Серия «Контрразведка. Романы о секретной войне СССР»

Июль 1985 года, федеральный округ Колумбия

Зеркальный пруд в парке Западный Потомак был странной достопримечательностью. Ортогональный мелководный водоем, до краев наполненный прозрачной водой. Ее забирали из городской канализации и как-то очищали. Второе название — Отражающий бассейн. Он находился на Национальной аллее, по которой в год проходило больше двадцати миллионов посетителей. То есть в парке было, мягко говоря, многолюдно. В зависимости от выбранной точки, в воде отражались Мемориал Линкольна, Монумент Вашингтона, вереницы дубов и каштанов. Пруд обрамляли пешеходные дорожки, по ним гуляли или просто стояли и смотрели на воду люди. День выдался теплый, освежал ветерок. С любого ракурса в стоячей воде отражалось безоблачное небо. Все было торжественно, величаво и словно призывало к пробуждению патриотизма и самосознания…

Но не для всех. И патриотизм в понимании некоторых имел иную окраску. Стройная молодая особа в очках и с пышными рыжими волосами покинула прибрежную зону и свернула на аллею. Дама одевалась стильно, но не эпатажно — приталенное платье средней длины, туфельки на невысоких каблучках. Светлая сумочка из кожи ямайского каймана дополняла образ иконы стиля. Навстречу двигалась негритянская семья — тучные мама с папой и карапуз лет трех. Мама попыталась взять мальчика за руку, малыш отмахнулся, скорчив гримасу. Он уже вырос и мог сам о себе позаботиться. Пришлось посторониться, чтобы пропустить семейство. Зачем им столько лишнего веса? Даже пацаненок смешно косолапил. Шатенка подмигнула малышу. У нее был тоже курносый нос. Дама смутно напоминала Ядвигу Поплавскую из ВИА «Верасы» — ту самую, что пела про малиновку и «Я у бабушки живу». Негритенок удивился, завертел головой, и мама все же схватила его за руку.

Парк Западный пробел Потомак занимал обширную территорию на северо-западе американской столицы. Горделиво высился за спиной Мемориал 16-го президента Соединенных Штатов. Дама шла по аллее, обрамленной тенистыми деревьями, дважды свернула, оставляя позади людные места. Имелись и другие отражающие бассейны — но не такие пафосные, с простыми оградками. Купаться в них строго запрещалось, да и кто полезет в пруд с глубиной по колено? То тут, то там поблескивала водная гладь. Людей становилось меньше. Возникло желание обернуться — пусть и не назойливое. Это не понравилось. Но не факт, что приклеился хвост. До Мемориала Линкольна ее точно не вели. А агентов ФБР в этом городе — как солдат в военном городке.

Молодую женщину звали Марией. Официально — Сергеевной. Но в этой части света она отзывалась на другое имя. Мария не оборачивалась. Обогнула очередной водоем, вошла в дубовую рощу, пронизанную дорожками. Скульптурная композиция на открытом пространстве увековечивала некоего деятеля времен Войны за независимость. Открылся миниатюрный сквер. Под боком у скульптуры протекал канал, закованный в бетон. Мостики, лавочки, детская площадка, на которой возилось подрастающее американское поколение. Заботы у детворы — те же, что у советских детей: побегать, отнять игрушку у сверстника. Мария подобралась. Странно, что сегодня здесь людно. Обычно отдыхающих самый минимум. Мария медленно шла по дорожке, поглядывая наметанным глазом. Детишки на игровой площадке — маленькая кучка, но шум поднимали, как на колхозном собрании. Там же на лавочках мамаши и няни проводили время в приятном общении. Вдоль канала выстроилась постриженная акация. Элегантный мужчина на скамейке отложил газету, стал оценивать возникшую красотку. «Спокойно, Маша, — твердила про себя Мария. — Будет у тебя и Дубровский, и какие угодно принцы в буденновских шлемах…» Субъект сделал вид, что смутился, отвел глаза.

Напротив, через мостик, сидела пара средних лет, трогательно держась за руки. Коренастый мулат сосредоточенно изучал биржевой вестник формата А4. Навстречу шел пенсионер, постукивая палочкой, чему-то улыбался. В этой загадочной стране, считавшейся враждебной, пенсионеры часто чему-то улыбались — как будто проблем у них не было. Работало боковое зрение. В стороне обозначился прудик с утками. Местным водоплавающим он нравился, приходили сюда целыми семьями, плавали. Пустая лавочка, альпийская горка рядом с водой…

Что-то было не так. Без объяснений, просто не так, и все. Мания преследования? Профдеформация? С утра ни того, ни другого не было. Странно обзаводиться такими вещами в 32 года. В альпийскую горку был встроен так называемый шпионский камень. На вид обычный камень, и на вес такой же, но с секретом: легкое движение, скрытая полость — и шпионское послание в руках адресата. Недолгая тренировка — в общем, ничего сложного. Главное, чтобы у горки никого не было. Там, как правило, никого и нет…

Мария села на свободную лавочку, решив, что рановато идти кормить уток. С лавочки открывался вид на прудик. Мария просидела несколько минут, просматривая машинописные листы, припасенные в сумочке. В то, что в тексте, Мария не вникала. Бумаги валялись утром у почтового ящика, на каждом листе красовался штамп — «Недействительно». Кому до этого дело?

С любопытством косился элегантный кавалер, сидевший на соседней лавочке, но знакомиться не спешил — воспитание не позволяло. Или был на работе. Проехал молодой человек на самокате — отталкивался ногой, беззаботно посвистывал. Видимо, студент — на длинном ремешке болталась сумка. Он достиг конца аллеи, развернулся, покатил обратно. В небе возник белоснежный авиалайнер — летел на запад на высоте десяти тысяч метров. Местный аэропорт имени Даллеса его не интересовал. Перефразируя Жванецкого — «Пролетая над Белым домом, посылая всех к ядрене фене…»

К прудику подошел откормленный господин в мятом костюме. Полуденное солнце переливалось в безволосой части черепа. Видимо, любитель водоплавающей живности — с интересом разглядывал утиную семейку, чинно переплывающую пруд. С аллеи позвала супруга — тоже не модель. Толстяк отмахнулся. Утята плыли за мамашей, игнорируя людей. «Наблюдатель» обошел пруд, чтобы оказаться к ним поближе, присел на корточки. Утке это не понравилось, задрала нос и стала маневрировать. Толстяк засмеялся. Затекла нога, он сменил позу, неловко оступился, уперся ладонью в каменную горку, чтобы не сесть на пятую точку. Покатился камень с горки, он бросился его ловить, забалансировал на корточках.

Что тут началось! Возбудилась чуть не половина отдыхающих. Молодой самокатчик как раз поравнялся с прудиком. Он сменил направление, спрыгнул с самоката и устремился к толстяку. Подскочила с лавочки пара средних лет, заспешила к пруду. Столь повышенное внимание толстяку не понравилось, он растерянно завертел головой. И все-таки сел на пятую точку. «Студент» уже висел над душой, предъявлял жетон, с важностью хмурился, надувал щеки. Помолодело ФБР. Комсомольский призыв объявили? Толстяку такой расклад решительно не понравился, он выражал протест. «Студент» схватил его под мышку, стал поднимать. Но силенок не хватало, объект сопротивлялся. Подбежали мужчина и женщина — обладатели таких же жетонов, стали помогать. Получить локтем в челюсть толстяк не планировал, и этот удар его ошеломил. Возможно, вышло случайно, не стали бы агенты при людях бить задержанного. В ход событий включилась супруга, стала возмущенно кричать: что тут происходит? Оставьте ее мужа в покое! Покормил, называется, уток. Еще секунда, и она бы бросилась защищать свою собственность. Поднялся элегантный мужчина с соседней лавочки, с сожалением глянул на Марию, зашагал разбираться, отцепляя от пояса значок. А она ведь подозревала, что он на госслужбе! Толстяк сдался. Его вывели на дорожку, бедняга спотыкался, испарина блестела на лысине. Супруга дернулась, но сцена «графиня изменившимся лицом бежит пруду» не состоялась. Галантный субъект тактично взял ее за плечо, начал вкрадчиво объяснять, чем чревато подобное поведение. Дама таращилась на него, как на демона из преисподней. Вот она, бесправность и беззащитность населения в капиталистических странах! Толстяка быстро увели, процессия скрылась за кустами. Одинокий агент ФБР уводил в том же направлении растерянную супругу — до кучи, так сказать. А вдруг она сообщница?

С задержанием агенты справились. Невольно возникал вопрос: а зачем? Судя по всему, не стерпел самокатчик — не дождался, пока объект заинтересуется камнем. Сказалось отсутствие опыта, юношеская горячность, желание отличиться. Толстяк не знал ни о каком камне! И теперь из-за этого идиота у ФБР накрылась блестящая операция. Впрочем, кто бы возражал…

Снялись еще двое, сидевшие в стороне, потянулись за своими. Оставшаяся публика удивленно переглядывалась — что это было? Мария тоже удивлялась — надо быть как все. Хотела закурить, но вспомнила, что бросила полгода назад — зачем, спрашивается? Столько неудобств! Цвет лица и так был неплох. Сигарет, разумеется, не было, но была жевательная резинка, которая немедленно перекочевала в рот. Грустно, девочки. Тайник раскрыт, а что с кротом? Тоже раскрыли? Если так, то это катастрофа вселенского масштаба… Мария продолжала сидеть, подставила лицо солнечным лучам. Народ в сквере успокоился, потекла мирная жизнь. Подходить к камню уже не стоило. Все, что там было, выгребли агенты — попробуй им объяснить, что нельзя читать чужую корреспонденцию. И в сквере могли остаться глаза. С толстяком разберутся, поймут, что обознались. И супруга не станет ждать, истеричная штучка, дойдет до Верховного суда. Через час-другой часовые вернутся на пост. Мария глянула на наручные часики, ужаснулась — у нее ведь столько дел! Встала и отправилась к выходу, решив не оборачиваться. Разве законопослушные люди озираются?

Минут через десять она покинула национальный парк, сориентировалась в пространстве. Округ Колумбия, в принципе, небольшой. Парк Западный Потомак с одной стороны ограничен проспектом Независимости, с обратной — проспектом Конституции. Много машин, людей, кипит столичная жизнь. Подумав, свернула на 17-ю улицу, отправилась в обратную от Конгресса сторону. Строения стали проще, уплотнялась растительность. Мария свернула на узкую Честейн-стрит, где движения практически не было, перебежала дорогу по «зебре». За кованой оградой простиралась очередная зеленая зона. Нет, хватит с нее на сегодня садово-парковых хозяйств…

Она прошла мимо, задумалась. Хорошо бы где-нибудь посидеть, привести мысли в порядок. Вспомнился кантри-бар «У Джастина» — неплохое местечко, куда она приходила пару раз. Не сказать, что обожала специфическую музыку белого населения сельских районов — предпочитала все же Аллу Пугачеву и Валерия Леонтьева. Но там понравилось. Кантри-бар находился на параллельной улице в обычном трехэтажном доме. Мария свернула с тротуара в узкий проезд, миновала подворотню, чем-то напомнившую ленинградский «колодец» — только не замкнутый. На выходе из подворотни почувствовала неладное, но шла, не оборачиваясь. Свернув, уступила дорогу встречному трамваю, сделала вид, что провожает его глазами. Ну так и знала! На хвосте висел мулат — тот самый, из парка, любитель биржевых сводок. Он держал дистанцию, вышел из-за угла лишь после того, как объект отдалился. Шел, помахивая своими сводками. Когда Мария обернулась, нисколько не смутился, лишь сбавил обороты, и взгляд уперся под ноги. Значит, у «шпионского камня» она показалась кому-то подозрительной…

Это было скверно. Тонем, граждане, тонем… Но Мария не теряла присутствия духа. Маршрут не менялся. Решила — в бар, значит, в бар. Она свернула за угол — заведение находилось в этом же здании, только с торца. Взявшись за ручку, замешкалась, боковым зрением заметила, как из-за угла возник плотно сбитый мулат в спортивном пиджаке цвета детской неожиданности. Притормозил, но все же продолжил движение. Мария не стала вгонять его в краску, вошла внутрь. Интересно, следом потащится? Или останется на улице, будет ждать, липнуть к окнам? Времена угнетения цветных давно прошли, темнокожих пускают куда угодно, однако в кантри-баре публика, обожающая слово «консерватизм»…

Внутри было мило. За три дня ничего не изменилось. Светильники на потолке, мебель из темного полированного дерева. Массивные столы, стулья, длинная барная стойка, за которой в вечерние часы не найти свободного места. Время неурочное, долговязый бармен по имени Никки лениво протирал стаканы. За столиками сидело человек шесть, басила дамочка со спутанными белокурыми волосами. В дальнем углу возвышалась ударная установка. Волосатый гитарист с рыжей щетиной вяло перебирал струны. Девушка со скрипкой ему подыгрывала, тоже без огонька. Все начнется вечером, когда соберется народ, и музыка будет такой, что ноги сами понесут в пляс. Мария прошла к стойке, улыбнувшись белобрысой девице. Та тоже улыбнулась, но вряд ли узнала. Мулат переминался на крыльце — двери в заведение были выполнены из толстого стекла. Возможно, пуленепробиваемого. Физиономия агента выражала решимость — кто же выгонит из бара представителя власти?!

— Мэм? — Бармен отставил стакан, перебросил через плечо полотенце и всмотрелся. — Натали, ты, что ли? А что это с тобой?

Рабочий камуфляж, вот что! Всего лишь очки и пышный парик, что по задумке меняло внешность.

— Да все в порядке, — отмахнулась Мария. — На пробы ходила, в кино собираюсь сниматься. Но пока, для разгона, в рекламе… Слушай, Никки, привязался тут на съемках один, никак не могу от него избавиться, прилип, как жвачка. Вон он, змей, в дверях маячит, сейчас войдет. Можно что-то сделать?

— Да иди ты. — Никки всмотрелся. Хоть какое-то развлечение в этот резиновый день. — Сочувствую, Натали, не повезло так не повезло. Ты не переживай, парни сейчас все исправят. Ты исчезни куда-нибудь на пару минут. Эй, Томми, Джонни, тут такая история…

— Спасибо, Никки, — буркнула Мария. — Ты просто душка, с меня причитается…

Она знала, куда исчезнуть. Обогнула стойку, шмыгнула в узкий коридор и заперлась в туалете. В зале скрипели стулья, поднимались парни с крепкими мозолистыми кулаками. Гитарист заиграл бодрее. Очнулась скрипачка, тоже запиликала. К сожалению, черного хода в заведении не было. Вернее, был, но не для всех. А бегать и выпрашивать ключ было неудобно. Мария покинула дамскую комнату через пять минут — уже без очков и парика. Собственные волосы были тоже неплохие — русые, с пепельным отливом. В санузле висела копеечная жакетка, забытая кем-то из посетителей. Мария накинула ее на плечи, чтобы отвлечь соглядатая от знакомого платья. В зале все было по-старому, бармен Никки, позевывая, протирал бокалы, басила блондинка, живо общались ее спутники. А что-то вообще происходило?

— О, привет, — помахал рукой Никки. — Вот теперь узнаю, Натали. Парни объяснили твоему ухажеру, что к женщинам приставать нельзя.

— Парни, спасибо! — воскликнула Мария. — С меня пиво. А где он?

— А хрен его знает, — пожал плечами мускулистый Джонни — водитель экскаватора на стройке. Сегодня была не его смена. — На улице где-то. Мы его не пустили. Ты смотри, Натали, можем сопроводить, если боишься.

— Да он ее не узнает, — засмеялся Никки. — Вечером забегай, будем рады. Что там с твоей киноролью в рекламе? Скоро насладимся просмотром?

Мужики загоготали — народ простой, работящий. Знали бы они… Мария поулыбалась, пообещала, что обязательно забежит и все расскажет (киноиндустрия — это такая помойка!), и вышла из заведения.

Обстоятельства складывались вроде терпимо. Служебный жетон своим обидчикам мулат не предъявлял. Этот герой мялся за проезжей частью, злой, как барракуда, общался с кем-то по рации. Даже неловко стало. Не расистка она, боже упаси, дружба и любовь всех рас и народностей, но на что только не пойдешь ради правого дела… Мулат мазнул по ней взглядом, не признал, зашагал через дорогу, извлекая из кармана служебный жетон. Попытка номер два — решающая. Мария удалялась, поглядывая в стекла, как в зеркало заднего вида. Агент с решительным лицом ворвался в заведение. Мария ускорила шаг, свернула в проулок. Так некрасиво подставилась! Повлечет ли это последствия? Может, и нет, если действовать правильно и не лезть на рожон. Покрывать посетительницу Никки и компания, разумеется, не будут. «Натали» для них никто. Значит, в кантри-бар ей уже не прийти. Жаль. Бар посещали милые люди, ностальгирующие по жизни в глубинке. Она бы тоже съездила на дачу, поковырялась бы в грядках. Такое лето пропадает!

Мария миновала несколько кварталов. Главное, подальше от всего этого. Чужая жакетка давила на плечи, сдернула ее, бросила в мусорный контейнер. Уходя, оглянулась. Жилетку извлекал из бака местный бездомный с интеллигентной бородкой, придирчиво осматривал. Вещь хорошая, надо брать. Какая наблюдательная публика, черт возьми…

Из ближайшего таксофона она позвонила. На другом конце провода, слава богу, отозвались! Мария волновалась, но голос не дрожал.

— Добрый день. Это фирма по оказанию клининговых услуг. Меня зовут Грация. Вы заказывали уборку дома Кавердейл-роуд…

— Да, я помню, — отозвался сухой мужской голос. — Боюсь, одними клининговыми услугами не обойтись. Ваша фирма борется с термитами? Это какое-то небывалое нашествие…

— Да, разумеется. У нас лучшие специалисты, мы только перепишем договор, и плата возрастет на сорок процентов. Это же не препятствие для нашего сотрудничества?

Включился «режим Станиславского», Мария вслушивалась в интонации голоса. Не было даже намека на то, что человек говорит под принуждением. И условная фраза не прозвучала. Мария знала этот голос. Абонент тоже знал голос Марии.

— Неудобно сейчас говорить, — понизив голос, сказал он. — Будьте через час в баре «Соло» — это район Кенилворт, Дастинг-стрит, номер здания, к сожалению, не помню, но любой таксист вас туда привезет. Через час я туда позвоню, попрошу миссис Фарадей.

Абонент, не попрощавшись, повесил трубку. В указанную точку Мария прибыла через полчаса, воспользовавшись услугами такси. По иронии судьбы здесь тоже играла живая музыка — джаз, соул и ритм-энд-блюз. Контингент был соответствующий. Она бы долго смеялась, кабы не было так грустно. Белым не возбранялось посещать места для темнокожих. Но там на них смотрели как на белых ворон. А может, она с детства обожала ритм-энд-блюз?

Бармен улыбался — приветливо, хотя и озадаченно. Урочное время еще не наступило, посетителей было мало. Мурлыкала полная негритянка, едва не проглатывая микрофон. Звучало красиво и необычно. Оставалось полчаса, Мария заперлась в санузле, сделала свои дела, привела себя в божеский вид. Печально уставилась в зеркало. Отражение потускнело, приобретало размытый вид, и виноватым в этом было отнюдь не зеркало.

— Да уж, не фонтан вы, Мария Сергеевна, — пробормотала она. — Монетками вас не закидают…

Совсем недавно все было по-другому. Ее устраивало отражение в зеркале. Безумно захотелось домой в Москву, пройти по Арбату, посидеть в каком-нибудь дальнем закутке парка Горького. Фактически она занималась не своей работой. Привычной, но уже не своей. В этом имелся смысл. За новыми лицами, прибывающими в советское посольство, ФБР пристально наблюдало. Кому придет в голову, что молодая женщина, даже не сотрудница ПГУ, будет встречаться с людьми, на поиск которых ФБР ежемесячно выбрасывает миллионы долларов? А ущерб от действий этих лиц — даже не миллиарды, больше…

Снова приходилось валять дурака. Темнокожие посетители улыбались, никто не смотрел враждебно. Подошла официантка, спросила, что желает мэм. Последняя желала провалиться сквозь землю. Заказала кофе, какие-то ватрушки, сидела, слушала музыку, которая — вот же парадокс — нравилась. Вступил саксофон — пожилой музыкант надувал щеки, исполняя что-то из Нила Армстронга. Мурлыкала певичка. Люди слушали, вполголоса общались. Мария тянула ароматный кофе, жевала ватрушки. На посетительницу косились, но не сказать что как на инопланетянку. Полчаса пролетели незаметно — Мария просто выпала из обоймы, растворилась в музыке и уютной атмосфере.

— Миссис Фарадей здесь? — спросил бармен.

Мария не включилась. Надо же так выпасть из действительности…

— Миссис Фарадей убедительно просят к телефону! — повторил бармен.

Точно, это же она! Мария отправилась к барной стойке, любезно улыбаясь. Телефонный провод оказался длинным, ушла с ним за стойку, придвинула ногой стул.

— Заслушались, Грация? — усмехнулся абонент. — Можете говорить свободно, эта линия не прослушивается.

Мария поведала в сдержанных выражениях, что точка в парке Западный Потомак под контролем ФБР, ей удалось уйти, и первый же возникающий вопрос: все ли в порядке у человека, с которым она говорит? Кодового слова она по-прежнему не слышала. Но проваленный агент мог его сознательно не произносить — рассчитывая на милость победителя. Но на какую милость может рассчитывать агент «Людмила», нанесший колоссальный урон родной стране? На два пожизненных срока вместо трех?

— Это весьма прискорбно, Грация, — подумав, сообщил абонент, и голос его как-то погрустнел. — Значит, больше этой связью пользоваться нельзя.

Да неужели? Вопросов меньше не становилось.

— Не делайте из этого трагедию, Грация, — посоветовал абонент. — Если уж я не делаю, то вам подавно не пристало. Этот камень — не моя эксклюзивная точка. Им уже пользовались, он установлен полтора года назад. А ФБР только сейчас удосужилось его выявить, м-да… Это могло произойти случайно — так бывает, играли дети, наткнулись на что-то необычное, а родители от греха подальше решили сообщить. Или результат работы в вашем лагере крота, который, очень надеюсь, знал только это… Не волнуйтесь, Грация. Два дня назад наблюдения за объектом не было. Послание, которое в нем лежало, расшифровать невозможно, для этого нужно иметь некую книгу. Так что не морочьте голову ни себе, ни мне, договорились? У вас, кстати, очень красивое имя. И было бы еще лучше, получи вы его с рождения…

В какой-то момент у Марии создалось ощущение, что ее соблазняют. Такого быть, разумеется, не могло, люди в деле серьезные. Но ощущение создалось. Ей говорили, что крот в ЦРУ — фигура весьма своеобразная.

— Вы не в своей тарелке, Грация, прекрасно вас понимаю. В конце концов, вам угрожает только высылка. Нет причин для волнения. Находись моя фигура под наблюдением, я бы это знал. Запоминайте, Драйзер-стрит, это юго-западный Вашингтон, автомойка у торгового центра «Глория». Улица короткая, не потеряетесь. Я буду там, — абонент сделал паузу, видимо, смотрел на часы, — в половине четвертого пополудни. На улице нынче сухо и ясно, так что столпотворения на мойке не будет. Моя машина — темно-синий «Форд-Тандерберд», номерные знаки… — Он продиктовал несколько цифр. — До скорой встречи, Грация.

— Вопрос, если позволите, — спохватилась Мария. — Почему… именно бар «Соло»?

— Вот вы о чем, — усмехнулся мужчина. — Нет, я вовсе не собирался пытать вас негритянской музыкой — догадываюсь, что вы не являетесь ее пылкой поклонницей. Но что-то в ней есть, согласитесь. Все проще: телефонные линии в том районе свободны от любых видов прослушки. До встречи, Грация. Время есть, можете пообедать. Если вы поклонница высокой кухни, то настойчиво рекомендую заведения «Куилл» и «Хей-Адамс».

Мария поела в заведении «Макдоналдс» — этих забегаловок в стране было довольно много. Тоже высокая кухня, куда уж выше. От бутерброда с булочкой и котлетой во рту остался странный привкус. Не сказать, что отвратительный, но лучше бы его не было. Два стакана черной газировки положение не спасли.

В половине четвертого она подошла к торговому центру «Глория» на Драйзер-стрит. В Советском Союзе автомоек не было. Там, если честно, никаких моек не было. И ничего, граждане выкручивались, мыли свои «ласточки» во дворах, нервируя соседей, на берегах водоемов. Комплекс состоял из двух одинаковых линий. Машины въезжали в черное нутро и пропадали. Выезжали с обратной стороны. Своеобразная комната страха в луна-парке. Оплата производилась через громоздкий автомат на въезде. Наплыва автолюбителей действительно не наблюдалось. Черный «Линкольн» въехал в чрево комплекса, за ним сомкнулась эластичная ленточная шторка. Заскрипели составные части рабочего конвейера. Водители оставались в машине, чтобы не терять время после завершения процедуры мойки. Мария запрыгнула на пассажирское сиденье темно-синего «Тандерберда», когда тот по пандусу въезжал в мойку. Неодобрительно покосился работник комплекса, и странная мысль пришла в голову. Сколько там времени занимает мытье? Обслужить клиента, пока машина проходит все этапы гигиенического процесса, получить оплату и слинять с чувством выполненного профессионального долга. Что он, интересно, подумал?

Машина дернулась, вставая на рольганг. Водители в передвижении транспортных средств не участвовали. «Интересно, — подумала Мария, — советские граждане готовы выкладывать сумасшедшие деньги за помывку своих „Жигулей“ и „Москвичей“?»

— Неожиданно, — проворчал сидящий за рулем мужчина. — Вы не ошиблись адресом, мэм?

— Нет. — Мария озвучила пароль.

Субъект, находящийся в машине, назвал отзыв. Это было формальностью. Оба узнали друг друга по голосу. Его лицо пряталось в полумраке, очерчивалось частично. Поблескивали очки в металлической оправе. Обычный среднестатистический мужчина — англосакс, хорошо одет, среднего телосложения, приятное располагающее лицо. Этот тип, занимающий не последний пост в Центральном разведывательном управлении, несколько лет сливал в КГБ особо ценную информацию и заслуженно считался наиболее ценным агентом. У «Людмилы» была семья, он занимал неплохое положение, а в чем заключалась его мотивация, оставалось неизвестным. Информацию он выдавал только проверенную, халтурить не любил. Все сведения, передающиеся в Москву, рано или поздно подтверждались.

— Вы молодо выглядите, — подметил агент. — Сколько вам лет, Грация, — двадцать восемь, двадцать девять? Не возражаете, если я буду по-прежнему называть вас Грацией?

— Тридцать два, — призналась Мария. — Спасибо за комплимент. Называйте как угодно.

— Это не комплимент, — усмехнулся собеседник. — Это то, что я вижу. Надеюсь, за вами никто не шел. Не люблю, когда моя безопасность зависит от третьих лиц.

— Все чисто, — уверила Мария. — Хвост был, но отвалился. Жучков не принесла ни в сумке, ни в одежде — проверила.

Утробно гудел компрессор, специальные устройства заливали машину пенящимся раствором. Вид из окон пропал — да там и смотреть было не на что. Включились автоматические щетки — сверху по бокам, приступили к работе. За окнами что-то мельтешило, яростно скрипело. Ударила вода под напором, смывая пену. Смотреть на это было забавно, но как-то неприятно. Машина въезжала в следующий отсек — вздрогнул корпус, возникло ощущение, что машину поджали с боков. Снова заработали щетки.

— Хорошо. — Мужчина сомкнул брови. Очки загадочно поблескивали. — У нас есть восемь минут — именно столько длится цикл мойки. Постарайтесь не задерживаться в этой стране. Если вас засекли, то вопрос идентификации — дело времени. В первую очередь будут проверять сотрудников советского посольства… Ладно, раз уж такая история с нашим камнем преткновения, — мужчина криво усмехнулся, — к черту шифры и коды. Сегодня говорим открытым текстом. Эти сведения должны немедленно уйти в Москву, не дожидаясь, пока вы сами туда отправитесь. Олег Ильинский, полковник Первого Главного управления КГБ. Вы не могли не слышать эту фамилию. Человек заслуженный, и его у вас подозревают в последнюю очередь. Мне жаль, но уже долгое время он сотрудничает с британской внешней разведкой. В данный момент, если не ошибаюсь, он временно исполняет обязанности вашего резидента в Лондоне.

В горле пересохло. Вопросы и прочие междометия уже вырывались изо рта: «Какая чушь! Вы уверены? Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда!» Но Мария молчала. Абсурд абсурдом, но рядом с ней находился компетентный товарищ, не бросающий слов на ветер. Агент «Людмила» выдержал паузу, удовлетворенно кивнул:

— Спасибо за понимание, Грация. Информация из надежных источников. К сожалению, эти сведения не носят цельный характер, а сотканы из обрывков. Это то, что находилось в «камне», то есть информация слегка просроченная, но, думаю, актуальная. Настаиваю — расшифровать эти записи не смогут. Сотрудник вашего ПГУ считается для МИ–6 особо ценным агентом. Ильинского вскоре могут назначить полноправным резидентом в Великобритании, и вы узнаете, что такое плохие времена. Или они уже наступили? Десять ваших агентов в Европе провалены, если не ошибаюсь, только за прошлый месяц. Вторая фамилия: гражданка СССР Шатрова. Имени и отчества не знаю, род занятий, место работы — тоже, но уверен, это связано с вашей обороной или другими тщательно скрываемыми секретами. Эта женщина также завербована британцами. Работает цепочка — неназванная специальная лаборатория в СССР, где проводятся опыты по биоинженерии и занимаются исследованиями работы мозга — завербованный агент по фамилии Шатрова — и спевшийся с МИ–6 Ильинский. Шатрова получает информацию с секретного объекта и отправляет ее Ильинскому по некоему дипломатическому каналу (не забываем, что большую часть времени тот проводит в Англии) — а уж Ильинский на месте делится сведениями с работодателями.

— Про какую лабораторию вы сейчас говорите? — спросила Мария. — Понимаю, что означает слово «неназванная», но все же… В Советском Союзе тысячи лабораторий.

— По озвученному направлению все же меньше. Лезть в эти дебри я не рискую — коллеги не поймут. Там все окружено секретностью. Ваши соотечественники совершили прорыв — настолько ошеломительный, что посвященные лица в МИ–6 пребывают в ступоре. И это не фейк — все проверено и подтверждено. Не имелось возможности получить подробную информацию, я пока не самоубийца. Меня ищут, подбираются со всех концов, и уже то, что я сейчас говорю с вами, огромный риск. Согласитесь, есть информация, с которой можно работать. Все ниточки в руках Ильинского, вам ничто не мешает до него дотянуться.

— Дотянемся, — кивнула Мария. — Благодарю, сэр, ваша информация крайне важна для нас. Руководство по достоинству оценит ваш вклад в нашу работу. Это все?

Щетки снаружи продолжали работу. Ненасытные чудовища тянули к элегантному «Тандерберду» свои клешни. Разводы мыльной пены на стеклах ежесекундно меняли узоры — как стекла в калейдоскопе. Время истекало — завершался процесс помывки.

— Это не все, — шевельнулся агент «Людмила». — Небольшая дополнительная информация. В Москве данную тему курирует сотрудник британского консульства, фамилия неизвестна. Это кукловод. Или дирижер оркестра, если позволите. Сведения о нем можете получить через того же Ильинского. Настаиваю, что это консульство или консульский отдел посольства. Второе — и это менее приятный для вас факт. То, что это факт, а не досужий домысел, сомнений нет. Во Втором Главном управлении КГБ у МИ–6 есть источник, существенно облегчающий британцам жизнь. Это офицер — не высшего ранга, но имеющий доступ к определенного рода информации. Он связан с упомянутым сотрудником британского консульства — не может быть не связан. Так что задача усложняется, Грация. Решительно не хочу знать, в каком управлении вы работаете, но надеюсь все же, что не во внешней разведке. В противном случае за вами тянулся бы хвост длиной с округ Колумбия. Так что имейте это в виду. Устранение данного источника — первостепенная задача. Без ее решения есть ли смысл затевать остальную работу? Враг будет постоянно на полшага впереди. Но это не мне решать. А вот теперь все, Грация, сказать больше нечего. Удачи вам. — Он посмотрел на «пассажирку» с какой-то смесью грусти и сожаления — словно не хотел расставаться.

— Вам тоже, сэр, — откликнулась Мария, — Везения, терпения и дальнейшего плодотворного сотрудничества… сами знаете с кем.

— Другими словами, не попасться, — глухо хохотнул агент. — Благодарю, Грация, это самое актуальное пожелание. Вы интересная женщина.

Завершилась обработка сжатым воздухом и сухим тряпичным материалом. Машина была как новенькая. Мария поймала себя на мысли, что она и до мытья была не грязной. Местные жители — такие чистюли. Машина въехала в последний бокс, сомкнулись шторки за задним капотом. Мария выскользнула из салона до того, как машина выехала на улицу. Одернула платье, поправила прическу. Ну а что, успела обслужить клиента. Долго ли умеючи? Укоризненно покачал головой пожилой сотрудник мойки в комбинезоне, мол, куда катится этот мир? Мария задрала нос и процокала каблуками мимо него, сдерживая смешинку. Ах, сэр, вы даже не представляете, куда на самом деле он катится…

День был ясный, солнце жарило, как печка. Среди растительности в центре Москвы было не так жарко. Не хотелось вставать с этой лавочки, но обеденный перерыв подходил к концу. Сквер раскинулся на задворках здания, где размещались отделы 2-го Главного управления КГБ СССР — контрразведки. Подполковник Аверин закурил, с досадой оценив худеющую сигаретную пачку — снова где-то добывать сигареты. Москва снабжалась лучше остальных городов бескрайнего Союза, но приходилось напрягаться с приобретением нужных товаров. «Покупай блоками, — советовала невеста Шурочка. — И существенно облегчишь себе существование. А лучше бросай — и целой проблемой меньше». Совет был ценный — и первый, и второй. Также следовало бросить есть, пить и носить одежду. Мудрым советам он не внимал, да и Шурочка давно не невеста — данную ступень она так и не перешагнула, уехала лечить тоску в Ленинград и уже полгода не подавала признаков жизни.

По дорожке торопливо прошли две сотрудницы со смутно знакомыми лицами — возвращались с обеда. Одна была постарше, но миловидная, другая молодая — но так себе. Просто находка для Буриданова осла! Обе улыбнулись, поздоровались: «Доброго денечка, Павел Андреевич. Как жизнь молодая?» Он задумчиво проводил коллег глазами. О том ли думал? Тема, кстати, интересная — как часто в 37 лет становятся подполковниками? Оснований немного, либо есть хороший покровитель (как, например, у Юрия Чурбанова — уже не заместителя, слава богу, министра внутренних дел), либо человек просто хорошо работает.

За решеткой ограды гудела Москва, автомобили в потоке прокладывали дорогу. Спешил по тротуарам занятой народ. Сезон отпусков никак не влиял на загруженность городских улиц. Для первого в мире государства рабочих и крестьян наступали странные времена — хотя внешне на образе жизни они пока не отражались. Три месяца назад на апрельском пленуме ЦК КПСС молодым и энергичным генсеком был объявлен курс на реформирование системы под лозунгом ускорения социально-экономического развития страны. Появился термин «перестройка». Менять систему никто не собирался, но что-то с ней делать все же предполагалось. Звучали призывы не топтаться на месте, ускорить развитие по социалистическому пути — на основе использования достижений научно-технического прогресса, активизировать человеческий фактор, изменить порядок планирования. Главная задача — интенсификация экономики и ускорение научно-технического прогресса. О демократизации, гласности, переменах в экономическом секторе еще не говорили, но в воздухе уже нечто витало. Майская ленинградская речь Горбачева еще сильнее взволновала общественность. Назревали перемены — пока незначительные. Признавались отдельные недостатки существующей социально-экономической системы. Для их устранения предполагался ряд кампаний административного характера: то самое загадочное ускорение развития народного хозяйства, автоматизация с компьютеризацией, антиалкогольная кампания, борьба с нетрудовыми доходами, контроль производственного сектора путем введения Госприемки, борьба с отдельными проявлениями коррупции.

О том, что государство насквозь прогнило, дела идут из рук вон плохо, а народ давно не верит ни в какой коммунизм, речь, конечно же, не шла. Курс был единственно верным, то, что делали деды и прадеды, не подлежало ревизии. Но перемены назрели, это понимали все. Экономика оказалась неэффективной, царили показушность и бесхозяйственность. Народ задыхался от тотального дефицита ВСЕГО. Система колхозов и совхозов доказала свою несостоятельность. Не могли сохранить даже то, что вырастили. Продовольственная программа не работала. Политбюро и секретариат ЦК КПСС оккупировали дряхлые старцы, едва ли понимающие суть происходящих вещей. Цвела преступность, наглели чиновники. В тисках бюрократизма задыхались не менее, чем от дефицита. Афганистан перемалывал бешеные деньги и человеческие жизни, но «помощь» афганскому народу, мечтающему о социализме, не прекращалась. Коррупция цвела и пахла. Средней Азией управляли новые баи — секретари горкомов и обкомов, создавшие свои собственные феодальные владения. Пьянство стало нормой жизни и давно превратилось в угрозу национальной безопасности…

До последнего, кстати, добрались. Антиалкогольная кампания была в разгаре. Сокращалось производство спиртосодержащих напитков, вырубались виноградники в Крыму и на Кубани. Водка в магазинах теперь продавалась с двух часов, и выдачу товара в одни руки жестко ограничили. В городах и деревнях к магазинам с винно-водочной продукцией выстроились гигантские очереди. Посещение вытрезвителя стало равносильно увольнению с работы или отчислению из учебного заведения. Потребление алкоголя в стране никак не сократилось — народ перешел на суррогат, зачастую некачественный и даже смертельно опасный. Пьющий люд пачками отправлялся в ЛТП, где режим не сильно отличался от тюремного. Проводились безалкогольные свадьбы — по инициативе комсомольских организаций, безалкогольные банкеты, поминки. Ошеломительной популярностью они, конечно, не пользовались. У народа отнимали его древнейшую забаву. Но идеолог кампании Егор Лигачев был уверен в своей правоте, непопулярная кампания набирала обороты — при полном попустительстве членов Политбюро и лично Михаила Сергеевича. Работали агитаторы, пропагандисты, прославляли трезвый образ жизни, но большого ажиотажа их лекции не вызывали. Кампания буксовала, становилась явлением вредным, а порой и разрушительным — во всяком случае, в том виде, в котором проводилась.

Как и по всем вопросам бытия, у подполковника Аверина имелось собственное мнение — связанное с опасностью бросания из крайности в крайность. Но он его не афишировал. Выпить себе позволял — немного, в хорошей компании и исключительно качественные напитки. Обед заканчивался, он докурил, выбросил бычок в урну. В голове еще звучал голос генерал-лейтенанта Зимина — заместителя начальника управления:

«Теперь это твое дело, подполковник, — по линии нашего управления. Ты вне подозрений — уж, слава богу, знаю тебя. Работать скрытно, если своим не доверяешь. Погодина вернется из Америки только на следующей неделе. Пиши заявку, сколько людей тебе надо: Седьмое управление выделит „топтунов“, могут подтянуться люди из „шестерки“ с опытом оперативной работы. Но своих все же не игнорируй — странно это будет выглядеть. Мы точно не уверены, что у нас информатор. Балансируй, ищи решение. Ильинского вызовут в Москву, придумаем предлог, чтобы ничего не подумал. Скажем, совещание в верхах с целью убрать из его должности приставку ИО. Сразу брать не будем, походить за ним нужно, присмотреться к человеку. Мы, конечно, верим агенту „Людмиле“, но не так, чтобы безоглядно. Вдруг ошибка, а мы повелись? Такого, подполковник, нам не простят…»

Противно опасаться своих — тишком вести телефонные разговоры, постоянно прятать документы в сейф, бояться сказать лишнего. Люди не дурные, все поймут. В новом деле было много непонятного и странного. Подозревать приходилось людей, которых в жизни бы не заподозрил. Маша Погодина — любимица Зимина — умотала в секретную командировку (он-то знал, что в Америку), а до поездки пропадала по полдня, контактируя с некими засекреченными товарищами. Почему Погодина оказалась вне подозрений? Впрочем, не так, именно она сообщила с другого конца глобуса новость, что в управлении работает информатор… Через пять минут он сидел в рабочем кабинете на четвертом этаже, продолжал переваривать информацию. Закуток начальника был символически огражден, но насквозь простреливался взглядами. Удивленно поглядывал Костя Балабанюк — чего это товарищ подполковник постоянно лезет в сейф и обратно? И бумаг у него на столе явно убыло. До совещания у генерала не замечали за ним такой придури. Константин был самым молодым в отделе — лет 27–28, — но подавал надежды, схватывал все на лету. Впрочем, мог задуматься — и надолго. У Кости была жена, он это не считал ошибкой молодости, но иногда тяготился бременем, особенно по утрам. Наблюдения показывали, что супруга — особа с характером и уже начинает вить из парня веревки.

— Все в порядке, товарищ подполковник? — спросил Балабанюк. — Вас что-то беспокоит или я опять себе навыдумывал?

— У тебя работа есть? — вздохнул Павел.

— Так точно, — сглотнул Константин. — Шахматный клуб на Горького, вы приказали собрать информацию по членам клуба.

— Работай, Константин, не отвлекайся.

Шахматный клуб посещали известные персоны данного вида спорта. В клубе были сильны диссидентские настроения. Как таковые диссиденты мало заботили контрразведку — для этого существовали особые борцы с антисоветскими элементами. Но кое-кто из этой когорты не гнушался и мелким шпионажем, выполняя деликатные просьбы иностранцев. Эти идиоты считали себя причастными к великому делу борьбы с большевизмом. А мелкий шпионаж при ближайшем рассмотрении мог оказаться и крупным — некоторые члены клуба трудились в оборонной сфере. Работа Косте не нравилась, выполнял ее с трудом — сплошное сидение за столом и никакого простора пытливому уму.

Вошел капитан Карский, притащил стопку документов — весь обед просидел в архиве, там его и покормила сердобольная Леночка, тамошняя сотрудница. Не секрет, что оба друг к другу неровно дышали. Только Леночке требовалась семья и стабильность в жизни, а Карскому — приключение. Он был убежденным холостяком и любые намеки на обязательства считал провокацией. «Офицерский суд по тебе плачет», — беззлобно ворчали товарищи, но Карский только улыбался и отшучивался, что зато его ничто не отвлекает от работы. Сегодня он явно совмещал второе с первым. Сгрузил бумаги на стол, стал их сортировать по приоритетности.

— Вы и в самом деле, Павел Андреевич, как не в своей тарелке, — подал голос сидящий в другом конце кабинета майор Кучевой — плотный, начинающий лысеть, на вид обманчиво добродушный. — То есть мы остаемся в потемках, о чем шла речь на совещании у генерала Зимина?

— Что? — поднял голову и похлопал глазами Карский.

Балабанюк засмеялся.

— Штатно все, — отмахнулся Аверин. — Назревает новое дело, но пока ясно лишь то, что ничего не ясно. Может, все-таки поработаем, товарищи офицеры, вспомним, что это такое?

— Уж я-то никогда не забывал, — проворчал Карский. — Слушай, обидно, да?

Не мог здесь находиться предатель. Не место ему здесь. Даже представить невозможно. Предельно свои, проверенные, даже молодой Балабанюк — в чем-то наивный, в чем-то познавший непростой предмет под названием жизнь. Управление большое, там и надо искать. Он задумчиво воззрился на пустой стол в правом углу. Оставалось надеяться, что после командировки Маша Погодина выйдет на работу, а не взлетит по карьерной лестнице. Он, кажется, догадывался, откуда растут уши у нового дела… Сотрудник британского консульства, курирующий таинственную лабораторию, товарища Ильинского и некую гражданку Шатрову? Надо же, удивили. Эти иностранцы много чего курируют, самолетов не хватит, чтобы выслать всех, замешанных в шпионаже. Он мог навскидку назвать несколько имен, в том числе женских. Проблема лишь в том, чтобы назвать верное. Что за дипломатический канал, по которому данные из лаборатории поступают в Европу Ильинскому? Это сейчас неважно. Грамотный допрос все покажет. Кто такая Шатрова? Дама имеет отношение к государственным секретам. Подобных Шатровых в стране если не тысячи, то сотни. Ну хорошо, не во всей стране, а в Москве и области — все равно много. Десяток выявишь — где взять людей, чтобы всех их отработать? Странная какая-то информация — наполовину обрезанная, на другую половину нелогичная и просто вздорная. Но вряд ли деза — заведомо ложные сведения как раз нелогичностью не страдают. Их тщательно готовят, чтобы походили на правду. О какой лаборатории идет речь? Совершили прорыв, крайне удивили научные круги на Западе. А советские люди, как всегда, обо всем узнают последними. Или вообще не узнают. О достижениях в закрытых областях в газете не напишут и по телику не скажут. Биоинженерия? Исследования в области мозга? Темы даже не близкие. Но есть в стране хоть одно учреждение, занимающееся тем, что написано на вывеске? В Москве есть НИИ мозга Академии медицинских наук СССР. Сфера деятельности (не поленился, выяснил) — изучение проблемы функционально-структурных основ системной деятельности и механизмов пластичности мозга. Это как-то переводится на нормальный язык? Еще чем там занимаются? Аверин не знал. У подобных учреждений собственные кураторы в Комитете, и подчиняются они отнюдь не руководству 2-го ГУ. И филиалы по всей стране, включая лаборатории — возможно, об одной из них и идет речь. Есть еще Институт неврологии той же академии — и занимается также исследованиями мозга, а точнее, его повреждениями. И у этой конторы — свои кураторы, филиалы и лаборатории. Что такого там могли изобрести? Выяснять бесполезно. Сотрудники — на подписке о неразглашении, а кураторы выстроят такую стену, что тараном не пробьешь…

Но можно зайти и с другой стороны. Нужно зайти с другой стороны! Куда проще и эффективнее. Павел поколебался, вынул из сейфа папку с личным делом фигуранта — ее утром из рук в руки передал генерал Зимин, — пристроился за столом, имея возможность обозревать все пространство. Дурдом! Но береженого бог бережет. С фотографии смотрело нормальное человеческое лицо — открытое, располагающее. Русые волосы аккуратно зачесаны набок, умные глаза. Ничего экстравагантного или отталкивающего. Товарищу Ильинскому было 47 лет. Родился в Москве, отец — сотрудник НКВД, мама — экономист, выпускница Московского экономического вуза. Жили в Москве. По родственной части таить обиду на Советскую власть у Олега Анатольевича оснований не было. Отец благополучно пережил репрессии, сделал карьеру в органах, вышел на пенсию и так же благополучно скончался в 78-м году. Похоронен на Ваганьковском кладбище. Мама жива, на пенсии, проживает в Москве… Павел перелистывал страницы, пробегал глазами текст. В армии по неким причинам не служил, сразу поступил в Московский государственный институт международных отношений и в 1962 году блестяще его окончил. А это, хочешь не хочешь, показатель! Работал в управлении «С» — нелегальная разведка, — быстро рос, обзаводился доверием начальства, уже тогда имел возможность выезжать за границу. С 66-го по 70-й год работал в Дании — под прикрытием консульского отдела посольства СССР. Нареканий по работе не имел — умен, осторожен, исполнителен. Вернувшись из командировки, работал в датском секторе 3-го отдела Первого Главного управления. Женился — супруга Лидия Сергеевна, в девичестве Вахрушина, в 71-м родилась дочь. В 72-м году вновь отправляется в Копенгаген — заместителем резидента по линии политической разведки. В 76-м недолгое время исполнял обязанности резидента. Вернулся на родину в 78-м, жил с семьей, занимался воспитанием дочери. В Москве продолжал трудиться в 3-м отделе ПГУ. Неожиданный зигзаг в карьере — видимо, неплохо работал. С 82-го года — советник посольства СССР в Великобритании. Должность, разумеется, прикрытие — работал в службе информации лондонской резидентуры. Через два года британцы объявили персоной нон грата резидента Губина, выслали из страны, резидентом стал Никифоров, а Ильинский — его замом по той же политической разведке. Интересный случай: в декабре 84-го года в Соединенное Королевство с официальным визитом прибыл член Политбюро ЦК КПСС М. С. Горбачев — тогда еще не генсек. В посольстве он общался с Ильинским. Тот подробно информировал гостя о внутренней и внешней политике кабинета Тэтчер — и произвел на Михаила Сергеевича благоприятное впечатление. Видимо, поэтому в начале 85-го года стал исполняющим обязанности резидента — после того, как выслали и Никифорова. И замаячила отчетливая перспектива утвердиться на этой должности. Если и его, конечно, не вышлют. Но пока британцы этого не желали, хотя прекрасно знали, кто возглавляет советскую разведку в королевстве. Руководство Ильинского устраивала его деятельность. Когда его (руководство) поставили в известность о сведениях, переданных «Людмилой», люди просто не поверили. Они прекрасно знают своего работника! Это честный, порядочный, преданный делу марксизма-ленинизма советский человек! Но пообещали молчать, не бегать с жалобами. Они прекрасно знали, что светило за разглашение…

Ситуация складывалась пикантная. Предательство сотрудника такого уровня — событие из ряда вон выходящее. Агент в Вашингтоне мог ошибиться. Раньше не ошибался, поставлял исключительно достоверную информацию. Но надо ведь когда-то начинать? Вероятность мизерная, но есть. Второе: это могла быть сознательная дезинформация, то есть западные разведки намеренно подставляли Ильинского — честного и неподкупного человека. Вот только зачем? Птица, безусловно, важная, но не такого уж высокого полета. Арестуют, будут разбираться, на его место придет другой человек. По ходу следствия выяснят, что Ильинского оболгали — и зачем все это было затевать? И самое важное: информация шла через агента «Людмилу» — наиболее эффективного советского разведчика, в поисках которого ФБР сбилось с ног. Выходит, ФБР его раскрыло, раз подсовывает дезинформацию (не самую, скажем так, горячую)? И не берет, выжидает — видимо, пока улизнет по заранее намеченному маршруту. Это маловероятно. Выйди ФБР на «Людмилу», его бы тут же взяли и объявили всему миру об ошеломительном успехе Федерального бюро расследований. Но агент продолжает работать, находясь на свободе. То есть сведения об Ильинском — вряд ли деза.

