покупке старой ветеринарной клиники в городе. Я всегда хотела иметь свою практику, но я хочу иметь возможность вечером поехать домой. К тебе.

— Даже если полгода придётся ездить на снегоходе.

— Даже если снова надеть те самые снегоступы-ракетки.

Его смех похож на полусдавленный рыдающий звук, и он целует слезу с моей щеки.

— Джой, я влюбился в тебя, когда ты лежала в сугробе у моего дома. Когда ты проводила со мной всю ночь в амбаре, изучая всё про оленей. Когда ты смотрела на моих дочерей и видела не проблемы, а просто ярких, замечательных девочек, которых мне выпало растить.

— Джейми…

— Мне нравится, как у тебя морщится весь лоб, когда ты работаешь. Как ты запоминаешь клички и характер каждого оленя. Как ты напоминаешь мне о том, о чём я думал, что уже никогда не получу, — он прислоняется лбом к моему. — Ты заставляешь меня снова поверить во второй шанс. В новые начала. В возможность, что, может быть, лучшая часть моей жизни ещё не позади.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Но я покончила с побегом от того, что меня пугает.

— Я тоже люблю тебя, — он произносит это как клятву. — И тебе не нужно быть идеальной, Джой. Ты можешь бояться. Ты можешь ошибаться. У тебя могут быть дни, когда ты будешь всё подвергать сомнению. Я буду рядом. Мы во всём разберёмся вместе.

— Вместе, — повторяю я, и это слово словно означает «вернуться домой».

Мы целуемся. Это отчаянный и нежный поцелуй, на вкус — слёзы и обещания. Его руки впиваются в мои волосы, мои впиваются в его плечи, и на мгновение мы — просто двое людей, нашедших друг друга вопреки всему, выбирающих любовь, даже если это ужасно страшно.

Когда мы наконец разъединяемся, оба тяжело дышим, оба плачем, оба смеёмся, оба абсолютно готовы к тому, что будет дальше.

— Девочки? — спрашиваю я, прижавшись к его груди. — Девочки не будут злиться?

— Нет. Вчера они ели бутерброды с арахисовой пастой и джемом в кровати и сказали, что сочинили заклинание, чтобы ты вернулась. Что они знали, что ты вернёшься.

— Да, — это слово вырывается сдавленно. — Боже, да. Я люблю их так сильно. Это безумие? Прошло всего несколько недель…

— Это не безумие, — он смахивает волосы с моего лица. — Они тоже тебя любят. Они, наверное, уже запланировали вечеринку по случаю твоего возвращения.

— Похоже, можно доставать блёстки для век и подводку.

— Где твои сумки? Давай вернёмся в домой. Нам нужно решить, когда рассказать двойняшкам про нас.

— Вообще-то… — я прикусываю губу. — Я хочу сделать всё как надо. Уинни предлагает мне свою свободную квартиру над кафе. Так мы сможем не спешить. Правильно встречаться. Дать девочкам привыкнуть. Построить что-то долговечное, потому что мы будем выбирать это каждый день, а не потому, что это удобно.

— Ты говорила об этом с Уинни?

— По телефону. Она, возможно, плакала. А потом угрожала убить меня, если я снова тебя раню.

— Похоже на Уинни.

— Она ещё сказала, что ты ставишь злую закваску.

— В оправдание скажу: женщина, которую я люблю, сбежала в Нью-Йорк.

— Женщина, которую ты любишь, стоит прямо здесь, — я поднимаю руку, чтобы дотронуться до его лица. — И она никуда не уходит. Больше никогда.

Он ловит мою руку и прижимается губами к ладони.

— Я напомню тебе об этом.

— Хорошо, — я прижимаюсь к нему, вдыхая ароматы хвои, эспрессо и дома. Я наконец нашла то, что ищу всю жизнь.

Не идеал. Не безопасность. Не какой-то заранее предопределённый путь, по которому я должна идти.

Просто любовь. Неидеальную, запутанную, пугающую, прекрасную любовь.

— Могу я спросить тебя кое о чём? — говорю я в его куртку.

— О чём угодно.

— Ты можешь в следующий раз, когда будешь делать бутерброды с арахисовой пастой и джемом, отрезать у меня корочки?

Он смеётся.

— Я дам тебе всё, что смогу, Джой Уинтерс. Навсегда.

Он снова целует меня — мягко и нежно, и я чувствую вкус обещания всех грядущих Рождеств, каждого утра, каждого испытания, каждого обычного, чудесного дня, который мы построим вместе.

— Навсегда, — шепчу я в ответ. — Я наконец-то дома.

Ветеринарная клиника «Cranberry» еще не открылась для посетителей.

Формально мой последний рабочий день был две недели назад — у меня даже был детский праздник — но мне трудно держаться от нее подальше, даже находясь в декретном отпуске. Не потому что мне нужно работать, а потому что я люблю свою маленькую клинику. Она небольшая, всего с двумя процедурными кабинетами. Деревянные полы поскрипывают под ногами, а широкие окна вдоль фасада, запотевшие от тепла обогревателя, пропускают мягкий утренний свет.

Прошел почти год с тех пор, как вся моя жизнь изменилась, с тех пор как я уехала из Нью-Йорка и клиники «Манхэттен» и променяла всё это на Крэнберри-Холлоу. Моя клиентская база — лишь малая часть того, что была в городе, но зато у меня остаётся время на жизнь вне приёмов и медицинских карт.

Я люблю это место.

Я люблю Джейми, я люблю девочек, я люблю своих новых друзей, и мне даже удалось стать владелицей собственной ветеринарной практики.

Я перекладываю вещи в кладовке, как знакомый голос прорезает тишину, заставляя меня вздрогнуть.

— Джой… — В голосе Джейми слышна усмешка, но с ноткой беспокойства. — Что ты здесь делаешь?

Я замираю, потом поворачиваюсь, сжимая в руках медицинские принадлежности.

Попалась..

На нём клетчатая куртка поверх футболки с длинными рукавами и мои любимые джинсы, те самые, которые истёрлись до мягкости на том месте сзади, где обычно лежит его бумажник. Его борода отросла достаточно, чтобы теперь сливаться с усами.

Мой сексуальный горный мужчина.

— Я же говорила, у меня инстинкт гнездования! — В качестве доказательства я поднимаю пригоршню скальпелей. — А ты не позволяешь мне обустраивать гнездо дома.

Я стону, когда он тянется ко мне и помогает мне выпрямиться. Мой живот тяжёлый и круглый, свитер туго натянут на нём. Ни одна из моих вещей не подходит этому новому варианту меня, так что на мне спортивные штаны Джейми — единственная одежда, достаточно мягкая, чтобы мне не хотелось содрать с себя кожу.

— Ты приехала на снегоходе, — говорит он, приподняв брови.

— Мне было скучно.

— Ты на сороковой неделе беременности.

— А ты не позволяешь мне ничего делать по дому. — Поэтому я сбежала, пока он принимал душ.

— Потому что ты должна отдыхать, — Джейми забирает скальпели из моих рук и ставит их на полку позади меня. — Спасибо, что позвонила мне. — Он кивает в сторону Мириам, которая сидит за своим столом у окна, и пар клубится от её кружки, пока она вращается в кресле. Должна признать, вид того, как она устроилась среди бутылок и карт, потягивая кофе, вызывает у меня чувство глубокого удовлетворения.

Мириам приехала весной, чтобы помочь мне запустить практику, как раз когда я узнала, что беременна. Теперь она управляет клиникой, пока я в декрете, хотя я знаю правду: она хочет быть здесь, когда родятся дети. Выстроилась целая очередь ветеринаров, жаждавших занять её место в клинике «Манхэттен», пока она работает здесь неполный рабочий день.

— Ты меня предала! — Я прижимаю ладони к щекам и смотрю на неё с напускным возмущением.

Мириам смеётся.

— Уинни даёт мне бесплатный кофе. Я не хотела вставать у неё на пути.

Уинни.

Я продержалась шесть месяцев, живя в запасной квартире Уинни над кафе, прежде чем её розыгрыши заставили меня усомниться в правильности моего выбора. Резиновая змея на коврике у двери, яйца, наполненные слизью, звуки китов, которые не давали мне спать по ночам…

Я люблю её, но даже у меня есть пределы.

К июню с меня было довольно. Мы с Джубили собрали вещи и переехали в дом Джейми, где девочки приняли нас так, словно мы всегда были частью их жизни.

Кажется, я никогда ещё не была так счастлива.

Я сужаю глаза, глядя на Мириам.

— Я достала для тебя те лунные пряники! Я заказывала их к твоему дню рождения! Я думала, ты на моей стороне! — Слёзы покалывают глаза, и я одновременно смеюсь и плачу. — Чёрт гормоны беременности. — Я трясу головой, улыбаясь сквозь слёзы. — Но когда я вернусь из декрета, у нас состоится серьёзный разговор о лояльности.

— Думаешь, я исчезну до твоего возвращения? Я тренировалась готовить запеканки.

— Или это Бенни учит тебя их готовить? — парирую я. — Я знаю, что вы тайно встречаетесь.

— Директор начальной школы? — переспрашивает Джейми.

— Привлекайте меня к ответственности. Он горячий. — Мириам покачивает плечами, и её кресло поскрипывает. — Кто знает, может, я стану новейшей жительницей Крэнберри-Холлоу. — Она подмигивает мне, затем поворачивается обратно к столу и берёт свой недоделанный кроссворд.