Подполковник любил свою работу — где еще столкнешься с такими головоломками? Мозги постоянно в работе, старческое слабоумие не грозит. Мама, проживающая в Ярославле, советует есть шпинат, чтобы мозги были вечно молодыми, разгадывать кроссворды, читать журнал «Наука и жизнь» с его психологическими практикумами — тоже неплохое решение проблемы застоя в голове. Но тут уж каждый выбирает сам.

Он убрал дело Ильинского в сейф, запер замок. Подчиненные с интересом подглядывали. Балабанюк вытягивал шею, находясь довольно далеко от него. Майор Кучевой решил размять ноги, прошелся туда-обратно. Карский проворчал, что у него уже голова дымится, пошуршал сигаретной пачкой и ушел курить — соответствующее место находилось в конце коридора. Павел подавил острое желание пойти туда же…

Возвращаться домой подполковник не любил. Пилить через добрую часть разрастающейся столицы, чтобы переночевать, а утром снова на работу. В квартире из живых существ — только лимонное дерево в горшке, каждый ноябрь радует единственным, хотя и крупным плодом. Растение он поливал, заботился о нем. Если назревала командировка, брал горшок в охапку и относил к соседу — чтобы поливал и разговаривал с ним. Мужчина тоже одинокий, неплохой, правда, любитель приложиться к бутылочке. Однажды ноябрьская командировка затянулась. Вернувшись, обнаружил, что плод пропал, а сосед какой-то смущенный. Нехотя признался: не вынесла душа, употребил в пищу. Мировой оказался закусон, а в холодильнике в тот день мышь повесилась. «Извиняй, товарищ, не мог смотреть на это безобразие, — оправдывался сосед. — Да он бы все равно засох, тебя так долго не было…»

Павел проживал в Южном Чертанове. Район молодой, дома неплохие, квартиры улучшенной планировки. В нескольких минутах — Варшавское шоссе, неподалеку Битцевский лес. Речушка Гродня протекала через весь район, формируя на своем пути многочисленные пруды. Мест для отдыха хватало. Народ купался, жарил шашлыки, работали спортивные площадки. Иногда Аверин выходил под вечер, гулял по берегу — мог наткнуться на хулиганов, на «раскрепощенных» женщин, желающих познакомиться. Но бог миловал, случайные знакомства были не в его стиле, а постоять за себя он мог — лишь бы не перестараться. Не таскать же с собой корочки подполковника КГБ…

Этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Солнце еще не село, но дневная жара спала. Трудящиеся граждане выходили на прогулку. Гулять не хотелось. Темно-синие «Жигули» третьей модели привычно встали у подъезда. Соседи не возмущались, не требовали убрать от окон — мол, нечего тут ездить на машинах, если нет гаража! Поначалу происки случались, но сошли на нет. Сосед — любитель выпить — растрезвонил по секрету всему свету, где работает обладатель «Жигулей».

Двухкомнатная квартира находилась на третьем этаже, лифтом Аверин не пользовался принципиально. Павел блуждал по своей жилплощади, раскрывал окна. Поставил чайник, включил телевизор. Но быстро выключил: слушать про успехи антиалкогольной кампании было невмоготу. Про поножовщину в очередях за водкой, про обмороки, про обогащающихся новоявленных «бутлегеров», о том, как люди мрут от паленого пойла с повышенным содержанием метанола, по ящику не скажут. Многое не нравилось в современной жизни, но это нормально. Он полил лимон, поставил разогреваться макароны по-флотски, приготовленные вчера, отправился под душ. Когда вернулся, макароны подгорели, пришлось отдирать их от сковороды — но некритично, даже вкусно. Замочил сковородку — главное не забыть утром помыть, пошел покурить на балкон. Вечер был томный, ласковый. Холостяцкая жизнь иногда нравилась, иногда доставала. Осторожно включил телевизор — не наговорились еще про сухой закон? Все в порядке, пели с придыханием «Воронежские девчата» — о большой и чистой любви. Стартовало «Футбольное обозрение» («„Футбольное оборзение“, — однажды в сердцах выразился Карский, — вы посмотрите, как кони играют! Это же срам ходячий!»). По второй программе начался художественный фильм «Возвращение „Святого Луки“» о похождениях полковника Зорина. Это устраивало. Но знал фильм наизусть, убавил громкость, стал искать себе дела. Что-то постирать, что-то погладить — кто еще займется домашними делами, если не он?

Снова курил, разглядывая темнеющее небо над Битцевским парком. Настало время выполнения сыновнего долга. Пробился через межгород в Ярославль, дозвонился до мамы.

— Как здорово, сынок! — восхитилась Алла Леонидовна. — Ты такой чуткий, стоит о тебе подумать — и ты уже на проводе. Все хорошо, ты сытый?

Аверин гордился своей родительницей. Практически не болела, всего каких-то 59 лет, сохранила жизненную энергию и фигуру — со спины принимали за девушку. Деятельная, неунывающая, постоянно в заботах, в решениях проблем. Понимала, что, если остановится, сразу зачахнет. Алла Леонидовна до сих пор управляла машиной — стареньким отцовским «Москвичом»! По последним данным, ее хотели сделать старшей по дому (а в домике 180 квартир), но Алла Леонидовна отклонила заманчивое предложение, согласившись на должность старшей по подъезду. Куда ей столько власти? Отец скончался пять лет назад — не выдержало сердце. Алла Леонидовна восстанавливалась после потери мужа два года, зато теперь была все той же мамой, которую он помнил с детства. До выхода на пенсию она преподавала в школе биологию с анатомией, отец был врачом-ортопедом. И в кого ребенок вырос таким непутевым? Впрочем, мама гордилась своим сыном, не скрывала, где он работает. Даже хвалилась — дескать, не надо бояться КГБ, раз в нем работают такие люди! Исключительно добрые, порядочные и чуткие. И в этом мама была безоговорочно права. Жизнь Аллы Леонидовны протекала без особых осложнений. Соседи относились к ней доброжелательно, продавщицы в магазинах узнавали, дачу ни разу не грабили. А если сын вырывался в гости на день-другой, то вообще начинался праздник мирового масштаба.

— Рассказывай, сынок, — частила мама. — Как работа? Как личная жизнь? Не нашел себе другую невесту? Знаешь, мне уже перед людьми неловко, тридцать семь лет, а живешь бобылем, всегда один, побираешься по столовым…

— Да все в порядке, мама, — перебил Павел родительницу. — С работой хорошо, с личной жизнью… тоже хорошо, только не хочу говорить раньше времени, чтобы не сглазить.

— Да неужели, — усмехнулась мама. — Ты дурочку из меня не делай. Эту фразу я слышу от тебя, дай бог памяти, в сто пятый раз, а воз и ныне там. В общем, бери отпуск и приезжай сюда. Ты даже не представляешь, сколько в Ярославле красивых девушек. Глаза разбегаются. Они просто везде, даже со двора выходить не надо. Мы тебе тут быстро сообразим невесту…

«А то и не одну», — подумал Аверин.

— Мама, я обязательно приеду. Но до сентября про отпуск лучше и не думать. Так что подбирай пока себе невестку. Ну а для меня, соответственно, невесту… У тебя-то как?

— Да все в порядке, дорогой, — замурлыкала родительница. — Решила подработать на старости лет. Есть мысль устроиться на полставки обратно в школу. С сентября, наверное, пойду, а то у них ну просто аховая ситуация с преподавателями биологии… Сегодня утром на кладбище съездила, оградку на могилке отца подправила, травку подергала. Завтра с Николаем Евдокимовичем поедем на дачу — уже и мясо купили, очередь отстояли. Он обещал крышу в бане починить и сразу же ее опробовать — баню, в смысле…

— Стоп, — встрепенулся Аверин. Неприятный холодок побежал по спине. — С этого места — во всех деталях. Николай Евдокимович у нас — это…

— Ну ты извини, что я тебе об этом не говорила… — засмущалась мама. — В общем, тут такое дело… Он очень хороший, добрый, понятливый, председатель общества тре… — Мама закашлялась. — В общем, общественник, ведет активный образ жизни. Слушай, а что мы деньги-то твои тратим? — спохватилась мама. — Междугородняя связь такая дорогая. У тебя все хорошо, и у меня все хорошо — ну пока, сыночек… — И смущенная родительница сыграла отбой.

Павел опустил трубку на рычаг и ошеломленно на нее уставился. Ничего себе подарки. Алла Леонидовна, вы чуточку не охренели? Что за поведение на старости лет? Какой-то бывший алкоголик, любитель шашлыков на природе… Баню, значит, опробовать? Похоже, ситуация в Ярославле выходила из-под контроля, нужно срочно туда ехать и наводить порядок. Во всяком случае, разбираться в происходящем. Нет, он не какой-нибудь ретроград, понимает, что женщине хочется счастья в любом возрасте, но все же, все же…

Вздрогнул — зазвонил телефон. Мама что-то недоговорила? Он схватил трубку.

— Ты что такой нервный? — глухо спросил знакомый голос.

— Товарищ генерал-лейтенант? — растерялся Аверин.

— Не ожидал? — усмехнулся Зимин. — Ладно, можешь не вставать. Что там у тебя?

— Да все в порядке, Григорий Александрович. Так, родственники потихоньку из себя выводят…

— Это нормально, — уверил замначальника управления. — Родственники для того и нужны. Может, еще для чего-то нужны, но этого уже не помню. Представь, если тебя только начальство доставать будет. Грустно это… Ладно, отставить лирику. Ты уже сбежал с работы, когда пришло известие. Нашего друга… надеюсь, понимаешь, о ком речь, — отзывают в Москву. Объявлено, что для совещания и окончательного утверждения в должности. Нам сообщают, что он ничего не подозревает, во всяком случае, заказал билет на самолет и собирает вещи. За фигурантом понаблюдают — чтобы не сбежал в том городе, где он сейчас находится… Ну, ты понимаешь…

Телефон прослушиваться не мог, но по привычке генерал-лейтенант изъяснялся экивоками.

— Я прекрасно понимаю, Григорий Александрович.

— Вот и отлично. Вылет ночью, в Шереметьево рейс прибывает в районе обеда. Утром уточни. За границей товарища проводят до самолета, у нас встретят. Будут работать ненавязчиво, не дай бог, что-то почует. Есть мнение, что сразу брать не стоит, а нужно походить, понаблюдать за человеком. Может, приведет к чему-то интересному — если грешен, конечно. Ситуация деликатная, Аверин, вина товарища ничем не подтверждается, кроме слов… сам знаешь кого. Будем думать, что с ним делать. Встретят его другие, а ты уж включайся. Работают «топтуны» из «семерки», но действия этих парней должен кто-то координировать. Не хочу, чтобы это был человек со стороны. Курьеров, радиостанцию, машину с беспроводной системой «Алтай» — все тебе доставят. Если за два-три дня он никуда нас не приведет, будем брать на свой страх и риск.

— Быстро все происходит, Александр Григорьевич, — заметил Аверин.

— А тебе потянуть надо? Слышал новую поговорку: «Куй железо, пока Горбачев»? Отдает чем-то зловещим, согласись? Ладно, ты понял, что нужно делать. А посвящать ли своих людей, сам решай. Паранойя — дело хорошее, но шила в мешке не утаишь. Да и с кем работать собрался? Спокойной ночи, Аверин.

Рейс из аэропорта Хитроу в среду, 24 июля, прибывал в 14 часов пополудни. Над Москвой гостеприимно распростерся антициклон. Жара царила африканская. Олег Анатольевич Ильинский был в числе пассажиров — и целая команда, приготовившаяся к работе, вздохнула с облегчением. Мужчина ростом чуть выше среднего, с располагающим лицом, одетый в светлую пиджачную пару спортивного покроя, прошел таможенный контроль, получил багаж — небольшой клетчатый чемодан — и проследовал к выходу. Воздушная гавань гудела, каждые несколько минут взлетали и садились авиалайнеры. Внешне в стране ничего не изменилось, те же очереди, те же плакаты. Только к существующим добавились новые, с загадочным содержанием: про ускорение, обновление, про то, что «пристроиться не позволим». Прибывшие граждане безуспешно ловили такси. Счастливчики поражались сказочным ценам за проезд — а что они хотели, если прибыл международный рейс? К маршрутному автобусу выстроилась очередь. За важными персонами прибывал заказанный ранее транспорт. Олег Анатольевич вышел на площадь перед зданием аэровокзала, вдохнул полной грудью воздух родины. Впечатление испортила спешащая гражданка с чемоданом — толкнула, отдавила ногу. Ильинский поморщился, но воспитание не позволило отреагировать адекватно. Впрочем, инцидент не омрачил хороший день. У товарища Ильинского было приподнятое настроение. Убежала прощенная гражданка. У края тротуара затормозила черная «Волга», вышли нахмуренные люди в штатском, двинулись к Ильинскому — явно с решительными намерениями. Такой непритязательный чекистский юмор. И вдруг заулыбались — стали пожимать руку, хлопать по плечу, заключать коллегу в суровые мужские объятия. О том, что Ильинский находится в разработке, в ПГУ знали лишь несколько человек. В Шереметьево при встрече таковых не оказалось. Товарища посадили в машину, и «Волга» рванула, разрезая толпу и зазевавшийся автотранспорт.

Сотрудники Седьмого управления вели Ильинского на расстоянии. Раствориться в параллельных мирах он не мог. Больше волновало, не ведет ли его еще кто-то. Явного наблюдения не выявили. В машине у сотрудников имелась беспроводная телефонная связь, доклад Аверину осуществлялся каждые десять минут. Павел сидел в кабинете на телефоне, держал в руках все нити управления. Подчиненные помалкивали, ждали указаний. Люди знали, что происходит, утаить столь явное событие было невозможно. «Хватит шизофрении, — принял решение Аверин, — а то работать будет некому».

Реагировали по-разному. Кучевой лишь пожал плечами, сделал неопределенную мину — дескать, и не такое случалось. А многолетняя самоотверженная деятельность на благо государства может стать и отягчающим обстоятельством.

«Странно, — прокомментировал Юрий Карский, — об этом человеке разве что легенды не ходили. Всех вокруг него объявляли персонами нон грата, а он один выходил сухим из воды…» — и он глубоко задумался, не в этом ли вся соль?

Костя Балабанюк тоже не выглядел особо удивленным, но на всякий случай делал озабоченное лицо — он вообще с трудом понимал, о ком речь.

Ильинского первым делом привезли на площадь Дзержинского, высадили у памятника Железному Феликсу. Чемодан остался в машине, сам он налегке отправился в здание. Человек выглядел приятно возбужденным, по сторонам не смотрел. Эскорт не понадобился, он находился в самом безопасном месте страны. В управлении Олег Анатольевич пробыл полтора часа. В дальнейшем выяснилось, что он провел беседу со своим непосредственным руководством, представил устный отчет. Работа в должности ИО резидента получила одобрение. Ильинскому сообщили, что произошла накладка, совещание, на котором его утвердят в должности, состоится послезавтра, и уже через два дня он сможет вернуться к исполнению своих обязанностей в Туманном Альбионе. А пока он может побыть с семьей, навестить маму. Возможно, в скором будущем решится вопрос о переезде семьи в Лондон. Он ведь не возражает? В посольстве есть школа, и для супруги с ее двумя высшими образованиями найдется работа. Все сказанное Олег Анатольевич воспринял благосклонно. Осталось лишь к награде представить — за долгую безупречную службу. Информация о событиях с небольшой задержкой поступила на аппарат в кабинете Аверина.

— А мы уверены, товарищ подполковник, что не играем в испорченный телефон? — поинтересовался капитан Карский. — Информация запаздывает и искажается. Нет, я не предлагаю находиться в гуще событий, к тому же гуща событий — довольно так себе…

— Вот и помолчи, — отрезал Павел. — Испорченный телефон — это нормально. Главное, что он есть. Когда-нибудь технический прогресс подсуетится и облегчит нашу жизнь.

— Точно, — встрепенулся Балабанюк. — На каждом плакате — про ускорение научно-технического прогресса написано. Так и хочется заглянуть в будущее…

— Есть отличный способ это сделать, — буркнул Кучевой.

— Это какой же? — не понял Константин.

— Дождаться будущего и посмотреть.

Гоготнул капитан Карский. Павел отвернулся, чтобы не засекли улыбку.

— Так неинтересно, — вытянул губы Балабанюк. — Так любой дурак может. Товарищ подполковник, а правда, что Ильинского резидентом хотели назначить?

— Правда, — согласился Аверин.

— Прямо как в кино, — сумничал Карский. — «Ошибка резидента», «Возвращение резидента». А под занавес — «Судьба резидента», причем незавидная.

— Вы знаете, что актер Георгий Жженов семнадцать лет просидел в тюрьме по обвинению в шпионаже? — спросил Кучевой.

Об этом знали все, даже Балабанюк, промолчали. Любимый актер советских зрителей действительно по молодости хорошо посидел. Ложное обвинение — познакомился в поезде с американцем, и покатилось. Семь лет на Колыме, освободился, снова арест, ссылка — по совокупности и набежало. Подчистую освободился уже немолодым — и стал для многих любимым актером. До сих пор снимается, хотя уже не мальчик. Столько превосходных ролей у человека. Вот кому при жизни надо памятник ставить — не сломался, выбрал жизнь…

— А если окажется, что Ильинский невиновен? — задался сакраментальным вопросом Карский. — Доказательств, насколько понимаю, нет, есть только наводка некоего лица в проклятом буржуинстве? Станет он тогда «начальником станции»?

— Кем? — удивился Балабанюк.

— Какой же ты темный, пацан, — покачал головой капитан. — Я просто ввертываю для красного словца, неужели непонятно? Резидент ЦРУ дословно именуется как «Руководитель станции» — chief of station. Во французском директорате внешней безопасности такого человека называют главным по антенне — как хочешь, так и понимай. В германской разведке — «главный уполномоченный БНД в данной стране». Скучно звучит, немцы вообще без юмора.

— Полагаю, ему уже никогда не стать «начальником станции», — отозвался Аверин, — каким бы честным Олег Анатольевич ни оказался. Это проклятие ложного обвинения. Легко измазаться, труднее очистить свое честное имя. Извинятся перед человеком, предложат новую работу — уже не связанную с поездками за границу. Хотя могу и ошибаться, время покажет.

В самом деле, так хотелось заглянуть в будущее — хоть одним глазком!

В черной «Волге» остался только водитель, остальные разошлись по рабочим делам. Следующая остановка была на Кутузовском проспекте, у дома, где проживал Ильинский с семейством. Водитель предложил донести чемодан, Олег Анатольевич посмеялся — дескать, не в том еще положении, чтобы пользоваться услугами носильщиков. Мужчины пожали друг другу руки, «Волга» уехала. Ильинский с улыбкой обозрел родной двор, в котором не был целую вечность, подхватил чемодан и исчез в подъезде. За домом велось скрытное наблюдение. Балкон и окна на четвертом этаже были распахнуты. Слышались радостные крики, смех — кормилец вернулся! О прибытии мужа супругу, конечно же, предупредили, но встречать в аэропорту запретили — человек все же на тайной государевой службе. Ожидался торжественный стол в кругу семьи. Согласно агентурным данным, Лидия Сергеевна с утра сгоняла на такси на базар, закупила много вкусностей и дополнительно заплатила таксисту, чтобы поднял покупки. Что именно происходило в квартире, история умалчивает. Ильинский дважды выходил курить на балкон. Второй раз — в компании девочки-подростка. Он шутливо ее выгонял, чтобы не дышала дымом, а та тянула и. о. резидента за рукав — мол, хватит курить. Оба при этом непринужденно смеялись. Никакой тревоги или беспокойства Ильинский не выражал. Все происходило естественно. Больше он в этот вечер из дома не выходил. Сотрудники остались на ночь. Невзрачная машина стояла на дальней стороне двора и глаза не мозолила.

На следующий день примерно в одиннадцать утра он покинул родные пенаты и поймал за углом такси. Водитель как раз высадил пассажиров и выбирался из дворов. Машина направилась на юго-восток столицы, в район Текстильщики. По дороге Ильинский выскочил на местном рынке, приобрел цветы, что-то мясное — при этом не спрашивал цену, — вернулся в машину и поехал дальше. Он вышел в районе добротных «сталинских» домов — между Дворцом пионеров и местным парком культуры и отдыха — взял в обе руки покупки и исчез в подъезде. В этом доме проживала его мать, и было бы странно, если бы Ильинский ее не навестил. Он пробыл у родительницы несколько часов. Наблюдатели терпеливо ждали. В квартире тоже имелся балкон, Ильинский выходил курить. На этот раз он повел себя странно — внимательно обозревал двор, фиксируя все мелочи. Наблюдатель предусмотрительно отступил за дерево. Машину оставили за углом и, похоже, правильно сделали. Олега Анатольевича в этот момент что-то беспокоило. Сомнения улетучились, лоб разгладился, и он ушел с балкона. Вскоре после этого он покинул квартиру матери, вышел из дома и зашагал через двор. В руках у него была тяжелая сетка, явно тяготящая человека. У торца здания он поставил сетку рядом с мусоркой и отправился дальше. Сотрудник, находящийся в тылу, обследовал ее содержимое. Варенье, соленые огурчики, банка с медом — аж слюнки потекли. Конечно, какая мама отпустит сына без гостинцев. И не объяснишь, что тащить все это за границу по меньшей мере странно. Везти домой это благолепие тоже не хотелось. Видимо, имелись дела.

Дважды Ильинский обернулся — причем грамотно. Первый раз — провожая глазами фигуристую прохожую, затем — чадящий выхлопом «Запорожец» с перевернутым столом на крыше. Свою работу сотрудники знали — в поле зрения объекта не мелькали. Ловить такси Ильинский, похоже, не собирался. Автобусы и троллейбусы здесь тоже не ходили. Олег Анатольевич задумал прогуляться. Он двигался по тротуару вдоль узкой дороги с односторонним движением. Слева выстроились старые трехэтажные дома, справа тянулась обширная парковая зона. Машину пришлось остановить на безопасном удалении. Водитель остался в салоне. У товарища имелась рация, он мог связаться с ним в любое время. Товарищ покинул машину, шел по противоположной стороне дороги, прикрываясь кустами. Ильинский одолел метров семьсот, отправился внутрь парковой зоны. Сотрудник решил срезать, перебрался через чугунную ограду, двинулся по касательной. В сквере произрастали старые липы — ветвистые, уродливые, рос кустарник, затейливо переплетались дорожки. Он выпустил из вида объект. Несколько минут плутал по дорожкам, стараясь не паниковать, забрался в какой-то дальний край зеленой зоны и только там обнаружил потерявшийся объект! Ильинский был не один. Женщина сидела на лавочке, а Олег Анатольевич мялся у нее над душой и курил. «Топтун» чуть не выскочил к ним в объятия, в последний момент ушел вправо и стал наблюдать за происходящим из-под юбочки пышной ели. Ветки частично заслоняли обзор, а сместить ракурс было рискованно. На зрение работник не жаловался, но женское лицо запомнил не очень отчетливо. Среднего роста, статная, неулыбчивая, лицо скорее круглое, чем продолговатое. Волосы стянуты на затылке, поэтому непонятно, какие они. Скорее темные, чем светлые. Сумочка — обычная. Зеленое платье с белыми вставками — без декольте, ниже колен. В такой одежде хорошо скрываться в зеленых зонах. Не молодая, не старая — лет сорок или с небольшим. Мужчина с женщиной приглушенно вели беседу. Подслушать было невозможно. Говорила в основном дама, а Ильинский слушал и нервничал. Он прохаживался вдоль лавочки, закурил вторую сигарету — что явно указывало на его взвинченность. Он сел на лавочку — но не близко к собеседнице. Оба замолчали. Дама хмурилась, Ильинский, наоборот, пытался улыбнуться. Выходило малоубедительно. Фотоаппарата у сотрудника не было — оставил в машине. Беседа закончилась, Ильинский сухо распрощался и отправился на дорожку. Наблюдатель укрылся за деревом. Воспользоваться рацией он не мог, выдал бы себя. Если вдуматься, Ильинский не совершал ничего криминального. Встреча с женщиной — всего лишь. Ильинский прошел в нескольких метрах от наблюдателя, размашисто зашагал по дорожке. Женщина осталась сидеть, хмуро глядя под ноги. А несчастному парню раздвоиться, что ли? Наконец она поднялась и двинулась в противоположную сторону. Сотрудник выбрал первый вариант, возможно, тем самым допустив ошибку. Он шел за Ильинским. Ведь приказ был именно таков. А фигурант вел себя крайне подозрительно — по крайней мере так казалось. Чекист шел параллельной дорожкой и был уверен, что не выдал себя. Ильинский вывернул из парка, углубился метров на тридцать в переулок и вскинул руку. Из жилой зоны выворачивала «Волга» с шашечками. Воспользоваться рацией уже не возбранялось. Пока Ильинский договаривался с водителем, подъехал напарник на неприметном «Москвиче», встал у бордюра. На этот раз Ильинский не ушел. Новых откровений не последовало. Его довезли до дома на Кутузовском проспекте, где он снова оказался в кругу семьи.

«Что за женщина? — терялся в догадках Аверин. — Соратница по шпионажу? Любовница — бывшая или действующая? Да как она может быть действующей, если Ильинский в Москве почти не бывает?» В деле фигурировала некая Шатрова, о которой ничего не знали, кроме фамилии. Она? Ильинский явно был недоволен итогами недолгой беседы. В кабинете было тихо. Никто не выходил, не отпрашивался по личным делам. Время неспешно отмеряло минуты.

В следующий раз работник «наружки» позвонил напрямую в управление. Аверин схватил трубку, машинально глянув на часы. Прошло полтора часа, а день, увы, не резиновый. Слава богу, начинали действовать в режиме реального времени!

— Товарищ подполковник? — осведомился голос в трубке. — Это Чернышев, звоню напрямую, так сказать…

— Короче.

— Объект провел дома не больше двух часов. Раза три выходил курить на балкон, вел себя беспокойно. Супруга вышла вместе с ним, что-то спрашивала. Он ответил резко, она обиделась. Но спохватился, поцеловал — ушли, обнявшись… Он вышел несколько минут назад и сразу зашагал за угол. Поймал такси во Втором Полевом переулке — таксомотор стоял за трансформаторной будкой. Слов не разобрал, но таксист удивился, когда услышал, куда нужно ехать. Назови он аэропорт — разве удивился бы? Но вроде договорились, когда он назвал другую цену. Сейчас едет в сторону Кольцевой — там, где она с Можайским шоссе пересекается… Что нам делать, товарищ подполковник? Есть опасение, что объект пытается скрыться…

Павел лихорадочно соображал. А если еще дружки из каких-нибудь дипмиссий придут на подмогу? Не исключено, что он с ними связался — похоже, дама в парке его о чем-то предупредила. Тогда придется долго и муторно его искать по всей стране…

— Продолжайте наблюдение, Чернышев, и будьте на связи.

Он перезвонил генералу. Сегодня можно, не боясь последствий.

— Явись, — недовольно проворчал Григорий Александрович.

…Генерал шагал по кабинету, стиснув челюсти, решал трудную дилемму. Уставился исподлобья на скромно помалкивающего подчиненного.

— Знаешь, Аверин, с грустью вспоминаю молодые годы. Тогда вот так же торчал перед начальством и ни о чем не думал. Зачем думать, если есть начальство? Голова не болит, никакой ответственности, знай — выполняй приказания.

— Прекрасно понимаю, товарищ генерал, — сдержанно отозвался Аверин. — Трудно принять правильное решение, не заглянув предварительно в будущее. Не решимся — Ильинский уйдет, и будем долго его ловить по просторам большой страны. Решимся — а вдруг он невиновен? Будет крупный скандал. Вопрос приоритетов, Григорий Александрович. Я считаю, Ильинского надо брать и допрашивать, не дожидаясь, пока появятся основания. Могут и не появиться. А неопознанная гражданка в парке его явно предупредила. По крайней мере мы имеем право задержать его на двое суток. Извинимся, ничего страшного. Он на нашем месте поступил бы точно так же.

— Вот хорошо тебе рассуждать, Аверин, — всплеснул руками Зимин, — когда ответственность несет кто-то другой… Хорошо, пусть моя голова катится, подпрыгивая, с четвертого этажа. Бери своих людей — и в машину. Держите связь с сотрудниками, пасущими Ильинского. Не забывай, что в их обязанности задержание не входит. А у тебя — все полномочия. Решение принимай по обстоятельствам. Если выяснится, что он не собирается исчезать — можно и не задерживать. Если отправился на встречу — дождись ее окончания и только потом принимай решение, предварительно установив наблюдение за контактом. И никакого зрелища для зевак, это понятно?

…Павел четко отдавал приказы: все вниз, никаких перекуров, никаких вопросов! Карету к подъезду! «Волга» невызывающего серого цвета, хотя и с ведомственными номерами, уже ждала. Механик передал ключи — давайте сами. Все водители в разъездах. Карский без разговоров взгромоздился за руль, Павел пристроился рядом, остальные — сзади. Резину не тянули, для начала нужно ухитриться быстро прогнать через загруженный центр столицы.

Взревела сирена, переливалась огнями «люстра», перекочевавшая на крышу. Водители попутного, а иногда и встречного транспорта покорно уступали дорогу. Пришлось объезжать по встречной полосе переполненный троллейбус — водитель и не прочь был уступить, но не ждать же до вечера, пока он это сделает! Подчиненные тактично молчали, ждали, пока начальство обрисует ситуацию. Начальство не спешило с откровениями. Павел связался с Чернышевым — «Волга» была оборудована беспроводной телефонией. Кутузовский проспект, где проживал Ильинский, переходил в Можайское шоссе — западные ворота столицы. Но чтобы на него попасть, требовалось проехать треть города.

Чернышев откликнулся с облегченным вздохом:

«Безумно рады, что вы с нами, товарищ подполковник! А то одним стало как-то тоскливо. Объект в данный момент следует на том же такси по проспекту Маршала Гречко».

Упомянутая артерия выливалась из Кутузовского проспекта и втекала в Можайское шоссе. В принципе, осталось немного. Вдоль дороги с восьмиполосным движением возвышались помпезные здания канувшей в Лету сталинской эпохи. У светофора собралась внушительная куча автотранспорта. Карский непринужденно выехал на встречную полосу, с ревом понесся к перекрестку. Машины шарахались от «Волги», как от проказы, но ругань в спины не летела — все же серьезные люди едут, блюдут государственную безопасность. Перекресток проскочили, движение по курсу было неплотное. Чернышев докладывал, что объект проходит пересечение с улицей Багрицкого, явно направляясь к выезду из города.

— Люстру и сирену гаси, — бросил Павел. — А то орем на всю Москву — спугнем фигуранта.

— А вы, товарищ подполковник, до последнего не скажете, куда едем? — осмелился спросить Балабанюк. Остальные молчаливо одобрили вопрос — устами младенца, как говорится…

— Полковник Ильинский из ПГУ, — признался Аверин. — Да, тот самый, можете не переспрашивать. Есть подозрение, что он работает на западную разведку. И основания его подозревать более чем серьезные. Его могли предупредить, и в данный момент он, предположительно, покидает город. Это не шутка и не розыгрыш.

— Ёксель-моксель… — изумленно протянул Константин и закашлялся.

— Да иди ты… — недоверчиво протянул Карский. — Прошу прощения, товарищ подполковник… Но это же хрень какая-то, нет?

— Согласен, — подтвердил Аверин. — Еще какая хрень. Но это объективность, данная нам в ощущениях, товарищи офицеры. Ощущения так себе, но что есть, то есть. Вина Ильинского не доказана, есть только подозрения. Но для этого существуем мы, не так ли?

Он украдкой наблюдал за реакцией подчиненных. Валентин Кучевой — обычно не дурак поговорить — сегодня предпочел отделаться молчанием. У Карского побелели костяшки пальцев, сжимающие руль. Сам он недоверчиво покачивал головой. Что-то бормотал под нос Костя Балабанюк, хмурился, пытался пережевать эту странную новость. В психологии, не больно-то почитаемой в Союзе, есть термин — когнитивный диссонанс. Если без заумства — крайне неприятное психическое состояние, когда реальность вступает в противоречие с представлениями о ней. Что-то похожее с коллегами в эту минуту и происходило.

За перекрестком с улицей Багрицкого Карский догнал «Москвич» наружки. Сотрудники неспешно катили по средней полосе. Объект был где-то перед ними, что и подтвердил Чернышев: идут по второй полосе, никуда сворачивать пока не собираются. Исходя из реакции таксиста, Ильинский собрался за город. «А где у него дача?» — мелькнула странная мысль. Подобной информации в деле не было. Но зачем ему ехать на дачу, вместо того чтобы воспользоваться возможностью побыть с семьей? Ничего неожиданного пока не происходило. Город практически оборвался, осталась за спиной Кольцевая автодорога. Москва тянулась и здесь — разрослась немерено, но уже отдельными жилыми комплексами, складскими строениями, автохозяйствами. Машин на дороге стало меньше, такси с Ильинским появилось в поле зрения — обычная светло-зеленая «Волга». Чернышев с напарником приотстали, чтобы не мозолить глаз, то же самое сделал Карский. Некоторое время сохранялась монотонная езда. За окном мелькали небольшие населенные пункты, перелески. Примет цивилизации становилось меньше. Пассажиры не подавали признаков усталости, всем было интересно происходящее. В стороне оставались дачные поселки, густые осинники, изобилующие грибами. Дорога шла под горку, впереди был ровный участок трассы. Проехали мобильный пост ГАИ — инспекторы дышали свежим воздухом, фиксировали радаром «Барьер» скорость проходящего мимо транспорта. Устраивать засады на автолюбителей становилось их любимым развлечением. А менять место засады инспектора не любили. Так что улов был незначительным. Водители заранее снижали скорость. А тому, кто был не в курсе, сигналили фарами едущие навстречу. Карский разогнался, инспектор обрадовался, вышел на обочину, держа в руке полосатый жезл. Но махнуть не успел — зрение восстановилось. Как-то смутился, отошел к обочине. Да и товарищ что-то крикнул.

— Они еще и глаза не лечат, — проворчал капитан, проносясь мимо поста.

Участок трассы был как на ладони. Такси сворачивало вправо — к населенному пункту Пешково. Небольшой поселок городского типа — кучка пятиэтажек и протяженный частный сектор, включая два ряда еще не ликвидированных бараков. За пределами населенного пункта работал крупный карьер — он и стал лет сорок назад «градообразующим» предприятием. Всполошилась система «Алтай».

— Вижу, Чернышев, — сняв трубку, сказал Аверин. — Сворачивайте за объектом, держитесь на удалении, но не упустите. Мы слишком приметные, будем ждать сигнала на окраине Пешкова. Не провороньте там что-нибудь.

— А что у него в этой дыре? — недоуменно бормотал Балабанюк. — Я вот даже не знал, что под Москвой есть такой городок…

— Можно подумать, мы знали, — проворчал Карский, съезжая под знаком на второстепенную дорогу.

Метрах в трехста начинались бараки, щербатая асфальтовая дорога втягивалась в городок. Такси и синий «Москвич» пропали. Карский довел ведомственную «Волгу» до ближайших бараков и заехал за подстанцию.

— Можно покурить, — разрешил Аверин. Обрадованный народ потянулся из машины. Павел курил, не выходя из салона, угрюмо смотрел на телефонную трубку. Из-за угла вывернула пара местных алкашей — один в тельняшке, другой в рваной, канареечного цвета рубахе, притормозили, переглянулись и двинулись обратно, не сказав ни слова. Понимающие люди.

Чернышев вышел на связь через несколько минут.

— Все штатно, товарищ подполковник. Дела такие. Через северную окраину Пешкова проходит железная дорога, и есть небольшая станция. К югу от станции — рыночная площадь. Сегодня базарный день, довольно многолюдно. Торговые ряды, лотки, есть павильон, но он закрыт на амбарный замок. Плюс и барахолка — всякую всячину продают. Объект вышел из такси на краю базара и сейчас ходит по рядам. Таксист развернулся и покатил обратно — остался доволен гонораром. Он еще и лишнего получил — видели бы вы его благодарную физиономию. Сейчас он проедет мимо вас.

Сотрудник угадал — машина с шашечками прошла по битой дороге. Водитель старательно огибал колдобины. Беседовать с таксистом не имело смысла, но номер на всякий случай запомнили. В обратном направлении проследовала сиреневая «Нива» с разбитой подвеской, серо-голубой микроавтобус «РАФ» с белой полосой.

— Мы наблюдаем за ним, товарищ подполковник. Дорошенко — в соседнем ряду, а я пока в машине. Куда пойдет после рынка — пока неизвестно. Подъезжайте, товарищ подполковник. Поезжайте по дороге, на которой вы стоите, — до упора. На Т-образном перекрестке повернете налево и сразу направо — в переулок. На рыночную площадь не выезжайте, это будет заметно. В переулке хватает места для стоянки.

— Понял тебя, Чернышев. Через пять минут будем. Переходим на радиосвязь. Контролируйте клиента.

Пристроить машину в переулке оказалось несложно. Пространство у железнодорожных платформ было занято торговыми рядами. «Колхозный рынок» — извещала надпись на ржавых воротах. В подобных местечках продавали все — и к плановой экономике это отношения не имело. Все проще, чем в столице, ассортимент скудный, фарцовщики не такие наглые, но все же. Продавались овощи, фрукты, мед, старые книги, грампластинки. В мясной киоск, где имелись холодильники, выстроилась очередь. Цены в коопторге были не такие страшные, как у частников, и имелась возможность что-нибудь выбрать. Старушки торговали зеленью, семечками, вареньем. На площадь входили поодиночке, рассредоточивались. Синий «Москвич» с гражданскими номерами стоял у забора, не привлекая внимания. Кивнул едва заметно молодой человек в кепке набекрень и с незажженной папиросой во рту — рыбак рыбака, как говорится… Мотнул головой — туда…

Олег Анатольевич Ильинский как бы невзначай посмотрел на часы, стрельнул глазами по сторонам. Подошел к прилавку, где лежали в ряд потрепанные книги из серии приключений и фантастики. Кто-то из местных распродавал коллекцию. Ильинский ничем не выделялся из общей массы соотечественников. Тонкая серая ветровка, бесформенные холщовые штаны, отечественные кроссовки — не тот, к сожалению, товар, которым гордилась бы страна. На голове парусиновая кепка с козырьком, очки — возможно, камуфляж, или зрение срочно испортилось. Он взял с прилавка книгу, стал листать — ох уж эта извечная интеллигентская привычка. Возбудился торговец с бородкой, заговорил. Ильинский задал вопрос — видимо, о цене. Ответ категорически не устроил, аж поморщился. Наживаемся на трудящихся, гражданин? Что там о нетрудовых доходах, с которыми борется Советская власть? Но спорить не стал, покупать книжную продукцию он вряд ли собирался. Отправился дальше. Книготорговец что-то бросил ему в спину — снизил цену. Но Ильинский не реагировал. Он снова глянул на часы — время приближалось к пяти пополудни.

Олег Анатольевич вышел из ряда, заглянул в следующий. Поведение человека вызывало вопросы. Он нервничал, чего-то опасался, на что-то надеялся. Уголовную статью за странное поведение, к сожалению, не предусмотрели. Отсутствующий взгляд скользил по бытовому хламу — светильники, какие-то реле, бывшие в употреблении пакетники. Вся эта волынка продолжалась еще минут десять. Ильинский начал смещаться к выходу в западном направлении, покосился на электричку, отходящую от остановочной платформы. Видимо, железная дорога не входила в его планы. Он уходил по переулку. Странно, у человека даже сумки не было. Ильинский обернулся, смерил взглядом случайных людей — пенсионерку с тележкой, хромающего мужчину с мешком на плече. Все же профессионализм не пропьешь. Больше Ильинский не оборачивался. Его походка становилась тяжелой, он с трудом волочил ноги. Что-то угнетало человека.

В стороне от продуктового магазина находился запущенный садик. Раньше здесь был фонтан, остался лишь бетонный остов. Чахла когда-то пышная ива. Вокруг фонтана сохранились лавочки. На одной из них сидели две женщины пенсионного возраста, оживленно общались. Вторая скамья пустовала. Ильинский присел, стал разворачивать извлеченную из кармана газету. Мужчина не привлекал внимания, даже сидящие рядом сочли его пустым местом. Членам группы пришлось рассредоточиться. Ничего не происходило. Ильинский читал газету «Известия» — печатный орган Верховного Совета СССР. Люди Аверина ждали за деревьями.

— Будем брать, Павел Андреевич? — прошептал Кучевой. — Хорошо сидит — возьмем, как миленького.

— Подождем, — отозвался Аверин. — Он ведь не просто так сюда приехал? Ждет людей, с которыми заранее связался.

— Точно, — сообразил Карский. — Он чует угрозу. Говорите, его предупредили, товарищ подполковник? Тогда эти инкогнито могут иметь отношение к ЦРУ или МИ–6… Его хотят вытащить из страны, вот увидите, так и будет.

— МИ–6? — наморщил лоб Костя Балабанюк.

— Не вертолет, — подсказал Кучевой. Офицеры приглушенно захихикали.

— Да ну вас, — рассердился Балабанюк. — Я знаю, что такое МИ–6. И где же они, товарищ подполковник? Если допустить, что встреча назначалась на пять, то уже пятнадцать минут шестого.

— В Москве эта публика светиться не хотела, — предположил Кучевой. — Скромные. Договорились в этой глуши, где даже милицию не видно. Умно, кстати. А как фигурант сюда доберется — его проблема. Успеем добежать, если свалится летающая тарелка?

— Вы нет, товарищ майор, — мстительно проворчал Балабанюк. — А я успею. А не успею, так догоню и перегоню…

— Так, разговорчики, — Павел нахмурился. — По-видимому, Олегу Анатольевичу не повезло — никто за ним не явился. Кроме нас.

— Это почему? — не понял Карский.

— Потому что не дурные. Нас заметили и отменили операцию… — Он невольно стал озираться. — В этом не было ничего сложного. Ильинский прибыл раньше времени, решил пройтись по базару. Его вели его же сообщники, засекали нашу слежку. Коллеги на «Москвиче» подскочили — профи, конечно, но и те не пальцем деланные. А тут еще мы вчетвером — и давай Ильинскому знаки внимания оказывать. Развернулись и уехали, оно им надо?

— Вот черт, а ведь точно, — расстроился Кучевой — и тоже стал косить глазами по сторонам. Чужаки могли и наблюдать, но что это даст? Профессионал — не полезет. Цель утеряна, забудьте.

— Досадно, но переживем, — заключил Аверин. — Ну что, команда мечты, пойдем брать нашего коллегу. А то посидит и свалит, придется брать в общественном месте… Юрий Иванович, дуй за машиной, подъедешь к фонтану. Вы двое — за мной.

Что-то не понравилось Ильинскому в лицах подошедших мужчин. Он ожидал других. Паника отразилась в глазах, но он справился с эмоциями. Опустил газету, когда тень легла на страницу.

— Ильинский Олег Анатольевич? — сухо осведомился Павел. — Комитет государственной безопасности, контрразведка, подполковник Аверин.

— В чем дело? — сомкнулись густые брови.

— Вы задержаны, гражданин Ильинский. Будьте любезны следовать за нами. Надеюсь, нет необходимости объяснять, за что?

— Нет, минуточку, подполковник, мне кажется, такая необходимость есть. Что вы себе позволяете? Вы знаете, кто я такой? — Ильинский поднялся, стал нервно мять газету. Затем сложил ее втрое, бросил на скамейку. Теперь, когда все случилось, он внезапно успокоился, выражая своим видом крайнее неудовольствие.

— Вам вменяется сотрудничество с иностранной разведкой. Вы не волнуйтесь, Олег Анатольевич, органы во всем разберутся.

Подъехала «Волга», и Карский сделал приглашающий жест: карета подана, товарищи. Ильинский был бледен как мертвец, но вел себя с достоинством. Офицеры усадили его на заднее сиденье, Павел осматривался. Ильинского наверняка вели. Вряд ли эти люди проспали или забыли. Они где-то рядом, кусают локти, но не могут пойти против группы вооруженных сотрудников КГБ. Но все в округе было спокойно. В стороне грохотал грузовой состав. Действовали быстро, задержанного поджали с боков, дали мудрый совет не дергаться. Аверин забрался на переднее сиденье. Карский тоже был бледен, но действовал четко — убедился, что все на месте, сдал назад и повел машину в переулок. Павел набрал на диске номер телефона. Система «Алтай» работала без перебоев — на славу постарались советские инженеры-электронщики. Сотрудник «семерки» находился в машине — отозвался.

— Все штатно, Чернышев?

— Так точно, товарищ подполковник. Как у вас дела?

— Объект с нами, направляемся на базу. Можете возвращаться, Чернышев, спасибо за службу.

— За вами понаблюдать, товарищ подполковник? — Сотрудник ухмыльнулся.

— Нет, спасибо, за нами пока не нужно. — Аверин сдержал смех и отключил связь. Парни выполнили свою работу, а охранные функции в сферу их обязанностей не входили. Из них такие же охранники, как физики-ядерщики. Преследования не было — Павел регулярно косился в зеркало. С чего он взял, что должно быть преследование?

Карский переулками объехал рыночную площадь, вырулил на дорогу вдоль бараков. За прошедший час на этой дороге ничего не изменилось. Те же колдобины в асфальте. Карский чертыхался, объезжая опасные участки: ей-богу, фронтовые дороги были глаже! Сколько можно воровать народные деньги!

За спиной ничего не происходило. Балабанюк и Кучевой подперли задержанного, тот даже руками не мог пошевелить, сидел с прямой спиной, скорбно поджав губы. Повод для скорби у Олега Анатольевича имелся знатный. Карский пропустил громыхающий самосвал, вывернул на шоссе в сторону Москвы, сразу же начал разгоняться. Поток автотранспорта был незначительный — встречных машин гораздо больше, чем попутных. Павел с облегчением откинул голову. Двадцать минут — и войдут в городскую черту.

— Мне кажется, вы не отдаете отчет своим действиям, подполковник, — выдавил Ильинский. — Какие у вас основания меня задерживать?

— Вы снова о наболевшем, Олег Анатольевич. Я выполняю приказ: задержать вас и доставить в Москву. А угрозы, «последние предупреждения» — это, извините, мимо. Просто не хочется грубить. Сами сообразите, куда их можно поместить.

— Да это просто тридцать седьмой год… — процедил сквозь зубы полковник внешней разведки. — Задерживать людей без всяких на то оснований, не озаботившись даже мало-мальски правдоподобными уликами… Вы понимаете, товарищ подполковник, что я буду жаловаться на самый верх…

— Вы можете жаловаться даже еще выше, Олег Анатольевич, это ваше священное право. С тридцать седьмым годом вы погорячились… Ну хорошо, — Павел повернулся, — куда вы сегодня направлялись? Вас о чем-то предупредили, не так ли? Что за странный маршрут — из дома на такси в Пешково?

— О боже, — Ильинский картинно закатил глаза. — У нас теперь арестовывают за странные маршруты? Это для вас он странный, для меня — ничуть. Меня никто ни о чем не предупреждал — это просто вздор. В Канабееве у нас дача. Пользоваться личным транспортом не могу, не был в гараже несколько лет, машину следует привести в порядок. Да, прибыл в Пешково на такси, пусть это и покажется вам странным. Хотел развеяться, отвлечься, сменить обстановку. Ждал электричку — до нее оставалось тридцать минут, можете проверить. Да-да, через Пешково следуют электрички в Канабеево, это четвертая по счету остановка. Почему я не могу съездить на дачу, где также не был несколько лет? Садиться в Москве на остановочной платформе не хотелось — там шумно, людно, не люблю толпу. Еще вопросы, товарищ подполковник?

— И ключ от дачи у вас, конечно же, с собой?

— Ключ от дачи — на даче, — не растерялся Ильинский. — Под решеткой на крыльце. Это наша обычная практика, оставлять ключ на крыльце. Поселок охраняется вневедомственной охраной, в нем практически не бывает краж.

— Попытка оправдаться слабая, Олег Анатольевич, но будем считать, что засчитана. Вы поехали на дачу — почему-то без вещей, но, думаю, с паспортом и деньгами. Пусть. Электричка из Москвы, кстати, проходила, когда вы блуждали по торговым рядам. Будем считать, что вы ее не заметили, ждали ту, единственную. Вы прилетели из Лондона буквально на три дня. Вместо того чтобы побыть с женой, с дочерью, вы едете на дачу. Это нелогично.

— Версия ссоры с женой вас устроит? — Ильинский криво усмехнулся. — Поругались, поехал развеяться.

— И Лидия Сергеевна факт вашей ссоры, конечно же, подтвердит? Странно, по имеющейся информации, у вас тихая, все понимающая жена. И вы в домашней обстановке — идеальный семьянин. Но всякое, конечно, бывает. Лично я ни на чем не настаиваю, Олег Анатольевич, мы просто беседой укорачиваем дорогу.

Он повернулся, уставился в окно. На заднем сиденье царило молчание. Карский в аналогичном безмолвии крутил баранку. До Кольцевой оставалось километров пятнадцать. Вдоль шоссе тянулись хвойные леса, запах еловой смолы проникал в открытое окно. Дорога на этом участке была практически пуста. Такое бывает: то густо, то пусто. Навстречу медленно ехал автобус пригородного сообщения.

— Мне нужно в туалет, — мрачно заявил Ильинский. — Прошу сделать остановку.

— Здравствуйте, Олег Анатольевич, — усмехнулся Аверин. — Понимаю, что вы переволновались, но вы же взрослый человек, нет? Доедем до управления, и там — первым же делом, обещаю.

— Издеваетесь? — вспыхнул арестант. — Да мы еще по Москве полтора часа тащиться будем! Любите пытать людей, товарищ подполковник? Или мне прямо здесь под себя сделать?

— Но-но… — Карский вздрогнул, непроизвольно вскинул глаза к зеркалу — хотя машина была, в общем-то, не его. Покосился на Аверина и понизил голос: — Может, и вправду, Павел Андреевич? От греха подальше, так сказать. Мы ведь не спешим на пожар? Я бы тоже не возражал по-маленькому…

Да будь он неладен, этот человеческий фактор! Ему плевать на инструкции!

— Ладно, остановись на обочине. — Павел сделал раздраженное лицо.

Карский что-то одобрительно прогудел, начал замедлять движение. «Волгу» на полной скорости обогнали сиреневые «Жигули», водитель куда-то спешил — очевидно, на тот свет. Участников движения на отрезке шоссе было немного. Обочина в этом месте расширялась, трудностей с остановкой не возникло. Под обочиной тянулась канава водостока. Хвойник отступил, чернел метрах в сорока от шоссе. Дорога в обозримом пространстве входила в плавный поворот. Кучевой выбрался из машины через правую дверь, Костя Балабанюк — через левую, сладко потянулся. Кряхтя, глухо выражаясь, покинул салон Ильинский. Остальные тоже не стали сидеть. Руки машинально потянулись к пуговицам пиджаков — для облегчения доступа к табельному оружию.

— Прошу вас, Олег Анатольевич, туалет подан. На что-то большее не рассчитывайте. Разрешаю отойти метров на двадцать. Вас же не смущают водители изредка проезжающих машин? Побежите в лес — имеем право стрелять на поражение. Капитан, проследите за подопечным.

— Да идите вы к черту… — пробурчал Ильинский, перебираясь через покатую канаву. — Почему я должен от вас бегать? Я ни в чем не виноват, меня подставляют, только с вашими куриными мозгами этого не понять…

Хороша же благодарность. Павел стерпел, и не такое приходилось выслушивать. Карский контролировал задержанного, держал его под локоть. Они удалились на двадцать метров, Карский отошел, начал делать свои дела. Оба стояли спиной к дороге. Остальные пользовались моментом, наслаждались свежим воздухом, слегка приправленным автомобильными газами. Аверин не спускал с Ильинского глаз, смотреть на все это удовольствия не доставляло.

Следующий в попутном направлении серо-голубой «РАФ» вдруг резко начал замедлять движение, завыли тормоза. Преступное промедление — смотрел в другую сторону! Мелькнула мысль: недавно где-то видел эту машину. Распахнулись двери, одновременно выпрыгнули двое — поджарые, в темном, на лицах маски — а-ля Фантомас. У обоих стволы. Все произошло мгновенно, Павел не успел даже вздрогнуть. И что совсем уж плохо — на дороге никакого движения.

— На месте, не шевелиться! — гаркнул субъект в маске на чисто русском. — Кто пошевелится, стреляем!

Немая пауза. Павел держался за открытую дверцу машины, так и стоял, словно приклеился. Застыл Балабанюк у задней дверцы «Волги», позеленел как-то на глазах, приоткрылся рот. С правой стороны машины дернулся майор Кучевой — и замер, обнаружив, что в переносицу смотрит дырочка ствола.

— Медленно достали пушки и положили под ноги, — распорядился злоумышленник. — Плавно, без резких движений… но быстро, вашу мать!

— Подчиняйтесь, парни, — проворчал Аверин. Так вот вы какие, северные олени…

Работали явно не дипломатические работники, а нанятые ими люди. Костя Балабанюк облизнул пересохшие губы, медленно извлек двумя пальчиками табельный «Макаров», поколебался, но все же нагнулся, положил его под ноги. Кучевой с обратной стороны проделал то же самое.

— Эй, а тебя это тоже касается! Не оборачиваться! — крикнул второй злоумышленник Карскому.

Неизвестно, закончили ли те двое свои физиологические дела, но, по некоторым признакам, нет. Ильинский на всякий случай не шевелился. Прибыли явно за ним, за кем же еще? Карский, как в замедленной съемке, достал пистолет, выбросил в траву. Подумал и завел руки за голову, чтобы не болтались без дела. Павел тоже подчинялся, но медленнее прочих. Щелкнула кнопка кобуры, пальцы поглаживали рукоятку. Он вдруг обнаружил, что преступник сменил положение, и теперь застывший истуканом Константин его закрыл. А второй таращился в другую сторону. Размышлять было некогда. Павел прыгнул в водосток, выхватывая пистолет! Канава неглубокая, но скрывала скрюченного человека. Он покатился по дну, сдвинул флажок предохранителя, передернул затвор. Наверху зашумели, истошно загорланил налетчик. Прогремели друг за дружкой несколько выстрелов. Посыпалась земля, оторвался кусок дерна. Стреляли по нему — и то хорошо. Павел вскочил на колени, дважды выстрелил, снова покатился — теперь в обратную сторону. Такого не ожидали, противник пребывал в замешательстве. Павел высунул голову, продолжал палить. Рикошетили пули от кузова микроавтобуса. Попятился тот, что держал на мушке Карского. Сообщник уклонялся от пуль, вскрикнул от боли в перебитой руке! К сожалению, не в ту руку, что сжимала пистолет. Но адская боль заставила прекратить огонь. Очнулся застывший истуканом Балабанюк, сделал лицо великомученика и бросился на человека в маске! Критическая ситуация выбила из головы все, чему учили! Он получил кулаком в живот, согнулся в три погибели, выпучил глаза. Активизировался Кучевой, пнул по пистолету, отправляя его под заднее колесо, сам прыгнул туда же, скрючился. Когда вопрос вставал ребром, Валентин проявлял несвойственную подвижность. В следующее мгновение он высунул из-за капота руку с пистолетом, стал давить на спусковой крючок. Сам при этом не высовывался, да и правильно делал. Распластался на земле Балабанюк, закрыл голову руками. Пули прошивали заднюю дверь микроавтобуса, кромсали крыло. Орал водитель, оставшийся за баранкой.

Высунулся из канавы Аверин, сделал еще два выстрела — целился в кабину. Цели, похоже, не достиг, но ветровое стекло разбил — отвалился кусок, остальное покрылось паутиной морщин. Это и ускорило окончание странной схватки. Водитель микроавтобуса переключил передачу, взревел двигатель. Словно намекал, что пора завязывать. Силы теперь неравные, и фактор внезапности утерян. Раненный в руку субъект вскарабкался на переднее сиденье, захлопнул дверь здоровой конечностью. Второй запрыгивал в салон на бегу. Неприкаянно болталась дверца. Возникла над капотом искаженная физиономия Кучевого, майор нажимал на спусковой крючок, и непонятно, чего хотел добиться от пустой обоймы. У Аверина была такая же история. Спохватились одновременно, выбили пустые обоймы, стали судорожно выискивать запасные.

Переборол судорожную боль в животе Костя Балабанюк, разогнулся, потом, что-то вспомнив, рухнул на колени, стал нащупывать под задним капотом свой пистолет. Подскочил с мстительным рыком, дослал патрон в патронник. Полетели пули вслед уезжающему микроавтобусу. Преступники отдалились, но все же он попал — разбилось заднее стекло, перекосился бампер. Константин выпустил несколько пуль за несколько секунд, орал благим матом. Шарахнулась идущая навстречу «Нива», перепуганный водитель утопил газ в пол. Микроавтобус с преступниками ушел в поворот, пропал за деревьями…

Пускаться в преследование было невозможно. Левое переднее колесо служебной машины представляло жалкое зрелище. Шальная бандитская пуля, что поделать. Павел окинул беглым взглядом поле битвы — все целы, бывает же такое! — бросился к машине, активировал телефонную систему. Пули, слава богу, в салон не залетели. Он докладывал рублеными фразами: совершено нападение, пострадавших нет, объект в порядке. Приметы нападавших, машина, номер… Один из преступников ранен в руку, автомобиль поврежден, но на ходу. Координаты места происшествия. Оповестить все посты ГАИ, поднимать оперативные службы! И пришлите, ради бога, какой-нибудь транспорт, не куковать же тут…

Он швырнул трубку, перевел дыхание. Начал судорожно шарить по карманам: куда подевались сигареты? Как вообще можно не курить на такой работе?

Капитан Карский поднял пистолет, удивленно посмотрел на него, затем на Ильинского, стоящего неподалеку. Полковник внешней разведки так и не собрался рвануть в лес, хотя последний был под боком. Тоже подхватил столбовую болезнь, и только лицо меняло оттенки, свидетельствуя, что человеку не все равно. Менял обойму Балабанюк, что-то злобно фыркал. Шумно отдувался Кучевой, безуспешно пытался улыбнуться — заново переживал чарующие мгновения.

— Ну и что это было? — сглотнув, спросил Карский.

— Показалось, — произнес Павел.

Хрюкнул Константин. Справился с улыбкой майор Кучевой — даже засмеялся каким-то утробным пугающим смехом. Капитан, подталкивая в спину, подвел побледневшего Ильинского. Полковник спотыкался, выглядел неважно, но все же застегнул застежку на брюках.

— С облегчением, Олег Анатольевич, — ядовито процедил сквозь зубы Аверин. — Ну и как вам это нравится? По-прежнему утверждаете, что вы чисты, как стекло? Это ваши приятели, которых вы поджидали в Пешкове. Микроавтобус там уже мелькал. Забрать вас не смогли, попытались отбить, памятуя, что наглость — второе счастье. Кстати, большое спасибо, что не пытались скрыться. Избавили нас от необходимости весь остаток дня шарахаться по кустам.

— Да идите вы лесом со своей благодарностью, — проворчал Ильинский. — Я понятия не имею, кто были эти люди. Впервые их вижу. Неужели непонятно, что меня подставляют? И это представление, когда палили все подряд и ни в кого практически не попали — из этой же области. Я невиновен и поэтому не собираюсь никуда сбегать.

— Ладно, Олег Анатольевич, не будем пререкаться. Лично мне это уже надоело. Следователи все выяснят. Садитесь на заднее сиденье и без команды машину не покидайте.

Песня привязалась: «Конец простой, пришел тягач, и там был трос, и там был врач…» Ожидание не затянулось. Прибыл «РАФ» — теперь со своими. За ним еще один — белый и с характерной для медицины красной полосой. Непонятно, для кого вызвали медиков. Видимо, так положено. Женщина — врач скорой помощи — настойчиво спрашивала и переспрашивала, требуется ли кому-то медицинская помощь. Ведь тут такое творилось! Посмотрите, сколько стреляных гильз! Сотрудники устали повторять: помощь не требуется — даже если хорошо подумать. Если пуля попадает в тело, это, как правило, замечаешь. Даже Балабанюк, схлопотавший по животу, отказывался от осмотра.

Колесо к прибытию помощи худо-бедно заменили — могли бы этого и не делать. Всех участников событий и их транспортное средство доставили в Москву. Остаток дня подполковник Аверин писал объяснительные и участвовал в совещаниях с руководством. План «Перехват» ничего не дал. Среагировали быстро, но все же злоумышленники действовали быстрее, ушли проселочными дорогами и сгинули. В медицинское учреждение раненный в руку не обращался, возможно, у этой публики имелся прикормленный «лепила». Машину преступников все же нашли — со снятыми липовыми номерами и полностью выгоревшую. Преступники загнали ее на свалку под Балашихой и подожгли. Горело хорошо, заметно — но кого удивишь пожаром на свалке? Никаких отпечатков пальцев эксперты не обнаружили. Чего-то заслуживающего внимания — тем более. Машину, как оказалось, угнали в Подольском районе, поменяли номера. Каждый пятый подобный «РАФ» — серо-голубой и с белой полосой.

Все выглядело логично. Ильинского предупредили об опасности, он подал сигнал SOS, и за дело взялась спасательная команда. От него лишь требовалось добраться до Пешкова. По некой причине «спасателям» не хотелось вытаскивать его из самой Москвы. Так-то правильно — в столице плотность сотрудников КГБ на единицу площади значительно выше, чем в провинции. Куда его хотели доставить, пока оставалось загадкой. Сами иностранные друзья светиться не хотели. Но все это было из области предположений. Олег Анатольевич решительно отвергал инсинуации, настаивал на своей невиновности и требовал встречи со своим непосредственным начальником генералом Крыловым. Последний решил на всякий случай умыть руки. Нет в лексиконе профессионального разведчика понятия «полное доверие». Доверять можно только себе — и то с оговорками.

На следующий день Павел навестил супругу Ильинского, поставил в известность, что с ее мужем все в порядке, хотя и как сказать. Женщина была испугана. Олег Анатольевич вчера ушел по делам — так он выразился. Но допустил, что дела могут затянуться, тогда вернется через день-другой. Ссоры не было, и ни о какой даче речь не шла. На резонные вопросы, а как же Лондон, как же новое назначение, грядущий переезд в Туманный Альбион всем семейством, Ильинский засмеялся, уверил, что ничего не отменяется. Но смотрел при этом как-то грустно, поспешил уйти. А когда переступал порог, прятал глаза. Сердце тревожно ныло. Узнав, что ее супруг задержан, женщина чуть не упала в обморок. Она никогда не интересовалась работой мужа, зачем ей это нужно?

Следователи опрашивали членов группы Аверина: что они могли сказать о нападавших? Павлу самому было интересно. Да практически ничего! Головы полностью закрыты масками, только вырезаны отверстия для глаз и рта. Не чулки, что-то более плотное. Даже волос не видно. От тридцати до сорока, жилистые, спортивные, русский язык родной. Точно не уголовники — бывшие или действующие сотрудники силовых структур. И все. Впрочем, у одного глаза голубые, у другого — хрен его знает, то ли серые, то ли зеленые.

«Потрясающе, товарищи офицеры, — уныло хвалили следователи, — вы чертовски наблюдательны. Ладно, без претензий, понимаем, что вам могло быть не до этого».

Ильинского под конвоем доставили на ведомственную дачу под Серпуховом, где предоставили все условия: полная изоляция, строгий режим. Дачу круглосуточно охраняли люди в штатском, строго соблюдался режим секретности. Спецсредств пока не применяли, ограничивались беседами. Все, на что опирались следователи, — на информацию засекреченного агента в Вашингтоне. «Людмиле» можно было верить — он не подводил. Но допустимы ошибки, непонимание, пресловутый человеческий фактор. Еще было странное поведение фигуранта — оно усиливало подозрение, но уликой не являлось. С Ильинским работали люди, имеющие специальный допуск. Начинали почти по-дружески, стелили мягко. На агента «Людмилу», в принципе, разрешалось ссылаться. Это слово слышали многие, но только единицы знали, кто скрывается под псевдонимом. Лично Аверин не знал. Да и не рвался знать. Ежу понятно, что это довольно высокопоставленный агент ЦРУ. Возможно, из ФБР, но, скорее всего, первое.

Ильинский держался неплохо — провел работу над ошибками. Немного осунулся, глаза запали, но говорил спокойно, настаивал на своем. На одном из допросов по поручению генерала Зимина присутствовал Аверин. Ильинский сидел на стуле по другую сторону стола, мял предложенную сигарету. Павел пристроился у стены, Олег Анатольевич с безразличным видом покосился в его сторону. Следователь по фамилии Уткин задавал вопросы — его интересовал круг общения Ильинского в Лондоне. Случайные знакомые, посещал ли разного рода заведения?

— Да, посещал Королевский театр Ковент-Гарден, — с усмешкой ответил Ильинский. — Если он подходит под категорию «разного рода заведений». Это было пару месяцев назад, я запомнил, все же Ковент-Гарден. Ходил со своими коллегами из дипмиссии, в частности с Еленой Знаменской и Алексеем Чистяковым. Давали в тот вечер, представьте себе, «Евгения Онегина». Это опера Петра Чайковского, лирические сцены в трех действиях. Я, признаться, не ярый любитель подобного искусства, но опера была впечатляющей. Также посещал музей Виктории и Альберта, выставку авангардного искусства в Сохо. Разумеется, рестораны, как же без них? Допускаю, что не лучшие в Лондоне… Товарищ Уткин, к чему эти переливания из пустого в порожнее? Вам самому не смешно? Я не встречался с представителями британских спецслужб — в том контексте, который вы подразумеваете; не был ими завербован, никогда не передавал МИ–6 сведения секретного характера. Это, мягко говоря, не согласуется с моими принципами. И я безмерно огорчен и расстроен тем, что попал в эту историю. Это провокация, неужели не понимаете? Меня подставляют, выводят из игры, тем самым нанося ущерб Советскому Союзу. Я хочу знать, кто предоставил вам эти заведомо ложные сведения.

— Но вас могли объявить персоной нон грата, не так ли? — резонно допустил следователь. — Именно так поступали с вашими предшественниками. А с вами — нет, хотя прекрасно знали, что вы занимали должность советского резидента.

— По вашей логике, резидентуры в зарубежных странах быть не может вообще, — возразил Ильинский. — Всех высылают, никто не успевает поработать. Вы не ответили на вопрос, товарищ Уткин.

— Вы задаете вопросы, гражданин Ильинский? — удивился Уткин. — Информация засекречена, для меня, кстати, тоже. Источник заслуживает полного доверия. Признайтесь, Олег Анатольевич, как бы вы поступили на нашем месте? И не надо этих слов про «новый 37-й» и тому подобное. Давайте разбираться в этой непростой ситуации. После вашего задержания группа сотрудников подверглась нападению неизвестных, — следователь покосился на проступающий в полумраке силуэт подполковника, — которые явно собирались вас отбить. Не ликвидировать, заметьте, — они могли это сразу сделать.

— Да я клянусь, что не знаю, кто они такие… — Ильинский подался вперед и в этот момент был просто сама убедительность.

— Допускаю, что вы не знаете, кто они такие, — согласился следователь. — Вы также можете не знать, кто ими управлял. Вам это и не нужно. Вы допустили ошибку, вернувшись в страну, и ваши работодатели стремятся ее исправить, зная, что вы находитесь под наблюдением. Вас не бросают, Олег Анатольевич. Но вряд ли это связано с их благородной натурой. Скорее с той важностью, которую вы представляете. Скажите, каким образом вас собирались вывезти из страны?

— О господи, снова вы за старое… — Ильинский молитвенно уставился в потолок. — Я понятия не имею, что это было, и никуда не собирался бежать. Считаю, что меня подставляют, чтобы…

— Вывести из игры, это мы уже слышали. А также про грандиозную провокацию. Не совсем ясна ее цель, но ладно… Кто такая Шатрова, Олег Анатольевич?

— В смысле? — не понял Ильинский. Ни один мускул не дрогнул на его лице. С этой целью и задали вопрос — отследить реакцию. — О какой Шатровой вы сейчас говорите?

— Вы знаете несколько гражданок Шатровых?

— Боюсь, ни одной. — Ильинский недоуменно пожал плечами. Вполне возможно, что он готовился к этому вопросу. — Но вам ведь это не докажешь, верно? Анекдот вспоминается на фоне этого маразма, товарищ Уткин, — Ильинский невесело улыбнулся. — Хоронят Абрама. Процессия идет, венки, гроб несут. В гробу сидит такой грустный Абрам. Мимо идет его знакомый: «Абрам, что за фигня?» — «Да хоронят меня, не видишь, что ли?» — «Так ты же жив». — «Так им разве докажешь». Вот и у нас с вами то же самое, товарищ Уткин. Хоть из кожи вылези, а не докажешь. А все из-за одного поклепа. Так что там насчет гражданки Шатровой?

— То есть вы ее не знаете?

— Простите.

— Женщина, с которой вы вчера встречались в сквере недалеко от улицы Брянской. Вы беседовали минут десять. Я не очень вас смущу, если спрошу, кто она?

— Ах, это… — Ильинский и вправду выглядел смущенным. — Вы считаете, это связано с моим якобы двурушничеством? О мой бог, это совсем другое… Даже не знаю, как вам объяснить… — Арестант задумался. — Ладно. Я не всегда был примерным семьянином, есть страницы в биографии, которыми я не горжусь. Уверены, что стоит продолжать?

— Сделайте одолжение.

— Это дела давно минувших дней, знаете ли. Была драматичная история — еще в прошлой, так сказать, жизни. Мы расстались, я выбрал семью и примерное поведение. Ее звали Валентиной Яковлевой. Может, теперь и Шатрова — не знаю. Без понятия, как она узнала, что я в Москве. Позвонила на домашний телефон — представляете, какая наглость? Хорошо, что жена была в ванной. Настаивала на встрече, назвала это место недалеко от дома моей мамы, назвала время… Сказала, что если я не приду, то сильно пожалею. Угрожала, представьте себе. Я совместил эту встречу с поездкой к матери. При встрече выяснилось, что Валентина ничего не забыла, продолжает любить, хочет возобновления отношений… Это бред — решительный и бесповоротный. Как она узнала, что я в Москве? Говорит, крутилась в нашем районе, случайно меня увидела. И ведь номер запомнила… В общем, ничего интересного, товарищ Уткин. Жалобы на жизнь, признание в вечной любви. Я объяснил Валентине, что ей желательно пойти к черту, я скоро уезжаю. А если будет доставать мою семью — то сядет в тюрьму за терроризм. Надеюсь, она поняла. Когда я уходил, сидела злая и нахохленная.

— Где она живет? Как с ней связаться?

— Да откуда мне знать? — рассердился Ильинский. — Вообще ничего не хочу про нее знать. Намекнула, что после нашего расставания вышла замуж, чтобы все забыть, но долго замужем не пробыла. Так что сейчас у нее может быть совсем другая фамилия.

— Как удобно, — ухмыльнулся Уткин. — Полагаете, мы поверим в это вранье?

— Вы предвзяты, — вздохнул Ильинский. — Я не вру — как бы это ни выглядело. Существуй такая возможность, я бы вас с удовольствием свел.

Все это звучало не ахти. Некая любовница из прошлого без координат. Да и разговор, за которым подглядывал «топтун», был явно не из области встречи старых любовников. Ильинский сочинял уже на грани фола. Сообразил, что ту особу не взяли и даже не смогли за ней проследить. Но ее ведь найдут, не могут не найти, пусть на это и потребуется время.

— Хорошо, на эту тему мы еще поговорим, — пообещал следователь.

— Не хотелось бы, — кривая ухмылка перекосила бледное лицо. — Разговор на эту тему портит нервную систему. Но воля ваша.

А в остальном он держался достойно. Павел не стал ожидать окончания допроса, покинул помещение. Допросы продолжались. Менялись следователи, задавали каверзные вопросы, ловили на нестыковках. Становилось как-то не по себе, а верной ли дорогой идем, товарищи? История с «любовницей» вызывала вопросы, как и многое другое — та же поездка в Пешково, появление граждан в масках и с серьезными намерениями. Но это не относилось к уликам, тем паче неопровержимым. Все чаще теребил вопрос: а не взяли ли невиновного? «Информация из достоверных источников» — к сожалению, только слова. Она слагается из подслушанного, увиденного, каких-то документов — например, финансовой отчетности, случайно попавшей в руки; из докладов осведомителей, которые тоже не прочь поиграть в испорченный телефон. Специально подбрасывают дезу? Зачем? «Людмила» на свободе, работал без принуждения. Под колпаком, но еще не взят — распространяет специально подброшенные сведения? Тогда опять вопрос о важности фигуры Ильинского. Он не пытался сбежать, когда оперативники палили в убегающий «РАФ». До леса было рукой подать. И не факт, что поймали бы — человек сравнительно молодой, спортивный. Связался бы с британскими дипломатами — и ищи-свищи. Растерялся, впал в прострацию? Или знал, что серьезных улик против него нет?

…Ильинский просидел на даче без малого неделю. Сотрудники натужно шутили про «внеочередной отпуск», «безмятежную дачную жизнь». Между допросами Ильинского выводили на прогулки, снабжали газетами, разрешали смотреть телевизор. Дело заходило в тупик. Попутное зондирование почвы на предмет гражданки Шатровой тоже сенсаций не приносило. Закрытых предприятий и учреждений только в Москве и Подмосковье насчитывалось под тысячу. Тринадцать сотрудниц с фамилией Шатрова — чертова дюжина. Разрабатывать каждую — нужны ресурсы.

Генерал-лейтенант Зимин в глубокой задумчивости расхаживал по кабинету. Небрежно кивнул на стул: падай.

— Ну что тебе сказать про Сахалин, Аверин? Скоро все туда отправимся. Похоже, мы сидим в большой луже. Удружил нам наш американский друг… Два дня назад Ильинского подвергли испытанию на полиграфе. Что бы ни говорили про эту штуку, а она работает. Обмануть можно, но требуется подготовка. Ильинский успешно прошел испытание, лжи не выявили. Если верить этой штуке, он чист, как бриллиант, представляешь?

— Плохо, — покачал головой Аверин.

— Как сказать, — хмыкнул генерал. — Человек, которому вменяли измену, оказался не предателем. Разве это плохо?

— Согласен, отличная новость, — вздохнул Аверин. — И что нам теперь делать с этой радостью? Как такое вообще могло произойти?

— Я не договорил, — поморщился Зимин. — Это не афишируется, и следователям об этом ничего неизвестно, но к Ильинскому, похоже, применили психотропный препарат. Сыворотку правды, иначе говоря.

— Очаровательно, — покачал головой Аверин. — Надеюсь, не перестарались. Позвольте предположить, Григорий Александрович, — все у вас на лице. Допрос с применением спецсредств ничего не дал?

— Он много чего наговорил, — фыркнул Зимин. — О семейной жизни, об отношении к начальству, которое его, паршивца, взрастило и выписало путевку в большую жизнь. О том, что допускал в работе ошибки и при этом переводил стрелки на своих коллег, за что ему крайне стыдно. А еще он спал с женой своего коллеги по дипломатической миссии, но этот роман остался в прошлом, а также со спецагентом британского правительства Анной-Розмари Кунц, которая пыталась выудить у него информацию, а в итоге вышло наоборот и ценные сведения ушли в Москву.

— Чего не сделаешь ради блага Отчизны, — хмыкнул Павел. — Это не преступление.

— И даже наоборот, проявил инициативу, сориентировался в трудной обстановке, м-да уж… В общем, узнали много интересного, но не для печати, так сказать. В сотрудничестве с МИ–6 Ильинский не признался даже под воздействием препаратов. Умельцы есть, обманывают даже под воздействием сыворотки, создают искусственные воспоминания, которыми придавливают истинные — ну словно втаптывают их в землю или в глубину сознания… Но, насколько известно, Ильинский специальную подготовку не проходил, хотя сведения об этом могут быть и засекречены. Он не признался ни в чем, что могло бы подтвердить его измену. И это удар ниже пояса… Да, настоящий советский человек, предан делу партии, но возникает вопрос: можем ли мы доверять нашим завербованным агентам, которым на удержание штанов выплачиваем огромные суммы? Где в этом мире правда?

— Минуточку, Григорий Александрович, — встрепенулся Павел, — прошу прощения, что перебиваю. Лично я продолжаю считать, что Ильинский виновен. Обманул полиграф и выдержал испытание… спецсредствами — наши аплодисменты Олегу Анатольевичу. Значит, его подготовка оказалась лучше, чем предполагали. Я был свидетелем его странного поведения — до задержания, во время задержания. Человек вменяемый и адекватный не стал бы это делать без необходимости. Необъяснимые поступки — та же встреча с незнакомкой в сквере — его объяснения смешны, просто он не смог придумать ничего убедительнее. Объяснения по поездке в Пешково — просто дурь. А наша версия, объясняющая его поездку, — ровна и убедительна. Во время задержания он испытывал скорее испуг, чем праведное возмущение. Только потом взял себя в руки и стал действовать правильно. А эти добры молодцы на «РАФе»? Ильинский заявил, что его подставляют. Ничего себе подстава. Атаковать среди бела дня группу вооруженных сотрудников КГБ — да еще без численного преимущества. Стальные яйца надо иметь… извините. Подставляют не так. Была явная попытка его отбить и увезти в неизвестном направлении! Действовали нагло, просто подвела нелепая случайность…

— Имя которой — подполковник Аверин, — добродушно проворчал Зимин. — Твои люди рассказывали, как все произошло. Допрыгаешься когда-нибудь до пули, Аверин… Можешь не перечислять свои резоны, я тоже считаю, что в деле Ильинского много неясного. Но начальство иного мнения. И даже то начальство, — Зимин указал пальцем в потолок, явно намекая на того, кто чуть ниже бога. — Получен приказ прекратить допросы, принести глубочайшие извинения…

— Но, Григорий Александрович…

— Вот опять перебиваешь, не дослушав. Никто не говорит о прекращении расследования. Будем работать скрытно, в основном наблюдать. Форсируй работу по Шатровой. Расширить список учреждений, имеющих секретный характер работы. Не дает покоя информация о некой лаборатории… ну ты понял. Давно в своем отделе не был?

— Утром забегал. — Павел растерялся. — А что?

— Еще раз забеги, сюрприз тебя ожидает.

Больше всего на свете Аверин не любил сюрпризов. Впрочем, упомянутый был неплох. За рабочим столом сидела молодая женщина в строгом деловом облачении, просматривала бумаги. Подняла глаза, улыбнулась. Картинка была эффектной, радовала глаз. Волнистые волосы красиво обрамляли миловидное лицо.

— Наконец-то, — обрадовался Аверин. — Хоть будет кому работать. С возвращением, Мария Сергеевна, в нашу серую обитель. Удачно съездили… в отпуск? Целоваться будем?

— Отвечаю по порядку, — вздохнула женщина. — Поработать придется, а то у вас тут полное запустение. Распустили вы народ, Павел Андреевич и сами расслабились. В отпуск съездила хорошо, но мало. Целоваться не будем, много вас таких. От этой троицы еле отбилась — особенно от Карского.

— Так я же по-братски, Мария Сергеевна, — улыбался капитан. — От избытка родственных эмоций, так сказать. Вы две недели где-то шаро… в смысле, отсутствовали, знаете, как мы соскучились?

— Без вас и впрямь, Мария Сергеевна, работа не спорится, — поддержал Кучевой. — Котелок не варит, все из рук валится. Перед кем покрасоваться и умом блеснуть? Зато теперь рукава закатаем — и только успевай похвалы от начальства получать…

— А что не загорели, Мария Сергеевна? — не понял Балабанюк. — Вы были в тех широтах, где всегда ночь? А, догадываюсь, в южном полушарии ведь сейчас зима?

— Ладно, хватит острить. — Павел швырнул папку на стол. — Надеюсь, вы уже в курсе, Мария Сергеевна, наших скорбных дел. Называется «что такое не везет и как с этим бороться». Могу добавить немного информации от генерала Зимина — для усиления, так сказать, эффекта скорби…

Мария Погодина была загадочным персонажем. До перевода во 2-е Главное управление работала в ПГУ, специализировалась на североамериканском направлении. Почему перевелась, история темная. Аверин наводил справки — в Первом управлении девушку ценили, Мария подавала большие надежды. Часто выезжала в зарубежные командировки, окутанные тайной. Возможно, конфликт с начальством, который не сумели замять. А еще у Марии были больные родители, а сама она — единственный ребенок в семье. Начальство пошло навстречу, перевело на должность, подразумевающую ежедневные ночевки дома. У Маши была светлая голова, эрудиция и пытливый ум. Жалеть о ее переводе под крыло Аверина не приходилось. Очевидно, она что-то потеряла от служебных пертурбаций, но обрела спокойную жизнь. Скончался отец, бывший военный, — обострились привезенные с войны болячки. За отцом отошла в мир иной мать — вяло протекавшая онкология сделала рывок и за месяц погубила человека. Мария ходила вся черная. Но время лечило, пришла в себя, успокоилась. От родителей осталась квартира на Садовом кольце. Замужем Мария была только раз — до начала карьеры в ПГУ. Не понравилось, быстро отказалась от этого удовольствия. За последние полгода ее дважды командировали в распоряжение руководства ПГУ. Неправда, что нет незаменимых. Аверину это не нравилось, но попробуй возразить. Всякий раз Мария благополучно возвращалась. Куда моталась, лучше не спрашивать — не скажет. Но флер загадочности эти поездки окутывал. При этом обратно в ПГУ она уходить не собиралась, шутила, что хватает и таких «подработок»…

В деле Ильинского оставалась недосказанность. Его увозили с дачи полностью ослабевшим, Олег Анатольевич еле переставлял ноги, его поддерживали. Извинений не последовало, но из-под стражи человека освободили, оставив, впрочем, наблюдение за ним. Возвращение в Лондон отменялось, пообещали работу в Москве. Он, конечно же, догадывался о слежке. Впрочем, в первый день на свободе вряд ли много соображал. С дозировкой устроители допроса, похоже, перестарались. Олег Анатольевич мучительно долго приходил в чувство, отвратительно себя чувствовал, отказывался от еды. Его постоянно рвало. Врач после осмотра в ведомственной больнице распорядился выписать бесплатную путевку в санаторий на Рублево-Успенском шоссе — с усиленной терапией и ежедневными реабилитационными процедурами. Прямо с дачи туда и отправили. Ильинский уже узнавал окружающих, вяло улыбался, пытался шутить, бормотал, что не держит зла на коллег, они просто делали свою работу. Пациента поместили в отдельную палату для важных персон — как бы в качестве извинения за проделанную работу. Через полтора часа в санаторий на такси примчалась супруга Лидия, привезла вещи и продукты, попутно имела беседу с главврачом. О том, что с мужа сняты обвинения, ей, понятно, сообщили — и не было никакой причины не устраивать скандал. Она поставила на уши все заведение, кричала на ответственных лиц в белых халатах. Женщину насильно выпроводили, пригрозив в следующий раз не пустить. Сотрудники 7-го управления отрабатывали полученное задание. Один постоянно находился в здании, нервируя дежурных медсестер, другой обследовал окрестности, подмечая подозрительные нюансы. Тревожная группа, получив сигнал, могла добраться до санатория за несколько минут. Но все было чисто. И Ильинский не доставлял окружающим хлопот. До вечера медики провели несколько процедур по очистке от токсинов, ставили капельницу с витаминами.

Дома было серо, скучно. Из живых существ — только лимон на окне, и тот начинал сдавать. Душ, удаление пыли с видимых мест, холостяцкий ужин: все, что бог послал, на дне сковородки, а сверху — взбитые яйца. На всякий случай приготовил двойную порцию. Проверил — чай в наличии, кофе есть, а также жутко дефицитное какао и бутылка шампанского, приобретенная еще под Новый год и не выпитая. Последнее вряд ли понадобится. Он курил на балконе, уныло созерцая дорожку перед домом, через двадцать минут опять пошел курить, высматривал на дорожке кого-то или что-то. Слонялся по квартире, сожалея о бесцельно потраченном времени — сколько шпионов можно было переловить! Вздрогнул от звонка в дверь, открыл, не спрашивая. На пороге скромно переминалась Мария Погодина, поглядывала с лукавинкой. Уже другая — легкое платье, сумочка, тонкая ветровка, наброшенная на плечи. Поблескивали чистые волосы — им дали под вечер свободу, и они распались по плечам.

— Мария Сергеевна? — манерно удивился Аверин. — Вот так сюрприз. Проходите, прошу вас. Наверное, хотите поговорить о работе?

Она не спешила, пристально оглядывала квартиросъемщика. Покачала головой.

— Какой разительный контраст, Павел Андреевич. На работе — просто вершина элегантности. А дома… Вы сегодня надели свои парадные трико с пузырями?

— Я не был уверен, что вы придете, — отшутился Павел.

— Но тем не менее надели новую рубашку. Вы даже ярлычок не удосужились оторвать.

— И все же я надеялся, что вы придете, — нашелся Аверин — и рассердился: — Ты проходить будешь или мне дверь закрыть?

Мария засмеялась, переступила порог. Захлопнулась входная дверь. Как же он соскучился! Обнял ее, прижал к себе, стал целовать в приоткрывшийся рот. Мария сдавленно дышала, забросила руки ему за шею. Не осталось на лице нецелованных мест, начал заново. Хорошо становилось на душе, сладкая истома потекла по телу. Мария смеялась, блестели глаза в полумраке прихожей.

— Ну все, все, — он оторвался от женщины, перевел дыхание. — Проходи, будь как дома, а я штаны переодену — где-то были еще одни с ярлычком…

— Не стоит. Эти сними, и достаточно… — Она опять прильнула к нему. — Надеюсь, ты кровать не переставил?

Близость была ударной, до головокружения и звона в ушах. Кровать трещала и, казалось, рассыпалась. Смеялась Мария: точно соскучился. У нее было упругое тело со всеми положенными нюансами, шелковистая кожа… По завершении любовных утех он просто любил лежать рядом и смотреть на нее. Мария сначала смущалась, потом привыкла. Вот и сейчас: отстранился от нее, оперся на локоть и получал эстетическое удовольствие. Мария потянулась за одеялом, чтобы накинуть на себя, но передумала: смотри уж. Сердце еще не успокоилось, подозрительно взбрыкивало.

— На этом месте в кино обычно закуривают, — задумчиво вымолвил Аверин.

— ЭТОГО МЕСТА в кино не бывает, — возразила Мария, — Бывают лишь намеки на ЭТО МЕСТО. Лежат двое, одетые по самое горло, дышат, словно стометровку пробежали. Затем Евгений Матвеев или Олег Ефремов закуривают, и начинается постельное обсуждение производственных проблем. А если в нашем кино что-то пойдет не так, значит, страна изменилась.

— Кстати, насчет производственных проблем… — встрепенулся Аверин.

Мария засмеялась.

— Конечно, очень хочется обсудить. Аверин, ты несчастный продукт своей эпохи, дай хотя бы отдышаться… А надо покурить, так иди на балкон, или куда ты там ходишь. Не бойся, не сбегу.

Он придвинулся ближе, поцеловал, затем перешел к решительным действиям. Теперь уже не было жалко бесцельно потраченного времени.

— Аминь… — шептала Мария, приходя в сознание. — Или аллилуйя, я точно в этих вещах не разбираюсь… В общем, ты это сделал, товарищ подполковник, слава тебе и почет… Все, уходи, теперь тебе точно надо покурить. Халат мне выдай и ступай с богом…

Когда он вернулся с балкона, свою женщину в спальне не обнаружил. Она сидела за столом на кухне, доедала содержимое сковородки, мотала головой, когда локоны падали в яичницу. Павел заварил какао, разлил по чашкам.

— Ага, спасибо, — буркнула Маша. — Ты чрезвычайно мил. Останусь на ночь у тебя, не возражаешь? Ты же больше никого не ждешь? Но придется рано вставать, чтобы забежать домой, привести себя в порядок перед работой.

— Отлично, — обрадовался Аверин. — Поедем вместе и приведем тебя в порядок. Вблизи работы рассредоточимся, чтобы никто не догадался. Кстати, все догадываются. Ну, может, не все…

— Они могут подозревать что угодно. — Мария соскребла со сковородки остатки еды и облизнула вилку. — Их подозрения к делу не подошьешь. Главное, чтобы на работе у нас были чисто производственные отношения — без кокетливых взглядов, обжиманий в уголке. Негласным кодексом нашего учреждения такое почему-то не приветствуется. Можем погореть и огрести.

«Перевезти ее вещи в мою квартиру, видимо, не стоит предлагать», — уныло подумал Павел.

— Кстати, обязательно надо было лезть под пули? — сменила тему разговора Маша и уставилась с укором. — Мне кое-что рассказали… Это что же получается: если в кобуре есть наган, то он обязательно должен выстрелить? Ты знаешь, что многие наши сотрудники до пенсии ухитряются не применять оружие? Ни разу не стреляли — разве что на стрельбищах.

— Хорошо, буду на них равняться, — пообещал Аверин. — Но в той ситуации не было выбора. Наши парни, кстати, повели себя нормально. Валентин от души пострелял в молоко, Карский до последнего изображал соляной столб. Костя Балабанюк помахал кулаками после драки. Но в целом все было гармонично и на пользу делу. Жаль, тех отмороженных не задержали. Но все остались целы и Ильинского сберегли. Ты в курсе происходящего?

Мария со скромным видом кивнула. Из загадочной улыбки явствовало, что она даже больше чем в курсе. Павел не собирался спрашивать, где она была, впрочем, догадывался.

— Значит, у тебя должно быть мнение по поводу текущих событий.

— Конечно. — Она осторожно отпила из чашки, пристроила ее на блюдечке. — Это не просто мнение, Аверин, — это полное знание предмета.

— Ну-ка? — насторожился он.

— Ильинский предатель. Он продал свою страну и наносит своими действиями колоссальный вред. Я не могу это доказать, просто знаю.

— Но просто знать — этого мало, — подметил Павел. — С таким аргументом даже к Зимину не пойдешь. Я тоже подозреваю, что дело нечисто, но… Ильинский ведет себя грамотно. На первых порах был сбой, он пребывал в замешательстве, но исправился. Прошел испытание на полиграфе, выдержал «прививку» сыворотки правды, что, согласись, кое-что значит. Хорошо, допустим, он бесчувственный монстр. История с Пешковом, встреча с дамой в сквере на Брянской улице, тем более нападение товарищей в масках — в его интерпретации все выглядит как полный бред. Но теоретически ведь такое возможно? Допустим, кому-то понадобилось его подставить. Конкурент завелся. Смешно, но пусть. И даже мелкие детали играют ему на руку. Некая Валентина Яковлева звонила ему домой — как утверждает Ильинский, вытащила на встречу. На АТС подтверждают: в указанное время был звонок в квартиру, звонили из автомата…

— Эта женщина и звонила, — пожала плечами Мария. — Вытащила на встречу в парк. Держу пари, ты эту Валентину Яковлеву будешь искать до третьего пришествия. Их тысячи. А если вышла замуж? А если таковой вообще не существует? Ильинский уводит следствие в сторону, понятно же.

— Но испытание он тем не менее прошел. Теперь с подорванным здоровьем лежит в санатории. Восстановиться после психотропной дряни — задачка. Хорошо, что крыша не поехала. Приказ прекратить допросы пришел с самого верха, оспаривать бесполезно. Прикажут снять наблюдение — станет еще веселее. Мы не та контора, где игнорируют приказы. А наверху тоже люди, могут ошибаться. Ума не приложу, что можно сделать.

— Ничего, — пожала плечами Мария. — Как бы банально ни звучало, делай что должно, и будь что будет. Ильинский все-таки не в Лондоне, а в СССР, куда он в принципе денется? И вторая банальность: тайное всегда становится явным. Пусть и не сразу. — Мария маленькими глоточками допила какао, поставила чашку и с интересом воззрилась на коллегу. — Ну что, товарищ Аверин, обсудили в первом чтении производственные вопросы? Чем займемся? Не боишься, что наша кровать уже остыла и покрывается арктическим холодом?

Вопрос был интересный: куда денется Ильинский? Такая маленькая страна. «А нужно ли ему куда-то деваться?» — размышлял Аверин. Подождать, восстановить здоровье, устроиться на работу, предложенную руководством. Жить с семьей, воспитывать дочь. Подозрения сняты. Добывать информацию можно и в Советском Союзе — если подозрения оправданны. Кураторы на это пойдут. Со временем можно вернуться в Лондон, возглавить разведку в логове англосаксов… А если подозрения не снимут? Ильинский не дурак, понимает, что за ним установят наблюдение. А повторный арест в органах госбезопасности — увы, не редкость. Дай только повод. Это не то что расстреливать два раза уставы не велят. Можно получить и три года расстрела, и пять… Здоровьем Ильинского плотно занимались врачи. Пациент проходил процедуры, гулял в санаторном парке, читал «Роман-газеты», которых в местной библиотеке скопилось несметное количество. Это продолжалось два дня. Прибыли двое на черной «Волге», проследовали в палату, сгибаясь под тяжестью апельсинов и раскаяния. Люди не простые — где в июле добудешь апельсины? Беседа продолжалась около часа, затем товарищи покинули палату. Перед уходом усердно жали руку пациенту. Ильинский всех прощал, он все прекрасно понимал, на их месте он поступил бы точно так же…

На третий день состояние заметно улучшилось. Ильинский наматывал круги по скверу, попросил зажигалку у сотрудника, осуществляющего наблюдение. Какое-то время провел в кабинете главврача, воспользовался телефоном. После обеда на такси примчалась возбужденная жена. В здании санатория она провела минут пятнадцать. Машина с шашечками ждала. Вышли оба супруга. Процесс реабилитации, похоже, завершился. Разрешили долечиваться дома. Олег Анатольевич неплохо себя чувствовал, и все же супруга его поддерживала. Он вяло и как-то виновато улыбался. Семейная пара загрузилась в такси. Сотрудник «семерки» лихорадочно связывался с начальством, требовал инструкции. Ильинский не под арестом, следовал ответ, и волен поступать, как ему угодно, если в его действиях не прослеживается состав преступления. Кто же знал — содержится ли в его действиях состав преступления?! Не у самого же спрашивать. «Осуществляйте наблюдение», — приказало начальство. Ильинский вел себя спокойно, головой не вертел. Таксист привез семью домой на Кутузовский проспект. С ребенком сидела няня, она вскоре удалилась. Сотрудники заняли позиции, взяли под наблюдение черный ход. На всякий случай проверили, есть ли выход на чердак. Таковой отсутствовал, по крайней мере в этом подъезде. Далее последовали всенощные бдения. Парни не жаловались, сами выбрали такую работу. В одиннадцать утра к дому снова подъехал таксомотор, водитель вышел из машины, лениво курил. Ильинский выволок из подъезда чемодан, загрузил в багажник. Наружка напряглась, затрещал эфир. Ильинский с семейством уезжает в Ленинград, последовало разъяснение. С целью отдыха, туризма и чтобы отвлечься от случившегося. Поездка на пять дней с проживанием в гостинице. Начальство предупреждено и не возражает. Продолжать наблюдение. Вышли супруга с дочерью. Настроение у обеих было приподнятое. Жена улыбалась, девочка без умолку трещала и сияла. Семейство чинно расселось в такси и взяло курс на Ленинградский вокзал. В рядах тружеников наружного наблюдения царил раздрай. На внеплановую командировку не подписывались. Аверин, державший все нити дела Ильинского в руках, спешно связался с ленинградскими товарищами, с транспортным управлением Комитета. Начальство оперативно решило вопрос. Одно же дело делаем, товарищи! Билеты были заказаны, получить их в кассе не составило труда. Семейство только занимало купе, а сотрудники службы наблюдения уже были на месте. Ильинские путешествовали в вагоне СВ, в купе, кроме них, никого не было.