Джейми кладёт свои большие ладони мне на живот.

— Как поживают мои девочки?

— Они должны были родиться три дня назад, Джейми, — вздыхаю я, кладя свои руки поверх его.

Очевидно, близнецы в семье Джейми — по материнской линии. Я никогда не думала, что мне посчастливится выносить одного ребёнка, не говоря уже о двух. Я уже люблю их больше, чем могу выразить словами, хотя и чувствую, будто они царапают меня изнутри и топчутся по моему мочевому пузырю.

Джейми провёл лето, расширяя дом, чтобы выделить новые комнаты для Хани и Кики. Теперь у них может быть своё пространство, но они всё равно пробираются в кровати друг к другу.

Заповедник процветает. Этим летом начали приезжать посетители, что принесло в Крэнберри-Холлоу немного дополнительного туризма и подстегнуло местную экономику. Старые деревянные загоны были отреставрированы, и все ветеринарные медицинские принадлежности в заповеднике обновлены. У каждого оленя — даже у десяти телят, родившихся прошлой весной, — есть онлайн-усыновители. Малыш Селлек, уже весящий добрых сто фунтов, уверенно бегает по сараю, словно маленький гордый командир среди новоприбывших.

— Знаю. Они упрямые, как их мама, — мягко говорит Джейми, вытирая слёзы, о которых я сама и не подозревала. Забавно, как теперь меня заставляют плакать мелочи. Вчера я рыдала десять минут от того, какие крошечные и идеальные носочки у новорождённых.

— А теперь нам нужно двигаться, — продолжает он. — Первый снегопад, а Хани и Кики уже выбирают украшения для ёлки снаружи.

— Может, поездка на санях вызовет схватки!

— Мы не будем рисковать, — твёрдо говорит он, помогая мне надеть куртку. — Будем украшать ту, что у дома.

— Подумать только, год назад я писала тебе пьяные имейлы, а теперь я размером с белого медведя и ношу твоих детей.

— Наших детей, — поправляет он.

— Да, наших, — вторю я, инстинктивно кладя руку на живот. — Скоро в доме будет пять девочек. Ты уверен, что выживешь?

— Это всё, чего я когда-либо хотел, — просто говорит он.

К тому времени, как мы добираемся до дома, снег идёт густыми хлопьями, укрывая землю мягким белым одеялом. Джейми помогает мне выйти из грузовика, а девочки машут нам с крыльца, их восторг сияет.

В течение следующего часа мы вместе украшаем огромное дерево рядом с домом. Хани и Кики работают с тихой сосредоточенностью, их маленькие руки в перчатках старательно развешивают розовые банты и ленты между ветвями. Это мой первый раз участия в этой маленькой семейной традиции, и я не могу не гадать, сколько ещё лет мы будем это делать — как в следующем году к нам присоединятся двое новых малышей. Я представляю их маленькие следы на снегу — и меня накрывает новая волна слёз. Джейми тянется, чтобы развесить украшения на верхних ветках, его куртка задевает мою, пока я качаюсь на цыпочках, слишком беременная, чтобы дотянуться самой. Когда небольшая схватка застаёт меня врасплох, Джейми тут же оказывается рядом, поддерживая меня нежными руками.

Наконец, дерево загорается под мягким светом гирлянд и всех розовых украшений, что мы разместили между густыми ветвями.

Кики устанавливает штатив, затем бежит обратно в дом за Джубили и возвращается с моим пушистым кроликом. Я держу ДжабДжаб, пока она с удовольствием жуёт случайный листок салата и смотрит на меня с чистой безмятежностью.

Девочки обнимают мой живот, смеясь, а Джейми привлекает меня к себе, его тепло окутывает всех нас.

— Пап, Джой, можно это будет наша рождественская открытка в этом году? — сияя, спрашивает Хани, показывая над головой сестры «заячьи ушки».

— Конечно, — говорит Джейми.

— И… Джой? — начинает Кики. — Мы хотели спросить кое-что.

— Можно нам иногда называть тебя мамой? — спрашивает Хани.

Они несколько раз за прошлый год случайно называли меня мамой, но сочетание формальности и сладости в этом вопросе заставляет моё сердце сжаться.

Я не могу сдержаться. На глаза наворачиваются слёзы, и я смеюсь сквозь них.

— Да.

Джейми нежно целует меня в щёки, и мы все сбиваемся в кучу в тесных, переплетённых объятиях. В этот момент я нахожусь именно там, где хочу быть, окружённая семьёй и любовью, которая не кажется вынужденной или сложной. Год назад я бы сказала себе, что эта жизнь — этот маленький, неторопливый городок, эта случайно сложившаяся семья — не для меня.

Но вот я здесь.

И это больше, чем я когда-либо могла представить.