Аверин в кабинете испытывал дискомфорт, постоянно перехватывал задумчивый взгляд Марии. Словно что-то чувствовал. Сильно жалел — надо было самому мчаться, контролировать ситуацию на месте. Но что бы это дало? Вести скрытое наблюдение его не учили, да и Ильинский его знал. Но все протекало без сложностей. Поезд шел, из купе доносился беззаботный смех ребенка, разговаривали родители — нормальными голосами, без повышенных тонов. Для Лидии Сергеевны это был первый случай за десятилетие, когда она с мужем куда-то поехала! Ночь в поезде прошла без эксцессов, утром семейство выгрузилось на Московском вокзале. Гостиница «Пушкинская» находилась неподалеку, на Невском проспекте. Таксист доставил прямо к парадному крыльцу. Излишне говорить, что номер был забронирован. Аверин облегченно выдохнул, когда примчался на работу и первым делом связался с наружкой. Навыдумывал себе всяких ужасов…

В первый день после обеденного отдыха семейство чинно гуляло по Невскому проспекту, посетило гранитные берега Невы, Лебяжью канавку. Затем Летний сад, Марсово поле. Ужинали в дорогом кафе на главной городской артерии. Девчонка клевала носом, устало улыбалась Лидия Сергеевна. «Идиллия, черт ее побери, — ворчала, выслушав последние новости, Мария Погодина. — Аж зубы от скуки сводит…» На следующий день отдыхающие посетили Эрмитаж — как же без него? Блуждали по залам, пристраивались к тургруппам, имеющим экскурсовода. И в этот день устали как собаки. Приобщение к прекрасному — такой тяжелый труд. Вечером погуляли по проспекту и отправились спать. А местные товарищи опять всю ночь стерегли гостиничный коридор…

На третий день была поездка в Петергоф. Дворцы, сады, фонтаны. Эти люди точно издевались! Погода на редкость: солнце, жара, ни ветерка. Большую часть времени сидели в тени деревьев, ели мороженое. Вернулись в гостиницу на такси, завалились спать. За три дня Ильинский ни с кем не контактировал, во всяком случае явно. Но пересечения с гражданами были — горничные в гостинице, продавцы в магазинах, официантки. На канале Грибоедова сфотографировал пару пожилых иностранцев — те на ломаном русском попросили об услуге. Ильинский проявил любезность, выполнил просьбу. Подобных иностранцев в городе были тысячи. Пенсионеры с чувством благодарили, улыбались. Находящийся поблизости сотрудник никакого криминала не выявил.

Утром последнего дня была прогулка по каналам, посещение галереи искусств на набережной реки Фонтанки. Потом в кафе обсуждали дальнейшую программу.

«Сегодня — Русский музей, — настаивала Лидия Сергеевна. — Обязательно Русский музей. Завтра пережить поездку в Царское Село — и все, с чистой совестью возвращаться в Москву. Или не поедем в Царское Село, а просто отдохнем? Ты как, дорогой?»

«Солнце мое, ты изъясняешься загадками, — улыбался Ильинский. — Объясни, что значит „просто отдохнуть“? Нет, я настаиваю, мы просто обязаны посетить этот дворцово-парковый ансамбль».

Собственно, в Русском музее Ильинский и пропал. Сначала ничего не поняли. И жена с дочерью не поняли. Прошли несколько залов Михайловского дворца. Дочурка капризничала, но не сильно. Осмотрев работы художников XVIII века, Ильинские отправились в часть дворца, где были представлены скульптурные композиции. Посетителей было много — как и в любой день. Как ему удалось обмануть наружку? Значит, не просто предполагал, но и наблюдал за ней! В какой-то момент сотрудники обнаружили, что Ильинского нет, а домочадцы, ни о чем не переживая, переходят в другой зал. Значит, предупредил, что отлучится. Например, в туалет. Данное заведение находилось между залами, за ним и установили наблюдение. Объект не выходил. Человек при исполнении вошел внутрь. Ильинского там не было — ни в одной из кабинок! Окна были заперты, в помещении хорошо работала вентиляция. Получалось, что Ильинский сюда не заходил. Сотрудники бросились по залам. Кто-то обнаружил узкий проход в технические помещения — возможно, им и воспользовался Олег Анатольевич. Вызвали подкрепление. Жену и дочь нашли в соседнем зале, у самой известной скульптурной композиции дворцовой коллекции — императрицы Анны Иоанновны с арапчонком работы Бартоломео Растрелли. Лидия Сергеевна нетерпеливо поглядывала на часы, смотрела по сторонам и держала за руку дочь.

Сделали все возможное, чтобы не доставить неудобств посетителям музея. Но люди обращали внимание на нездоровую активность. Оцепить огромный дворец не было возможности. Прибывшие работники устремились к черному ходу. Рабочим, штукатурящим стену, показали фото. Двое пожали плечами, третий, самый молодой, вспомнил лицо. Мужчина спешил, прошел мимо несколько минут назад… Аверин в Москве покрывался холодным потом. Случилось то, чего боялись. Раздраженно фыркала Мария, помалкивали остальные. В Ленинграде свистали всех наверх (вернее, вниз), летели ориентировки. Аверин скрипел зубами, забыл про главное жизненное правило: хочешь сделать правильно — сделай сам! Оперативники шли волной, опрашивали граждан на тротуарах и остановках. Кто-то видел, как похожий товарищ садился в троллейбус…

Лидия Сергеевна смотрела с ужасом, как подходят люди с решительными лицами. Женщину трясло. Она действительно ни о чем не знала. Наивно думала, что все прошло, недоразумение разрешилось и мужу восстановили его доброе имя. Блестели слезы в глазах дочери — мелочь, а что-то понимала. Супруга бормотала, что это полная глупость, Олег Анатольевич вел себя самым естественным образом. Оживленно разговаривал, выбирали ресторан, куда пойдут после музея. Живо интересовался произведениями живописцев минувших эпох. Когда переходили в другой зал, бросил, что надо сбегать в «одно заведение», и пропал. Отвлекла негритянка, увешанная бусами — тоже пришла приобщиться к искусству. Леночка закричала: «Мама, смотри кто!» Лидия Сергеевна, чтобы не сгореть от стыда, заткнула девочке рот и все проглядела. Ясное дело, в какое «заведение» отправился муж. Ждали долго, начали переживать, что что-то случилось. Собственно, не ошиблись…

Членов поредевшего семейства доставили на Литейный проспект. Ильинского не нашли. Новости в режиме реального времени поступали в Москву. В отделе царило уныние.

— Ничего себе дела, — недоверчиво крутил головой Карский. — Жил себе, семья, планы, Ленинград — вдруг как корова языком слизала… У нас сосед так пропал, когда я маленький был. Мы в коммуналке жили. Гостей ждали, жена готовила что-то, сунула мужу ведро: мол, вынеси. Он и понес — в кедах, в трико, только фуфайку на плечи набросил. С тех пор его и не видели. Жена весь район оббегала, милиционеры прибыли, репы чесали. Так и не нашли мужика. Ни свидетелей, ни зацепок. Даже ведро помойное не нашли. Жена погоревала, а через три года снова замуж вышла…

Как у Жванецкого с его сомнительным юмором: «Сейчас он официантом в Лондоне, жалеет страшно…»

Оперативники в Ленинграде догнали пресловутый троллейбус. Опросили, кого успели. Вроде кто-то похожий вышел пару остановок назад. Район прочесывали, показывали фотографии предполагаемого преступника. Кто-то видел, как человек с похожей внешностью поймал частника. Номера машины, конечно, не запомнили.

И все. Хоть лбом об стенку бейся. Предположения все же имелись. Пусть примитивные, но в итоге оказались верны. Ильинский виновен в инкриминируемых ему деяниях, засек наблюдение, понял, что дожмут, и предпочел не ждать милостей от природы. Куда ему податься? Разумеется, за границу. Где ближайшая граница? Совсем рядом, за Выборгом. Вероятно, имелась договоренность — не зря же его принесло в Ленинград. А семьей беззастенчиво прикрылся. Тогда все реально плохо…

Провинившиеся местные товарищи подняли коллег в Выборге. Неслись ориентировки, работал телефакс. Целая колонна устремилась в сторону границы. На заправочной станции в нескольких километрах от пограничного КПП, нашли свидетеля — видел, как человек с приметами Ильинского садился в иномарку с дипломатическими номерами. Подробностей не сообщалось — марка машины, чьи номера. Простые советские граждане в этом вопросе не сильны. Подъезды к КПП в районе Выборга оцепили, люди в штатском нагрянули на границу. Примерно час назад проезжал темно-синий «Ситроен» с номерами диппредставительства Великобритании, сообщили пограничники. В машине находились двое солидных господ в костюмах и при галстуках. Документы проверили — да, сотрудники посольства. Почему поехали через финскую границу — дело их. Осматривать дипломатический транспорт запрещено — можно нарваться на крупный дипломатический скандал. Уж его раздуют, можно не сомневаться. Да и не было оснований осматривать машину. Это сейчас они есть, а час назад не было! Дипломаты были вежливы, покладисты, поулыбались и проехали. Ленинградские товарищи впадали в прострацию. Опоздали на час! Это был их промах, и ожидались суровые оргвыводы…

Операция с треском провалилась. Ильинский и его покровители из британских спецслужб блестяще исправили свою ошибку, оставив с носом советских коллег. Аверин в Москве хватался за голову, нервничали коллеги. По очереди бегали курить. Свою ошибку руководство Комитета не признало — во всем виноваты подчиненные! Никто не приказывал снимать наблюдение. Освободить из-под стражи — это другое дело. С ним работали почти неделю. Следствие не выявило причастности к преступлению, и не было никаких оснований держать его под стражей дальше. Так что повинны те, кто работал после его освобождения. И москвичи в том числе — переложившие на ленинградцев свои обязанности! Но подозрения требовалось подтвердить. С Финляндией у советского государства исторически сложились неплохие отношения. Именно большевики дали стране независимость, и это помнили. Нелегальная разведка в Финляндии отсутствовала — как бы. Но офицеры КГБ под прикрытием посольства и консульств вели работу. Финляндия, как ни крути, относилась к капиталистическому миру. Запустился невидимый механизм, завертелись шестеренки. Через сутки пришел отчет. Да, советский КПП «Торфяновка», что в 60 километрах от Выборга, вчера прошел «Ситроен», принадлежащий британскому посольству. На финском погранпосту «Юля-Урпала» он возник через несколько минут. Здесь машину тоже не досматривали. Метров через шестьсот «Ситроен» остановился, и эту сценку наблюдали дорожные рабочие, меняющие информационное табло. Вышли двое, открыли багажник. Оттуда выбрался человек — по приметам точь-в точь Ильинский, немного бледный, какой-то скособоченный от пребывания в неудобной позе, но улыбался. Сопровождающие тоже цвели, хлопали по плечу, потом помогли сесть на заднее сиденье, и «Ситроен» умчался в просторы свободного мира…

Это было наихудшее из всего возможного. Начальство рвало и метало. Такая оплеуха советским органам! И ведь Ильинский был у них в руках! Теперь добраться до него было так же реально, как до пропавшей в годы войны Янтарной комнаты. Генерал Зимин получил взбучку от своего начальства и не преминул выплеснуть эмоции на подчиненных. Он кричал как подорванный. Аверин краснел, но держался. Генерал был прав: этот побег не войдет в летопись героической славы советских органов. А вот весь мир скоро узнает, как мужественный британский разведчик оставил с носом весь аппарат кровавого КГБ и вписал славную страницу в историю британских спецслужб. Бороться с этим было невозможно, Ильинского надежно спрячут, будут охранять, как золотой запас. А уж какие тайны известны Олегу Анатольевичу (из тех, что еще не слил), лучше не спрашивать…

Лидия Сергеевна Ильинская находилась в глубоком трансе. Ее скрупулезно допрашивали, и в какой-то момент стало казаться, что женщина сходит с ума. На роль сообщницы она не тянула. В характер своей преступной деятельности муж ее не посвящал. Да и как бы он это сделал, если в Москве почти не появлялся? Она отказывалась верить в предательство. Такого просто не может быть. Потомственный работник органов, коммунист, верный ленинец. Предыдущий инцидент с его задержанием сочла недоразумением, происками врагов нашего государства, а теперь не знает, что и думать… Эта ниточка была бесперспективна, от женщины отстали. Теперь ей предстояло жить с этим пятном. И Леночке не позавидуешь, всю жизнь проживет с клеймом дочери изменника Родины…

— Дожили, — бормотал генерал Зимин, вышагивая по просторному кабинету. — Такой позор на мою седеющую голову… Нам вовек не отмыться, товарищи офицеры… Пока еще — товарищи офицеры! — Он проглотил таблетку, запил водой из стакана. — Надеюсь, нас всех разгонят к чертовой матери за профнепригодность. Меня — на пенсию, вас — в дворники и сторожа. Не ухмыляйся, Погодина, тебя тоже… И что стоим, не работаем? — Он с неприязнью водил глазами по подчиненным. — Забыли, что, кроме Ильинского, были и другие ниточки?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, — четко по-военному брякнула Мария. — Ниточки разрабатываются, и уже есть первые результаты. Но пока докладывать рано.

Без удивленных взглядов никак не обошлось. Генерал пристально воззрился на майора Погодину.

— Неужели, — недоверчиво проворчал он. — Ну что ж, хочется верить, что так и есть. Идите, работайте, горе-команда, так вас… Надеюсь, Мария Сергеевна, вы все же удосужитесь сообщить на днях, что именно вам удалось выяснить.

— Ну и что это было, Мария Сергеевна? — спросил в отделе Аверин. — Работаете за спиной у начальства? Или ляпнули так, для словца, чтобы начальство поменьше бесилось?

— Все же первое, — призналась Мария. — Да, пока вы лили крокодиловы слезы, кусали локти и посыпали головы пеплом, я выполнила определенный объем работы. Гражданка Шатрова — нас ведь интересует эта загадочная особа? Закрытые КБ в Москве и Подмосковье, заводы, выпускающие оборонную продукцию, министерства и ведомства, курирующие и определяющие эту работу… Дюжина Шатровых нашлась, и часть из них проработана. Оставшуюся часть изучили предварительно, и был сделан вот такой вывод. Данные сотрудницы знают лишь свой узкий сектор работы. Скажем, узел наведения огнеметной установки. Или разработка шасси истребителя нового поколения. Или конструирование топливной системы баллистической ракеты. Ведь должна она как-то долететь до цели, огибая половину земного шара?

— А если данная гражданка вышла замуж? — подал голос Костя Балабанюк. — И сменила фамилию? Или, наоборот, развелась и уже никакая не Шатрова?

— Вы заимствуете у своего начальника самое плохое? — нахмурилась Мария. — Он тоже любит перебивать. Предлагаю не плодить сущности и не усложнять себе жизнь. Сказано, Шатрова — значит, Шатрова. Крупных руководителей, имеющих допуск к широкому спектру секретной информации, в списке нет. В нем вообще никаких руководителей нет. В чем привлекательность этой дамы для иностранных спецслужб — тем более в привязке к Ильинскому, который сам по себе кладезь информации? Мне пришло в голову расширить список организаций, где может трудиться данная гражданка. Министерство обороны, Генштаб, структуры, близкие к МИДу… И вот пожалуйста, — глаза Марии торжествующе заблестели. — Пока вы расписывались в собственном бессилии в истории с Ильинским…

— Это ты уже говорила, — перебил Аверин.

— Да, простите, товарищ подполковник. Помогли ребята из отдела информации и статистики. А также парочка знакомых из отдела экономической безопасности, направивших на нужный путь. Не буду описывать все перипетии и запутки, а также перечислять фигурантов. Вас же интересует конечный результат, а не то, сколько я крови пролила в достижении цели?

— Много пролила? — сморщил нос майор Кучевой.

— Изобилие. Наш фигурант — Анна Владимировна Шатрова, сорок один год, разведена, бездетная, проживает на улице Генерала Ермолова, занимает должность заместителя начальника Центра научно-технической информации при Министерстве обороны. Контора находится в отдельно стоящем здании на улице Знаменка и хорошо охраняется — как и само министерство на той же улице. Вы можете догадаться, какая информация стекается в этот центр, деятельность которого наглухо засекречена. И на каком сокровище сидит наша Анна Владимировна.

— Вы назвали ее фигуранткой, Мария Сергеевна? — уточнил Карский. — Может, все-таки одной из фигуранток? Должность и доступ к информации не делают автоматически из Анны Владимировны злодейку.

— Нет, я все правильно сказала, — возразила Мария. — Фото Шатровой я получила по знакомству — по блату, так сказать. Официальным путем мы бы ждали несколько дней. Товарищ Шахнов — это сотрудник Седьмого управления — признал в Шатровой гражданку, встречавшуюся в сквере с Ильинским. Та самая якобы Яковлева Валентина, бывшая любовница Олега Анатольевича. Врал и не краснел наш ренегат. Есть основания полагать, что Шатрова и предупредила Ильинского о грозящей ему опасности. Откуда она узнала про эту опасность — надо разбираться.

— Вот это да, Мария Сергеевна, ну вы вообще… — протянул восхищенный Карский.

— Неплохо, — согласился Аверин. Укололо что-то в поясницу — видимо, профессиональная ревность. — Нет, правда, Мария Сергеевна, блестящая работа. Вы как партизан — никому ни слова.

— Надо было Зимину сказать, — подал голос Кучевой. — Добрее бы стал.

— Не нужно, — поморщилась Мария. — Всегда есть место разумному сомнению. Облажаемся — тогда нас точно съедят. Хочу повторно поговорить с Шахновым — уверен ли он, что это одна и та же дама. Фото было сделано несколько лет назад, люди меняются. Особенно мы, женщины… — Мария вздохнула. Мимолетный взгляд скользнул по карманному зеркальцу в чехле — важному атрибуту работы. — По его словам, у нынешней Шатровой другая прическа. И выглядит она… похудевшей, что ли.

— Будем брать, товарищ подполковник? — деловито осведомился Балабанюк.

— Как стемнеет, — кивнул Аверин. — Проснитесь, друзья, никого мы не будем брать. Ильинского уже брали. Без резких движений, пожалуйста, ищем неопровержимые улики. Шатрова скажет, что не была ни в каком сквере и не знакома ни с каким Ильинским. Просто похожая женщина. А этот работничек даже ее фото не удосужился сделать в сквере. Придется отпускать, как Ильинского. Чем это кончается, мы знаем. Работаем собственными силами, с привлечением наружки Седьмого управления. А генералу Зимину все же придется что-то подкинуть. Не думаю, что он оценит эту партизанщину…

Анна Владимировна Шатрова была видной женщиной. Жила одна, свободная от семейных обязательств, от бытовых проблем. Высокая, стройная, может, не красавица, но эффектная — мужчины оборачивались. Водила собственную машину — «Ладу» последней модели. Проживала в недавно отремонтированном доме на улице имени генерала русско-французской войны. Возраст и загруженность работой наложили отпечаток на ее лицо, но косметика — явно не отечественного производства — помогала справляться с этими мелочами жизни. Полгода назад у нее был мужчина, встречались, ходили в рестораны, ночевали по очереди друг у друга. Но что-то не сложилось, до штампа в паспорте дело не довели. В данный момент у нее, похоже, никого не было. Слежка велась три дня. В выходные Шатрова съездила на рынок, взяла немного дорогой говяжьей вырезки, приобрела у бабушек клубники. Далее прошлась по барахолке, пошепталась с местным фарцовщиком — сделала заказ. Преступление было так себе — кто в этой жизни хоть раз не шептался с фарцовщиком? Где еще достать приличную вещь в стране победившего социализма? А в стильных вещах Анна Владимировна знала толк. Потом доехала на своей машине до дому и остаток воскресенья просидела в квартире. В понедельник вышла из дома, одетая в строгий деловой костюм, поехала на работу. Водила она аккуратно, но уверенно. Поставила машину на служебной стоянке у Центра научно-технической информации и исчезла в здании. Контора была немаленькой, занимала три этажа в отреставрированном особняке дореволюционной постройки. Здание охранялось сотрудниками вневедомственной охраны. На окнах решетки, двери — стальные. О характере деятельности Анны Владимировны справок не наводили, могла пойти волна. В здании имелась столовая, в ней фигурантка и питалась. В начале седьмого вечера вышла из особняка, стала выдвигаться в район места проживания. Но до двора не доехала, вышла из машины, уединилась в телефонной будке. Первая же мысль: зачем звонить из таксофона, если дома есть телефон? Разговор занял несколько минут, и подслушать соглядатаю не удалось. Шатрова стояла лицом к двери и могла видеть через стекло всю улицу. А читать по губам товарищ не умел. Закончив беседу, Анна Владимировна села в машину и доехала до дома. Когда входила в подъезд, то была явно озабочена. Больше в этот вечер фигурантка не появлялась. Выяснить, на какой номер она звонила, не удалось — до таких вершин технический прогресс пока не дошел. Утром снова была поездка на работу, при этом Анну Владимировну что-то тяготило. Прежде чем сесть в машину, она стала осматриваться. Потом нахмурилась, села за руль, причем так резко дала по газам, что мирно переходившая дорогу кошка бросилась наутек с криком ужаса.

В течение дня Шатрова с места службы не отлучалась. Это было, похоже, нормой. Вечером привычно села в «Ладу» и поехала — но не домой. Поставила машину недалеко от Котельнической набережной с ее знаменитой сталинской высоткой, пешком дошла до кафе в пристройке к элегантному зданию в стиле конструктивизм. Уютные заведения с приличной кухней в Москве существовали, их нужно было только поискать. За объектом увязался сотрудник, его товарищ остался в машине. У Шатровой, судя по всему, была назначена встреча. Помещение имело изогнутую конфигурацию, Шатрова находилась в дальнем конце, где стояли два столика. Она сидела лицом к выходу, разговаривала с мужчиной. Чекист мог видеть лишь его спину в клетчатой серой рубашке, густые волосы с седоватым отливом. Шатрова подняла голову, смерила взглядом посетителя. Рисковать не стоило, парень сделал вид, что ищет подходящее местечко, и ретировался. Он ждал на улице за кустами, обговорив с напарником по рации ситуацию. Беседа длилась минут десять, после чего Шатрова покинула кафе и направилась к машине. Шла она как-то неуверенно, была бледнее обычного, кусала губы. Но помнила, где оставила машину, туда и направилась. Сотрудник проследил за ней взглядом, убедился, что она села в «Ладу». Напарник должен был ее сопровождать. А старший лейтенант решил проследить за собеседником. Но тот из кафе не выходил. Старлей вернулся в заведение, однако столик, за которым велась беседа, оказался пуст. Парень занервничал, обратился к персоналу. Официантка вспомнила: да, эти двое здесь были, причем говорил, по большей части, мужчина, негромко, но Шатрова его слышала. Пили кофе, больше ничего не заказывали. Субъект мужского пола явился первым. Женщина казалась какой-то заторможенной — впрочем, официантка в их лица не вглядывалась. Затем она встала, ушла, собеседник остался. «Ну и где он?» — рассердился старлей, доставая удостоверение. Официантка испугалась, но память лучше не заработала. На помощь пришла коллега. Мужчина посидел минуту, спросил, где тут туалет. Удалился, и больше его не видели. Почему? Официантка сообразила. Рядом с санузлом дверь черного хода. Это было неприятное открытие. Бежать за ним уже поздно. Почуял проблемы? Или всегда так поступал, незаметно исчезая? Он потребовал описать приметы. Работницы общепита дружно пожимали плечами. Голос обычный, без запоминающегося тембра, внешность… Средний рост, советские джинсы (своего рода оксюморон). Густые волосы, усы, да еще и очки, что сразу наводило на мысль о камуфляже. Больше ничего не запомнили, им это зачем? И хоть десять удостоверений показывай. Сплюнув с досады, офицер покинул заведение. Для приличия покружил по округе, опрашивал людей. Не сказать, что совсем уж ничего. Кто-то заметил удаляющуюся спину в клетчатой рубашке, другой разглядел сползающие с носа очки…

Напарник на машине проводил Анну Владимировну. Она вела машину как-то неуверенно, неаккуратно — раньше водила лучше. Доехав до дома, опять вела себя странно — встала, обняв сумочку, вся в себе. Из подъезда выбежала болонка на поводке, за ней девчонка лет пятнадцати. Болонка залаяла, Анна Владимировна вздрогнула, вернулась к жизни, машинально поздоровалась с девчонкой и заспешила в подъезд.

До утра не выходила. Впрочем, и утром не вышла. Машина стояла, Анны Владимировны не было. Аверин прибежал на работу, связался с коллегами из Седьмого управления. Маша Погодина сидела за своим столом и смотрела как-то испытующе. Сегодня по ряду причин они ночевали в разных постелях и, в общем-то, выспались. Это было хорошо. Но остальное было плохо. На часах девять утра, а Анна Владимировна квартиру не покидала. Надоело ходить на работу? Это было не в ее характере. Да и профессию она себе выбрала такую, что без причины не посачкуешь. Заболела? Павел решил не волноваться, подождать. Легче не стало, прошел еще один час — Анна Владимировна появлением не радовала. Уйти незаметно она могла лишь теоретически — но с чего бы? В тягостном ожидании прошли еще полтора часа. Нервы шалили. После истории с Ильинским так не хотелось наступать на те же грабли! Взяла отгул? Он схватил телефонную трубку, стал звонить коллегам из смежных отделов, просил об услуге. Трудность заключалась в том, что организация, где работала Шатрова, относилась к Министерству обороны. Но трудности преодолели, и из ЦНТИ поступила информация. Шатрова на работу не вышла, чем буквально подставила коллег в связи с назначенной на сегодня сверкой важных документов. Коллеги в панике обрывают телефон. Никто не отвечает. Начальство недовольно. Никогда товарищ Шатрова себе такого не позволяла! Неприятные предчувствия начинали сбываться. «Шатрову задержать», — поступил запоздалый приказ. Когда Аверин с компанией прибыли по адресу, под дверью прохлаждались коллеги Шатровой, получившие указание без прогульщицы не возвращаться! Звонок в квартире гремел так, что проснулся бы даже больной под глубокой анестезией. При виде корок КГБ коллеги Шатровой сделали отсутствующие лица и как-то удалились на задний план. Смущенно мялись офицеры из «семерки» — хотя их вина ничем не подтверждалась. Пришла соседка снизу — пожилая подслеповатая дама с палочкой, обозрела сгрудившихся у двери людей и задала странный вопрос: вы сантехники? Вопрос, честно говоря, поставил в тупик. Неужели так заметно? Старушка объяснила: вроде протекает что-то. Стена на кухне мокрая. Она поздно встала, да и видит плохо, поэтому не сразу отреагировала. Для начала решили поступить по закону. Старлей из «семерки» сбегал за похмельным слесарем — тот примчался пулей. Не менее быстро прибыл участковый — трезвый, подтянутый, да к тому же отличник милиции.

— Что-то мне нехорошо, — поежилась Мария. — Боюсь представить, что увидим за дверью. Может, сразу криминалистов вызвонить?

— Не будь такой пессимисткой, — проворчал Аверин. — Надо верить в лучшее.

Слесарь за полторы минуты справился с замком — и удалился, как мавр, сделавший свое дело. Сотрудники разошлись по помещениям. Трехкомнатная квартира была обставлена скромно, но со вкусом. Ковры на полу, мебель из братских стран. Сверкала белоснежная кафельная плитка в ванной комнате. На кухне — сплошная Югославия. Но и еще кое-что. Отличник милиции первым вошел на кухню, издал сдавленный звук и пулей вылетел обратно. В глазах молодого человека метался ужас. Накаркала Мария Сергеевна. На кухню входили те, у кого не было проблем с нервной системой и желудочно-кишечным трактом. У Анны Владимировны имелась веская причина не ходить на работу. Она лежала в домашнем халате недалеко от раковины, вся сжатая, перекошенная, в позе эмбриона. Лицо исказилось до неузнаваемости, глаза буквально вываливались из орбит. Скомканные волосы разметались по полу. Пальцы скрючены, отливали синевой. Пострадал изящный маникюр — она скребла ногтями по полу. Ящики кухонной тумбы были выдвинуты, на полу валялись какие-то бутылочки, пластиковые упаковки. Из крана тонкой струйкой текла вода. Раковина наполнилась доверху, дополнительный слив не работал. Из раковины тихо и как-то торжественно текло на пол. Вода не разливалась благодаря рельефу пола, уходила в угол, где и просачивалась к соседке.

Пожилую женщину избавили от тягостного зрелища, развернули и подтолкнули к выходу из квартиры — без вас сантехники справятся. А излишнее любопытство приводит к инфарктам и инсультам. Побледнел Константин Балабанюк, спрятался за широкой спиной Кучевого. Парень не возражал опорожнить желудок. Дернулся Карский, чтобы перекрыть кран. Павел схватил его за локоть — утрачиваем навыки, товарищи офицеры! Лучше не лезть до приезда экспертов. А старушка потерпит, ничего страшного.

Прибывшие криминалисты и перекрыли воду. Их было трое. Мрачные молчуны, они проследовали в квартиру, неся свои чемоданчики, приступили к работе. За успех дела можно было не сомневаться — группу возглавлял известный в узких кругах Лев Савельевич Осипов — мастер своего дела. Офицеры курили на площадке, отгоняли любопытных соседей. Некурящая Мария спустилась во двор, минут двадцать отсутствовала. Потом взлетела на третий этаж, отчиталась. Генерал Григорьев уже в курсе и, видимо, готовит списки на увольнение. Во второй половине дня предстоит трудная беседа с ним. Лучше сказать что-то умное, чтобы не вылететь с работы уже сегодня. Мария пообщалась с соседями, бабушками, заседающими на лавочке чуть ли не с восьми утра, и готова заявить с полной ответственностью: посторонние с половины восьмого утра в подъезд не проникали. Не заходили даже свои — только выходили. Будний день, люди спешили на работу. Запасной выход традиционно заколочен и для верности завален старой мебелью — давно пожарные не навещали это местечко. Если это убийство, то убили Шатрову значительно раньше. Кто-то мог навестить ее ночью. Или вечером — но это вряд ли: гнилостные изменения уже бы появились. Но пока их не видно.

— Молодец, — похвалил Аверин. — Время зря не тратишь. Лично я считаю, что это самоубийство. Хотя довольно странное.

Гадать на кофейной гуще было бессмысленно. Подошел эксперт Осипов в резиновых перчатках. Павел прикурил сигарету, сунул ему в рот.

— Благодарю, Павел Андреевич, мысли мои читаете… — эксперт дымил, не касаясь сигареты, стал стаскивать перчатки. — Ну что вам рассказать? В первом приближении это самоубийство. Во втором, кстати, тоже. Посторонних в доме не было — во всяком случае, мы не нашли признаков присутствия посторонних. А опыт у нас, извините, кое-какой имеется. Смерть наступила предположительно пять часов назад. Грубо говоря, с половины восьмого до половины девятого утра. Почти с гарантией можно утверждать, что потерпевшая была одна.

— При всем уважении, Лев Савельевич, — она не утопилась, не повесилась. Наглоталась бы таблеток — на полу вокруг нее остались бы флаконы, стандарты и т. д. Открыла кран, чтобы запить проглоченное — так запила бы, смерть от таблеток не наступает мгновенно. И где бокал или его осколки? Представшая картинка больше похожа на естественную смерть. Внезапный сердечный приступ или что-то в этом роде.

— Аналогично при всем уважении, Павел Андреевич, — эксперт усмехнулся. — Вы не почувствовали запах?

— Вроде нет. О чем идет речь?

— Ну да, не подумал, вы же не по части нюхачества… Потерпевшая выпила неразведенный уксус.

— Да ладно, — Павел вздрогнул.

— Увы, это так, — эксперт сокрушенно вздохнул. — Запрокинула голову и выпила все, то было в бутылке, после чего бутылка закатилась под раковину. В ней — лишь капли и сильный запах. А также этикетка угрожающего содержания — уксусная эссенция. Она буквально сожгла себе внутренности, представляете? Честно говоря, вижу такое впервые. Смерть не была мгновенной, она успела помучиться. Потом просто задохнулась — что и подтверждает посмертная картина.

— Это все… не шутка, Лев Савельевич?

— Нет, — эксперт покачал головой. — Выглядит как шутка, причем дурнопахнущая. Но все серьезно, уверяю вас. И никто в нее этот странный напиток силой не вливал, остались бы следы борьбы. Потерпевшая все сделала добровольно. Не знаю, в ясном ли уме, но то, что добровольно — точно.

— Подождите… — Павел усердно пытался переварить известие. — Да, случается, что люди кончают жизнь самоубийством. Потерпевшая склонности к суициду не проявляла, она вообще не из тех. Но допустим. Может, я отстал от жизни, Лев Савельевич, но вряд ли существуют самоубийцы-мазохисты, наслаждающиеся собственными мучениями. Стремление любого суицидника — безболезненно уйти из жизни. Или сравнительно безболезненно. Наглотаться таблеток, вскрыть вены в ванной. Можно повеситься — больно, но быстро умираешь. Выпить убойную дозу эссенции — это весьма болезненная смерть, не так ли? Дико представить, какие мучения претерпевает человек. И смерть едва ли назовешь быстрой. Зачем?

— Сами решайте, — пожал плечами эксперт. — Мое дело маленькое, и я его сделал. Начну думать над вашими проблемами — голова распухнет. Отчет будет готов к концу рабочего дня. Я вам еще кое-что скажу, молодой человек. Между пробуждением и смертью ваша потерпевшая принимала душ и мыла голову. У нее хороший импортный шампунь с устойчивым запахом. Но высушить голову и расчесаться она не успела. Наскоро вытерлась и покинула ванную комнату. Решила сначала освежиться эссенцией. Простите, это черный юмор…

— Поправьте, Лев Савельевич, если ошибаюсь. Потерпевшая проснулась, как всегда, по будильнику, стала собираться на работу. Почистила зубы, приняла душ, попутно вымыв голову. Затем покинула ванную. Вместо того чтобы взяться за фен или, скажем, поставить на плиту чайник, она открыла зачем-то воду, достала бутылочку с эссенцией и влила в себя все ее содержимое. При этом понимала, что пьет не лимонад.

— Точно, — согласился Осипов. — Чайник она не ставила, это факт. Но постель за собой прибрала — сразу после пробуждения. Я тоже так делаю — чтобы не возвращаться в спальню и быстрее бежать на любимую работу. Воду она открыла, чтобы вымыть чашку с блюдцем, оставшиеся с вечера. Посуда до сих пор в раковине. В этот момент что-то и нашло. Потянулась к ящику под разделочной тумбой, извлекла из него заветную бутылочку. И вы правы, она прекрасно понимала, что там не лимонад.

— Ну что ж, спасибо вам, Лев Савельевич, — вздохнул Аверин. — Что бы мы делали без вас…

По всем прогнозам ожидалась буря. Но на этот раз «синоптики» ошиблись. Генерал Зимин с поджатыми губами выслушал отчет об очередном провале в работе чекистов, вставил карандаш в точилку и стал яростно его крутить, не замечая, что с обратной стороны он уже заточенный.

— Мо-лод-цы, — констатировал он. — Хотя бы угадали с этой Шатровой. И какая, по большому счету, разница, как она покончила с собой? Это была последняя ниточка, не ошибаюсь?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, — отозвалась Мария.

— Что никак нет? — вперился в нее тяжелым взглядом Зимин.

— Ниточка не последняя, товарищ генерал-лейтенант, — отчеканила Погодина. — Но пока еще рано делать выводы.

— Где-то я это уже слышал… — задумался Зимин и досадливо махнул рукой. — Ладно, идите работайте, или что вы там обычно делаете в рабочее время…

Группа переместилась в отдел. Там легче дышалось, не витали в воздухе летучие яды. Валентин Кучевой слонялся из угла в угол, видимо, сжигал излишнюю жировую массу. Балабанюк со смущенным лицом перебирал канцелярские принадлежности. Карский взял точилку для карандашей, что-то вспомнил, бросил ее в ящик.

— Давайте не делать вид, будто ничего не произошло, — предложил Аверин. — Человек погиб. Может, и преступник, но таким его мог назначить только суд. Ты же несерьезно про ниточки? — повернулся он к Марии.

Та сделала постное лицо и отвернулась.

— Громоотводная вы наша, Мария Сергеевна, — хмыкнул Кучевой. — Всегда знаете, что нужно сказать начальству. Только как нам теперь выбираться из всего этого?

— Может быть, подумаем не о нас, а о деле? — рассердился Павел.

— Так я постоянно и думаю о деле, — Валентин смутился.

— Разрешите? — Балабанюк поднял руку, как школьник на уроке. — Может быть, я что-то не понимаю… Пусть странный способ кончать с собой, я не об этом. Зачем вообще этой Шатровой кончать с собой? Хороший дом, денежная работа, молода еще, все впереди. Пусть работала на иностранцев и кто-то ее предупредил, что мы на хвосте. Но зачем так радикально все завязывать? Еще ничего не ясно, она не знает, что мы знаем, а мы, собственно, ничего и не знаем. И не факт, что узнаем что-то больше. Предупрежден — значит, вооружен, разве не так? Можно попытаться сбежать, минимизировать улики, если таковые есть, в крайнем случае прийти с повинной, смягчив тем самым приговор. Смертную казнь она бы вряд ли получила. Зачем кончать с собой, да еще таким изуверским способом? Пошла на это в состоянии аффекта?

— Выпить уксус в состоянии аффекта? — Валентина передернуло. — Кто-нибудь слышал о таком? В состоянии аффекта можно убить, а не самоубиться, это две большие разницы.

— Приняла душ, помыла голову, потом самоубилась? — размышлял вслух Карский. — А зачем тогда принимала душ и мыла голову? Грязных не пустят в рай? Спонтанное решение? Ни хрена себе спонтанность…

— И вы все, как ни странно, правы, особенно Балабанюк, — похвалил присутствующих Павел. — Но криминалисты уверены, что Шатрова все сделала сама, посторонних в доме не было. Давайте попробуем осмыслить, что имеем. Шатрова якобы связана с некоей лабораторией, откуда поступают секретные сведения. Ильинский из игры выбыл, остается одна Шатрова. Знает ли она об истории с Ильинским? Видимо, да, ведь сама его и предупредила о грозящей ему опасности. Она надеется, что мы на нее не выйдем, но мы выходим, причем об этом первой узнает не она, а некие господа Икс. Здесь идет туман, поэтому опускаем. Кому позавчера Шатрова звонила из автомата? С кем вчера встречалась в кафе на Котельнической набережной? Ее контакт сделал все возможное, чтобы обезопаситься. О нем известно только то, что это мужчина. Средний рост, среднего типа сложение. Все. Шевелюра, усы, очки — не показатель. Этот парень сбежал — весьма искусно. О чем они разговаривали?

— Предупредил ее об опасности? — предположил Балабанюк. — Чтобы брала ноги в руки?

— Логично, — кивнул Павел. — Что же не взяла? В подобных случаях это надо делать быстро, желательно не заезжая домой. У агентов западных разведок все продумано и приготовлено для внезапного бегства — деньги, документы, какие-то вещи. Причем в логове, о котором никто не знает. Там же можно отсидеться. Смею надеяться, что Шатрова не исключение. Но она едет домой — пусть слегка и впечатленная разговором. Она бледна, немного не в себе. Но до дома добирается. Спит, утром принимает душ, моет голову — и вдруг что-то осеняет…

— От нее хотели избавиться, — глубокомысленно изрекла Мария.

— Принудили к самоубийству? — подкинул версию Балабанюк.

— Иди ты, — отмахнулся Павел. — Как можно принудить? Проще сдаться… Детей, близких родственников, которыми можно шантажировать, у Шатровой нет. Но как-то это сделали…

— Почему просто не убить? — спросил Карский. — Это несложно и с гарантией.

— Убьешь — органы будут искать убийцу, — пояснила Мария. — А мы имеем дело со странным, но самоубийством. Может, и принудили, кто знает. Но эта тайна умерла вместе с Шатровой. Все кончено, органам искать некого, потому что круг замкнулся.

— Ну да, — согласился Карский. — Этот парень в кафе мог ей что-то дать?

— Я сейчас сам кому-то дам, — рассердился Аверин. — Выпей, Анна Владимировна? Ваши головы лихо работают, товарищи офицеры. Шатрова, если кто-то забыл, выпила уксус. Подождем отчета экспертов, но не стоит рассчитывать на сенсацию… Есть ценные версии?.. Понятно, ценных версий нет. Спрошу иначе: есть хоть какие-то версии, пусть даже бредовые?

— Перепутала бутылочку? — оживился Балабанюк.

В принципе, было не до смеха, но присутствующие заулыбались…

Новый день канул в пропасть, и над группой подполковника Аверина сгущались тучи. Оборвали последнюю связь, осталось констатировать: таинственный агент в Вашингтоне снова оказался прав. Об Ильинском никакой информации из-за бугра не поступало. Странная смерть гражданки Шатровой вызывала уйму вопросов. Члены группы работали по Котельнической набережной, искали любую информацию о мужчине в серой рубашке. Но никто не всматривался в его лицо. Ушел ли пешком, уехал на машине — тоже неясно. Личный транспорт он мог оставить за пределами набережной. Разговор с Шатровой был весьма странный. Сама говорила мало, к кофе почти не притронулась, только теребила ручку чашки. Она была подавлена, но слушала собеседника внимательно. Тот вещал негромко, сложив локти на стол, подавшись вперед. Шатрова пару раз кивнула. Потом встала, подхватила сумочку и покинула заведение. Официантка напряглась, но собеседник показал ей два рубля и сунул их под вазочку. Больше этот парень работницу не интересовал. Как они с напарницей составляли фоторобот и что из этого было — отдельная грустная тема. Даже отбросив «камуфляж» — по этому образу можно было брать половину столицы.

Генерал Зимин выдерживал угрожающую паузу. Будто часики тикали перед взрывом. Вечером раздался звонок в дверь и на пороге квартиры возникла Мария Погодина — хорошо одетая, нахмуренная. О встрече не договаривались. Маша владела навыками самообороны, могла скрутить хулигана, но не факт, что группу упомянутых товарищей. Но продолжала рисковать, считала, что у нее все под контролем. А также щеголяла где-то вычитанным словом «феминизм», которое Павлу страшно не нравилось. Он закрыл дверь и привычно потянулся к женскому телу. Но та отступила.

— Ша, я по делу.

— Что с тобой? — забеспокоился Аверин.

— Наваждение, — сказала Мария. — Но тем не менее. Обсудить эту тему на работе мы не могли. И ты поймешь, почему. Поговорим, а потом, — Маша хитро улыбнулась, — посмотрим… Аверин, не стой столбом. Даже чаем не угостишь?

Они сидели на кухне, пытливо вглядывались друг другу в глаза.

— Ты уже все понял, — заключила Мария, отодвигая пустую чашку. — Думал об этом и раньше, но гнал от себя эту мысль, считая ее подлой. О разработке Шатровой знали только работники нашего отдела. Еще генерал Зимин, но его мы с удовольствием исключаем из числа подозреваемых.

— Еще сотрудники «семерки», — напомнил Павел, — которые непосредственно и выполняли эту работу. И еще пара лиц, если не больше… Но согласен, эти лица не похожи на заинтересованных… Они возникли спонтанно, могли возникнуть другие. Константа в этом деле — наши люди. Как же противно, черт возьми…

— А никто и не обещал, что будет приятно, — напомнила Мария. — В любом случае, эту версию надо исключить. Мы будем счастливы, когда поймем, что ошибались. Скажи, Паша, нам обоим можно доверять? — Она сверлила Аверина взглядом.

— Лично я тебе доверяю, — не растерялся Павел. — Во-первых… ну, ты понимаешь, почему. Во-вторых, я представляю, с чем связана твоя последняя загранкомандировка… и это как-то не вяжется с недоверием к тебе. Работай ты на противника, наша агентура в Вашингтоне давно бы развалилась.

— Я тоже тебе доверяю, — решила не умничать Мария и расслабилась. — Тогда давай обсуждать нашу тему.

— Есть идеи?

— Да. Все примитивно, проще пареной репы, но кто сказал, что все гениальное должно быть сложно? Генерала Зимина придется поставить в известность. Не думаю, что Григорий Александрович потерпит такое самоуправство.

Отчет экспертов, как и ожидалось, на сенсацию не тянул, Аверин перелистывал страницы. Обожженные полость рта, пищевод, желудок… Мгновенное падение артериального давления, болевой шок. Обильное кровотечение из поврежденных пищевода и желудка. Необратимые изменения тканей и органов. Полная закупорка проходимости пищевода. Хватила Анна Владимировна изрядно, уксусная кислота дошла до кишечника, вызвав мгновенный некроз. Всасывание эссенции в кровь, поражение почек — это уже неважно. Фигурантка все равно бы не выжила — в последнюю минуту жизни она просто не могла дышать, задыхалась, царапала пол ухоженными пальчиками… «Не понимаю, — на словах резюмировал эксперт Осипов, — почему она выбрала именно такой способ. Изощренно, словно сама себя наказывала. Лучше бы „Белизну“ приняла — хотя тоже, между нами, удовольствие среднее. По мне, так идеальный способ — надышаться угарным газом. Засыпаешь, какое-то время видишь приятные сны. У нее ведь есть гараж и машина? Или поехать на дачу, затопить печь, легким движением закрыть заслонку…»

— Без откровений, товарищ подполковник? — спросил Карский.

— Совершенно. — Павел покосился на часы. Обед уже прошел. А воз никуда не двигался. — Но это уже не имеет значения. Кажется, у нас крупная зацепка. Не хотелось бы сглазить, но на крючок идет крупная рыба. Помогли товарищи из Первого Главного управления. Это человек из американского консульства, который курировал Ильинского, Шатрову, а в данный момент курирует объект, выйти на который нам бы крайне не помешало. Это он причастен к вывозу Ильинского. Он стоит за ликвидацией Шатровой. Мы знаем его фамилию, надо лишь уточнить некоторые детали. Завтра начинаем плотную слежку, и она нас приведет в нужную точку.

— Серьезно? — удивился Кучевой. — Кто это, Павел Андреевич?

— Подождем до завтра, — уклонился от ответа Аверин. — С этими заморочками уже суеверным становлюсь. Будет день, будет и песня. Возможно, придется форсировать события — брать этого типа, допрашивать с применением спецсредств, и пусть эти гниды поют на весь мир свою надоевшую песню о кровавом КГБ… Так, мы с Марией Сергеевной остаток дня работаем по данному направлению, остальные… вам же есть чем заняться? Уже нашли человека, с которым встречалась Шатрова? Отработали ее контакты на службе и в свободное время? Работаем, товарищи, приближаем, как можем, день победы…

Сотрудники выходили из кабинета, озадаченно переглядывались. Закрылась дверь. Мария, склонив головку, с интересом наблюдала за начальником — как въедливый психолог за интересным клиентом. Павел открыл рот, чтобы высказать ценную мысль. Мария приложила палец к губам. Береженого, как говорится. У стен могут быть уши — даже в этом священном и неприкасаемом месте. Потом кивком подала знак: на выход, товарищ подполковник.

В последующие полчаса в кабинете поработали специалисты. Никаких клопов, жучков и прочих насекомых не нашли. Но должны были убедиться, что они отсутствуют. Состояние — мерзкое, словно сам кого-то предавал. Позвонил Карский, сообщил, что сидит в архиве и в отдел уже не вернется. Забежал ненадолго Костя Балабанюк, порылся в столе и убежал, поведав, что свидетели видели, как собеседник Шатровой садился в машину, но, хоть тресни, не запомнили ни марку, ни цвет. Почему современные девушки так технически безграмотны?

Перед окончанием рабочего дня позвонил Кучевой, передал горячий привет бездельникам, сидящим в управлении. У Шатровой имелся тайный воздыхатель. Предположительно, женатый чиновник из Министерства среднего машиностроения. Фигура засекреченная, но не исключено, что этот тип забежит на похороны, которые состоятся через пару дней. Можно понаблюдать. Тело из морга заберет троюродная «вода на киселе», которая завтра по такому случаю прилетит из Тюмени.

Заканчивался рабочий день. Поступали сообщения от наружки. Работали наиболее опытные, съевшие собаку на своем деле. Мария подсела ближе, пристроила на секретных документах стакан с чаем в подстаканнике. Глаза азартно поблескивали.

— Это Овчаренко, — отчитался сотрудник Седьмого управления. — Мой объект позвонил из таксофона из переулка вблизи площади трех вокзалов. Разговаривал минуты две. Перед этим вел себя нервно, кусал губы, озирался. Разговор продолжался минуты две. Объект покинул будку, заспешил к Ярославскому вокзалу. В его поведении проявлялась нервозность. За ним пошел Глушков, с ним поддерживаем связь по рации… Минуту подождите, товарищ подполковник, Глушков прорывается через эфир… — Овчаренко вернулся на линию через полминуты. — Вы здесь, товарищ подполковник? Хорошо. Обстановка следующая. Объект купил билет на пригородный поезд до Шаргина. Отправление электрички через двадцать минут. Сейчас он мнется под виадуком, о чем-то думает. До Шаргино ехать около часа. Там небольшой рабочий поселок, частный сектор, больше ничего нет. Вы, конечно, понимаете, что это может ничего не значить… И еще, если вам интересно, я слышал разговоры наших остальных людей — пасущих двух других. У них ничего не происходит. Один объект уже дома. Перед тем как зайти в подъезд, поговорил с соседкой — та выгуливала внучку. Другой объект забежал в гастроном, сейчас стоит в очереди за выброшенной колбасой…

Потрясающий советский новояз. «Выкинуть колбасу» и «выбросить колбасу» — диаметрально разные понятия.

— Мы будем в Шаргине через час с копейками, — Павел мельком глянул на часы. — Встанем в стороне от остановочной платформы. Постоянно находитесь на связи. Если он взял билет до Шаргина, то совсем необязательно, что выйдет именно там

Он опустил на рычаг телефонную трубку, медленно поднял голову. Мария таращилась на него во все глаза, забыла про свой чай.

— Овчаренко звонил, — тихо поведал Аверин. — Такие вот дела, Мария Сергеевна. Надо ехать в Шаргино.

— Вот черт… — Она шумно выдохнула. — Кто бы мог подумать… Подожди, а зачем ему ехать в такую даль? Можно было позвонить, предупредить, что он, собственно, и сделал…

— Не знаю, — покачал головой Аверин. — Видимо, требуется личная встреча. По коням, Мария Сергеевна? Тебя же бессмысленно отговаривать?

Несколько раз включали сирену, чтобы пробиться через заторы. Водитель Мухин — коренастый молчаливый малый — сноровисто вертел баранку дежурной «Волги». Пару раз ругнулся, когда непонятливые водители пытались проскочить перед носом. Бормотал: «Совсем народ страх потерял, ни в грош нас не ставит…» За Кольцевой стало легче, летели на всех парусах. Через двадцать километров ушли с шоссе, затряслись по «условно» асфальтовой дороге. Понервничали пару минут у переезда, но вроде успели, встали на окраине поселка за будкой местного «станционного смотрителя». Тут же оживилась система «Алтай».

— С прибытием, товарищ подполковник. Это Овчаренко. Вижу вас, стою за барачным строением, что слева от вас. Электричка ушла несколько минут назад — она сегодня шла по графику. Глушков сопровождал в вагоне фигуранта. Тот действительно вышел в Шаргине и сразу заспешил в поселок. Глушков его пасет. А я здесь, вас жду. Отключаюсь, товарищ подполковник, у меня вторая линия…

Овчаренко перезвонил через пару минут. Павел курил на улице и делал вид, что спокоен, как удав. Мария съежилась на заднем сиденье, смотрела волчонком.

— Липовая, 12, товарищ подполковник, — отчитался Овчаренко. — Это за мостиком. Место уединенное, окраина леса, какой-то прудик. Глушкову кажется, что в доме есть еще кто-то. Но это не точно. Я тоже выдвигаюсь, давайте рассредоточимся…

От волнения учащалось дыхание. Все это могло ничего не значить («Ложный вызов», — натужно пошутила Мария). Но он чувствовал, что это не просто так. Проезжая часть в поселке, похоже, никогда не пересыхала. Шли по аварийному дощатому тротуару, мимо покосившихся оград, гусей с утками, глухо рычащих собак. Час езды от столицы, а такая непроходимая глухомань. В Сибири, ей-богу, лучше! Мостик, заросли ивняка, прорезаемые тропкой. Овчаренко — жилистый, невысокий — догнал компанию, когда она покинула заросли. Из-за деревьев разглядывали дом — скромный, с синими наличниками на окнах. Крыльцо обвивал хмель, вокруг которого обильно вились летающие насекомые.

— Пойдемте, товарищи, только не забудьте пригнуться, — прошептал Овчаренко. — За кустами нас не заметят. Глушков где-то справа.

Внушительная компания подобралась — пятеро, включая Мухина. Люди перебегали вдоль заросшей крапивой ограды, уходили за угол. Второй сотрудник — того же возраста, комплекции, только лицо другое — стоял за развесистым деревом. Подал знак ладонью: садись.

— Товарищ подполковник, с обратной стороны, похоже, проселочная дорога. Понятия не имею, куда она ведет. Может вести в соседнюю деревню с выездом на большую трассу. Кто-то прибыл, машина стоит на той стороне, но ни хрена не видно сквозь все эти дебри. Могу туда пробраться, если не возражаете, гляну, что за машина.

Павел не успел отозваться. Глухо завелся двигатель, машина отъехала от дома. Там высились деревья, между ними и петляла дорога. Павел дернулся. Какого черта? Лезть через эти дебри — а какой смысл? Тот уже далеко.

Поморщился Глушков — надо же, какой конфуз.

— Не страшно, Павел Андреевич, — зашептала Мария. — Пусть валит на все четыре, мы все равно узнаем, кто это был. Лишь бы этот черт остался в доме. Пусть и вместе уехали — все равно его возьмем, не сегодня, так завтра, не отвертится… Что в планах, мужчины? Идем в дом? Или здесь посидим, пока он в обратную дорогу не намылится?

«А если не намылится — по причине того, что уехал со своим работодателем?» Аверин скрипнул зубами, двинулся к калитке, укрытой за цветущим вьюном. Пригибаться не было смысла. Преступник вряд ли вооружен. В личное время носить оружие запрещается. Даже в рабочее — далеко не всегда.

Он распахнул калитку, ступил на дорожку, мощенную бетонной плиткой. Участок какой-то странный — местами прополот, все остальное заросло полынью и крапивой. Домик смотрелся неважно, но, в принципе, домик как домик. Вся страна застроена такими избами. Он поднялся на крыльцо, по привычке ступая на цыпочках. Дверь не заперта, обозначилась щель. Подал знак замереть, прислушался. В доме кто-то был, поскольку скрипели половицы. Попался, который кусался! Он распахнул дверь, вошел широким шагом, вытягивая из кобуры ПМ. Зачем все это? До сих пор преследовало чувство, будто совершает что-то гадкое. Может, ошибка? Мужчина что-то перекладывал в сумочке с длинной лямкой. Она лежала на продавленном диване, он сидел рядом. Вскочил, услышав шум, застыл как изваяние.

— Добрый вечер, Константин, — поздоровался Аверин. — Не закончил еще свои дела?

Балабанюк смертельно побледнел, глаза округлились, став по полтиннику. Он не мог выйти из ступора, все случилось внезапно, стоял, как одинокий тополь, тщетно пытался улыбнуться.

— Товарищ подполковник, а вы здесь как… — парень закашлялся.

— Твоими молитвами, Константин. Давай рассказывай, что здесь делаешь? Товарищ-то твой вроде уехал, нет?

— Товарищ? Какой товарищ… — Глаза старлея затравленно метались. Вошла Мария, встала рядом с Авериным, пристально смотрела предателю в глаза. То, что им является Балабанюк, могли представить в последнюю очередь. Овчаренко подошел к раскрытому окну, выглянул наружу. Глушков отправился к задней двери — выяснять, что там с дорогой. «А ведь сообщник не в курсе, что мы накрыли Балабанюка, — подумал Аверин. — И это неплохо».

— Да что происходит, товарищ подполковник? — Константин, как зачарованный, смотрел на пистолет. — Это ошибка, товарищ подполковник, вы все неправильно поняли… Мы же вместе работаем, я никогда, я честный человек, вы же знаете… Мы с женой сняли в мае этот дом — ну, на лето, как дачу, чтобы приезжать на выходные, отдыхать от города… Это правда, хоть у кого спросите… Несколько раз приезжали, Настя тут что-то делала, траву дергала… Сегодня заехал, чтобы посмотреть, как тут дела…

— Ладно, не свисти. Перся в такую даль, чтобы посмотреть, как тут дела. Честный человек, говоришь, Константин? А предателем по совместительству устроился?

— Товарищ подполковник, вы что такое говорите… — Балабанюк неудержимо зеленел. Аверин подошел ближе — Константин попятился. Павел аккуратно взял с дивана сумочку, расстегнул молнию, извлек полиэтиленовый пакет, который недавно разворачивали. Снова развернул. Под пленкой находилась оберточная бумага, внутри — пачка 25-рублевых купюр. Довольно плотная. Он показал деньги присутствующим. Присвистнул Овчаренко. Глухо выругался здоровяк Мухин.

— Вот же сука…

— Сколько здесь, Константин? Тысяча с хвостиком? Неслабо так — чтобы поставить на ноги молодую семью. Не первые, поди? Признайся, где хранишь потом и кровью заработанную наличность?

— Настя знает? — глухо поинтересовалась Мария. — Что-то подсказывает, что нет. Девушка правильная, комсомолка, в библиотеке работает.

На Константина было страшно смотреть. Такая мука в перекошенном лице только перед расстрелом бывает. Он вдруг отпрыгнул в сторону, бросился к окну, оттолкнув Овчаренко! Что-то не позволило выстрелить. Овчаренко не ожидал, ударился плечом о стену, вскрикнул. Бросился Мухин, оказавшийся неподалеку, выбросил руку, чтобы схватить беглеца за шиворот, но тот увернулся, перевалился через низкий подоконник — и рухнул в заросли полыни! Вот только этого им сейчас и не хватало! Павел подбежал к окну. Нет, все нормально. Снаружи доносились зычные звуки ударов. Глушков оказался в том месте и в то время.

— Товарищ подполковник, это не вы потеряли? — прозвучал насмешливый голос.

Балабанюк стонал, стоя на коленях, одной рукой держался за живот, другой упирался в землю. Рядом мялся Глушков, удивленно поглядывал на свой кулак — мол, что это с ним? Может, не стоило? Может, и не стоило. Но что-то подсказывало обратное. Все происходящее казалось сном, лишенным рациональности. Константин приподнялся, глаза затравленно шныряли. И вдруг дернулся, прыгнул в крапиву! Глушков опять успел среагировать, бросился наперерез, провел подсечку. Балабанюк изобразил в воздухе тройной тулуп, повалился лицом в жгучие заросли. Он выл от страха и боли, давился слезами. Аверин перевалился через подоконник, галантно помог выбраться Марии. Та справилась бы и самостоятельно, но приняла помощь. В этот момент Балабанюк предпринял третью попытку сбежать — сделал кувырок в канаву, оттолкнулся пяткой, возомнив себя птицей! Глушков догнал его в три прыжка, повалил на землю, сам изрезался крапивой, да еще и получил пяткой в плечо. Он вскочил на колени, стал ожесточенно бить предателя по лицу — не вынесла душа! Балабанюк пытался сопротивляться, мотал головой, брызнула кровь из разбитой губы.

— Стоп, антракт! — воскликнул Павел. И Глушков застыл с занесенным кулаком.

— Виноват, товарищ подполковник, — проворчал он, вставая с колен. — Но была очевидная попытка к бегству. Я должен был реагировать.

— Ты среагировал, спасибо. Ты же не болтун, Глушков? Информация о случившемся — не для общего пользования. Ни коллегам, ни жене, ни брату со сватом — ни одной живой душе.

— Понимаю, товарищ подполковник, — кивнул сотрудник, потирая ушибленный кулак. — Я — могила. Думаете, впервые буду могилой?

— Это касается всех присутствующих, — Аверин смерил коллег строгим взглядом. Овчаренко и Мухин тоже вылезли наружу. О существовании дверей почему-то забыли. Коллеги кивали — не столь уж бестолковые, помнят, где работают.

— Слушай, командир, а что такое «гроб жизни»? — глухо спросила Мария, пихнув его локтем.

— В каком это смысле? — не понял Аверин.

— Ну говорят, когда божатся, — буду верен, дескать, по гроб жизни. Или обязан по гроб жизни. Что такое «гроб жизни»?

— Потрясающе, товарищ майор, — покачал головой Павел, — это все, что вас волнует в такой щекотливый момент?

— Да нет же, в такой момент меня многое волнует, — пробормотала Мария. — Но и это тоже…

Всем присутствующим было не по себе. Происходило то, что не должно происходить. Балабанюк утратил боевой пыл, стоял, пошатываясь, опустив руки. Кожа побелела, грязь на щеках смешалась со слезами. «Детский сад какой-то, — мелькнула мысль. — Он хоть отдает себе отчет, что натворил?.. Во что превращается некогда грозный Комитет?» Он подошел ближе. Балабанюк напрягся, страх заметался в глазах.

— Не бойся, Константин, бить не буду. Если сам, конечно, не попросишь. С кем встречался? Быстро говори! В глаза смотри!

Предатель затрясся, стрельнул заплаканными глазками.

— Его фамилия Харрингтон, товарищ подполковник… Юджин Харрингтон, сотрудник консульского отдела британского посольства… Он так представился… Показывал документы, вроде настоящие…

— Понятно. И деньги, на которые ты обменял Родину, вполне себе настоящие. Поправь меня, Константин, если я неправ. Ты сообщил этому джентльмену ложную информацию о том, что мы вышли на его след и он находится под наблюдением? А личная встреча потребовалась для передачи денег? Кабы не это, зачем тащиться в такую даль, на дачку, где ты все равно не живешь? Хватило бы звонка из телефона-автомата.

— Да, это так, — прошептал Балабанюк, опустив голову. — Там есть дорога, с нее можно подъехать к задворкам участка… Подождите, товарищ подполковник… — Балабанюк как-то напрягся, быстро глянул в глаза. — Почему вы говорите, что информация… ложная?

— Во-первых, Балабанюк, — назидательно сказал Аверин, — «товарища подполковника» для тебя больше нет. Учись выражаться правильно — «гражданин подполковник». Звучит похоже, но это две большие разницы. Во-вторых, ты так ничего и не понял? Обвели тебя вокруг пальца, Константин. А ты и клюнул, потому что опыта у тебя маловато и интуиции нет. Имелось предположение, что в группе крыса, вот и решили поиграть. Не знали мы никакого Харрингтона, но ты же восполнишь наши пробелы в знаниях?

Балабанюк окончательно сник, стал покрываться какой-то мучнистой «крупой». Досадно, вестимо.

— Ладно, Константин, успеем еще поговорить. Мухин, Овчаренко, дуйте за машинами — одна нога здесь, другая там. Не будем светиться в поселке. Константин, ты же не собираешься отягощать свою участь? Давай-ка, дружок, ложись на землю и сделай руки за голову. Мы хоть покурим спокойно.

Двое удалились. Мария переводила задумчивый взгляд с начальника на его бывшего подчиненного. Тот опустился на колени, лег на живот и пристроил дрожащие руки на затылке. Павел закурил — это было крайне необходимо. Дурной пример оказался заразителен, Глушков зашарил по карманам. Балабанюк сохранял неподвижность, только плечи и колени подрагивали. Павел посматривал на него с толикой недоверчивости — странно, он думал, что предатель другой человек…

Три часа спустя недоумение не притупилось, он смотрел сквозь поляризованное стекло. Помещения имели повышенную звукоизоляцию. Балабанюк сидел за столом в боксе для допросов, страдал от страха и безысходности. Мебель в помещении отсутствовала — только то, что нужно для продуктивных бесед. Задержанный был бледен, как отсыревшая штукатурка, постарел на десять лет. Он уже все понял, осознал, но еще не смирился. Как-то конвульсивно вздрагивал, ощупывал себя — может, сон? Синяк под глазом расплылся, занял половину лица. Несколько минут назад из помещения вышел генерал Зимин, проследовал мимо по коридору, в смежную комнату заходить не стал, спешил. Видно, назрела необходимость приложиться к бутылочке с коньяком. Чем еще успокоить нервы? В комнате с задержанным он провел не больше пяти минут. Почти не разговаривали. Григорий Александрович сверлил предателя колючими глазами, а тот ерзал и готов был провалиться сквозь землю.

Павел очнулся, оторвал взгляд от стекла. Майор Кучевой отвел глаза. Он был сегодня непривычно тих, словно чувствовал за собой вину. Угрюмо, исподлобья смотрел на начальника капитан Карский.

— Что? — не выдержал Павел.

— Ничего, — буркнул коллега. — Удивлен ты, товарищ подполковник. Мы все удивлены, но ты больше всех. Признайся, думал, это буду я? Да не отнекивайся, я же не дурак. Не хочешь мне признаться — так хоть себе признайся.

— Извини, — проворчал Аверин.

— А в самом деле, почему не Карский? — гнул свою линию капитан. — Чего мне обижаться? Первый подозреваемый, так сказать. В партии не состоит, даже в кандидаты не рвется, собрания и политинформации не посещает, в общественной жизни не участвует. И вообще аморальный тип — живет сам по себе, любит общаться с женщинами, поди разберись, что у него в голове. Зарплаты ведь на баб не хватит, а вдруг он еще на скачках заключает ставки, подпольный катран посещает, задолжал кому…

— Хватит! — повысил голос Аверин. — Сказал же, извини, был не прав. Перед строем извинения принести и покаяться? Все, сидите тут и слушайте, а я пойду, с нашим другом пообщаюсь. — Он резко поднялся, едва не опрокинув стул, забрал со стола папку и вышел, стараясь не смотреть людям в глаза. Четыре шага до соседней двери, вошел в бокс для допросов. Балабанюк вздрогнул, втянул голову в плечи. Павел сел напротив, развернул к себе абажур лампы, стал заполнять шапку протокола. Балабанюк заволновался, задышал неровно. Ранка в уголке губ давно зарубцевалась, некрасиво выпятилась.

— Товарищ подполковник… Прошу прощения, гра…

— Помолчите, задержанный, — бросил Аверин. — Еще наговоритесь, время будет.

Он начинал допрос вполне официально, с соблюдением формальностей, поставил в известность, что это предварительная беседа, далее Балабанюк будет общаться со специально назначенными следователями. Имя, фамилия, год рождения, место жительства, состав семьи… Потом надоело, бросил ручку, откинулся на спинку стула.

— Ну что, молодой да ранний, а ты быстро соориентировался в меняющемся мире, молодец… Отдаем, кстати, должное, Константин, тебя не раскусили, мог бы и дальше заниматься подрывной деятельностью, кабы не хитрость. Здесь ты, конечно, поспешил, принял непродуманное решение. Не хватает тебе сообразительности. Да что тут говорить…

— Павел Андреевич, это бес меня попутал, я не предатель… — пробормотал Балабанюк. — Вы же знаете меня…

— Конечно, Костик, ты просто решил подработать на МИ–6. Обычное дело, с кем не бывает, там такие же люди… Действительно, какой из тебя предатель? В государственные секреты не посвящен, с оборонкой не связан, планы партии и правительства тебе неизвестны. Единственное, что можешь, — посвящать наших врагов в наши ближайшие планы, докладывать об успехах или неудачах расследования, ставить в известность, на кого мы вышли или собираемся выйти. Ерунда, в общем. Но кто на что учился. Твоя «пустяшная» деятельность, Константин, стоила нам колоссального ущерба. Ты и сам понимаешь, не глупец же.

— Павел Андреевич, я не хотел… — Предатель снова вел себя как кисейная барышня. — Я, наверное, не отдавал отчет своим действиям, не вполне осознавал…

— Внес свой вклад в перестройку и ускорение, — кивнул Аверин. — Но как-то чересчур, согласен?

— Деньги были нужны… Настя всю плешь проела — мол, с твоей зарплатой скоро по миру пойдем… Мечтает о машине, о кооперативной квартире… Как, говорит, детей заводить будем, если живем где-то в Бабушкине у черта на рогах, маленькая комната в коммунальной квартире… Ясно дала понять, что если я не поднимусь на ноги, то просто уйдет от меня, найдет другого — состоятельного и обеспеченного…

— Настя во всем виновата, — хмыкнул Аверин. — Но что-то подсказывает, что это не она толкнула тебя на скользкую дорожку. И не знает она ни о чем. А узнает — в ужас придет и без вещей к маме убежит. Все живут, Константин, как-то выкручиваются, находят решение — в рамках действующего законодательства, разумеется. И только ты сообразил поступить радикально. Накопил на квартиру? Понимаешь теперь, что будет дальше? А с Настей что будет? Еще ведь придется доказать, что ты ее не посвящал в аспекты своей «подработки» — а то пойдет за пособничество и покрывательство.

— Да не знала Настюха ни о чем, клянусь, Павел Андреевич… — застонал Балабанюк. — Честное комсомольское, не знала… Не решился ей сказать… Просто денег стал давать больше — мол, нам теперь ежемесячные премии выплачивают — ну, чтобы подобрела…

— А основную сумму держал в заначке, — резюмировал Аверин. — В кооператив-то еще не вступил с первым взносом? Ладно, Балабанюк, хватит лирики. О своих деяниях во всех подробностях сообщишь следователю. Будешь что-то утаивать — только хуже сделаешь. У меня свои вопросы. Харрингтон уехал до того, как мы вошли к тебе на дачку. То есть он не в курсе, что тебя закрыли? Или мы что-то не знаем о вашей системе связи?

— Видимо, не в курсе, — сокрушенно вздохнул Константин. — Откуда ему знать? Я ведь сообщил, что под колпаком он, а не я… Мы не связываемся каждый день… Если ему что-то нужно, он может позвонить домой — в нашей коммуналке есть городской телефон. Если трубку снимаю не я, говорит, что беспокоят с работы — у него безупречный русский…

— Но вчера ты как-то его предупредил.

— Да, есть номер для связи, там отзывается какая-то женщина, выслушивает информацию, а затем передает ее Харрингтону — не имею представления, каким образом. Она сообщила, что имеет ко мне встречное сообщение. «Вагриус»… то есть Харрингтон, подъедет вечером на дачу…

— Диктуй. — Павел записал озвученный номер. Пусть другие разбираются по указанию Зимина, лично у него другие дела.

— Что знаешь о лаборатории, предположительно связанной с Институтом мозга?

— Ничего… Серьезно, Павел Андреевич, ничего не знаю, я правду говорю. С чего бы им посвящать меня в эти секреты?

— Каким образом избавились от Шатровой? Что не так с ее самоубийством?

— Павел Андреевич, поверьте, я об этом ничего не знаю…

— Но это ты сообщил Харрингтону о нашем интересе к Шатровой? Можешь не запираться, Константин, по глазам вижу, что это ты.

— Виноват, Павел Андреевич… — Арестант понурил повинную голову. Зачесался кулак, возникло острое желание закончить начатое Глушковым.

— И по Ильинскому ты, разумеется, сливал информацию — с самого первого дня сливал. Благодаря тебе нашим врагам и удалось вывезти его из страны. Нас победили в этом сражении, нанеся колоссальный урон. Ты хоть понимаешь это? Последствия придется расхлебывать много лет. И это по твоей милости, Константин.

Кровь отхлынула от лица, Балабанюк смертельно побледнел. Дошло, слава богу. Хоть будет понимать, за что ставят к стенке.

— А я еще стыдился, что подозреваю своих, — признался Павел. — Ненавидел себя за это. Как можно подозревать людей, с которыми работаешь плечо к плечу? И когда напали на нас, чтобы отбить Ильинского — только Карский вел себя ни рыба ни мясо. Ты же активничал налево и направо. Бросился с голыми руками на вооруженного преступника, потом палил вдогонку. Молодец. Но если вспомнить — ну пожертвовал животом. Больно, но проходяще. Эти люди ведь знали, что тебе не стоит причинять большого вреда? И палил ты по машине несерьезно — если попадал, то в бампер, что не причиняло серьезного вреда… Давай, Константин, краткими тезисами: как дошел до такой жизни?

Преступник каялся, и казалось, что делает это искренне. Забыл, что статья за измену Родине — не та, где применяется снисхождение. Константин действительно крупно проигрался на скачках! Дело было в отпуске, который у него выпал, как водится, в октябре. Ни на пляж сходить, ни на лыжах покататься. Настя получала копейки у себя в библиотеке, зарплата старшего лейтенанта госбезопасности тоже не блистала. Много денег уходило на больную маму Насти. Лучше бы он прикончил старушку, чем продал Родину! Нашептали добрые люди, как можно за полчаса утроить любую сумму. Мол, первым именно сегодня по щучьему велению придет жеребец Хорват. Эти люди были неплохие психологи, умели убеждать. Поставил все отпускные, проиграл. Первой пришла кобылка по имени Анфиса. «Психологи» пропали. Заливал беду в какой-то забегаловке на Беговой улице — в окрестностях Московского центрального ипподрома. Сам непьющий, но сегодня взял сто пятьдесят водки, тянул, боясь идти домой. Попытка заработать обернулась полным разгромом. Из тумана материализовался приветливый товарищ с кружкой пива — хорошо одетый, понятливый, компанейский. Слово за слово, выпили, разговорились. Этот тип тоже умел втираться в доверие. В голове уже шуршало от выпитого. Откуда ни возьмись, появились триста рублей в почтовом конверте. За что? Да ни за что, сочувствия ради. Есть еще двести, если товарищ выслушает. Ведь это хорошая сделка — получить деньжат только за то, чтобы послушать? Подумав, Константин согласился, выслушал. Услышанное решительно не понравилось, гневно отверг. Полез в карман, чтобы вернуть грязные деньги. «О нет, товарищ, возвращать не надо, — лучезарно улыбался незнакомец. — Вы меня выслушали, значит, заработали. Всего вам доброго». На всякий случай незнакомец оставил контактный номер, пожелал удачи, сообщил, что, если что, у него есть еще двести рублей за «просто послушать». Настя удивилась, когда он дома достал наличность, глаза заблестели. Премия вдогонку к отпускным? Вечер был отличный, ночь — еще лучше. Утром начался нервный зуд, достал бумажку с номером. Завербовать молодого сотрудника КГБ оказалось проще, чем снять проститутку на трассе! С этого и началось падение старшего лейтенанта госбезопасности. Хорошие деньги за казалось бы пустяковые сведения — кому это навредит? А может, и прав этот человек и он вносит посильную лепту в освобождение многострадального народа? Ведь правда, Гражданская война, Отечественная, люди гибли не просто миллионами — десятками миллионов! Разве стоят какие-то идеалы таких жертв? И голод был, и жестокие репрессии 30-х годов, фабриковались дела космополитов, врачей-убийц, бесконечных врагов Советской власти, которые неведомо откуда брались…

В подобных историях Аверина всегда удивляло одно. Ладно, Советский Союз не идеален. Было много темных и даже грязных страниц, угнетение человека государством, несправедливость, неустроенность, отсутствие всего, что можно представить, невозможность развернуться инициативному уму. Отцы-основатели не все продумали и не просчитали последствия, прежде чем идти на грандиозный эксперимент. Но с чего все эти наивные люди взяли, что на Западе все хорошо, безоблачно и их там ждут с распростертыми объятиями? Западные демократии — не такие уж демократии, если говорить о власти народа. Мир наживы и чистогана, звериный оскал империализма — не выдумка завистливых коммунистов. Устроенность, благополучие граждан — понятия относительные. Да, магазины ломятся, но и в СССР никто не голодает — давно прошли те времена. Знаменитый парадокс Советского Союза: в магазинах нет ничего, но в домах есть все. Те же спецслужбы, следящие за каждым шагом людей, применяющие незаконные методы и устраняющие неугодных. Ни в какой стране мира спецслужбы не блюдут закон, разве что номинально. Во главе угла всегда — пресловутая государственная безопасность, позволяющая творить любой беспредел. Конкретный человек никому не интересен. Он одинок в этом мире тотального благополучия, он никто. Человеку наобещают с три короба, выжмут из него все соки и вышвырнут на мусорку. Даже своих не всегда вытаскивают, что уж говорить о таких, как Балабанюк. Впечатлился, поди, как британцы вытаскивали своего Ильинского — используя фантазию, воображение и полное пренебрежение к советским законам. Думает, что и его так вытащат. Чушь, никому он не нужен. Потерян, да и хрен с ним. А Ильинский британским покровителям нужен, и в этом вся разница. Интересно посмотреть, в какой нищете будет прозябать на Западе господин Ильинский, когда его используют по полной. Или не будет прозябать — попадет под «случайную» машину, съест что-нибудь несъедобное вроде яда…

— Знаешь кого-то еще — из завербованных или иностранцев, занимающихся шпионажем?

Балабанюк в ужасе замотал головой. Разумеется, не знал. Информация не из тех, что расходятся в народе. Но мог что-то видеть, слышать, стать невольным свидетелем. Факт случайности в нелегкой шпионской жизни недооценивать нельзя.

— А ты подумай, Константин, время будет. Любая информация — даже та, что выглядит бесполезной. Ладно, в истории твоей вербовки нет ничего нового — нашли очередного дурачка. Мы с тобой еще поговорим. На чем, кстати, ездит Харрингтон?

— У него синий «Ситроен» — не новый, угловатый, чем-то на нашу «Волгу» похож… А еще он однажды приезжал на салатного цвета «Жигулях» третьей модели — на этой машине, в отличие от предыдущей, номера не дипломатические. Цифры не запоминающиеся — 743 или 473, не помню…

— Характерные приметы «Жигулей» имеются?

— Кто-то в зад ему недавно долбанулся, — вздохнул Константин. — Багажник повело. Не сильно, но заметно. Ерунда, в общем, повреждение, которое ни на что не влияет… Еще сетовал в шутку, что в нашей стране невозможно что-то отремонтировать, если нет блата. Теперь, мол, приходится к девушкам передом поворачиваться. Гаишники дважды останавливали, затылки жезлами чесали. Штрафовать иностранца, конечно, не стали, но убедительно рекомендовали починить машину.

— Благодарю, Константин, думаю, информация пригодится. Держи бумагу, ручку. — Павел выложил на стол несколько чистых листов. — И пиши сочинение на вольную тему — как ты поработал на британскую разведку. Только сочиняй поменьше. Попытайся вспомнить все, договорились? У тебя сутки, проведи их продуктивно. Кончится бумага или паста в ручке — зови конвоира. Ну бывай, не кашляй. Сейчас тебя отведут в камеру.

— Подождите, Павел Андреевич. — Балабанюк кусал губы, делал страдальческую мину. — Меня… расстреляют?

— Нет, Константин, государство тебя по головке погладит и выдаст кооперативную квартиру с «Волгой» последней модели. Вот какого черта ты у меня это спрашиваешь? Забыл, где работал? Не знаешь, чем чреваты подобные поступки? Ладно бы сам сдался, пришел с повинной — так и так. Но нет, вылавливать пришлось, тратя государственные время и деньги. Ты еще сбежать пытался, в драку бросился. Твоя вина, приятель, отягощается тем, что ты сотрудник органов, сам обязан защищать государственные секреты. Но все, знаешь ли, бывает, — решил он подсластить пилюлю. — Вдруг разжалобишь наш суд — например, искренним покаянием и продуктивным сотрудничеством со следствием? Так что пишите, Константин, пишите. — Он поднялся и вышел из комнаты, не глядя на сломленное существо.

Генерал Зимин был непривычно тих, смотрел на подчиненных с выражением: лучше бы вы дальше шли. Но что случилось, то случилось. Две новости, одна плохая, другая хорошая. С какой начать? Хорошая — крысу поймали. Плохая — что сами же ее вырастили и ввели в круг посвященных. Полвека назад за такие вещи расстреляли бы половину этажа, а вторую половину отправили бы кормить сибирских комаров. От убийственного разноса спасало, видимо, понимание того, что предателя проворонили не только подчиненные, но и он, генерал Зимин…

— Последствия не заставят себя ждать, товарищи офицеры, — мрачно объявил генерал, — и достанется в той или иной степени всем. Но закончить дело нам, надеюсь, дадут. Ладно, выявили крота — и хорошо. Благодарность объявлять не буду, но одобряю.

— Ее одобряйте, Григорий Александрович, — кивнул Павел на скромно помалкивающую Марию. — Идея операции исходила от майора Погодиной. Также она принимала непосредственное участие в ее реализации.

— Понятно, — прокряхтел Зимин. — Так и думал, что женщины однажды нас всех победят. Снова эта Погодина… Слушай, Аверин, — встрепенулся Зимин, — а давай дадим ей звание подполковника и назначим главой отдела? А тебе присвоим внеочередное звание — майор. Нет… капитан.

— Я не возражаю, Григорий Александрович, — скромно произнесла Мария.

— И даже я, — поддакнул Павел. — Но предлагаю рассмотреть эту революционную идею позднее — после того, как закончим дело и нас всех уволят по причине пребывания в наших рядах крота.

— Согласен, — кивнул Зимин. — Коней на переправе не меняют. Что по Харрингтону? С вашей легкой руки он осведомлен, что его пасут органы. Хотя ведь это неправда?

— Неправда, — подтвердил Аверин. — Это была наживка для крота. Мы даже имени такого не знали — Харрингтон.

— И как вы собрались его выслеживать? Он же носа из посольства не высунет. А если высунет, то исключительно ради невинной прогулки по Москве.

— Я вам больше скажу, товарищ генерал-лейтенант. Скоро он узнает, что мы взяли его агента, и насторожится еще больше. Но работа есть работа, и он должен ее выполнять. Думаю, он учитывал, что нам станет известно его имя, и уже что-то придумал. Искомая лаборатория существует, он с ней связан, и эта связь не должна прерываться, поскольку дело важное. На эту тему был завязан Ильинский, к ней имела отношение Шатрова. Наши противники приложили большие усилия, чтобы вытащить Ильинского. Хитроумно избавились от Шатровой, которая уже была у нас в руках. Неужели Харрингтона остановит то, что мы можем его пасти?

— Ну допустим. Что вам требуется?

— Как обычно. Ресурсы. И побольше. Люди, транспорт, средства связи. На Софийской набережной традиционно наши люди, и особо не скрываются, ведут наблюдение за посольством и его сотрудниками. Пока справляются — особых телодвижений не отмечено. Есть информация, что Харрингтон простыл — коварный русский ветер вдоль Москвы-реки. Кто его знает, может, и простыл. В посольскую лечебницу он точно обращался, и, по свидетельству Балабанюка, Харрингтон покашливал и жаловался на «проклятые рудники». Но надо быть всем наготове, люди должны дежурить и днем и ночью, при этом, по возможности, не вызывать подозрений.

— Это как? — не поняла Мария. — Притвориться пионерским отрядом? Прошу прощения, товарищ генерал-лейтенант…

— Ладно, карты вам в руки, — произнес Зимин. — Что-нибудь придумаете. Ступайте работать. Будут вам и люди, и машины, и высочайшее благословение…

В течение последующей пары дней сотрудник консульского отдела Юджин Харрингтон посольство не покидал — даже в замаскированном виде. В понедельник началась активность. Он покинул здание на Софийской площади, прогулялся по городу. Погода была идеальная — спала жара, солнце пряталось за перистыми облачками, периодически выглядывая. Дул приятный летний ветерок. Объекту было 35 лет, темноволосый, статный, с аккуратными усиками — внешним видом он смутно напоминал «мушкетера» Боярского. Легкий парусиновый костюм сидел на нем как влитой. На Софийской набережной ничего не изменилось, экипажи ГАИ, патрульно-постовой службы, кое-где — неприметные машины с тружениками 7-го Управления КГБ. Всех этих людей Харрингтон знал как облупленных, разве что не здоровался. Дополнительные силы в глаза не бросались. Харрингтон постоял у парапета, поулыбался смешливым девушкам с общими тетрадками — они сидели на лавочке и учили конспекты, проводили взглядами видного мужчину. Зачем учить конспекты в начале августа — вопрос интересный. Может быть, заочницы или вечерницы. Затем, как настоящий джентльмен, помог молодой мамочке перетащить коляску через бордюр. Он вышел из парка, дошел до остановки общественного транспорта и сел в троллейбус. Был разгар рабочего дня, пассажиры с подножек не падали. Британец проехал несколько остановок, вышел в центре. Раньше эта улица называлась Охотный Ряд, здесь охотники торговали дичью, а сейчас это была красивая улица, упиралась в Кремль — святое место для каждого советского человека. Харрингтон заглянул в «Детский мир», при этом непонятно, что хотел, возможно, оценить популярный лозунг «Все лучшее — детям!». Погулял вдоль прилавков, снисходительно усмехаясь, оценил интерьеры магазина. Вышел, посидел у фонтана перед Большим театром. Британец не курил, никотин ему заменяла жевательная резинка, которую он потреблял пачками. Далее Харрингтон проследовал мимо здания Госплана, вышел к задней стороне Кремля, повернул зачем-то к Могиле Неизвестного Солдата. Согласно поступившей информации, отец британца участвовал во Второй мировой войне и даже встречался с советскими солдатами на Эльбе. Он походил по скверу, обогнул Кремлевскую стену, вышел на Красную площадь к Мавзолею. В святилище тянулась очередь из гостей и жителей столицы. Харрингтон ее проигнорировал, прошелся по площади. Он был здесь явно не впервые. У невидимой наружки создалось впечатление, что больше всего его заинтересовала брусчатка. В принципе, ничего удивительного. Площадь замостили в 1930 году — уникальным камнем габбро-диабазом, трудно добываемой глубинной вулканической породой повышенной прочности. Сколько танков и ракетных комплексов по ней проехало — брусчатке хоть бы что. Прочность такая, что никакой гранит не сравнится. Ее выкладывали вручную, обтесывали каждый камень. И мало кто из туристов задумывался, что у него под ногами…

Пошатавшись по площади, Харрингтон отправился в ГУМ. Сидящий на связи Аверин зевал от скуки: какая, боже правый, банальщина… В ГУМе после любования интерьерами Харрингтона привлекла сценка из жизни магазина. Из складских помещений сотрудница вывезла двухъярусную тележку с джинсовыми изделиями и повезла в соответствующую секцию. Последняя находилась в другом конце магазина и даже на другом этаже. За тележкой сразу выстроился ручеек граждан. Так и двигались гуськом. По мере прохождения процессии через залы ручеек расширялся, удлинялся и вскоре превратился в полноводную реку. Река была бурной, в ней кто-то лез вперед, отталкивал сограждан, последние сопротивлялись. Смотреть на это было стыдно. Времена дефицита еще не прошли. Изделия из популярной ткани стали порой появляться в продаже, но до полного удовлетворения спроса было далеко. Харрингтон стоял в стороне и наблюдал за происходящим. Вдруг спохватился, извлек из сумки фотоаппарат, взвел затвор и стал щелкать. Никаких законов он, в принципе, не нарушал, ГУМ не военный объект. Всего лишь главный магазин страны. Никто не сделал замечания. Харрингтон, посмеиваясь, спрятал фотоаппарат, двинулся к выходу из универмага. Прогулка подходила к концу. Он двигался тем же маршрутом, только в обратном направлении, включая несколько остановок на троллейбусе. Вошел в посольство и был таков.

Наутро преследовала мысль, что целая армия сотрудников просто бездарно прожигает деньги и время. Харрингтон снова вышел на прогулку — примерно в час дня. Он шатался по центру, побывал в Репинском сквере, стал свидетелем того, как в два часа пополудни открываются двери винно-водочного магазина и огромная толпа страждущих москвичей устремляется внутрь. Сограждане при этом безжалостно мутузили друг друга, лилась кровь и трещали косяки, орали продавщицы истошными голосами. Борьба с пьянством входила в какую-то критическую фазу. Харрингтон и тут выхватил фотоаппарат. Этот парень просто обожал приметы современной столичной жизни.

Затем в парке он погладил по головке пацана лет десяти — тот так таращился на иностранца, словно минутой ранее проглотил пионерский значок. Британец понял, в чем дело, достал из кармана пластину жевательной резинки и сунул пацану. Тот обрадовался, а у сотрудника, ведущего наблюдение, зачесались кулаки. Вынуть фотоаппарат Харрингтон не успел — осчастливленный отрок убежал. Затем в Лаврушинском переулке британский дипломат посетил Третьяковскую галерею, выстояв очередь за билетом. Он ни с кем не контактировал. Фотографировать в галерее запрещалось, он неукоснительно соблюдал правило. Блуждал по залам, демонстративно не оглядываясь. Постоял у полотна «Утро стрелецкой казни» Сурикова, явно впечатленный происходящими событиями. Также оценил «Апофеоз войны» Верещагина, «Явление Христа народу» кисти Александра Иванова. Отдал должное «Всаднице» Карла Брюллова, знаменитому полотну «Иван Грозный убивает своего сына» Ильи Репина. «Девочку с персиками», увековеченную Валентином Серовым, фактически проигнорировал — видимо, предпочитал другой тип молодых женщин. В галерее Харрингтон пробыл полтора часа, покинул ее, устремился к «Волге» с шашечками, высаживающей пассажиров. Он вышел у своего посольства, исчез в здании. Двое сотрудников отправились проверять таксиста, но тот оказался ни при чем…

— Он над нами издевается! — с порога завила Мария Погодина, хлопнув входной дверью.

— Сумасшедший, что возьмешь, — вздохнул Аверин и заключил ее в объятия. Единственное приятное событие за два бездарно прожитых дня.

— Подожди, — она вывернулась. — Я должна тебе кое в чем признаться.

— Ты в детстве тырила конфеты из маминого тайника? Нет, это слишком личное. Ты полюбила другого?

— Нет. Я не хочу быть подполковником и сидеть в твоем кресле. Это не мое. Мне нужен простор, оперативная работа, а крючкотворить и зевать весь день — это для других.

— А что, уже посыпались предложения? — не понял Павел.

— Ну, генерал тогда заявил в шутку. Но глаза при этом были серьезными, и тебе это было неприятно.

— Выбрось из головы, конкурентка ты моя, — засмеялся Аверин и снова заключил в объятия свою женщину. — Нет, постой, — он нахмурился, — это что же получается — я целыми днями зеваю и крючкотворствую?

Наутро продолжалось издевательство. Харрингтон гулял по Арбату, получал удовольствие от приобщения к жизни своих заклятых врагов. А Павел искренне недоумевал: за что ему деньги платят? Вот за ЭТО? Какие-то новые веяния назревали в общественной жизни. Художники (видимо, от слова «худо») выставляли картины сомнительного содержания — и никто их не гонял. Гитаристы пели что-то бардовское — вроде не запрещенное, но явно свободолюбивое, — и никто их не хватал, не тащил в воронок. Харрингтон перешел на улицу Горького, свернул на светофоре, двинулся вдоль края тротуара. Работала столовая — самая рядовая точка общепита. Он прошел мимо, затем что-то надоумило, встал, уставился с интересом. Столовая работала, выходили люди — с виду довольные и не отравленные. Британец посмотрел на часы и решился — двум смертям не бывать. Упругой походкой вернулся к заведению и поднялся на крыльцо. По рядам наблюдающей братии прошел ропот — они же не железные! Но безропотно выполняли свою работу. В столовой было людно. Британец встал в очередь, как простой советский человек, вооружился подносом с поломанной кромкой, взял рабочий инструмент — вилку, ложку, пару кусков хлеба. Очередь двигалась размеренно, он взял тарелку супа, картофельное пюре с котлетой, стакан компота. Потянулся к салату, понюхал — решил воздержаться во избежание непредвиденных ситуаций. Это был разумный поступок. Он сливался с толпой — не такой уж экстравагантный господин. Но у кассирши был наметанный газ. С мрачной миной обслуживающая граждан — она, когда подошла очередь иностранца, буквально расцвела, одарила клиента ослепительной улыбкой, стала такой милой, кокетливой. Харрингтон не остался в долгу, он тоже умел улыбаться — сделал это так, что кассирша чуть не выпала из-за своего аппарата. Но нужно было работать — с ненавистью воззрилась на пенсионера с палочкой, торопящегося заплатить.

Харрингтон сунул в карман сдачу, подхватил поднос, стал осматриваться — куда бы приткнуться? И на этом месте вдруг пропал. Словно сквозь землю провалился.

Поначалу не поняли. Был человек — не стало человека. И не сказать, что такой незаметный. А ведь точно профессионал, четко подгадал момент, когда внимание сотрудников окажется распыленным! Щебетала компания девушек — смело одетые, привлекательные, с длинными ногами, они и отвлекли внимание суровых мужчин. А Харрингтону требовались мгновения! Его не было в набитом посетителями зале. Сотрудник бросился к тому месту, где тот только что стоял, растерянно озирался. Граждане с подносами выражали недовольство. Вбежали еще двое. С ужасом на столике рядом с грязными подносами обнаружили его поднос — чистый, заставленный снедью. В шаге — неприметная штора, за которой открывался проход на кухню. Двое бросились туда.

Нет, не ушел этот «колобок»! На сей раз все готовили тщательно, силы подтянули значительные, и «первоклашек» в составе не было. Казалось бы, проголодался человек — и в этот сакральный момент никуда не побежит. Но один из сотрудников сразу пустился в обход здания, обнаружил три двери в разных местах и задумался: какую выбрать? В здании разместились несколько организаций, в том числе продуктовый магазин. Логика подсказала, что это та дверь, у которой стоят коробки и ящики. Здесь и занял позицию. Смутил продуктовый фургон — он встал задом к крыльцу, и опухшие грузчики стали втаскивать внутрь решетчатые ящики с литровыми бутылками молока. Он перепутал дверь! Побежал за угол — и очень кстати обнаружил Харрингтона, уходящего по дорожке в сторону детской площадки! Англичанин обернулся — офицер отпрянул за угол. Когда опять высунулся, Харрингтон достиг конца прямого отрезка и пропал за кустами. Старший лейтенант Румянцев зашагал за ним. Дважды увертывался, убегал с линии «прицела». Больше Харрингтон не оборачивался, сбавил ход, присвистывал, даже проводил взглядом стройную девушку в облегающем платье. В районе столовой в это время проходил разбор полетов, сотрудники метались вдоль черного хода, раскалился эфир.

— Расслабьтесь, мужики, — бросил в рацию Румянцев. — Веду объект, он меня не видит. Координаты такие-то… Кстати, в это время года я предпочитаю пиво, но хорошего все равно не найти, поэтому согласен на коньяк.

— Родной, да мы тебе всем управлением на ящик «Арарата» скинемся! — возбудился старший группы. — Только не упусти его, и чтобы ничего не почувствовал!

Облегченно выдохнул получавший оперативно информацию Аверин у себя в кабинете. Нельзя же так волноваться.

Интересно, это был экспромт или Харрингтон намеренно посетил столовую? А вот теперь британец был полностью уверен, что избавился от хвоста. Он вошел в соседний двор, где у края тротуара выстроились автомобили граждан, подошел к «Жигулям» третьей модели салатного цвета, вставил ключ в замок. Значит, не экспромт. Багажник следовало править, он косил на сторону. В принципе, не страшно — и гаишники встречают автолюбителей, как правило, спереди. Номер Румянцев запомнил, обычный гражданский номер: «84–73 МКМ». Ну что ж, предатель Балабанюк запомнил правильно…

Прикрепить к машине жучок возможности не было. Румянцев держался в удалении. Харрингтон сел за руль, выехал из ряда и свернул за угол. Тут же начал движение неприметный «Москвич» темно-зеленого цвета — свернул с примыкающего проезда, подлетел и резко затормозил, распугав голубей. Румянцев прыгнул на переднее сиденье, и водитель взял с места в карьер. В это же время Павел Аверин кубарем катился с лестницы. Во дворе ждала служебная «Волга», оснащенная многоканальной радиостанцией и беспроводной телефонной системой…

Харрингтон двигался на север — сначала по Куйбышевскому району, затем по Тимирязевскому. Он неплохо знал Москву, но выбирал витиеватый маршрут — видимо, решил окончательно исключить вероятность хвоста. Для пасущих его сотрудников это был момент истины — проверка хладнокровия и обретенных навыков. Работали на нескольких машинах, сменялись, чтобы не привлекать внимания. Харрингтон остановился у киоска «Союзпечати», пошел что-то покупать. Пасущая его серая «копейка» проехала мимо, водителю пришлось свернуть в арку. Эстафету перехватила такая же «копейка», но красная, с форсированным движком. Впрочем, на ржавеющем кузове этого написано не было. Машина встала в пятидесяти метрах от киоска. Харрингтон купил конфеты — дешевые карамельки, что еще можно купить в киоске «Союзпечати»? С беззаботным видом направился к машине, глянул для порядка на вереницу припаркованных авто. До выезда из города он еще раз сделал остановку — отправился к автомату с газированной водой. Тщательно вымыл стакан, бросил в щель трехкопеечную монету. Пил с удовольствием, газировка сегодня не подкачала. Сластена — сделали вывод сотрудники. Дальше Харрингтон не плутал, до Кольцевой добрались без приключений. Перестроился, свернул на Ярославское шоссе — и это было уже что-то! Теперь держались от него подальше — дорога была не слишком забита. В непосредственном ведении объекта одновременно участвовали две машины, оборудованные связью.

По Ярославке британец проехал километров десять, свернул на заправку. Буржуйских удовольствий здесь не было — ни сопутствующих магазинов, набитых товарами, ни чистых туалетов, ни станции техобслуживания с широким набором услуг. Стране, строящей коммунизм, было не до этого. А люди даже не догадывались, что на заправках могут быть какие-то услуги. На станции Харрингтон провел несколько минут, покинул ее крайне недовольный — пришлось самому наполнять бак, облил пальцы бензином. Он вытирал конечность носовым платком, выбросил его в урну, выражая брезгливость. На выезде с заправки настроение у человека поднялось. Метрах в ста от поворота на ЗС на обочине стоял ярко-красный «Запорожец» — причем стоял как-то косо, — а возле него с тоскливой миной мялась стройная молодая женщина с распущенными волосами. Она носила модное платье, губки подкрашены. Харрингтон машинально проехал мимо. Дама не голосовала, просто стояла с траурным лицом. Англичанин сбросил скорость, затормозил. Словно задумался, потом включил заднюю передачу и медленно подъехал к «Запорожцу». Зрелище было щемящее. Он припарковался там же, вышел из машины, дружелюбно улыбаясь. Барышня облегченно вздохнула, тоже стала робко улыбаться. Она догадывалась, что мир не без добрых людей! Харрингтон вел себя учтиво, как истинный джентльмен. Произошел диалог. Пострадавшая сторона пыталась что-то объяснить, указывала на спущенное колесо, на открытую дверцу «Запорожца», закатывала глаза — и при этом выразительно прикусывала губу и невзначай поправляла сбившиеся локоны. Худо-бедно объяснила нештатную ситуацию. Перепугалась, машину стало бросать, с трудом съехала на обочину, слава богу, живая… Видимо, на гвоздь наехала или еще на что-то. Но ощущения были такие, словно на бивень мамонта напоролась!

«Все бывает, милая девушка, — практически без акцента ответствовал дипломат. — Не волнуйтесь, вы в надежных руках».

Он знал, что надо делать, и в багажнике имел все необходимое. Видимо, накопил опыт езды по советским дорогам. На просьбу открыть багажник горе-автолюбительница наморщила лоб, но все же вспомнила, как это делается. Запасное колесо имелось, при этом занимало практически все багажное отделение под передним капотом. Харрингтон достал колесо, отправился к своей машине — за домкратом и инструментом. Автолюбительница путалась под ногами и уверяла, что готова помочь. Домкрат извлекали совместно, она мешалась, а Харрингтон снисходительно посмеивался. Он менял колесо, стараясь не пачкаться, поглядывал с интересом на свою новую знакомую. А та из кожи лезла, чтобы ему понравиться.

— Вы так ловко все делаете, — восторгалась она. — Прямо настоящий мужчина! Не то что мой бывший, который к этой ласточке даже близко боялся подойти!

Продырявленное колесо перекочевало в багажник. Харрингтон извлек насос, чем довел свою новую знакомую до полного умиления. Конечно, почему бы не поменять воздух в шине? Обратно домкрат опять укладывали вдвоем. После того как все закончилось, они еще несколько минут постояли, разговаривали. Харрингтон сокрушенно вздыхал: дела, надо ехать. Что-то записал в блокноте, вырвал листок. Дама сделала удивленное лицо и глупо захлопала ресницами. Оба остались довольны друг другом. Барышня помахала вслед англичанину. Харрингтон скрылся за поворотом. Через полминуты подъехал Аверин на «Волге» — сегодня он был один в пустой машине. Мария Погодина шутливо исполняла откровенный танец.

— Подложила жучка? — строго спросил Павел, выходя из машины.

— Так точно, товарищ подполковник! Вечно вы со своей прозой! — Мария продолжала соблазнительно извиваться, выгибала спину, просто цвела. — Жучок в багажнике, хрен найдет. А еще он был просто душка и даже оставил мне свой номер телефона — взяв твердое обещание, что я позвоню! Он такой милый, галантный, обозвал меня красавицей — это так приятно! Представляете, Павел Андреевич, хозяин обещал сделать меня своей любимой женой! Я уеду жить в Лондон, буду там кататься как сыр в масле! А вы тут долбайтесь! Нет, не могу, какой джентльмен, — не успокаивалась Мария, — какой обаятельный мужчина, я просто убита наповал! Еще и дипломат — на переднем крае борьбы с коммунистической угрозой!

— Ладно, выключай дурочку, — поморщился Аверин. — Сделала — и ладно, нечего тут выделываться… Уверена, что он не просек? Переигрывала поди?

— О, еще как, — призналась Мария. — Но ничего, любая переиграет, когда перед ней такой иностранец. Нет, правда, этот тип умеет произвести впечатление на женщину. Трудно устоять. Ты бы понюхал его парфюм — они туда что, афродизиаки добавляют?.. Ладно, — вздохнула Мария, — порезвились, и хватит.

— То есть журавль улетел, выбираем синицу? — иронично осведомился Аверин.

Мимо неспешно проехал микроавтобус с зашторенными окнами — передвижная радиоточка. Сигнал из машины Харрингтона уже выявили, и спешить было некуда — теперь не уйдет. И все же не стоило растягиваться.

— Садись в машину, поехали.

— Ага, все брошу, — всплеснула руками Мария. — А это корыто куда? Человек старался, колесо менял. Хорошо еще, что не заметил, что я его обычным ножичком проткнула.

— Да к черту этот реквизит, — отмахнулся Павел. — Наши заберут, они уже в курсе. Ключи оставь на сиденье и прыгай. Расскажешь про этого Казанову. У тебя, между прочим, глаза до сих пор светятся…

Харрингтон явно что-то замыслил. Он размеренно катил по Ярославке, не нарушая правил дорожного движения. Пару раз останавливался, выходил на обочину, проверялся. Для вида пинал колеса, поднимал крышку капота. Его машина находилась в хорошем техническом состоянии, мог бы и не делать этих ненужных движений. Микроавтобус двигался за ним, сохраняя километровую дистанцию, делал такие же остановки, когда замирала точка на дисплее. Остальные шли сзади. На подъезде к Загорску, от которого до Москвы по прямой было 70 километров, он снова встал, подлил масло в двигатель, проводил глазами воинский «ГАЗ–66» с солдатами срочной службы. Видимо, испугался, не по его ли душу. Армейский грузовик сошел с дороги, покатил в часть. Харрингтон продолжал движение. И все же попался автоинспекторам! Тем явно было нечем заняться, остановили. Удивились, обнаружив за рулем иностранца, полистали документы. Британец добродушно улыбался. Докапываться не стали, отпустили с миром, отдав честь и пожелав приятного пути. «Волга» Аверина шла последней, доклады поступали каждые пять минут.

— Загорск, значит, — задумчиво пробормотала Мария, подставляя мордочку освежающему ветерку. — Ну допустим, допустим… Что мы знаем про Загорск, товарищ подполковник? — И сама же ответила: — Город районного значения на севере Московской области, в старину назывался Сергиев Посад. Население меньше ста тысяч. Главная достопримечательность — Троице-Сергиева лавра и Московская духовная академия — так называемое образовательное учреждение. Сплошной опиум для народа…

Загорск Харрингтон проигнорировал, двинулся в объезд. Минут через десять он въехал в Краснозаводск, проследовал через него насквозь, вырвался в сельские просторы.

— Странно, — проговорила Мария. — До границы области осталось с гулькин нос. Куда он собрался? Что у нас на севере?

— Что хочешь, — бросил Аверин, — Выбирай на вкус: Калининская область, Владимирская, Ярославская… Знаешь, соглашусь — это странно…

Но вскоре пришло новое сообщение: вояж по безграничным просторам РСФСР, видимо, откладывался. Харрингтон ушел с трассы на примыкающую дорогу и двинулся на северо-запад, все больше забирая к западу. Крупные населенные пункты в тех местах отсутствовали. Мария зашуршала атласом автомобильных дорог Московской области.

— Любопытно, занятно… Дорога, по которой едет мой английский друг, ведет в поселок Красный Путь. Дорога, кстати, неплохая, имеет асфальтовое покрытие. Поселок тоже не из бедствующих, дома коттеджного типа, так называемые дуплексы, несколько многоквартирных зданий переменной этажности. Местечко не самое убитое, я что-то про него слышала… Красный Путь, Красный Путь… Там что-то исследовательское находится, точно не скажу, что именно, запрятали на совесть. Явно филиал, а головное подразделение… бог его знает где. Возможно, есть другие предприятия или учреждения — но и они должны быть связаны с этим центром…

— Не гадай. Жизнь покажет. Пока не знаем, куда именно собрался наш приятель. Если в тех краях закрытая зона, значит, он должен в нее упереться…

По рации докладывали: Харрингтон съехал и с этой дороги, не доехав до запретной территории. Пока он ничего противозаконного не совершал. Проехал деревушку, в которой кто-то жил, дальше катил по разбитой грунтовке. Такое ощущение, что он объезжал Красный Путь. И двигался уверенно — не впервые в этих местах. Наружка старательно выдерживала дистанцию, на проселок не спешила. «Жигули» переваливали через рытвины, объезжали опасные участки. За свинарником начинались перелески. Зеленый массив был смешанный — хвойники, осинники, светлые березняки. За заброшенным строением ангарного типа высился сплошной лес. Его разрезали проселочные дороги.

Две женщины с лукошками возились на опушке — перебирали свою добычу. Грибников здесь хватало. На «Жигули», въезжающие в лес, глянули мельком, не обнаружив ничего необычного. Сотрудники наблюдали из-за косогора, как Харрингтон въезжает в лес. Выждали, двинулись следом, надеясь, что далеко он не углубится. Отыскалось место, чтобы съехать с дороги и встать под раскидистым боярышником. Водитель остался в машине, напарник отправился «по грибы». Лес разредился, открылась поляна. На краю стояли «Жигули» салатного цвета. Британец переоблачился, натянул резиновые сапоги, брезентовую штормовку — а-ля яростный стройотряд. С заднего сиденья извлек пустую корзинку — малой вместимости, но достаточной, чтобы пустить пыль в глаза. Он закрыл машину, глянул по сторонам и зашагал в лес, давя подошвами хворост. С грибами в подмосковных лесах в этом году был полный порядок.

Офицер не рискнул идти за ним. Экипировкой не обеспечили, достаточно взгляда, чтобы понять, кто он такой. Лейтенант был молод, но не из отчаянных, ушел за трехствольную осину, где и занял выжидательную позицию. По рации пришел ответ на запрос: все верно, в лес не соваться. Харрингтон когда-нибудь выйдет. Павел остановил «Волгу» перед отворотом с трассы. Соваться в дебри на этой машине было бы странно.

— Одно из трех, товарищ подполковник, — развлекала его Мария, — либо наш лондонский денди направляется к тайнику, где для него оставлено послание, либо назревает личная встреча с агентом, но это маловероятно, учитывая удаленность от Москвы, наличие посторонних в грибных местах и тому подобное.

— А третье что? — покосился на нее Аверин.

— Просто за грибами пошел, — пожала плечами сотрудница. — И не спрашивай, почему в такую даль забрался. Этих грибников не поймешь — так же как охотников и рыбаков. Остается ждать… Чем займемся? — Глазки Марии хитро заблестели. — Давай съедем куда-нибудь в тень, что ты встал на самом пекле? Мы скоро закипим…

Харрингтон вышел из леса через сорок минут — сотрудник уже изнервничался. Британец насвистывал что-то легкомысленное, аполитичное — кажется, из репертуара группы «Биттлз». Ливерпульскую четверку в Советском Союзе не запрещали — за что? Разве что за примитивные тексты, не несущие никакой смысловой нагрузки… Человек устал, двигался тяжело. К дорогостоящей прическе прилипла паутина. Но это нормально — любишь кататься, люби и саночки возить. Корзинка болталась на сгибе локтя. Донышко было едва прикрыто грибами. Харрингтон не таился, погулял по лесу, и хватит. Но все же пострелял глазами по сторонам, прежде чем направиться к машине. Аверин, руководивший операцией, принял решение брать — на свой страх и риск. Харрингтон не может выйти из леса пустым, не для того тащился в такую даль. Плевать на его дипломатическую неприкосновенность. Обнаружится при нем что-то запретное — британцы сами вылезут из кожи, чтобы замять дело. Но брать решили на выезде из леса, окружив его машинами. Проводить захват в одиночку — занятие непредсказуемое. Лейтенант все понял, ждал, прикидывал путь отхода к напарнику.

Харрингтон дошел до своих «Жигулей», открыл багажник и пристроил в него корзинку. Хлопнул крышкой, снял штормовку, бросил ее на заднее сиденье. Затем переобулся, сунул сапоги между креслами. Собрался сесть за руль — и вдруг задумался. Минуту постоял неподвижно, над чем-то раздумывая. По холеному челу сновали тени сомнения. Память отправилась в дорогу, и что-то обеспокоило. Англичанин открыл багажник, выставил на землю корзинку и стал ощупывать коврик на дне. Нашел! Сбылись опасения! Он застыл, втянув голову в плечи, стал распрямлять спину. Между пальцами чернел какой-то мелкий предмет. Безмятежность испарилась. Он озирал округу колючими глазами. Лейтенант за березой приглушенно описывал ситуацию. Дул ветерок, заглушал издаваемые рацией звуки. Глухо выругался Аверин в нескольких верстах южнее. Покачала головой расстроенная спутница.

— Плохо работаем, коллега, — упрекнул Павел.

— Не умеем пока, — согласилась Мария. — Да нормально спрятала, насколько позволяло время и ситуация. Ты бы и так не спрятал… Ладно, прости, Павел Андреевич, моя промашка. Но согласись, поздновато у него мозги включились. Остаюсь при своем — на баб таких типов ловить надо…

— Пусть берут, — бросил Павел в микрофон. — Он может попытаться скрыться.

Приказ долетел до исполнителя через двадцать секунд. Харрингтон со злостью швырнул в кусты находку, бросился к багажнику, стал выбрасывать из корзины грибы. Под ними что-то лежало — продолговатый пакет. Он лихорадочно засунул его за пазуху, забрался на водительское сиденье. Лейтенант выбежал из-за березы, бросился на перехват. Путь был неблизкий, метров семьдесят, да и местность пересеченная. Он запнулся о бугорок, усыпанный земляникой, чуть не растянулся. Харрингтон обнаружил проблему боковым зрением, побледнел. Первая попытка завести мотор вышла неудачной, дрожали руки. Он снова стал насиловать стартер, газанул на нейтралке.

— Ни с места! — закричал лейтенант, размахивая удостоверением. — Комитет государственной безопасности!

Харрингтон не собирался подчиняться. Если что, всегда отмажется: проблемы со слухом, внезапный испуг. Да и где гарантия, что этот тип — именно тот, за кого себя выдает? Ведь в Советском Союзе такая ужасная преступность… Харрингтон включил передачу, начал движение. Машина запрыгала по кочкам. Подбежавший сотрудник схватился за дверную ручку. Дверца распахнулась. Но Харрингтон не реагировал. Он закусил губу, вцепился побелевшими пальцами в руль. Лейтенант оступился и чуть не оказался под колесами! Он упал на колени. «Жигули» промчались мимо, чуть не сбрив ему пуговицы. Машину трясло, но Харрингтон вырулил на дорогу, стал уходить вправо. Сообразил, что возвращаться нельзя, там засада, двинулся в обратную сторону. И, в сущности, был прав, все дороги куда-то ведут. Прихрамывая, лейтенант побежал на дорогу, выхватил пистолет. Что мешало ему сделать это раньше? Он продолжал кричать, обливался потом. Выстрелил в воздух — ноль реакции. «Жигули» отдалялись, их бросало из стороны в сторону. Парень целился в колеса, но пот заливал глаза. Он выстрелил трижды — по шинам не попал, одна из пуль смяла бампер. «Жигуленок» ушел в поворот, исчез за шапками орешника. Лейтенант плевался с досады. Он сделал все, что мог, не его вина, что приказ запоздал! Сзади рычал автомобильный мотор — подтягивался напарник. Лейтенант подпрыгивал от нетерпения: быстрее! Но тот не мог быстрее: неловкий маневр — и машина встанет на долгий прикол. Прошла бесконечность, прежде чем он запрыгнул к товарищу в машину…

Проблема состояла в том, что впереди своих не было, а вот сзади — с избытком. Две легковушки прогрохотали по разбитой дороге, показался микроавтобус — ему тут точно, в связи с утерей жучка, делать было нечего! Аверин в своей «Волге» обреченно смотрел в лобовое стекло. Мария усердно делала вид, что находится совсем в другом месте. Харрингтон оторвался от преследования, плутал по проселкам. Ориентировались по свежим следам протектора. На опушке встали у развилки — куда ехать? Дороги разбегались во все концы. Грунт задубевший, поди пойми, кто тут проехал.

Грибники отдыхали под деревом метрах в пятидесяти. Парень с девушкой трогательно держались за руки, под ногами — полное лукошко с боровиками. Анекдот — просто классика: «Василий Иванович, в лесу белые!» — «Ох, не до грибов мне сейчас, Петька, не до грибов…» Сотрудник с корками бросился к парочке:

— Куда поехали «Жигули» салатного цвета?!

Молодые люди неуверенно переглянулись, пожали плечами.

— В них убийца, маньяк! — вскричал находчивый сотрудник. — Недавно молодую парочку зарезал — вот такую же, как вы!

— Туда поехал! — дружно выстрелили пальцами молодые.

На открытом участке машину Харрингтона засекли. Но она пропала за складками местности, потом опять возникла — у въезда в поселок. Оповещать местных правоохранителей времени не было. Харрингтон пролетел населенный пункт, какое-то время ехал вдоль железнодорожного полотна, потом ушел под мост. Он направлялся в сторону Краснозаводска, но на шоссе не выезжал, использовал параллельные дороги. Аверин чертыхался, сдавал свою «Волгу» то вперед, то назад, получая противоречивые сведения. Натужно шутила Мария: дороги в Советском Союзе, может, и плохие, но их так много! Харрингтон благополучно уходил от преследования, то терялся, то находился. Он объехал Краснозаводск, оставил в стороне Загорск. Такое ощущение, что он знал местные дороги лучше коренных жителей. Из Москвы летел сигнал: всем постам! Харрингтон выехал на шоссе — дороги-дублеры, даже в хлам разбитые, имелись не везде.

У стационарного поста ГАИ замахал жезлом инспектор, бросился наперерез автомобилю. Останавливаться британец не хотел, убивать инспектора — тоже. Он начал маневрировать, машина пошла юзом, вылетела на встречку. Избегая столкновения, Харрингтон завертел баранку, уберегся от лобового контакта, но инспектора все же зацепил. Тот не удержался, покатился по дороге. Но вскочил, кинулся поднимать выпавшие жезл, фуражку. Британец не сбавлял скорости. Это была просто вопиющая наглость! Напарник вывел на дорогу «Ладу» с символикой автоинспекции. Обиженный гаишник запрыгнул на переднее сиденье. Но погоню задержал тяжелый «ЗИЛ» с прицепом — он плелся как черепаха, заняв полторы полосы. Инспектора виляли — то влево, то вправо, — потеряли кучу драгоценного времени. Препятствия по мере движения возникали постоянно — закон пакости работал как часы.

Долгое время о Харрингтоне не было ни слуху ни духу. Возникло опасение, что он бросил машину и двинулся в Москву автостопом. Но нет, возник в поле зрения уже за Кольцевой — внутри города. Желания его были ясны: добраться до посольства, а там дом родной. Он кружил по переулкам Тимирязевского района, сбивал с толка преследователей. В эфир летел приказ: не пускать Харрингтона на территорию британского посольства! Органы имели полное право его задержать. Подозрение в шпионской деятельности, неподчинение законным требованиям представителей власти, нанесение вреда здоровью автоинспектора…

Несколько раз его теряли и находили. Харрингтон упорно не желал расставаться с машиной. На улице Попова у тротуара засекли его «Жигули». Харрингтон спешил к ним от телефонной будки. Минутой ранее он кому-то звонил. Сотрудники «семерки» не выходили из «Москвича» — все равно бы не успели. «Жигули» влились в поток, наружка следовала за ними. Попытка задержать иностранца посреди дороги могла закончиться плачевно, не говоря уж о транспортном коллапсе. Пока его просто вели, выжидали. В итоге Харрингтон оказался на Ленинградском проспекте с плотным движением. Проехал светофор, большой гастроном, прижался к бордюру — где-то между станциями метро «Аэропорт» и «Динамо», покинул автомобиль и зашагал по тротуару. Поведение британца немного озадачило. С машиной он распрощался, не стал даже на ключ закрывать. Идея слиться с толпой выглядела несерьезно. Его голова мелькала среди других голов. Теперь за ним шли четверо. Еще двое ждали впереди у перекрестка. Подъехала «Волга» с Авериным. Харрингтон уходил. Он заметно нервничал, хотя и имел что-то на уме. Павел проехал еще сто метров, вышел из машины, готовясь к встрече. Под боком как-то утробно сопела Мария. Они шли навстречу англичанину — физиономия объекта уже неплохо прорисовывалась.

То, что случилось дальше, никак не вписывалось в планы! Хотя могли бы догадаться. За спиной Харрингтона возник темно-серый «Форд» представительского класса — большая редкость для советских дорог. Регистрационный знак: красная табличка с белыми буквами и цифрами. «D» — дипломатический корпус, код «01» — представительство Великобритании. Машина сменила полосу, подкатила к тротуару, обогнав Харрингтона на несколько метров. Он облегченно вздохнул, саркастическая усмешка заиграла на губах. А ведь засек идущих навстречу мужчину с женщиной! Аверин встал как вкопанный. Вот черт! Харрингтон сменил направление, спрыгнул с бордюра. Из «Форда» вышли два англосакса в костюмах. Раскрылась задняя дверь, вылез еще один — респектабельный, благообразный, в годах, — приветливо кивнул Харрингтону и вальяжно посмотрел по сторонам: мол, кто тут покушается на моего дипломата? Как ни странно, он выявил среди голов представителей Комитета, смерил их внимательным взглядом.

— Ну что за день… — расстроенно пробормотала Мария. — Сам сэр Иэн Сазерленд, лично посол ее королевского величества… Представляешь, сообразил, паршивец, тяжелую артиллерию подогнал… Так вот он куда звонил из таксофона… Паша, какого хрена? Мы не сможем отобрать у них Харрингтона на виду у всей Москвы, это вызовет грандиозный скандал. Харрингтон — какой-никакой дипломат…

В ее словах звучала сермяжная правда. Чего не могли, того не могли. А ведь реально важная персона в деле шпионажа этот Харрингтон, если сам сэр Сазерленд прибыл его спасать… Встали сотрудники, повинуясь молчаливому приказу, сделали постные лица. Лезть в бучу было бессмысленно. Кто такой Аверин и кто такой посол Соединенного Королевства? По головке не погладят, когда завтра восторженно взвоет мировая пресса. Очередное бесчинство кровавого КГБ! Оставалось лишь смотреть. Харрингтон с довольным видом забрался в салон. Впрочем, не ерничал, не подмигивал — дабы не злить лишний раз комитетчиков. Расселись остальные. Водитель «Форда» вежливо уступил дорогу инвалиду на разбитом «Запорожце» и влился в поток, ползущий по Ленинградскому проспекту.

— Твою-то мать, — выразила общее мнение Мария. — Увели, блин, из самого пищевода… Ладно, Павел Андреевич, не расстраивайся. Считай, что избежали международного скандала. Харрингтона все равно пришлось бы отпускать — он же никого не убил. И не факт, что он раскрыл бы имя агента в лаборатории. Сами его найдем, мы теперь знаем, где искать.

— Ну, братцы, я вам прямо рукоплещу, — язвительно встретил подчиненных генерал Зимин. — Так работать надо уметь — снимаю шляпу. Ильинского — упустили, Шатрову — упустили, Харрингтона — тоже упустили… Эх. И что прикажете с вами делать?

— Позволить выполнять свою работу, товарищ генерал-лейтенант, — отчеканила Мария, — не поддаваясь эмоциям и минутным слабостям. Харрингтон пусть живет, главное, что он нас привел к нужному месту. Других закрытых учреждений там нет в радиусе двадцати верст — я проверила. Он что-то забрал из тайника. Да, досадно, очередная порция наших секретов ушла налево… Харрингтон все равно здесь не задержится. Можем объявить его персоной нон грата. Только, думаю, он сам уберется.

— Уже убрался, — проворчал Зимин, — первым же рейсом. Посольские отвезли его в аэропорт, сопроводили до посадки на борт, чтобы мы чего не удумали… То есть работаете нормально, товарищи? — Он иронично щурил глаза. — Есть повод выписать премию всем отличившимся?

— Вины с себя не снимаем, Григорий Александрович, — проворчал Аверин. — Но наша коллега в чем-то права. Мы знаем, где искать. Да, не все идет гладко. Но все же поступательное движение есть…

— Идите, работайте, — досадливо отмахнулся Зимин. — И не просто работайте, а… поступательно, или как вы там умеете… Надеюсь, не потребуете дополнительных ресурсов?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант…

— Только самую малость, Григорий Александрович, — жалобно протянула Мария. — Такое дело… Харрингтон не за грибами прибыл к поселку Красный Путь. Маршрут накатанный, он туда частенько мотался. Раз в неделю, в две недели — следствие покажет. Лично я уверена, — и Павел Андреевич со мной согласится, — в том лесу у преступников тайник. Насчет личной встречи не уверена — грибники кругом. Агент Харрингтона — сотрудник «почтового ящика», закрытого учреждения, находящегося в том районе. Въезд в поселок, тем более на объект, ограничен, но местным можно оттуда выходить или выезжать. Не на зоне живут. В текущее время года, например, за грибами. И вряд ли их обыскивают. Крот оставляет в тайнике секретное послание — например, копии документов или микропленку — и удаляется. Приезжает Харрингтон и забирает. Иногда оставляет указания или, скажем, деньги. Неудобно, долго, но как еще? Лаборатория — там, Москва — здесь. Возможно, иногда крот приезжает в Москву — на отдых или по делам, — тогда им проще. Но, как правило, сотрудники подобных учреждений не часто покидают место жительства и работы, варятся в своем соку, и семьи с ними. Неизбежная плата за приличную зарплату, особое снабжение и приличные условия проживания. Но все присутствующие это знают. Место, где Харрингтон оставил машину, известно. Он отсутствовал минут сорок, вернулся с пакетом в корзинке. Но ему еще нужно было набрать грибов для видимости. Так что тайник в том лесу. Это не дебри, не лезть же через бурелом. Обязательно должна быть видная примета — переломанное дерево, ручей, канава. Вряд ли агент в курсе, что Харрингтон провален. Со временем узнает, но пока — нет. Это место надо найти, возможно, взять под наблюдение…

— И вы не хотите марать свои белые ручки и ножки, — язвительно вымолвил Зимин.

— Товарищ генерал-лейтенант, если прикажут, мы хоть в болото с головой…

— Хорошо, Погодина, я тебя услышал. Идите, работайте.

Только на следующий день группа из пяти сотрудников, включая лейтенанта, следившего за Харрингтоном, выдвинулась в район. Тайник, как ни странно, нашли — помогли следы в податливом глиноземе. Там была и устрашающая переломанная береза, и ручей, и даже канава. Тайник оборудовали под осиновым выворотнем, зацепившимся ветками за соседние деревья. В яме под клубком корней лежал холщовый мешок, куда и помещали послания. Мешок, разумеется, был пуст. Земля вокруг тайника отчасти истоптана, но рядовые грибники обратили бы на это внимание. До поселка по прямой — не больше километра. По изгибам проселочных дорог, которых насчитали не меньше трех, километра полтора. Лесной массив не попадал под запрет — приезжай любой, делай что хочешь, разумеется, в рамках действующего законодательства. Колючка и таблички угрожающего содержания находились восточнее. За поселком, в сторону границы области, тянулась вереница живописных озер, произрастали нетронутые цивилизацией леса. Пугая грибников, сотрудники обошли район, задали по рации резонный вопрос: есть ли смысл оставлять засаду? Харрингтон забрал послание позавчера, зачем его агенту так часто бегать к тайнику? В этом имелся резон. Да и где обустроить пост? На дереве? Кто-то предложил поместить под выворотень медвежий капкан — у него как раз на даче завалялся. Сунет злодей в яму руку — и ага. Выживет, конечно, зато потом найдут по гипсу. Да и не жалко — злодей же. От идеи с сожалением отказались. Он-то, может, и злодей, но мы точно не фашисты. Другое дело — вести строгий контроль, кто из местных ходит в лес и с какой регулярностью. Когда поместили последнее послание в тайник? А вот этого, увы, не знали. Это могло быть и три дня назад, и неделю — визит Харрингтона с этим никак не соотносился…

Но все же на проселок между лесом и жилой зоной поставили машину. Дежурили до темноты, фотографируя всех, кто направлялся в лес. Следующее рандеву у генерала состоялось через день.

— Об успехах спрашивать не буду, все ясно, — проворчал Зимин. — В поселке Красный Путь Загорского района расположен филиал Московского института мозга, так называемый почтовый ящик № 212. Официально — научно-исследовательская лаборатория «Кристалл». При учреждении — небольшая производственная база. Засекречено — до упора. Бесперебойные поставки из Москвы. Охрана, режим секретности. Занимаются важными и актуальными вещами — по крайней мере часть организации. Смысл в такой отдаленности, разумеется, есть. Лично я не знаю, чем они занимаются. Директор — Свешников Борис Вениаминович. За объектом надзирает наше Пятое Управление, но, убежден, и они не в курсе выполняемых работ. Ученые мужи подчиняются непосредственно руководству головного института. Допуска на территорию нет даже у нас — требуется согласование и уйма волокиты. Но это решим. Вопрос — насколько быстро. По линии нашего ведомства объект курирует некий майор Хлебников. Нет нужды повторять, что это 5-е Управление, не имеющее к нашему никакого отношения.

— Хлебников? — насторожилась Мария. — Зовут его, случайно, не Олег Родионович?

— Да, примерно так. — Григорий Александрович тоже насторожился. — Знаешь его?

— Да так… — Мария смутилась.

«Начинается», — подумал Аверин. Он не страдал отсутствием наблюдательности. Но жизнь есть жизнь, и до знакомства с Павлом Мария Погодина вряд ли лежала в анабиозе. От внимания не укрылось, что она как-то ожила, интерес отразился в глазах.

— Знала в прошлом одного Хлебникова Олега Родионовича… — Она задумалась. — Ну что ж, это нам на руку…

— Дай бог, — кивнул Зимин. — Надеюсь, не бывший муж? Хотя мне до лампочки. Используйте любую возможность, чтобы выяснить как можно больше о лаборатории. Допуск мы сделаем, но все же личные связи… никому еще не вредили. А теперь так называемая вишенка на тортике. — Генерал подобрался. — Я лично связался с начальником Первого Главного управления и высказал просьбу. Ее выполнили оперативно, в течение пары суток. Возможно, повезло, не знаю. Или у нашего агента появились дополнительные возможности. Наш человек в американской разведке обладает обширными связями, в том числе имеет выход на британскую МИ–6. Он не знает имен источников, но слово «Кристалл» в секретных бумагах англичан фигурирует. Оттуда сливается информация, которая анализируется и в дальнейшем поступает в британские секретные лаборатории. То есть там вовсю используют наши идеи — развивают их и совершенствуют. Тема глубоко засекречена. То есть мы не ошибаемся, все закручено вокруг лаборатории «Кристалл». Но могли бы это выяснить и раньше, — не преминул вставить шпильку генерал, — без потери времени и привлечения зарубежной агентуры.

Неторопливо протекал рабочий вторник. Павел подошел к окну, отдернул штору и уныло уставился на бетонный забор. За оградой колыхался на ветру лохматый тальник. Значит, неподалеку имелась вода — речушка, пруд, болотце. Ивы, тальники (что, в сущности, одно и то же) произрастают только у воды. Двухэтажная ведомственная гостиница (ей даже название не придумали) — серый невзрачный куб из силикатного кирпича — находилась на западной окраине поселка. Район был живописный, но вид из окон явно подкачал. Дорога из Москвы заняла не больше часа. Утренняя трасса была свободна. В принципе, можно ездить сюда как на работу. Выдвинулись вдвоем с Марией — пробный шар, так сказать. Никогда не поздно вызвать подкрепление и заблокировать лабораторию к чертовой матери! Кучевой и Карский остались в Москве, допрашивали супругу Балабанюка — и самого Константина, удивившего своим поступком все управление. Дорога знакомая, только «официальный» отворот с трассы находился дальше, дорога в поселок имела асфальтовое покрытие.

— Знаешь, Павел Андреевич, я не обязана была хранить тебе верность, не догадываясь о твоем существовании, — непринужденно разглагольствовала Маша. — У нас с тобой и сейчас отношения странные и во многом загадочные. Может, кто-то и догадывается… Или нет. С Хлебниковым как-то быстро все вышло. Мы оба в ПГУ работали, но за границу не выезжали, здесь тоже дел хватало. Все случилось в захолустной сибирской деревне, рядом с которой строили невиданной мощи секретный объект, и шпионы там вились, как мошкара под лампой. Ну сам понимаешь, после работы делать нечего… Знаешь, что он заявил наутро? Одной ночи, мол, мало, надо повторить. Повторили — и поехало… Потом его в Пятое управление перевели, сменил прописку, в общем, расстались лучшими друзьями. Поверь, мне даже интересно, каким он стал. Нет, ты пойми правильно, я не в этом смысле…

А в каком, интересно? Он ни капли не ревновал, но было неприятно.

Поставили в известность сразу: в поселке есть гостиница, можно остаться на ночь. Или на две — как пойдет. Соответствующие люди подготовят. Дома не ждали ни дети, ни жена. Весь фокус работы сместился в этот злосчастный поселок. И Мария со своими странными мыслями была под боком. В любом случае надо было где-то остановиться. Объект окружали густые леса. В безоблачном небе метались стайки стрижей. Дорогу перегородил шлагбаум с военизированной охраной. Информация о визитерах у служивых имелась, пропустили без нервотрепки. Населенный пункт был небольшой, но нарядный. Аллеи акаций, симпатичных голубых елочек. Аккуратные дома с мансардами, здания крупнее — на две, четыре семьи, детский садик, школа, пустующее футбольное поле. На пригорке возвышались пятиэтажки — явно возведенные по особому проекту. Зелени и цветников в поселке было с избытком. Проехали пару магазинов, химчистку с прачечной. Вовсе не деревня — город в миниатюре. Учреждение «Кристалл» находилось за забором на севере городка. Комплекс двухэтажных кирпичных построек — ничего оригинального.

Работница гостиницы встречала с обезоруживающей улыбкой — одна из обещанных «соответствующих» персон. Работница была в курсе, расстилалась, как ковровая дорожка. Второй этаж, номера со всеми удобствами для дорогих гостей… Поколебалась насчет количества номеров, но у Марии было такое каменное лицо, что вопрос отпал, получили два ключа — комнаты напротив, через коридор. Мария умчалась по делам практически сразу. У нее имелась договоренность, согласованная с Зиминым. А кто такой Аверин? Всего лишь досадная промежуточная инстанция, через голову которого можно и переступить. Он не возражал. Информации не было вовсе, план мероприятий отсутствовал; чем занимались умные лбы в лаборатории — оставалось тайной за семью печатями…

Бездельничать было хуже, чем пахать неделями без выходных. Гостиничный номер был так себе, но это не волновало. Холодильник отсутствовал, да и бог с ним. Полчаса назад Павел перекусил в столовой напротив. Кормили сносно, только привкус капусты остался во рту. Тоже ерунда, лишь бы не привкус цианида. Телевизор в номере выглядел декоративно, но показывал. Нарвался на новости. Все текло своим чередом и как-то даже быстро. Набирало обороты ускорение. Борьба с пьянством и нетрудовыми доходами входила в пиковую фазу. Появлялось что-то новенькое. Мелькнуло слово «гласность». Намекали на расширение свободы слова, некую идеологическую реформу, призывали обсуждать острые темы современной жизни, события прошлого — но без клеветы и критики существующего строя. На полном серьезе обсуждалось появление неформальных общественных организаций, избавление от опеки государства религиозной жизни в стране. Корабль потихоньку сходил с мели, на которой сидел последние десятилетия, начинал движение. И только богу, которого разрешили, известно, чем оно закончится…

Он выключил телевизор, пошел курить к открытому окну. В дверь постучали, вошла Мария в сопровождении рослого осанистого мужчины — из тех, что любят хорошо одеваться и снисходительны к окружающим. В принципе, мужик как мужик, ничего выдающегося. Мария поглядывала с лукавой хитринкой.

— Познакомьтесь, Олег Хлебников, майор, Пятое управление, возглавляет местную службу безопасности. Тот самый, — добавила Мария с выражением.

Мужчина немного удивился, но протянул руку, поздоровались. Оба украдкой изучали друг друга и, похоже, пришли к одному мнению: у этой барышни есть вкус.

— Да уж, тот самый. — Хлебников сдержанно улыбнулся. — Когда-то мы вместе работали с вашей коллегой, товарищ подполковник.

— Я в курсе, — кивнул Павел.

— Представляешь, — оживилась Мария, — Олег Родионович теперь важный человек, на его плечах груз ответственности. А также жена и двое малолетних детей, проживающих в этом же поселке.

— Мальчики, — пояснил майор. — Один в детский сад ходит, другой… никуда еще не ходит, лежит в люльке и кричит. Вчера четыре месяца отметили.

— Поздравляю, — кивнул Павел. — Дети наше будущее.

— И наши же бессонные ночи, — хмыкнул Хлебников. — Поговорим, товарищ подполковник? — спросил он и стал осматриваться — куда бы присесть.

— Поговорим, товарищ майор. Только чай не предложу. Здесь вообще ничего нет.

— Нигде ничего нет, — пробормотала Мария. Видимо, наслушалась про гласность и свободу слова. — Не надо ничего. Ой, Олег, падай уж куда-нибудь…

Мужчины сидели, смотрели на докладчика. В роли последнего выступала Мария. Ей не сиделось, слонялась из угла в угол, настраивалась на мысль.

— С директором Свешниковым можешь не разговаривать, Павел Андреевич, я это сделала. Под чутким присмотром Олега Родионовича. Борис Вениаминович производит неплохое впечатление, он очень занятой, но нашел для нас пару минут. Когда узнал, что в его учреждении действует крот, эти две минуты превратились в час. Реакция адекватная: от «вы меня разыгрываете» до полной подавленности — минуя стадии неприятия и гнева. Но мы не абы кто, пришлось поверить. Человек был реально изумлен и потрясен.

— Я, кстати, тоже, — вставил Павел. — Какие еще секреты ты выдала по ходу беседы, на которую меня даже не пригласили?

— Зря вы так, товарищ подполковник, — подал голос Хлебников. — Мария Сергеевна поступила разумно. Мужчины в женском обществе менее скованны, выше результативность общения — особенно если женщина знает, что она делает. Мария Сергеевна, уверяю вас, знает. Все произошло спонтанно, появилась возможность, никакого злого умысла. Без моей помощи вам все равно не обойтись. Было бы странно, если бы вы занимались тем, о чем я не знаю. Это не такое место. Борис Вениаминович также должен знать — он директор. И влиятельный человек. Нам же не нужны неприятности? Свешников будет молчать, я тоже. Предполагаемый преступник — специалист в своей области, то есть ни меня, ни Свешникова можете не подозревать. Борис Вениаминович — организатор, в некотором роде чиновник, как ученый он крайне слаб. Я вообще по другой линии. К тому же преступник предполагаемый. Есть определенные улики, но нет уверенности, что в организации действует чужак.

— Спасибо за сотрудничество, Олег Родионович, — кивнула Мария. — Мы можем продолжать? Лаборатория работает по нескольким направлениям. Большинство — традиционные. Механизмы психических функций человека — это связано с речью, мышлением, вниманием, эмоциями. Изучаются патологические состояния мозга. Прорабатываются методы диагностики заболеваний, связанных с мозгом. Есть несколько интересных решений, конструируется аппаратура, облегчающая выявление и диагностику заболевания. Не более. Это, разумеется, секретно, но, если по совести, в этих областях мы не впереди планеты всей. Западные разработки куда интереснее и продуманнее. Там это давно внедрено в жизнь, методики используются при лечении. Другой уровень, понимаешь? А мы по-прежнему занимаемся теоретизированием, а если что-то и выпускаем, то это единичные изделия. Западным спецслужбам это неинтересно — уж прости, что говорю за всю Одессу, то есть за все западные спецслужбы. Тут нам самим впору внедрять своих разведчиков в их научные круги. Но есть кое-что, особое. Четвертый корпус, отдельно стоящее здание, и там происходят интересные вещи… — Мария подождала, пока у начальника отразится интерес в глазах. — Проект «Дельта», руководитель — доктор биологических наук Краснов Петр Аркадьевич, видный, заслуженный и все такое — в узких, разумеется, кругах. В его подчинении несколько человек — научные работники, лаборанты. Есть свой сектор в производственной зоне, где по чертежам ученых изготавливают узлы и приборы. Проект глубоко засекречен, работы государственной важности. Эти люди фактически варятся в своем котле, посторонних у себя не приветствуют. Доктор Краснов имеет карт-бланш на свою деятельность и практически неограниченное финансирование.

— Занимаются-то чем? — проворчал Павел. — Так и будем ходить вокруг да около?

Хлебников собрался что-то сказать, но Мария сделала ему знак помолчать.

— Только не ори, хорошо? И не выставляй нас, как собак, на улицу. Петр Аркадьевич — ученик профессора Бернарда Кажинского, скончавшегося в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Допускаю, что и это имя тебе ни о чем не говорит.

— Поляк, что ли?

— Не знаю. — Мария с простодушным видом пожала плечами. — Может, по происхождению. Советский ученый, инженер-электрик, занимался биологической радиосвязью, телепатией… Пожалуйста, Павел Андреевич, — взмолилась Мария, — давай позднее — гнев, раздражение, обвинения нас в невежестве, мракобесии, хорошо? Мы в своем уме, и это не розыгрыш. Просто послушай. Кажинский занимался внушением, управлением мыслью и сознанием на расстоянии. Представь, если некий человек или группа единомышленников добьются успехов на данном поприще, смогут доработать и доказать эффективность своего изобретения — насколько велико будет значение такого оружия? Не станет ли оно самым мощным в мире? Нет, ядерная или водородная бомба помощнее, конечно, будут…

— Только их хрен применишь, — не удержался Хлебников. — Тут же ответка прилетит, и планета опустеет.

— Точно, — кивнула Мария. — А тут используй — не хочу. Только никому не говори. Но вернемся к нашим умным баранам. После окончания Гражданской войны, в тысяча девятьсот двадцать третьем году, Бернард Бернардович Кажинский представил свой проект так называемого мозгового радио. Устройство передавало импульсы мозга, превращая их в радиосигналы — причем на огромные расстояния. У Кажинского имелась гипотеза, что человек — ходячая радиостанция, может работать и в режиме приема, и в режиме передачи. То есть электромагнитные волны, отправленные одним человеком, могут быть приняты другим, если они находятся, грубо говоря, на одной частоте. Итоги его исследований, кстати, стали сенсацией. Кажинский доказал свою теорию — и не каким-то доверчивым колхозникам, а скептически настроенным профессорам. Он был в то время нарасхват — читал лекции о своем детище, его звали на работу крупнейшие исследовательские институты мира. Но профессор Кажинский, к его чести, был добропорядочным советским человеком. Хотя СССР тогда ведь еще не было? — Мария задумалась. — Ну да ладно. В общем, человека обласкали, дали лабораторию и предоставили все условия для работы. В двадцать четвертом году в Москве прошли первые испытания «мозгового оружия». Как анонсировал Кажинский, оно способно дистанционно и разрушительно воздействовать на организм. «Мозговое радио» излучало низкочастотные волны, они и считались ударной силой. Эксперимент проводился на собаках, суть его состояла в том, чтобы заставить животное совершить то или иное действие при помощи мозгового сигнала. Это были питомцы дрессировщика Дурова. Последний присутствовал, чтобы его животные не нервничали, и принимал участие в мероприятии. Кажинский в те годы был весьма популярной персоной, общался с Бехтеревым, Циолковским, с писателем-фантастом Беляевым…

— Ну последнее не удивительно, — проворчал Аверин.

— Ты слушаешь или я напрасно сотрясаю воздух? — рассердилась Мария. — Атрибуты эксперимента были несложны. Изолятор системы Кажинского — что-то вроде примитивной телефонной будки; коммутатор с двумя положениями — открыто и закрыто. Кажинский манипулировал рубильником, его приятель Дуров, сидя в будке, мысленно побуждал собаку к тем или иным действиям. Собаки послушно приносили нужные предметы, в частности телефонный блокнот. Далее задачу усложняли — укладывали на пол несколько стопок книг. Собаке внушали принести определенную, и она это делала: рылась в стопках и приносила то, что требовалось. Молчи, Павел Андреевич, знаю, что собаки читать не умеют. Но все получалось. Просили рваную — приносила рваную. Просили без обложки — приносила без обложки. Животные сменялись — чтобы не заподозрили в мошенничестве; результаты эксперимента плюс-минус совпадали. Изобретение прекрасно работало — что и отметила высокая комиссия. Но впоследствии стали выявляться неприятные побочные эффекты. Собаки, принимавшие участие в опытах, становились вялыми, безжизненными, теряли способность выполнять даже элементарные команды. Превращались, говоря понятным языком, в овощи и тихо загибались. До опытов на человеке, к сожалению, не дошли. Или к счастью, как посмотреть. Работы над «мозговым радио» по решению сверху свернули, ученую группу расформировали. Больше ничего подобного не делали. Кажинский был недоволен, писал жалобы, кричал, что все решаемо, но человека в итоге заткнули. До конца жизни он занимался другими проектами. И все же издал вторую книгу о «мозговом радио» — где настаивал на своей идее, подробно ее описывал и призывал продолжить разработки. Но все осталось там же, и книга особым успехом не пользовалась. Сейчас мы видим, что его старания не прошли даром, под конец жизни Кажинский обзавелся учениками и последователями. И доктору Краснову удалось убедить руководство в целесообразности продолжения работы. А теперь он, судя по всему, совершает великий прорыв в этой области…

— Мракобесие какое-то, — покачал головой Аверин. — Мы сейчас всерьез рассматриваем этот бред?

— Это не бред, — пришел на помощь Марии Хлебников. — Что есть, то есть. Почему ваши шпионы так заинтересовались этими работами и из лаборатории течет, как из прорванной трубы? Лично я в этих вопросах не закостенелый консерватор. Если что-то не опубликовано в журнале «Наука и жизнь», то не значит, что этого нет.

— Вы еще наличие бога допустите, Олег Родионович, — буркнул Аверин. — А что, сидит старичок на облачке, решает вопросы мира. К тому же скоро этого старичка легализуют. Ладно, будем считать, я верю в эту галиматью. Доктор Краснов развил теорию своего предшественника, вывел ее на новый уровень и от опытов с собаками перешел к опытам с человеком. Допустим, есть результат, он научился передавать сигналы от человека к человеку и что-то там внушать…

Некстати вспомнилась странная смерть Шатровой. Встреча в кафе на набережной с неопознанным персонажем, причем говорил в основном персонаж, а Анна Владимировна слушала. Вышла из кафе сама не своя, потухшая, какая-то «роботизированная». Наутро влила в себя убойную дозу уксусной эссенции — на что никакой уважающий себя самоубийца не пойдет…

Стало как-то неуютно. Неужели верить в эту чушь? Всему на свете есть разумное объяснение.

— Тебя околдовали? — осторожно осведомилась Мария. — Не о Шатровой сейчас подумал?

— Нет, — он скрипнул зубами. — Но допустим, все так. Сигнал из головы одного человека передается в голову другого. Ну пришел сигнал, испытуемый почувствовал его. Так что же, сразу бежать и выполнять чужую установку? Прикажи мне выпрыгнуть из окна — вряд ли выпрыгну. Даже при всем к тебе уважении.

— Я так и думала, — сухо улыбнулась коллега. — Наши отношения с тобой, Павел Андреевич, строятся исключительно на взаимном уважении. А если это мощный сигнал? А если это сигнал, блокирующий твое критическое мышление? И чужая мысль превращается в твою навязчивую идею. Ты не можешь от нее избавиться, она довлеет над тобой, и ты выполняешь установку, чтобы освободиться от этого наваждения. Хотя в уголке оккупированного сознания попискивает голос разума, напоминает, что ты все делаешь неправильно… При этом человек может полностью превратиться в одержимого, а может выглядеть абсолютно нормальным, хотя и с идеей фикс в голове…

— Да, звучит как полная фантастика, — глухо сказал Хлебников. — Достукались, товарищи… Как хотел бы я согласиться с Павлом Андреевичем…

— И как, по-вашему, передаются эти сигналы? — настаивал Аверин. — Кажинский использовал закрытый короб-изолятор. Что использует доктор Краснов? Аналогичную герметичную камеру? Переносной приборчик, легко умещающийся в сумке? Никаких устройств, а все необходимое помещается в голове? Раз уж ты привела пример Шатровой… У ее собеседника не было при себе телефонной будки, крупных предметов тоже не было — официантки обратили бы внимание.

— А я знаю? — фыркнула Мария. — Я такая же, как и ты, товарищ подполковник, только не воспринимаю в штыки все новое. В кафе она могла получить предварительную установку. Потом ее добили — скажем, машина с оборудованием у подъезда… Согласна, звучит завирально, у этих людей вряд ли есть возможности спецслужб… — Мария задумалась и надолго замолчала.

— Шатко все, — признался Павел. — Лаборатория большая, а мы подозреваем только участников проекта «Дельта». Да, это предпочтительные кандидаты, но тем не менее… Хорошо, с них, по крайней мере, начнем. Происходило в организации что-то подозрительное, Олег Родионович, что-то выбивающееся из привычного хода вещей?

— Не замечено, — покачал головой Хлебников. — Учреждение работает без сбоев. В штате больше девяноста человек, включая хозяйственников, снабженцев и уборщиц. Случаются конфликты между сотрудниками — не без этого. Война амбиций, знаете ли. Случаются и трагические случаи. Лаборант четыре месяца назад во дворе промзоны попал под грузовик. Водитель сдавал назад, не глядя в зеркало, а парнишка ловил ворон. Быстро увезли в загорскую больницу, но спасти не удалось. У кандидата медицинских наук Завьялова случился сердечный приступ — как раз в преддверии защиты докторской. Жалко человека, ему и сорока не было… Шпионов не выявляли, на чем-то преступном людей не ловили. С работой моих ребят можете ознакомиться на месте. Все инструкции строго выполняются — это заведенная рутина. В епархию Краснова не суемся, осуществляем лишь внешний мониторинг. Таково распоряжение начальства. Они же там все такие трепетные, с тонкой душевной организацией…

— Утечка идет от участников проекта «Дельта», — открыл Америку Аверин. — Это приоритетная версия. Что по кругу подозреваемых? Низший персонал можно исключить. Характер передаваемых на Запад данных свидетельствует о том, что работает человек, знающий все тонкости дела. Это может быть только научный работник, знакомый с проектом.

— Облегчу задачу, Павел Андреевич. Это трое. Остальными можно пренебречь — они не видят всей картины и не имеют доступа к материалам. В первую очередь это сам Краснов Петр Аркадьевич, руководитель проекта и мозговой центр. Пятьдесят восемь лет, выглядит моложаво, слегка чудаковат, может не следить за собой — если жена проглядит. Одержим работой, приходит на нее рано, уходит поздно. Эдакий неутомимый вечный двигатель. Родом, кстати, из Москвы, здесь ему ничто не мешало познакомиться с Кажинским и вдохновиться его идеями. Человек немного рассеянный, но вежливый, воспитанный, так называемый интеллигент старой школы. Проживает с супругой в своем доме, она не работает, хватает зарплаты мужа. Поддерживает, так сказать, семейный очаг. Машины нет, на работу ходит пешком — здесь расстояния, мягко говоря, небольшие. В случае необходимости ездит на рабочем транспорте. Имеет квартиру в Москве на Чистых прудах. Дети выросли, разлетелись из семейного гнезда. Дочь проживает в Сибири, сын — еще дальше… В группе двое молодых ученых. Несколько лет назад Петр Аркадьевич отобрал их лично. Его креатуры, так сказать. Люди талантливые, он ими страшно доволен и вверяет им свои секреты. И парни наставника не подводят. Крепко сбитый коллектив единомышленников, по-другому и не скажешь. Возможно, не такие одержимые, как их патрон, все же молодые — любят рыбалку, сходить в лес по грибы или ягоды, — но ребята увлеченные. Им лет по тридцать или около того. Алексей Котляр, сам из Томска, окончил тамошний университет по специальности биология. Есть жена Инга, трехлетняя дочка, проживают на улице Мира — это там, — майор указал большим пальцем за спину. — Свой скромный дом, Алексей водит машину — старенький «Москвич». Но это для дальних выездов, у нас в поселке особо не разгонишься. Только скорость наберешь — колючка… — Майор смущенно кашлянул. — Второй — Барбулис Геннадий, фамилия прибалтийская, но что-то не похож, разве что волосы светлые. Улыбчивый, со всеми доброжелателен. Родом из Краснодара, учился на невролога, но жизнь распорядилась иначе. Машину тоже водит — страшненький такой «ИЖ-Комби». Также есть жена, темненькая, видная, зовут Алена; ребенок. У Барбулисов сын, ходит в младшую группу детского сада. Геннадий в нем души не чает, лично забирает из садика, если на работе ничто не держит…

— Вы знаете всех сотрудников лаборатории? — недоверчиво поинтересовался Аверин.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Хлебников. — Это моя работа. Под надзором — около ста человек. Я просто обязан о них знать. И память пока не подводит.

— Это точно, — подтвердила Мария. — Память у Олежки феноменальная. Если что-то запомнил, то навсегда.

— Хорошо, — допустил Павел, — и подолгу у вас в лаборатории люди работают?

— В каком смысле? — не понял Хлебников.

— В прямом, Олег Родионович. Всю жизнь сидеть на отшибе, практически в сельской местности…

— Понимаю, что хотите сказать. Люди всякие бывают. Одних это устраивает — здесь особое снабжение, хорошие жилищные условия. Природа такая, что на море ехать не надо. Работа интересная — за ней сюда и шли. Других, конечно, волнует рост, самореализация, люди хотят жить в крупных городах, и понять их можно. Пиши заявление об увольнении, уезжай — мы в свободной стране. Только будь добр выполнить заключенный контракт. Год, три, четыре. Большого оттока работников не наблюдается. Иногда сбегают, на их место приходят другие. Дело житейское. У многих квартиры в Москве, на выходные туда уезжают. Полтора часа — и ты в столице. Есть отгулы, больничные, отпуска — условия вовсе не зверские.

— Я понял. Ну что ж, будем работать по трем озвученным товарищам. Ваше мнение, товарищ Хлебников, кто из них больше прочих тянет на шпиона?

— Никто, — без обиняков отозвался Хлебников. — Особенно Краснов. Увлеченный, вечно что-то ищущий, фанат своей работы. Зарплата у него и без того немаленькая, какая, к чертовой бабушке, иностранная разведка? Он и слов таких не знает. Главное для Петра Аркадьевича — переночевать дома и снова бежать на работу. Теоретически он может быть причастен, но тогда я отказываюсь что-то понимать в людях. Барбулис и Котляр — вполне приличные правильные ребята, оба кандидаты в члены КПСС. У обоих жены, дети, работой своей дорожат. Могу, конечно, и ошибаться, душа, как известно, потемки…

— Любят, говорите, ходить в лес по грибы и ягоды? Можно восстановить, когда на прошлой неделе они покидали городок?

— М-м, не уверен… Работает пропускная система, на КПП только проверяют документы. Разве что кто из охраны вспомнит. Записываются только номера въезжающих и выезжающих машин.

— То есть если две недели назад кто-то из них ездил в Москву, эти сведения останутся?

— Должны. Люди постоянно куда-то мотаются, особенно в выходные. У кого нет машины, бегут на остановку. Но охрана не спрашивает, куда именно направляются граждане — в Москву или еще куда. Свобода передвижений — священное право любого человека. Большинство отправляются в Краснозаводск или Загорск — это тоже, в принципе, крупные города. Насчет позапрошлой недели… Поздно опомнились, товарищ подполковник. Но если повезет, можно выяснить.

Мария задумчиво косилась на Павла, и думали они, похоже, об одном и том же. Около двух недель назад некто встречался с Шатровой в кафе на Котельнической набережной. Утром после встречи Анна Владимировна отдала богу душу. Приметы субъекта расплывчаты, плюс «камуфляж». Но можно попробовать снова поговорить с официантками, показать им фото.

— Ладно, разберемся. При необходимости подтянем из Москвы дополнительные силы. Не уверен, что нашу работу следует сохранять в секрете. Преступник уже напрягся — если не дурак, то что-то чувствует. Скоро обнаружит пропажу Харрингтона, начнет паниковать. Эти телодвижения нам на руку — может себя выдать. Секретные сведения уже не сольет — некому. До выходных в столицу не соберется, а будут попытки — проследим. Пусть чувствует, как сжимается кольцо. День или два понаблюдаем, затем начнем беседы. Увы, не о работе — им запрещено откровенничать о проекте с посторонними. Ну что ж, будем говорить на отвлеченные темы… Олег Родионович, добудьте фотографии фигурантов. Они же есть в личном деле? Итак, установка всем понятна? Нахрапом не работаем, ведем наблюдение. Далее навещаем лабораторию, беседуем с людьми. Разумеется, в присутствии товарища Хлебникова. Ясно даем понять, что мы не за грибами сюда приехали. Опять наблюдаем и при этом не таимся. Смотрели фильмы Хичкока? Мастер так называемого саспенса. Напряжение усиливается постепенно, нервы натягиваются, ситуация обостряется. Когда доходит до критической точки, что-то происходит — например, преступник пускается в бега. Но это в идеале. Что произойдет в действительности, жизнь покажет. На этом, думаю, можно и закончить.

— Хорошо, я понял вас. — Хлебников поднялся. — Фото будут уже сегодня. Можете выслать их в Москву по факсу. Наш отдел расположен в поселке на улице Первомайской — это в ста метрах от ворот «Кристалла». Просторные, правда, не очень уютные кабинеты, камеры в подвале, если вдруг понадобится. До свидания, Павел Андреевич.

— И вам, Олег Родионович.

— Ты не больно-то ласков с товарищем Хлебниковым, — подметила Мария. Она лежала на спине, тяжело дышала, волосы разметались по подушке. Матово иллюминировал ночник на прикроватной тумбочке.

— Даже догадываюсь почему, — сказал Павел.

Он чмокнул мокрое от пота плечо, сел на кровати, спустив ноги на пол. Машинально стал искать ногами тапки, но тапок не было. «Постоялый двор» принадлежал самому серьезному в стране ведомству, на такие мелочи не обращали внимание. Ладно еще если администратор не озвучит завтра свои наблюдения: известно ли товарищу постояльцу, что в его номере ночевала дама, обязанная ночевать в другом номере? Как это соотносится с этическими нормами? В принципе никак, но когда это мешало работе? Новые веяния, оздоровление рабочих отношений. Иногда ему казалось, что они превращаются в единый организм — все делали вместе, принимали решения. Иногда Мария, обладающая отменным чутьем, его просто переигрывала. Вот только проживать вместе никак не получалось… Он потянулся к сигаретам, поколебался, вздохнул и отправился к окну, раскрыл фрамугу. Странное дело, в этой местности не было комаров. Москва от них изнемогала, вся страна — тоже. А в поселке Красный Путь они отсутствовали как вид. С чем это связано, задумываться не хотелось. Из полумрака поблескивали женские глаза с хитринкой. Мария устроилась поудобнее, забросила руки за голову. То, что одеяло лежало отдельно, ее не смущало.

— Да перестань, — промурлыкала она. — В одну реку можно войти и дважды, и трижды, но здесь не тот случай. У Олежки семья, и он по секрету признался, что любит жену. Да и мне он как-то, знаешь… Это прошлая жизнь, не осталось ни обид, ни замороженных чувств. Он на нашей стороне, ты не понял? Служба безопасности проворонила крота в коллективе, и смягчить оргвыводы смогут только быстрые и решительные действия по его поимке. Он из кожи вылезет, но нам поможет. А с мозгами у Хлебникова все в порядке.

— Посмотрим… Мы точно отвергаем его причастность?

— Конечно… Во-первых, Хлебников не такой. Это нонсенс, уж поверь. Во-вторых, он не ученый, не имеет доступа к документам, интересным МИ–6. А если бы и имел, то копировал бы их оптом, не понимая, что именно нужно. Это нереально. Работает специалист. И дело не только в документах — наш герой от А до Я знаком с работой, мог бы обойтись и без документов.

— Но нашему шпиону не помешала бы подстраховка, прикрытие — а в этом плане твой дружок был бы просто незаменим.

— Все, отстань. Почему все мужики такие ревнивые? Ну не могла я до знакомства с тобой носить пояс верности. Шиш тебе, перебьешься. Считаю, что у нашего крота в «Кристалле» нет сообщников. И не только потому, что это накладно для британского бюджета. Больше посвященных — выше риск. Были Харрингтон, Шатрова, Ильинский — все они имели отношение к проекту «Дельта». Хотя и другими вещами занимались, особенно ренегат Ильинский. На одном из работников «Кристалла» эта цепочка должна оборваться. Он уже обезврежен, не может заниматься своими пакостями, но, к сожалению, еще не пойман…

— Он заляжет на дно, будет сидеть тише воды ниже травы. О том, что прибыли некие люди с неясными побуждениями, он скоро узнает. Или уже в курсе. Если с нервами все в порядке, то будет изображать добропорядочного ученого, ходить на работу, заниматься семьей. Но все равно мы его раскроем, есть несколько способов, включая тот, что использовался при ловле Балабанюка. Этот метод, несмотря на его явность, всегда почему-то работает. Вот только кое-что меня начинает беспокоить…

Павел замолчал, усердно дымил в окно.

— Сбежит? — предположила Мария.

— Может. Но это зависит от нашей реакции. Другое беспокоит… Что могут эти люди? Я этого не знаю и начинаю всерьез побаиваться… Не могу избавиться от мысли о Шатровой, тяпнувшей убойную дозу уксуса… Это долбаное внушение, или как это назвать…

— Ба, что я слышу, — засмеялась Мария — но как-то не совсем убедительно и непринужденно. — Наш Фома неверующий начинает сомневаться в материальном устройстве мира. А кто же громче всех кричал, что это полная чушь?

— Не знаю, — огрызнулся Аверин. — Без понятия, что думать. Мы столкнулись с тем, с чем никогда не сталкивались. Разновидность гипноза, усиленная электромагнитными импульсами? Кто сказал: «Я этого не знаю — значит, я этого боюсь»? Аккуратнее бы надо. И работать желательно парой. И подумать о том, чтобы выписать сюда Кучевого с Карским. А кабинет закрыть и написать, что все ушли на фронт.

— Так, ты докурил? — рассердилась Мария. — Может, все-таки ляжешь со мной? А то твое теплое местечко уже давно остыло. Что за привычка вообще — обсуждать по ночам рабочие вопросы? Нам в постели заняться больше нечем?

«Есть чем», — подумал Аверин, закрывая фрамугу…

Первым за пределы КПП выбежал Алексей Котляр — темноволосый, в белой рубашке и темных брюках. Надраенные утром туфли к вечеру поблекли, запылились. Он перебросился парой шутливых фраз с местной стражей, прошел турникет. Сунул пропуск в нагрудный карманчик, расстегнул пуговицу на рубашке (верхняя при этом уже была расстегнута) и заспешил к темно-вишневому «Москвичу», ждущему на общей стоянке. У парня была приятная открытая физиономия. Машины здесь не закрывали — весь рабочий день под присмотром. Ключ находился под козырьком в салоне. Машина завелась со второй попытки (неплохой результат для подержанного советского авто), покатила на улицу, постреливая выхлопом. В детский садик он сегодня не заезжал, видимо, жена забирала дочку. Алексею была поручена особая миссия. Он встал у продовольственного магазина, побежал внутрь. Возник минут через тридцать — нагруженный под завязку. В одной руке тащил сетку с картошкой, в другой — прочие продукты: хлеб, кефир, зелень, курицу. Сверху из авоськи гордо торчала палка «Докторской» колбасы. Снабжение в этом городке было и впрямь неплохое. Но очереди все же присутствовали. Понятно, почему он поехал на работу на машине. Не тащить же все это несчастье на себе.

Поселок утопал в зелени. Котляр проехал метров шестьсот, приткнул машину к забору. Калитку открыл ногой. Домик был небольшой, опрятный, поблескивал свежей краской. На участке росли ранетка, рябина. Ограда собрана из штакетника — вся территория просматривалась. Хлопнула дверь, что-то частила молодая женщина, щебетал ребенок. Авоську с продуктами Котляр взгромоздил на стол на открытой веранде. Маленькая девочка с косичками, забравшись с ногами на стул, перекладывала покупки.

— А конфеты? — протянула с обидой, голосок задрожал. — Папа, ты обещал…

Котляр засмеялся, стал извлекать из брючного кармана пакетик с батончиками. Девчонка радостно засмеялась, вырвала у папы конфеты. Семейство перекочевало в дом. Симпатичная русоволосая супруга поучала своего избранника, что не стоит расстраивать ребенка — даже перед тем, как его обрадовать. Это плохо сказывается на детской психике. Он вроде должен знать — ученый же и с психологией как-то связан.

— Так это я на работе умный, милая, — оправдывался Алексей. — А дома — пень пнем…

Геннадий Барбулис покинул учреждение через десять минут после коллеги. Плотный блондин с простодушной располагающей физиономией, одет демократично — рубашка с погончиками и короткими рукавами, кроссовки, джинсы — не сказать, что фирменные, но и не вполне отечественные (видимо, Индия). На плече висела сумочка. Вместе с ним вышла женщина — на вид постарше. Она трещала без умолку, а фигурант вежливо улыбался и односложно отвечал, украдкой поглядывал на часы. Дама что-то предложила, Геннадий вежливо отказался, изобразив виноватую улыбку. Женщина вздохнула, побежала через дорогу. Барбулис отправился в другую сторону — по тротуару вдоль ограды. Его догнал коллега мужского пола, и недолгое время они шли вместе. Коллега энергично жестикулировал, что-то доказывал. Потом их дорожки разошлись, Барбулис заспешил к детскому садику в тупике улицы. Он исчез за оградой, вскоре возник с мелким, но чрезвычайно деловым человеком. Пацаненок подпрыгивал, держал отца за руку, пальцем другой руки ковырял в носу и тоже много говорил (научили на свою голову). Барбулис слушал, прилежно вникал в проблемы подрастающего поколения.

Метров через триста они свернули на примыкающую улочку и исчезли за калиткой. Домик был неплох, а участок даже больше, чем у Котляра. Супруга прибежала уже после них — с полными сумками. Очевидно, в этой семье она была добытчицей. Если Инга Котляр производила впечатление, то Алена Барбулис была просто красавицей. Волнистые локоны, отличная фигура, привлекательное личико. Видимо, пока еще было престижно выходить замуж за потенциальных доцентов с кандидатами. В доме воцарилось оживление, хлопали двери. Пацан взгромоздился в здоровенную игрушечную машину и гонял в ней по плитам двора, иногда выезжая на «бездорожье». Это была единственная исправная машина в семье. Сиреневый «ИЖ-Комби» стоял у сарая, переднее колесо было снято, кузов подпирала стопка кирпичей.

Петр Аркадьевич Краснов уходил с работы последним. Видимо, уборщица прогнала, чтобы не путался под ногами. Он шел, помахивая старомодным портфелем — в рубахе навыпуск, в строгих серых брюках. Петр Аркадьевич имел благообразную внешность, носил очки, окладистую бородку. Немного выпирал живот (но не критично, даже солидно), спина прямая, как у военного. На лице — несмываемая печать интеллигентности, которую в Советском Союзе (по крайней мере в первые десятилетия) не больно-то жаловали. Петр Аркадьевич еще не оправился от работы, растирал пальцами лоб, что-то бормотал. Свернул — и чуть не угодил под машину. Водитель вовремя затормозил, воздержался от ругательных комментариев. Доктор Краснов даже не заметил препятствия, прошел мимо, погруженный в свои мысли. Водитель проводил его глазами, покачал головой и поехал дальше.

Супруга была моложе Петра Аркадьевича — или хорошо сохранилась. Все еще фигуристая, высокая — выше мужа, вышла с участка, когда он надавил кнопку звонка у ворот, снисходительно приняла поцелуй в щечку, стала ворчать, что ему стоило бы воспользоваться ключом — она бежала из летней кухни, и там уже все разлилось из кастрюли. Ох уж этот досадный быт, губящий все светлое и радостное… Краснов что-то бормотал, просил прощения, обещал, что в следующий раз точно воспользуется ключами. Супруга побежала на летнюю кухню, Петр Аркадьевич поднялся в дом — отдыхать после праведных трудов…

Больше в этот вечер с участка Петра Аркадьевича новостей не поступало. Темнело поздно, солнце медленно спускалось к горизонту. Вечер был тих, спокоен. После ужина семейство Котляров загрузилось в машину и выехало на природу, до которой было метров триста. На озере еще были отдыхающие. Кто-то приходил сюда пешком, другие приезжали на машине. Народ купался в лучах заходящего солнца. Компания молодых людей в кружке играла в волейбол. Алексей и Инга сидели на обрубке дерева, Котляр приобнял жену, она, как в мелодрамах, положила голову ему на плечо. Ребенок с визгом бегал по воде, брызги летели во все стороны. Как только девочка заступала глубже, следовал материнский окрик, и крошка пулей влетала на берег. Это было так трогательно, что просто зубы сводило от скуки.

В семье Барбулисов вечерний прием пищи задержался, и прогулок перед сном они не устраивали. С участка струился дымок. Сначала пахло просто дымом, потом потянуло курочкой, которую предварительно замариновали. С каждой минутой пахло все соблазнительнее, и это начинало нервировать. В полумраке по участку шныряли тени. Геннадий манипулировал у громоздкого мангала, Алена принесла раскладной столик, стала его накрывать. Лампа на веранде освещала часть двора. Наследнику надоело носиться на машинке, какое-то время он гонялся за пушистым разобиженным котом, потом мама накормила его отдельно и отвела спать. Курочка дозрела, супруги ели, наслаждаясь покоем. О чем-то говорили — мирно, дружелюбно, словно только вчера поженились. Позвякивала бутылка, и это было просто возмутительно! Геннадий жаловался, что в магазине остался только белый портвейн «Алушта». А ведь еще недавно — полная галерея крымских вин: все мускаты, мускатели, херес, мадера, даже пино гри с его неповторимым божественным вкусом! Потом супруги сидели, обнявшись — прямо как те, на бревне, — смотрели, как на землю опускается мгла. И Павел, кажется, понимал, что чувствуют люди, убивающие в состоянии аффекта! В машине было неудобно, затекли ноги.

— Объясни мне, Паша, какого хрена мы тут делаем? — раздраженно прошептала Мария. — Ждем резидента в голубом вертолете? Не едим, так поглядим? Я уже чуть слюнями не захлебнулась. Заводи тачку, и поехали отсюда к чертовой бабушке… Хлебников говорил про какой-то кафетерий, работающий до одиннадцати вечера… Только тихо заводи машину, а то они рядом, услышат.

— Тихо — это как? — с иронией спросил Аверин. — Эта тачка, моя дорогая, тихо не заводится. Иди, толкай. Отгоним в соседний переулок, там заведемся…

На следующий день в районе обеда прибыли голодные коллеги — Кучевой и Карский, привезли с собой неутешительные сведения. Фото фигурантов показали официанткам на Котельнической набережной. Дамы долго ломали головы и расписались в собственном бессилии. Но точно не Краснов. У того тоже была борода, но другая. Сомнительно, что одной бородой можно прикрыть другую. Да и моложе выглядел посетитель. Дальнейшие мнения разошлись. В принципе, могли быть и они. Или не они. Первая официантка склонялась в сторону Котляра, вторая решительно заявляла, что это не он, хотя и со вторым — дело темное. Это были замечательные свидетели. На этом смешные факты не заканчивались. Оба в означенный день выезжали из Красного Пути и теоретически могли оказаться в столице. У Барбулиса в этот день и сломалась машина — доехал уже на поврежденной. С фигурантами пока не общались, и эту тему оставили на будущее.

Посторонних в лаборатории «Кристалл» выявили сразу. Ходят какие-то люди с каменными лицами, прислушиваются к разговорам сотрудников. С ними женщина, но и она так смотрит, словно посадить хочет. Строения были связаны закрытыми переходами. Только в производственные помещения вход (он же въезд) располагался отдельно. Прошелестел слушок, что Комитет государственной безопасности затеял в учреждении проверку. Причина неизвестна. Дай бог, если плановая. Местные чекисты по указке Хлебникова помалкивали, но смотрели на все, разумеется, без восторга. Информация о кроте сохранялась в секрете. Директор Свешников, которому пришлось намекнуть на причину происходящего, с подчиненными не откровенничал, большую часть времени пропадал у себя в кабинете. Павел провел с ним недолгую беседу, предупредил об ответственности за разглашение тайны, попутно всматривался в меняющееся лицо директора.

— Могли бы и не предупреждать, товарищ. Представьте себе, я знаю, что такое держать язык за зубами. Последние тридцать пять лет только этим и занимаюсь. Могу я поинтересоваться, вы действительно ищете шпиона? Это серьезная организация, нас курирует Пятое Управление вашего ведомства, и, если бы здесь происходило что-то незаконное, это давно стало бы явным. Но этого не может быть, уверен. А вот работу учреждения своими действиями вы можете парализовать.

— Разумеется, Борис Вениаминович, вы имеете полное право задавать вопросы. Так же как и мы имеем право на это не отвечать. Мы можем ошибаться — такое тоже не исключается. Но отнеситесь с пониманием. Вы должны понимать, что наше ведомство ничего не делает напрасно. Можете сообщать коллегам, что проводится плановая проверка. Она продлится от силы несколько дней — поверьте, за это время мы не сможем развалить работу вашего учреждения. И передайте своим работникам, чтобы в беседах с нами они проявляли больше открытости. Это ускорит процесс проверки.

— Но мои сотрудники даже с вами не могут обсуждать детали своей работы…

— Этого и не требуется, Борис Вениаминович, есть много других тем для разговора.

Напоследок он намекнул, что органы могли бы провести проверку и в отношении самого директора. Связи и заслуги в этом деле не являются иммунитетом. Но пока предпочитают этого не делать. Так что лучше ему оказывать содействие.

Обстановка в коллективе становилась какой-то нервной. Количество праздно шатающихся по коридорам лиц заметно сократилось. Пустели курилки — сотрудники прибегали, делали несколько затяжек и спешили на рабочие места.

«Любо-дорого посмотреть, — восхищался Кучевой. — Так пойдет — производительность взлетит на недосягаемый уровень, предприятие станет победителем социалистического соревнования».

«И мы придем к победе коммунистического труда», — шептала Мария, думая, что ее не слышат.

К окончанию рабочего дня на проходной дежурили сотрудники 2-го Главного управления, пристально разглядывали мелькающие лица. Это не могло не отражаться на атмосфере в коллективе. Доктор Краснов был погружен в собственные мысли. Но почувствовал, проходя турникет, что-то неладное, нахмурился, встал.

— Свет забыли выключить, Петр Аркадьевич? — пошутил уткнувшийся ему в спину работник.

Краснов спохватился, засеменил дальше. Проследовал мимо турникета, не глядя по сторонам, Котляру это стоило усилий. Глянул на подполковника Геннадий Барбулис, отвел глаза. На выходе из коридора стал судорожно искать в нагрудных карманах пропуск, который сунул в брюки.

На следующий день продолжало работать правило Альфреда Хичкока: напряжение усиливалось постепенно.

На беседы в отдельном кабинете приглашались сотрудники «Кристалла». Опрашивали выборочно, приходили люди из других лабораторий и отделов. Всем было не по себе, но возмущения не выказывали. Коллеги Аверина задавали странные вопросы. Довольны ли сотрудники своей работой, может, есть претензии к руководству? Сверялись и уточнялись биографические данные. Особо интересовало, насколько в учреждении соблюдается режим секретности и какую лепту вносит конкретный товарищ в это важное дело? В ответах не было ничего сенсационного, но они прилежно фиксировались.

— Павел Андреевич, вы уверены, что занимаетесь нужным делом? — спросил во время перекура Хлебников. — Люди начинают беспокоиться, растет нервозность. Тем более начальство ничего им не объясняет. А о том, как соблюдается режим секретности, лучше спросить у меня, нет?

— А может, без критики и полезных советов, Олег Родионович? — ворчливо отозвался Аверин. — Мы уже дети большие, представляем, как выстраивать работу. Не мы, заметьте, взрастили в этом учреждении крота. Так что позвольте, мы сами… А ваши обязанности на текущий отрезок времени мы с вами определили.

В какой-то момент в помещении для бесед стали появляться обитатели 4-го корпуса. Их приглашали в последнюю очередь — чтобы хорошенько поволновались. «Это как предварительные ласки, Павел Андреевич, — сравнила несравнимое Мария, — перед тем, что ты очень любишь. Разогрели людей, завели, взбудоражили — а теперь можно и к главному. Их реакция, кстати, должна быть весьма показательна».

Злился и нервничал доктор Краснов, теребил частично оторванный кармашек белого халата.

— Послушайте, товарищи, наша работа расписана по минутам, я не понимаю…

— Это всего лишь ознакомительная беседа, Петр Аркадьевич. Проводятся плановые меры по усилению безопасности, и мы обязаны поговорить со всеми сотрудниками. Мы прекрасно понимаем, что вы не можете разглашать детали своей работы, да и не пытаемся их из вас вытянуть. Кстати, это только теоретические изыскания или они имеют прикладное значение? На ком, позвольте осведомиться, вы проводите опыты? Это люди, животные, сами сотрудники? Только не подумайте, что мы покушаемся на вашу епархию…

— Люди? Животные? Вы о чем, товарищ? — Доктор неубедительно изображал недоумение. — Ничего этого нет, у вас превратные представления о нашей работе. Хорошо, открою маленький секрет, мы работаем с электромагнитными волнами, исследуем их влияние на здоровье и самочувствие человека. Это теоретические изыскания — во всяком случае, пока. Да, мы конструируем и производим соответствующую аппаратуру, это нестандартное оборудование, единичные экземпляры, которые никогда не будут производиться серийно… Простите, больше не могу ничего сказать. Все вопросы — к моему руководству в Москве… Могу я поинтересоваться, с чем все-таки связана эта беседа?

— Вы работаете в секретном учреждении, Петр Аркадьевич, здесь случаются проверки. Скажем так, имел место инцидент, связанный с нарушением режима секретности. Выясняются обстоятельства. Вы уверены в своих сотрудниках — я имею в виду товарищей Котляра и Барбулиса?

— Это прекрасные специалисты, одаренные молодые ученые, — встрепенулся Краснов. — Как я могу быть в них не уверен? Мы дружный коллектив, можно сказать, семья. Я уверен в этих ребятах, как в самом себе. И это, знаете ли, смешно… Я не могу понять, вы на что-то намекаете или это ваш обычный стиль работы… Вы понимаете, что мы занимаемся важным и ответственным делом? Это закрытый проект, имеющий огромное значение для нашей страны… Боюсь, я буду жаловаться Борису Вениаминовичу, что нас без всякой надобности отвлекают от работы…

— Все в порядке, Петр Аркадьевич, на ваши изыскания никто не покушается… Вы часто покидаете поселок?

— А какое это имеет значение? — Доктор сорвал с носа очки, стал их яростно протирать носовым платком. — Не понимаю, какое это имеет значение. Да, я регулярно езжу в Москву — иногда с водителем, иногда с супругой. У нас в Москве квартира, там мое руководство института, которое ежеквартально проводит совещания… В конце концов, почему я не могу съездить в лес, на рыбалку, посетить в Загорске знаменитые культовые сооружения… в образовательных, разумеется, целях, а не то, о чем вы подумали…

— В текущем месяце вы посещали столицу?

— Нет, в текущем месяце не посещал, в этом не было необходимости. Мы ездили в Загорск — супруга пожелала пройтись по музеям и монастырям. Мы ездили в Краснозаводск — с целью посещения тамошнего колхозного рынка, набрали огурцов и помидоров, которые потом засолили на зиму. На нашем участке в Красном Пути подобные культуры расти отказываются…

— А ваши помощники выезжали в Москву?

— Я не помню, я не могу все помнить… — Краснов злился и нервничал. — Позвольте… да, конечно же, выезжали. Точно день не скажу, на прошлой или позапрошлой неделе… Это было связано с докладом в головной организации — я сам же их и отправил…

— Они ездили вдвоем?

— А разве я неясно выразился? Да, вдвоем, вечером, как обычно, вернулись, утром вышли на работу… Я должен был поехать сам, но они предложили это сделать за меня, и я не отказался. Утомительные, знаете ли, эти поездки, укачивает сильно, да и по работе был страшно занят…

А вот это было интересно. Путем наводящих вопросов выяснили день, когда это случилось. Он удивительным образом совпал с тем днем, когда еще живая Шатрова встретилась в кафе с неким субъектом. Это было очень интересно. Доктор Краснов, как и следовало ожидать, нажаловался Свешникову на действия органов — оторвали от работы, мутят воду, задают тупые вопросы. У этого ученого, как и у большинства одержимых работой людей, был явственно снижен порог страха. Жалоба, разумеется, не подействовала, Борис Вениаминович только отмахнулся — шли бы вы со своими жалобами…

Котляра и Барбулиса опрашивали поодиночке, встречали суровыми лицами, заполняли для видимости протоколы. Они сидели паиньками, не говорили ничего лишнего, обоим было неуютно. Звучали стандартные фразы: меры по усилению безопасности, неприятный инцидент, связанный с нарушением режима секретности. Павел пристально изучал их лица и не замечал в них ничего опасного. Обычные лица, обычные глаза, в меру бегающие, в меру испуганные. Любой бы вел себя так же. Молодым дарованиям задавались одинаковые вопросы. Просьба рассказать о себе — для уточнения биографических данных. Все этапы большого пути — где учился, на ком женился. Кто родители супруги? Отвечали без охоты, но инстинкт самосохранения работал — от глупых вопросов воздерживались. Котляр в свое время отслужил в армии — прервал учебу, отдал Родине долг, а после службы вернулся к обучению. Барбулису это удовольствие испытать не удалось, зато проходил после учебы офицерские сборы, а еще по глупости юных лет занимался боксом. В остальном — ничего интересного. Увлекались наукой, к доктору Краснову пришли разными путями, но едины во мнении: работать с этим человеком — огромная честь. Работой дорожат, менять ее на что-то другое не собираются.

— В нашей организации что-то произошло? — с усилием выдавил Барбулис. — Вы говорите про некий инцидент, но не поясняете, какой именно. Поймите правильно, я не любопытный… но все же здесь работаю. И ни о чем подобном вроде не слышал…

Котляра допрашивали сразу после Барбулиса. Он тоже порывался спросить нечто подобное, несколько раз примеривался, но не решился. «Предохранитель» был мощнее, чем у товарища.

— Как вы лично соблюдаете режим секретности? — звучал вопрос. Обоих собеседников он ставил в тупик. Но все же нашлись.

— Для меня режим секретности — это ни о чем не болтать, — поведал Котляр. — Ни дома, ни друзьям, ни родственникам — никому. Ни одного лишнего слова о характере моей деятельности. Болтун — находка для шпиона. И, поверьте, я это соблюдаю. Или я похож на полного идиота? Для посторонних — мы занимаемся разработкой медицинской аппаратуры, связанной с лечением неврологических заболеваний. То есть скука смертная — по мнению тех, кто этим вопросом не интересуется. Не помню, чтобы хоть раз кто-то задавал дополнительные вопросы.

— А интересуются?

— Бывает, — пожал плечами Котляр. — У меня есть родственники, знакомые. У этих знакомых — другие знакомые. Мы с Ингой встречаемся с друзьями, однокашниками, не сидим сиднем на одном месте.

— Сузить до предела круг общения, — ответствовал на тот же вопрос Барбулис. — Крайне осторожно заводить знакомства, а лучше воздержаться от них. Никаких бесед с незнакомцами, боже упаси, иностранцами. При любых попытках выведать сведения о моей работе — обращаться в органы. Пока, к счастью, такого делать не приходилось.

— Вы ездили в Москву на позапрошлой неделе?

Оба отвечали утвердительно. Доктор Краснов отправил обоих — собственно, по делу. Отчет перед руководством, составление списка необходимого оборудования и препаратов. У двоих выйдет лучше, чем у одного. В переулке Обуха, где располагается центр, назначили встречу на три пополудни. Да-да, это та самая лаборатория, где до сих пор изучают мозг величайшего человека эпохи — Владимира Ильича Ленина. Там же пантеон, где хранится мозг Бехтерева — основоположника и руководителя института. Так вышло, что каждый из молодых людей отправился в столицу на собственном авто. Алексей предложил Геннадию поехать на своей машине, но Геннадий отказался, потому что выезжал позднее, решал срочные семейные вопросы. Котляр не стал его ждать. В институте встретились, побывали у начальства, поругались со снабженцами. Назад к концу рабочего дня уже не успевали. Как-то дружно решили задержаться в городе, все же не каждый день посещают столицу. И вот тут наплывал туман. Барбулис решил сходить в кино — в кинотеатре «Аврора» на Профсоюзной улице показывали польский фильм «Новые амазонки» — сколько раз про него слышал, но так и не видел. Парень смущался — ну конечно, в кадре пару раз мелькает обнаженная натура, чем советский кинематограф зрителей как-то не балует. Сеанс, дай бог памяти, начинался в половине шестого, заканчивался после семи. Вышел, посидел в парке, добрел до машины и стал выдвигаться в сторону Ярославского шоссе. Яма попалась недалеко от Красного Пути, чуть не отвалилось колесо. Уже поздний вечер был, когда охранники с КПП (поклон им низкий) помогли дотолкать машину до дома. С тех пор и стоит на приколе.

Котляр побежал в парфюмерный магазин на улице Горького — там как раз выстроилась очередь за любимыми духами Инги. Посетил «Детский мир», но ничего для Юленьки не подобрал, расстроился. Посетил Москву-реку в районе парка Горького, покатался на аттракционах. Ни с кем не встречался, не общался. Машина по дороге не ломалась. В районе Котельнической набережной ни тот ни другой не отмечались.

Как это было удобно! Проверить невозможно — разве что уточнить, шли ли «Новые амазонки» в «Авроре». Разумеется, шли! И что-то во всем этом было не так. Вернее, так, все сходилось. Кто из них врал? Обоих в наручники и колоть, пока кто-то не признается? Да за такой новаторский подход начальство голову оторвет…

— Почему вы спрашиваете, где я был? — осмелился поинтересоваться Котляр. — Что случилось? Меня в чем-то подозревают?

Тот же самый вопрос беспокоил Барбулиса. Оба чувствовали себя крайне неуютно. Так и должен был вести себя нормальный человек, не совершавший ничего дурного, но не знающий, как доказать это органам. Чутье работало — группа находилась на верном пути. Один из этой парочки вел себя естественно, другой — грамотно. Ответа на вопрос они не получили, что только усилило нервозность. Задерживать их не было оснований. Оба уходили, облегченно вздыхая. Аверин многозначительно переглядывался с Машей.

— А еще вот такая идея, — на выходе из здания сообщила Мария. — По крайней мере, мы ничего не теряем. Один из них собирает секретную информацию и сливает своим работодателям, верно? Именно из этого мы и исходим…

— Или все втроем. Или оба, — не к месту вставил Павел.

Мария споткнулась и как-то странно на него посмотрела.

— Или так… Данная идея витает в воздухе, но мы ее старательно избегаем. Действительно, почему бы им не сговориться? Хотя бы двоим. Меньше денег, зато всегда рядом верное плечо, гм… Но это не умаляет того, что я хочу сказать. Вряд ли наш шпион ходит на ротатор и при всех делает копии секретных материалов. Он использует фотоаппарат. Не «Зенит», конечно. И не «ФЭД» с мощным объективом. Это миниатюрная камера, позволяющая делать до сотни фотоснимков. «Миноикс», «Пентакс», «Тессина». Камера стандартного исполнения, или, скажем, в форме брелока, или под пуговицу. Без камеры — никак, слишком крупный объем данных надо скопировать. Вряд ли он каждый день таскает камеру на работу. Однажды могут обыскать. Человек в доску свой, но всякое бывает. Сегодня мы на них крупно наехали, шпион почувствует опасность. Рабочее место могут обыскать. Устройство хоть миниатюрное, но заметное.

— Предлагаешь провести личный обыск при выходе с работы? — задумался Павел, — Думаешь, он испугался настолько, что потащит ее домой? Не слишком ли радикально — учинять осмотр на людях? Человек может оказаться невиновен. Как он будет себя чувствовать перед окружающими? Что люди подумают?

— Можно и тактично, — пожала плечами Мария. — Все в наших руках, Павел Андреевич. А не выйдет — ничего не теряем, как уже сказано. Мы же хотим вывести эту публику из равновесия? Не сам ли это предлагал?

Все это было крайне болезненно. Доктор Краснов мог нажаловаться в Москву, и тогда незадачливых чекистов крупно взгреют. Проект контролировался наверху, а тут слон в посудной лавке… Но рациональное зерно в словах Марии имелось. Шпион должен сделать паузу, удалить все, что его компрометирует. Алексей Котляр сегодня не улыбался коллегам и не шутил. Быстро преодолел расстояние от лаборатории до проходной, выждал очередь из желающих выйти на свободу. Он нервничал, выказывал признаки нетерпения. Предъявил пропуск, миновал турникет. За КПП облегченно вздохнул, направился наискосок на стоянку. В мусор ничего не выбрасывал, от лишних вещей не избавлялся. Он и сегодня прибыл на машине, хотя мог бы и добежать до работы.

«Москвич» стоял на дальнем краю стоянки, под раскидистым кленом. У машины Алексея уже ждали. Он побледнел. Но стоически завершил остаток пути, достал ключи от машины.

— В чем дело? — пробормотал он посиневшими губами. — Почему меня не оставляют в покое?

— Сохраняйте спокойствие, Алексей, — сухо отозвался Аверин. — Сожалею, но мы вынуждены вас обыскать. Стойте прямо, не сопротивляйтесь.

— Нет, позвольте. — Он невольно дернулся. — На каком основании? Вы не имеете никаких полномочий…

— Не смешите, — поморщился Павел. — Вы же не про санкцию прокурора сейчас говорите? Боюсь, у нас есть все необходимые полномочия. В противном случае продолжим общение в другом месте. Приступайте, коллега.

Карский с невозмутимой миной обшарил фигуранта, попросил вывернуть карманы. В принципе, Котляр справился с собой, вернулось самообладание. Сообразил, что сопротивляться себе дороже. Он только стрелял глазами по сторонам — не видят ли люди его позора. Но вроде никто не видел. Он терпел, закусив губу. Личный обыск ничего не дал. Карский забрался в машину, исследовал содержимое бардачка, пепельницы, дверных карманов. Осмотрел сиденья, потайные закутки, приподнял коврики. Осмотрел двигатель, перебрал содержимое багажника. Ничего. Пришлось извиниться, пожелать доброго вечера. Котляр расслабился, быстро залез в машину. Двигатель заглох — резко отпустил сцепление. Попробовал еще раз, получилось.

«Какие мы впечатлительные, черт возьми», — думал Аверин, провожая глазами «Москвич».

Барбулиса подкараулили в безлюдном переулке, когда он решил срезать. Работали Мария и Кучевой. Вежливо представились, предъявили документы — хотя он уже знал эти лица. Но от волнения мог и забыть. Этот персонаж также обладал тонкой душевной организацией. Он встал как вкопанный, затем осмелился покачать права — в ответ получил предложение продолжить беседу в специально отведенном для этого месте (в принципе, недалеко, на соседней улице). На миг Марии показалось, что он собрался бежать. Такое случается — шквал эмоций, порыв души. Даже невиновные бегут быстрее лани. Он позволил себя обыскать. Кучевой поторапливал — ведь Геннадий Леонидович не хочет, чтобы их кто-нибудь тут заметил? Никаких шпионских штучек при парне не нашли. Но перенервничал он изрядно. Про свои права больше не вспомнил — а если по совести, сотрудники Комитета занимались самоуправством.

— Ботинки снимите, — сухо приказал Кучевой.

А вот это было унижением. Но фигурант и это стерпел. Присел на фундамент ближайшего строения, делал все, что просили.

— Все в порядке, пока вы свободны, — сухо сказала на прощание Мария…

— Это невероятно, — пробормотал доктор Краснов, когда его остановили в аналогичном тихом месте. — Что вы себе позволяете? Какое вы имеете право? Я буду жаловаться, и вы об этом сильно пожалеете…

— Прошу отнестись с пониманием, Петр Аркадьевич, — учтиво сказал Аверин. — Поступил сигнал, что вы могли вынести с работы кое-что недозволенное. Если сигнал не подтвердится, мы охотно перед вами извинимся. Мы просто выполняем свою работу.

— Что вы несете? — удивился Краснов. — Какой сигнал? Что я мог вынести с работы и зачем мне это надо?

В итоге он сдался. Врожденная мягкость и интеллигентность не позволяли матерно ругаться. Доктор выглядел крайне взвинченным и расстроенным. Он уходил с работы, как всегда, последним — и ждали его в полном составе. Обыск результата не дал, доктор Краснов был чист как младенец. В портфеле лежал несъеденный бутерброд — уже попахивал; увлеченный работой ученый про него забыл. Никаких секретных отделений в портфеле не нашли. Мария казалась смущенной. В ее умозаключения закралась ошибка. И на старуху бывает проруха.

— Вы можете, наконец, объяснить, что происходит? — настаивал Краснов. — Что за бандитские методы? Сначала вы мешаете работать, задаете вздорные вопросы. Теперь этот гоп-стоп в темном переулке. Вы точно из КГБ? Вы понимаете, что ваши действия вносят беспорядок и смуту в нашу работу? Мы выполняем очень важный правительственный заказ, а вы всеми силами его срываете!

Участники шмона тактично помалкивали. Павел переглянулся с Марией. Она кивнула. Снова мыслили в одинаковом направлении. Идти ва-банк, не топтаться же тут неделями! А тактика слона в посудной лавке — тоже тактика, если не работает все другое.

— Ваши наработки, Петр Аркадьевич, благополучно используются на Западе, — вкрадчиво сообщил Аверин. — Для нас не секрет, что вы развиваете работы Бернарда Кажинского по управлению мыслями и сознанием. Все, что вы делаете, совершает круговорот в природе и становится достоянием иностранной разведки. Именно поэтому мы здесь. Именно поэтому — столь пристальное внимание к вашему коллективу. И не надо про ошибки, недоразумения, козни нашего ведомства — это давно набило оскомину. Есть факты, и они говорят не в вашу пользу.

— Какая глупость, — засмеялся Краснов каким-то неестественным смехом. — Вы же не хотите сказать, что лично я или кто-то из моих помощников… — он закашлялся.

— Мне кажется, все очевидно, Петр Аркадьевич. Либо вы, либо кто-то из ваших помощников. И мы доведем это дело до конца, даже не сомневайтесь. Виновные будут выявлены и наказаны… Всего доброго, доктор, хорошего вечера.

Ученый уходил, спотыкаясь, оглядывался, матово поблескивали стекла его очков. Сотрудники задумчиво смотрели ему вслед.

— Не сработала ваша теория, Мария Сергеевна, — упрекнул Кучевой. — Но ход ваших мыслей мне нравится…

Невольно заулыбались — кто же не смеялся над популярным пошлым анекдотом про Вовочку?

— Могла бы сработать, — стала защищаться Мария. — Никто не обещал, что она сработает именно сегодня. Просто мы имеем дело не с самым глупым противником. Не терзайся, Павел Андреевич, пусть все идет своим чередом. А мы лишь подхлестнем противника. Уже завтра шпион будет в курсе, что мы висим у него на хвосте. Если это не сам Петр Аркадьевич. Но думаю, нет. Что-то подсказывает, что он молчать не станет, будет возмущаться нашим измышлениям, вовлечет в дело коллектив. Враг, который уже на взводе, будет делать неверные шаги. Он не гений шпионажа. Да, неглуп, обладает хладнокровием, но, к счастью, не искушен в этих вещах. Нужна еще одна провокация. В его голове должна обосноваться мысль, что он должен бежать. Потеряет все, но сохранит химерический шанс остаться на свободе.

— Предлагаешь установить за компанией круглосуточное наблюдение?

— Было бы неплохо, — допустила Мария. — Но что-то подсказывает, что дополнительными людскими ресурсами нас никто не обеспечит…

Мария в чем-то была права. Жалоб на действия органов госбезопасности не поступало. Угрозы доктора Краснова не стоили и выеденного яйца. Лаборатория продолжала трудиться — теперь под пристальным прицелом. Сотрудники вели себя смирно. Доктор Краснов ходил как в воду опущенный, набросился с криками на лаборантку, которая что-то сделала не так. Девушка сидела в скверике на задворках лабораторного корпуса, терла глаза кулачком, шмыгала носом. Досталось ни за что — доктор потерял какой-то отчет, затем нашел, а извиниться забыл, что было на него не похоже.

Поссорились Барбулис и Котляр, кто-то слышал, как они кричали друг на друга. Камнем преткновения стало некое устройство, которое забыли отладить. Потом они вместе курили на крыльце, сначала крысились друг на дружку, потом начали разговаривать, помирились. Продолжались допросы. На этот раз вызывали работников низшего звена — ассистентов, лаборантов. Слушок о некоем зловещем шпионе уже гулял среди коллектива. Вопросов о работе старались избегать. Интересовало мнение о коллегах, соблюдение режима секретности, степень допуска собеседника к засекреченным материалам. Никто из них, конечно, не имел полной картины проводимых работ в лаборатории, на чем они и настаивали. Начинались подковерные игры. Доктор Краснов уже не был безупречным ученым и руководителем. У человека возникали недостатки, на роль светила и «эталона мер и весов» Петр Аркадьевич уже не годился. То вздорный, то тиран, то просто бессовестный обманщик. И научные методы его, мягко говоря, спорные. И к некой аспирантке он пару лет назад проявлял отнюдь не рабочий интерес… Доставалось и двум другим подозреваемым. Они, конечно, люди не без талантов, но… Котляр не терпит конкурентов, выносит лишь Барбулиса — как неизбежное зло. Любого, имеющего оригинальное и интересное мнение, стремится задвинуть подальше. Котляр — только с виду компанейский и порядочный парень. Есть в нем червоточины — злопамятен, язвителен, может без проблем обидеть человека. Создавалось впечатление, что скоро эти люди начнут недвусмысленно топить своих коллег…

Обстановка вокруг лаборатории искусственно нагнеталась. В первой половине пятницы на связь по рации вышел Хлебников, сообщил, что в «опорный пункт» звонил лично генерал-лейтенант Зимин и выразил желание, чтобы подполковник Аверин прибыл с докладом к нему в кабинет. Очевидно, дошла волна. Это было так некстати! Сколько добрых дел сгубили никому не нужные совещания и отчеты! Но ослушаться он не мог, и без того натворил слишком много.

— Поезжай, Павел Андреевич, — разрешила Мария. — Раз надо, значит, надо. Будем считать, что это событие необратимой силы. А мы помолимся за тебя. Можешь вернуться утром, незачем нестись сюда в ночь глухую. Не волнуйся, с Хлебниковым спать не буду. Это шутка, Павел Андреевич, считай, ничего не говорила…

— Действительно, товарищ подполковник, поезжайте в Москву, — узнав последние новости, сказал Карский. — Может, что доброго оттуда привезете. Утром спокойно вернетесь, завтра суббота, вряд ли произойдет что-то экстраординарное. А Мария Сергеевна и без вас прекрасно ночку проведет. Вы правда думали, что мы ни о чем не догадывались? Да мы за вас, как за любимую команду, болеем…

Он катил по дороге, чертыхаясь сквозь зубы. Так вся зарплата на бензин уйдет! Хорошо было в 60-е годы. Бензин стоил пять копеек за литр. А теперь в нефтедобывающей стране цены стали диким образом расти. Куда КПСС смотрит? Топливо подорожало почти в шесть раз! Этим летом бензин А–76, которым заправлялись легковушки, стоил целых тридцать копеек, а это, как ни крути, двенадцать рублей за полный бак! Но какому начальству это интересно? Не нравится — поезжай на автобусе, но чтобы через час был на площади Дзержинского, в здании, которое представлять не надо!

Пришлось обождать — у генерала Зимина шло совещание. Злой как черт, Павел слонялся по ковровой дорожке под задумчивым взглядом дежурного офицера — бесцветной барышни с ломкими волосами. Потом Александр Григорьевич изволили отобедать, посидели полчаса в запертом кабинете, и лишь после этого секретарь высунулась в коридор и попросила войти.

— Извини, что пришлось подождать, — проворчал Зимин, воюя с отсыревшими папиросами «Север». Непосредственный начальник был эстет — курил только папиросы и только этой «исчезающей» марки. — Что там у тебя? Ты два дня не выходил на связь. Ладно, мы не гордые, можем и сами позвонить. Ведь где ты и где скромные мы…

— Работаем, Александр Григорьевич. Пока результатов нет, но мы на верном пути. Результаты будут, я уверен.

— Ничего себе, — присвистнул генерал. — Четыре дня твой отдел в полном составе прохлаждается где-то на краю географии, и нет никаких результатов. Вы что там, малину собираете? Мне уже дважды звонили из Минздрава — в их ведении Институт мозга, филиал которого вы безуспешно окучиваете.

— В их формальном ведении, товарищ генерал-лейтенант, — поправил Аверин. Значит, какие-то жалобы были. — Лаборатория «Кристалл» находится под контролем нашего Пятого управления. И если по совести, Александр Григорьевич, мы работаем с этим объектом меньше недели, а они годами не могли разглядеть там крота.

— Начинается, — поморщился Зимин. — Ты еще про бревно в глазу вспомни. Не суди прочих, а отвечай за свои действия. С другими будет кому разобраться. Я слушаю тебя — полный отчет, и без украшательства. А станешь бурчать — заставлю подать письменный рапорт.

Он слушал, недовольно щурился. Погрузился в задумчивость.

— Нашей вины в происходящем не вижу, товарищ генерал. Да, долго, взбаламутили людей, пощипали душевные струны тамошних ученых. Но считаю, что так и надо. Мы дожмем крота, обещаю.

— А вот виновен ты или нет — это позволь решать другим. Чем они там вообще занимаются?

— Управление мыслями и сознанием другого человека. Внушение на расстоянии.

— Чего? — протянул генерал.

— Вы не ослышались. Это не гипноз, нечто другое. Не поверите, но под это закладывается научная база, и на исследования выделяются немалые средства. Боюсь, у них есть результаты.

— Ты это сейчас серьезно? — Зимин недоверчиво покрутил головой.

— Не я, товарищ генерал. А уважаемые ученые, доценты с кандидатами. Не говорите, меня это и самого возмущает. Лучше бы их на картошку отправили — пусть бы делали хоть что-то полезное.

— Так, хватит глумиться, — рассердился генерал. — Давай полный расклад — все, что известно. И без твоих юмористических комментариев.

Он слушал внимательно, как-то с опаской, насупился.

— Да, я в курсе, — проворчал он. — Подобные исследования когда-то проводились. Либо все проваливалось, либо человека выжимали, как тряпку, потом оставалось только выбросить. Насколько помню, люди, которые этим занимаются, должны обладать… — Генерал задумался.

— Магнетизмом, — подсказал Аверин. — Психологическими навыками и умением подчинять своему влиянию других людей.

— Но ты же не хочешь сказать, что смерть Шатровой… — Генерал осекся.

Чуть не вырвалось, что «ход ваших мыслей, товарищ генерал, мне нравится». Ни черта ему не нравился ход этих мыслей!

— В мистику не играем, Александр Григорьевич. Но все это странно и наводит на размышления.

Начальству тоже было не по себе. Ретроградное мышление — спутник профессии, но что-то в глубине мозга подсказывало, что в жизни всегда есть место новому. Генерал требовал информации — ведь отсутствие последней и влечет за собой чертовщину. Но он не мог ничем помочь. Повторял уже пройденное. Зимин наконец отстал — ладно, иди работать и без победы не возвращайся. Вопросов осталось еще больше, чем было до этой «крайне важной» встречи.

Матерясь сквозь зубы, Павел покинул управление. Пока добрался до машины, проехал все кордоны, наступил вечер. Замечательно. Такое ощущение, что весь автотранспорт столицы выехал на дороги. Пятница, вечер, народ мотается по каким-то делам, сумасшедшие рвутся на дачи. Даровало государство на свою голову садоводам-любителям по четыре сотки земли! Откуда эта страсть у советского человека — ковыряться в глиноземе все часы драгоценного личного времени? Боятся, что опять случится голод? А у них в погребе огурчики, помидорчики…

Все шоссе на выездах из города в этот час были забиты. Он, как приличный, хотел вернуться в Красный Путь. Но лучше послушаться Марию — переночевать в Москве. До дома доехал без сложностей — заторы были в других местах. В квартире было душно, одиноко. Блуждал по комнатам, открывал форточки, полил заскучавший лимон. Есть в доме было нечего. Вернее, почти нечего — открыл холодильник, и через пару минут не осталось даже того, что было. Странно, образ Марии Погодиной блуждал вслед за ним, казалось, наступал на пятки и бурчал, как старая бабка. Он давно просек, что с этой женщиной хочется не только засыпать, но и просыпаться. И это не проходило, становилось острее и превращалось в проблему. Имелось единственное решение: одному из них уволиться из органов…

Чай с ромашкой (который в качестве шутки привезла Мария) подействовал расслабляюще. Павел уснул. Но в час ночи подбросил с кровати телефонный звонок! Ромашка уже не действовала, сердце тревожно застучало. Он сполз с кровати, не утруждаясь поиском тапок, побрел в прихожую. Прохрипел в трубку:

— Алло, вы охренели там?!

— Прошу прощения, что разбудил, Павел Андреевич, — голос был знакомый, но сразу не дошло. — Это Хлебников, экстренные новости.

— Что случилось, Олег Родионович? — Сон испарился. — Что-то с Машей?

— Нет, что вы, все в порядке. И с вашими коллегами тоже. Кстати, сейчас они тоже все не спят, находятся в нашем здании на Первомайской улице. Не до сна сегодня, Павел Андреевич. Примерно два часа назад пришел с повинной Петр Аркадьевич Краснов, признался в работе на МИ–6. Сейчас он в помещении для допросов, Мария Сергеевна и ваши парни завершают общение.

— Почему мне не сообщили?!

— Как видите, сообщаем, — абонент помедлил. — Вообще-то вам звонили — сразу, как это произошло. Вы не брали трубку — в душе были или еще где. Потом, извините, было не до вас. Куй железо, пока горячо, понимаете? Доктор Краснов признался во всех преступлениях. Вел себя странно, но повествовал здраво. Решение о проведении допроса, насколько знаю, принял майор Кучевой — и правильно сделал. Вы не волнуйтесь, Павел Андреевич, мы живем в двадцатом пока еще веке, используем последние достижения науки и техники. Есть аппаратура, работающая в формате VHS, весь допрос записали. Краснова отвели в камеру, сейчас он спит. Можете утром допросить его повторно.

— Хорошо, я понял, Олег Родионович, скоро буду.

Закон вселенской пакости никто не отменял. Именно сейчас, ни раньше, ни позже! Он судорожно стал одеваться, мечась по квартире, собирая какие-то вещи. Бензина едва хватило доехать до Красного Пути. Машина становилась какой-то прожорливой — и попробуй поменять ее в этой стране на что-то приличное! Городские улицы давно опустели, загородная трасса была пустынной. Гаишники остановили только раз, но отпустили после предъявления документа. На дорогу от дома ушло чуть больше часа — невероятный результат! Народ еще не ложился. У епархии Хлебникова на Первомайской улице царила нездоровая суета. Машины с включенными двигателями, карета скорой помощи. Люди мялись на крыльце под матовым плафоном. Екнуло сердце. Человек бросился чуть ли не под колеса — самоубийца хренов! Впрочем, самоубийцу в эту ночь звали отнюдь не майором Хлебниковым.

— Скверные новости, Павел Андреевич. Доктор Краснов повесился в камере…

Ну просто классика. Хоть вообще никуда не уезжай! Ком стоял в горле, когда он скатывался по лестнице. Освещенный коридор, несколько дверей — по инструкции полагалось иметь помещения для потенциальных задержанных. Но вряд ли в этом подвале часто появлялись арестанты. Одна из дверей была распахнута, у проема нервно курил Карский.

— Здравия желаю, товарищ подполковник… — на всякий случай решил он поздороваться по-уставному.

Правильно, что так решил, Павел готов был рвать и метать! В помещении, страдающем нехваткой кубатуры, находились Мария, майор Кучевой и пожилой субъект с чемоданчиком и в белом халате, наброшенном на плечи. Мария сокрушенно вздохнула вместо «здрасьте». Он тоже был рад ее видеть, но не в этой, черт возьми, обстановке! Тело не снимали, решили подождать начальника. Серое белье на нарах было скомкано, матрас сдвинут. С первого взгляда все стало понятно. Доктор Краснов подтащил табуретку под окно — оно было маленькое, под потолком, зарешеченное вертикальными прутьями, — забрался на табуретку. В качестве веревки использовал собственный ремень, зацепил его за прут, застегнул, вывернул пару раз, чтобы получилась петля. Ему приходилось тужиться, тянуться, вставать на цыпочки, чтобы просунуть в нее голову. Доктор справился. Табуретка из-под ног, возможно, выскочила раньше времени, но это не имело значения — все равно собирался это сделать. Умер не сразу, извивался, хватался за ремень, сдавивший горло, но обратного хода уже не было. Лицо распухло до неузнаваемости, глаза вылезли из орбит, пальцы рук скручены. Штаны без ремня сползли с бедер, висели, дополняя страшноватый «натюрморт».

— Что случилось, может кто-нибудь объяснить?

— После допроса доктора Краснова отвели в камеру, — глухо информировал в спину Хлебников. — Ничто не указывало, что он собирается это сделать. Был подавлен, опущен, но в своем уме. Дежурный сотрудник какое-то время наблюдал за ним. Арестант лег на нары, отвернулся к стене. Дышал размеренно, казалось, что заснул… Это вина дежурного, Павел Андреевич, не уследил, но согласитесь, не висеть же у него над душой всю ночь? Через полчаса опять заглянул, а тут такое…

— Почему у арестованного остался ремень? Вы в своем уме? Никаких ремней, шнурков — это же азы!..

— Да кто же знал, что ему так приспичит? — Майор скрипнул зубами. — Просто пожалели человека. Шнурки из ботинок он вытащил, начал ремень вытягивать — штаны и свалились… Давай за них хвататься, смотреть тошно… В общем, пожалели, разрешили оставить…

— Жалостливые вы наши, — процедил сквозь зубы Павел. — И что теперь прикажете делать со всем этим? Это точно самоубийство? — Он резко повернулся к человеку с чемоданчиком.

— Точно, — кивнул человек. — Странгуляционная борозда неровная, сплошной синяк. Вертелся в петле, долго не мог умереть. Ремень, собственно, не для этого. И на помощь позвать не мог. Но если уж так втемяшилось в голову… Я предварительно осмотрел тело. Ему никто не помогал — ни синяков, ни гематом. Сам залез и все сделал.

— Мы тоже осмотрелись, Павел Андреевич, — включилась в разговор Мария. — Следов посторонних в камере не обнаружено. Дежурный решительно заявляет, что сюда никто не заходил и сам он в этой постановке не участвовал. На первом этаже еще один дежурный. Он много курит… Для всех этих людей инцидент стал полной неожиданностью. Олег Родионович после отправки Краснова в камеру побежал домой — к жене и детям. Это на случай, если вам что-то интересное в голову придет. Домашние подтвердят, что вы были дома, Олег Родионович?

— Вы о чем сейчас? — насторожился Хлебников.

— Ну как же, подозреваются все…

— Прекращайте, Мария Сергеевна, — разозлился Аверин. — Могу вас всех обрадовать — будут соответствующие оргвыводы. Достанется и причастным, и непричастным. В том числе мне — за то, что доверился некомпетентным работникам. Заканчивайте тут, не забудьте все оформить. А вы, Олег Родионович, еще раз мне все расскажете и покажете…

Доктор Краснов пришел сдаваться около 11 вечера. Дежурный курил на крыльце, видел, как он подходит. Доктор был сломлен, шел тяжело, с опущенной головой. Сообщил надтреснутым голосом, что хочет сделать признание. Дежурный предложил посидеть, сам занялся обзвоном. Краснов не порывался сбежать, был покорным. Прибежали люди, задержанного доставили в камеру для допросов. Изображение на экране было бледным, дрожало. Но в целом картинку передавало. Мужчина сильно сутулился, опустил плечи, взгляд был тусклый, невыразительный. Он говорил с усилием, хрипел, часто откашливался.

— Я хочу сделать признание, — вещал доктор Краснов. — Последние два года я сотрудничал с английской разведкой, предоставлял ей информацию о своей текущей работе — а если конкретно, о проекте «Дельта»… На меня вышли во время отпуска, когда мы с женой отдыхали в Сочи… Потом связывались уже в Москве… Это были разные люди, но потом назначили постоянного куратора — Юджина Харрингтона. Я работал только с ним, имелся тайник недалеко в лесу, где я оставлял микропленки или скопированные материалы, а взамен получал деньги… Вернее, часть денег, другую часть переводили на сберкнижку в Госбанке, а еще, как уверял Юджин, мои деньги лежат в одном из лондонских банков — он регулярно оставлял копии банковских документов, которые я по прочтении сжигал… Несколько раз за все эти годы мы встречались в Москве, Харрингтон был любезен, уверял, что я сделал правильный выбор… Какая моя мотивация, вы спрашиваете? — Доктор криво усмехнулся. — Я люблю свою страну, но не люблю свое государство, которое за годы своего существования погубило миллионы человеческих жизней… Я не люблю этот гнилой строй, советскую систему в принципе… Вы уверены, что об этом сейчас уместно говорить? Меня недавно обыскивали на улице… — Доктор засмеялся каким-то дребезжащим смехом. — Видимо, искали микрокамеру… Нет, я не стал ее тогда выносить. Фотокамера лежит в моем столе — вместе с запасным комплектом микропленки. Нижний ящик, нужно лишь отогнуть фанерный уголок… Нет, я не боялся хранить аппаратуру на рабочем месте, никому бы не пришло в голову его обыскивать…

— Почему вы решили прийти с повинной? — доносился глуховатый голос Кучевого.

— Я просто устал… — Доктор обмяк, как спущенный воздушный шарик. — Вы не представляете, как смертельно я устал… Вечно бояться, притворяться… Куда-то пропал мой связник и куратор Харрингтон — он не выходит на связь, и я постоянно нервничаю… Органы уже здесь, ищут шпиона, у них есть круг подозреваемых, и я занимаю в нем почетное место… Еще день-два, и все кончится, я больше не могу выносить, это выше моих сил… Может быть, завтра я пожалею о том, что к вам пришел, но сегодня… В общем, что сделано, то сделано…

— У вас были сообщники в учреждении? — донесся голос Марии. — Кто-то из коллег, подчиненных, может быть, сотрудники службы безопасности?

— Что? — Доктор словно засыпал, стал моргать воспаленными глазами. Мария повторила вопрос. — Да что вы, конечно, нет… Технически это и не требовалось, все материалы я мог доставать сам, в этом не было ничего сложного. Боже упаси связываться с сотрудниками вашего ведомства… Мои помощники — Геннадий и Алексей — честные и порядочные люди, они понятия не имеют, чем я занимался… Послушайте, товарищи… у меня был трудный день, вряд ли я смогу сообщить вам что-то полезное. Мы не можем продолжить завтра? Очень хочется спать, язык просто не шевелится. Дайте мне волю — я бы лет до ста сейчас проспал…

Запись оборвалась, сотрудники сжалились над арестантом. Он действительно выглядел ужасно.

— Вот в самом деле, товарищ подполковник, — подал голос Карский. — Вы видели, на кого он был похож. Полностью выжат, с ног валился, словно неделю по пустыне шел. В таком состоянии люди падают, и потом их пушкой не поднимешь. Кто же знал, что он проснется и пойдет вешаться?

— Досадно, что шпион просочился у нас сквозь пальцы и теперь радуется на том свете, что оставил нас с носом, — глубокомысленно изрек Кучевой. — Но с другой стороны, товарищ подполковник, шпион выявлен и обезврежен — пусть даже сам себя обезвредил. Вредить нашей стране он больше не сможет. Не получилось сделать идеально. Но ведь сделано же?

Павел молчал, задумчиво гипнотизировал погасший экран, делая вид, что не замечает выразительный взгляд Марии.

— Не понимаю, что тебя смущает, — проворчал в трубку генерал Зимин. — Да, вы все сделали криво, но человек признался, никто его за язык не тянул. Добровольно пришел и признался. А добровольное признание, извини, — царица доказательств. Тем более все документально подтверждено, не так ли?

— Так точно, товарищ генерал.

— Так объясни, подполковник, в чем проблема? Ведь вы нашли на рабочем месте его фотокамеру?

— Нашли, товарищ генерал-лейтенант. Все, как он сказал: нижний ящик, под днищем. Аппаратура фирмы «Минокс», плюс чистая микропленка.

— Ну вот видишь. Считаешь, что Краснову фотокамеру подбросили?

— Да, — собравшись с духом, выдохнул Аверин. — Считаю. Аппаратура есть, но отпечатки пальцев Краснова на ней отсутствуют. Любые отпечатки отсутствуют. Вытер, а затем положил к себе в ящик? Нелогично. Но допустим. Краснов не похож на шпиона. Не тот типаж. Это увлеченный, одержимый своей работой человек. Таким не до шпионажа, и деньги для них не главное. Лишь бы хватало на проживание. Краснов на допросе говорил так, словно его принуждали это делать. Было в его голосе и поведении что-то… механическое, не знаю, как это выразить. Краснова не было в Москве в тот день, когда Шатрова встречалась в кафе с незнакомцем. И незнакомец, невзирая на камуфляж, меньше всего походил на Краснова… Хорошо, товарищ генерал, уговорили — это мог быть «левый» субъект, на которого мы еще не вышли. Опять же, допустим. Жалею, что не был на допросе, я задал бы Краснову вопрос о смерти Шатровой. Любопытно было бы выслушать ответ. Час назад я разговаривал с его вдовой. Наталья Ильинична в шоке, но поговорить удалось. Это вменяемая женщина — и, кстати, скромная, за дорогими шмотками не гонится. Обстановка в доме, мягко говоря, не блещет роскошью. Им этого не надо было, понимаете? Другие ценности у людей. Она не верит, что муж повесился — не мог. То, что он шпион, — отвергает категорически. Представьте себе доктора Паганеля. Или доктора Айболита, одержимого лечением зверюшек. Тянут на шпионов? Да это не шпионы, а полная катастрофа для западной разведки! Как с такими работать? Утром он был нормальным человеком, жаловался жене, что шляются по лаборатории «всякие» и мешают работать. Тему не развивал, супруга и не спрашивала. Позавтракал, чмокнул ее в щечку и побежал работать. А вот вечером вернулся поздно и совсем другим человеком. Вялый, обмякший, неразговорчивый, смотрел на Наталью Ильиничну словно не узнавал. От ужина отказался. В половине одиннадцатого, вместо того чтобы ложиться спать, вдруг куда-то засобирался, выдавил, что должен отлучиться по работе, и ушел. На нее практически не смотрел. Уж наверняка человек в своем уме поцеловал бы на прощание жену — и, между прочим, любимую.

— Хочешь сказать, он был не в своем уме? — проворчал Зимин.

— Да, Александр Григорьевич. Это к вопросу, тянули ли его за язык. Я считаю, что Краснова подставили, чтобы увести расследование с верного пути. Петр Аркадьевич подвергся мощному внушению, его сознание полностью блокировали, и кто-то взял управление человеком в свои руки. Когда Краснова после допроса доставили в камеру, он был никакой. Лежи и спи. Но нет, поднялся и пошел вешаться. То есть получил импульс в мозг.

— Аверин, ты серьезно? Это же бесовщина какая-то…

— Еще какая, товарищ генерал. Именно за исследованиями в области этой бесовщины так гоняются наши западные коллеги. Смерть Шатровой — ничего не напоминает? Кто в своем уме станет пить неразбавленный уксус? Вот и скажите, не изобрел ли наш покойник самое страшное в мире оружие, жертвой которого и стал?

Генерал-лейтенант размышлял довольно долго. Капали деньги за дорогую междугороднюю связь.

— Вот черт же тебя подери, Аверин… Чего хочешь-то?

— Времени, Александр Григорьевич. Понимаю, что все в радостном ожидании: преступник обезврежен, дело можно закрывать. Может, и так, я тоже имею право на ошибку. Но почти уверен, что настоящий преступник выходит сухим из воды. Это Барбулис или Котляр. Или оба. Надо продолжать, явственно дать им понять, что мы на подставу не повелись. Преступник не выдержит, намылится в бега. И тогда мы его возьмем.

— Хорошо, — неохотно вымолвил Зимин. — Даю тебе два дня.

— Четыре, товарищ генерал.

— Торговаться будем? — вспылил Зимин. — Ладно, три. И ни часом больше. И это самое, подполковник… — Зимин как-то смутился и замялся. — Чушь это, конечно, непроходимая. Мы научную фантастику зачем-то делаем былью. Но ты того… поосторожнее, что ли, с этими ребятами, в петлю по случаю не попади…

Продолжалась слежка за фигурантами, принимая порой назойливый, чуть ли не демонстративный характер. Новость о гибели Краснова в «застенках КГБ» разлетелась по городку — и выходной день не стал помехой. Новость ошарашила. А подлый слушок, что Петра Аркадьевича прибрали не просто так, лишь добавил масла в огонь. Люди перешептывались по кухням и садовым участкам. Тело усопшего отвезли в морг города Краснозаводска и сообщили вдове, что очень жаль, но в ближайшее время выдать тело для погребения не удастся — в связи со следственными действиями. Вскрытие показало, что ученый скончался от удушения. Других повреждений на теле не выявили. Места проживания Котляра и Барбулиса взяли под плотное наблюдение.

Утром в субботу они отправились к лаборатории — каждый своей дорогой. Оба озирались, выглядели растерянными. Сегодня не работали — сотрудникам просто донесли о случившемся. Возвращались по домам тоже порознь. Преступник догадывался, что его уловка не сработала — чекисты не поверили в виновность Краснова. Котляр заперся в доме, иногда выходил на крыльцо, курил, мог воочию лицезреть стоящую на другой стороне дороги машину. Сотрудники изнывали от безделья, играли в «города», в «морской бой». Они слышали, как Алексей в доме ругается с Ингой — их отношения оказались не такие уж трепетные. Шумно возмущалась девочка, выступала арбитром в споре. Барбулис тоже был на нервах, отшлепал непослушного сынишку, бегающего по саду. Ребенок ревел как белуга, возмущалась красавица-жена: что еще за новости?

В воскресенье Барбулис вышел на пешую прогулку, заглянул в продуктовый магазин. Наружка не дремала, человек с удостоверением стоял за ним в очереди и дышал в затылок. Барбулис извертелся. Он купил буханку хлеба и вернулся домой, демонстративно хлопнув калиткой. В этот же момент Алексей Котляр выехал на своем «Москвиче» за КПП. Задерживать его было не за что, свободы передвижений фигурантов не лишали. Подписку о невыезде также не стали брать. Машина сопровождения оторвалась от обочины и двинулась следом, чуть не прилипнув к объекту. Возможно, это была невинная поездка — в тот же Краснозаводск. Котляр выехал на шоссе — наружка демонстративно наступала на хвост. Котляра хватило метров на триста. Он прижался к обочине и замер в машине с включенным двигателем. Сотрудники немного проехали и тоже встали. Пару раз Котляр порывался выйти, отправиться за разъяснениями, но так и не решился. Он резко выжал газ, развернулся под носом громыхающего грузовика и покатил обратно. Когда он въехал на свою улицу, чекисты снова висели на хвосте. Алексей въехал на участок, закрыл ворота и мрачный, как туча, отправился в дом.

Выходные прошли крайне содержательно. Утром в понедельник сотрудников 4-го корпуса, пришедших на работу, ждала удивительная новость: корпус закрыт. У крыльца стояли машины Комитета госбезопасности, по зданию ходили люди в штатском. Желающих прорваться на работу разворачивали. В принципе, большинство не возражало против дополнительного выходного. Погода была отменная, припекало солнышко. Похоже, эти двое о чем-то сговорились.

— Не спите, Павел Андреевич? — поинтересовался по рации майор Хлебников.

— Ну что вы, Олег Родионович, как можно, — отозвался Павел.

— Тогда информация к размышлению. Барбулис вышел из дома. Одет необычно — болотные сапоги, брезентовые штаны, на плече свернутая штормовка. Еще рюкзачок, на плече спиннинг. Шагает решительно — в направлении дома Котляра. Задержать?

— За что? За то, что шагает решительно?

— Он подходит к дому Котляра… Открываются ворота, выезжает сам Котляр на «Москвиче». Его супруга взирает с крыльца весьма озадаченно, словно он забыл попрощаться. Останавливается, выходит из машины… Он тоже одет по-походному. На заднем сиденье виден чехол с удочками. Помогает товарищу загрузить его вещи в машину, оба садятся… На озера собрались, товарищ подполковник, рыбачить — не пропадать же внеплановому выходному. Во дают парни, их начальник совсем недавно умер…

— Так что теперь — не жить? — хмыкнул Павел. — Он им не брат, не отец, всего лишь наставник по научной линии. Ну умер. Там и помянут. Забыл, майор, что один из них его кончине и поспособствовал?

— Или оба.

— Или оба, — согласился Аверин. — Что, так и уезжают?

— Уезжают, — подтвердил Хлебников. — Наверняка на Черное озеро, наши все туда ездят. Я здешние места примерно знаю, хотя не такой фанат рыболовства… Точно не задерживаем?

— Зачем, если твои люди будут их вести? — Тревожный звоночек в голове все же прозвенел, но как-то неотчетливо.

Машина с подозреваемыми выехала из поселка, миновала КПП и повернула к озерам. Словно из ниоткуда материализовались темные «Жигули», двинулись следом. Колонна углублялась в дебри природы. Населенных пунктов севернее поселка не было, на многие километры тянулись смешанные леса. Здесь же находились озера, заросшие ивами и камышами. Дорога изобиловала ухабами, петляла. Звоночек усилился не сразу, но все же кошки заскребли. Не собрался ли кое-кто в бега? Хорошо бы одеться соответствующим образом, но во что? Через пару минут Павел с Марией сидели в машине у крыльца гостиницы. Спустились Кучевой с Карским, последний что-то дожевывал. Хлебников висел на рации, сообщал последние новости: фигуранты проехали места для купания, задерживаться не стали, начали углубляться в гущи. В данный момент они следовали вдоль берега Черного озера, огибая опасные буераки. Павел не терял время, вывел машину за пределы населенного пункта, повернул направо.

— Думаете, неспроста, товарищ подполковник? — осторожно поинтересовался Кучевой.

— Понятия не имею, что они задумали. Но лучше держаться рядом.

— Точно, — Мария заразительно зевнула, — лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Я бы тоже сейчас порыбачил, — мечтательно сказал Карский. — На этих озерах, говорят, караси с лопату… А может, закроем их, товарищ подполковник, — и на отдыхаловку с удочками? Ушицу на костре сварганим, по соточке разольем…

Фигуранты остановились у крохотного заливчика, где расступалась растительность. Грудились камни, в воду вдавались мостки — вроде тех, на которых бабы в приснопамятные времена полоскали белье. Местечко использовалось местными рыболовами, но сегодня тут было тихо. В заводи плескалась рыба, плакучие ивы сползали к воде. Котляр поставил машину на обочине, оба вышли. Парни вполне мирно общались, Барбулис посмеивался над шуткой Котляра, но как-то натянуто. Облачились в штормовки, стали вытаскивать из легковушки свои принадлежности. Машина наружки не доехала до них, офицеры перебрались на бугорок, с которого все просматривалось. Несколько минут молодые ученые перекуривали, вели беседу. Котляр указывал на озеро, рисовал пальцем в воздухе витиеватую фигуру. Барбулис возражал, настаивал на своем, но не подрались, пришли к единому мнению. Удочки и спиннинги из чехлов не доставали, чего-то ждали. Котляр раскатал голенища резиновых сапог, вошел в воду, побрел в обход тальниковых зарослей. Через минуту он подогнал к заливчику лодку-плоскодонку со сложенными веслами. Плавсредство было стареньким, но добротным. Дальше все происходило как-то быстро — Котляр перебрался на борт, взял у товарища рюкзак, чехлы с удилищами. Барбулис оттолкнул посудину от берега, товарищ помог в нее забраться. Лодка качалась, но воду не зачерпнула. Заскрипели уключины — Котляр налег на весла. Лодка отдалялась.

Поначалу не осознали серьезности положения. Но докладывали постоянно. Подумаешь, проблема — ну встанут посреди озера, закинут удочки. Вернутся же. Когда к озеру подъехал Аверин, на берегу было людно. Три машины — «Москвич» Котляра, автомобиль наружного наблюдения и личная «Нива» Хлебникова. Майор глухо матерился сквозь зубы. При появлении Марии продолжил это делать, но мат сменила относительно литературная брань. Мялись молодые офицеры с виноватыми лицами — в летних рубашках, в вызывающих «дырчатых» туфлях. Лодку с рыбаками как корова языком слизала! Водная гладь была чиста, в кустах на дальнем берегу никто не просматривался.

— Эй, народ, вы спятили? — выкрикнул Аверин, выскакивая из машины. — Где фигуранты?

— На лодке ушли, товарищ подполковник, — оправдывался смуглый паренек. — Мы получили приказ их не останавливать, только следить. Не наше это дело — проводить задержание. Думали, доплывут до середины, встанут на прикол и будут рыбу удить. Смотрим, а они дальше плывут — на ту сторону. А там заросли у берега — просто кромешные, сами видите. Смотрим, а их уже и не видно… На чем за ними идти? Аки посуху? Кусты облазили — нет другой лодки. Одна была — на ней и ушли. Заранее, видать, припрятали…

— Хлебников, что за ерунда?! — рявкнул Аверин.

«Спокойно, Ипполит, спокойно, — выразительно вещали глаза Марии. — Чего ты тут разбушевался, как Фантомас?»

— Да все просто, — скрипнул зубами майор. — Здесь несколько озер причудливой конфигурации. Соединяются между собой протоками. Из одного в другое попасть элементарно — просто пройти на лодочке. Три озера, если не ошибаюсь — Черное, Кандык и Бабье. Отсюда не видно эту протоку — где-то там она, в зарослях…

— Майор, ты понимаешь, что нас поимели? — горячился Аверин. — Они не вернутся — один из них по крайней мере точно знает, что он не вернется. Понял, что нормальным путем не выбраться, мы везде. А выбираться надо, мы уже с хвоста не слезем, дожмем. И в виновность Краснова мы не больно-то поверили, зря он убил человека… Думай, Хлебников. Лодок нет, тачки — не амфибии. Эта гадина сгинет в лесу на той стороне, имеет все шансы добраться до дороги, а там — хана. Наверняка подготовился, имеет при себе деньги, документы. Осталась какая-то связь, мир не уперся в Харрингтона, дозвонится до кураторов, и те его вытащат, где бы он ни находился, и все пропало…

— В обход. Вон там, слева, — майор прорисовал рукой дугу. — Но сразу предупреждаю, идти долго, через буераки. Больше никак, Павел Андреевич…

— Так какого мы еще здесь! Пошли. Вы, в туфельках, и ты, Мария, остаетесь здесь.

— Ага, сейчас, — фыркнула Маша. — Только трусы подтяну. Давай без этого, Павел Андреевич, чтобы не пришлось потом нарушать твои приказы. Парни, вам там точно делать нечего, — повернулась она к «молодежи». — Дуйте в отдел, обрисуйте ситуацию, пусть готовят подкрепление и блокируют дороги на севере… Я правильно мыслю, Павел Андреевич?

— Примерно, — проворчал Аверин. — Ладно, пойдем впятером, — он хмуро уставился на помалкивающих офицеров своей группы. — Не по уму мы сегодня одеты, но ладно, не возвращаться же…

— Минутку! — спохватился Хлебников и бросился к багажнику своей «Нивы», выбросил в траву пару резиновых сапог, свернутую прорезиненную куртку, два флакончика «Дэты». — Мария Сергеевна, облачайся и не вздумай возражать. Вы даже не представляете, что там в лесу. Хорошо хоть земля сухая. И набрызгайтесь от души, комары уже ждут. Это в городке их нет, а в лесу — просто прорва…

Это были непростые полчаса. Пространство между лесом и озером лишь издали казалось проходимым. Ноги вязли в податливой почве, проваливались. Осот, вездесущая сныть путались под ногами, хватали за щиколотки. Издевательски рябили в глазах белые цветочки. Порой трава поднималась до пояса, приходилось проламываться, словно через джунгли. Двигались колонной, с приличной дистанцией. Хлебников — какой-никакой, а местный — прокладывал дорогу, иногда вырывался вперед, ждал, пока подтянутся отстающие. За спиной отдувалась Мария, но шла, ступала след в след. Кучевой и Карский замыкали процессию. Водная гладь находилась рядом, блестела за камышами. Береговая полоса была изрезана, пройти у воды было невозможно. Держались опушки, там имелось хоть какое-то подобие тропы.

— Не выпускаем озеро из поля зрения, — заранее предупредил Аверин. — Не забываем, что преступник только с виду рохля, на самом деле опасен и непредсказуем. Он уже убил как минимум двоих — пусть и необычным способом…

Кучевой отстал — вполне нормально, учитывая габариты и сидячий образ жизни. Ноги путались, груз прожитых лет тянул к земле, но майор не сдавался, брел через преграды. Ускорил движение Хлебников — он что-то увидел впереди. Озера были небольшие. Бабье озеро упиралось в разреженный сосняк, береговая полоса смотрелась живописно. Майор что-то крикнул, бросился бежать, вынимая пистолет. Ускорили движение остальные — кто как мог. Дальше не было никаких проток — тупик для тех, кто выбрал водный вид транспорта. Берег на дальнем участке был сравнительно пологим. Сосны отступили от воды. В метре от озера знакомая плоскодонка, Хлебников оказался прав! Люди бежали, тяжело дыша, доставали оружие. По одному выбегали на открытое пространство. Весла были вставлены в уключины, на дне лежал рюкзак, чехол со спиннингом. Вроде было два чехла — впрочем, не важно. Ни одной живой души в округе. Опоздали! Вопрос — намного ли?

— Смотрите! — ахнула Мария и вбежала в воду. Далеко не пошла, чтобы не мочить ноги. Метрах в пятнадцати от берега на водной глади что-то выделялось. Она всмотрелась, как-то изменилась в лице. Скинули кроссовки Карский и Кучевой — все поняли, вошли в озеро. Глубина была небольшой. Впрочем, в том месте, где засекли «неопознанный» объект, дно круто уходило вниз. Павел швырнул парням длинный шест. Им и зацепили конец брезентовой штормовки.

— Павел Андреевич, это утопленник! — крикнул Карский. — Тут дерево на дне, ветка торчит — он зацепился за нее! Иначе хрен бы увидели!

— Вытаскивайте!

Мертвеца извлекли без долгой канители, отбуксировали к берегу и выволокли на сушу. Тело тянуло ко дну, то есть в легких была вода, умер явно от утопления. На берегу перевернули, уставились на перекошенное лицо Геннадия Барбулиса. Услуги скорой помощи уже не требовались, все понятно. Но умер он совсем недавно, необратимые изменения еще не стартовали.

— Ну понятно, — проворчал Хлебников. — Дружок оказался обузой. Наивный парень, думал, и впрямь рыбачить едут?

Вопрос был риторический, ответа не требовал.

— Он что, заволок его в воду и утопил? — недоверчиво пробормотал Карский. — Странно как-то, вроде Котляр не богатырь. Этот бедолага покрепче будет.

— Сам утопился, — вздохнула Мария.

Офицеры переглянулись, пожали плечами.

— Слушайте женщину, она всегда права, — печально констатировал Аверин. — По крайней мере эта женщина. Смотрите, вот это след на песке — Барбулис пятился к воде. Именно пятился, обратите внимание, как ступни развернуты. Считай, от самой лодки. А вот следы ее волочения. А вот это… это ваши следы, топтуны несчастные… То есть Барбулис самостоятельно зашел в воду и… а дальше можем только догадываться, что произошло.

— Это вы можете предполагать, товарищ подполковник, — проворчал Карский. — А мы люди простые, нам никто не объяснял, что за хреновина тут происходит.

— Неважно, Юрий Иванович. Просто будьте начеку. С преступником в переговоры не вступать. Еще недавно считалось, что он убил двоих. Теперь — как минимум троих. Все, пошли. Наши скоро прибудут, с телом разберутся…

— Смотрите, я его следы нашла! — возвестила с опушки Мария. Она ползала на корточках, что-то высматривала. Хорошо, что джинсы надела — словно чувствовала, что пойдут по лесу. — Он туда пошел, в сосняк. И обратите внимание, кажется, прихрамывает, один шаг короче другого. Видимо, с лодки неудачно спрыгнул.

След отчетливо выделялся. Почва в сосновом лесу была податливой, усыпана пожелтевшими иголками. Люди рассыпались, быстро шли. Котляр двигался по прямой, огибая деревья. Сколько времени прошло? Минут двадцать? Но вскоре удовольствие закончилось, местность резко пошла под уклон. В низине рос кустарник, высилась в человеческий рост крапива. Ойкнула Мария — влезла куда не следует. Скорость упала, люди глухо ругались. Карский со злостью отдирал от себя колючки репейника.

— Это еще ничего, товарищи… — кряхтел майор Хлебников, ломая сухие ветки, мешающие проходу. — Вы сибирскую тайгу не видели, там бы мы точно застряли… А этот лесок — так, разминка. Одеты мы, правда, немного не в соответствии…

— Приходилось ловить шпионов в сибирской тайге, Олег Родионович? — язвительно поинтересовался Павел.

— А чему вы удивляетесь, Павел Андреевич? Где основные секретные объекты нашей необъятной Родины? Не поверите, в глухой тайге. Так что шпионы там кишат, как комары, только успевай давить. Два года, Павел Андреевич, от звонка до звонка, в том самом знаменитом Туруханском крае… Река там такая — Турухан, один из притоков Енисея…

Дебри уплотнялись, продвигаться становилось сложнее. Потерялись следы преступника. Растянулись в шеренгу, осматривали землю. Бурная растительность лезла под ноги, скрывала под собой природные ловушки. Выругался Кучевой, споткнувшись о корень.

— Нашел! — обрадованно возвестил Карский. — Он в канаву загремел, выбирался из нее, следы ладоней остались на косогоре. Четкие, блин, хоть отпечатки пальцев снимай…

Народ оживился — отыскался потерянный след! Дальше двигались быстрее. И снова заминка — потянулся старый черный осинник. Корявые скособоченные деревья стояли плотно. Хрустел валежник под ногами, потянулась груда бурелома, поваленные деревья. Их приходилось обходить какими-то дальними «огородами». Котляр шел зигзагами — путал следы. Специалистом в этой области он не был — где-то слышал, думал, что получится. Он тоже терял время на эти метания. Осинник оборвался, местность снова пошла на подъем. Белели березки на пригорке. Люди отдувались, выходя из чащи, шли на приступ высоты. Снисходительно посмеивалась Мария, но уже держалась за бок. Тяжело дышал и не мог продохнуть Кучевой. Устроили передышку, сидели на коленях, приходя в себя. Ложиться опасно — уже не встанешь. Минута на отдых, и снова пошли наверх. Почва глинистая, следов уже не видно, оставалось только верить, что преступник шел здесь. Но больше вроде негде, слева и справа под холмом — болото, глухие заросли. Теоретически Котляр мог устроить там логово, отсидеться, пока все не устаканится. Но это вряд ли, бежать ему надо, нельзя оставаться в районе, пока к погоне не подключилось подкрепление…

На этот раз Аверин сам выявил объект! Первым взобрался на возвышенность, пер как танк, лавируя между березами. Метров сто, и снова горка — теперь вниз. Распахнулись просторы. Болота по курсу обрывались, простирался луг, заросший клевером, на севере — полоска леса. И к этой полоске через поле спешно двигался человек — смутное пятно, словно раздавленный клоп. Кто еще это может быть? Только вы, Алексей Петрович, чтоб вы сдохли! Этот гад стремительно приближался к лесу, растворился за деревьями. Павел лихорадочно запоминал приметы этого места: справа кучка больших деревьев, слева на опушке перебитое молнией дерево…

Он лаконично озвучивал свои наблюдения, отдавал команды. Бежал первым, со страхом глядя под ноги: споткнуться на таком участке — последствия будут просто аховые… Но добрались до подножия без потерь. Он обозревал свое маленькое загнанное войско. Эх, товарищи чекисты, не хватает нам всем физических тренировок! Пиво после работы — конечно, хорошо, но и плохо, черт возьми! Даже Хлебников начинал выдыхаться.

— Ну что, товарищи, — резюмировал Аверин, — как говорится, задачи поставлены, цели определены. За работу, помолившись?

Поле перебежали за несколько минут. Запах душистого клевера служил тонизирующим средством. Возвышался разнородный лес — березы путались с осинами, кое-где были хвойные участки. Хорошо, что запомнил приметы: на том участке, где Котляр пропал в чаще, обозначилась старая просека. Лучше не думать, кто и когда ее прорубил. Котляр точно не думал, просто воспользовался подвернувшимся удобством. Растительность благополучно отрастала, на пеньках зеленели ветки, усыпанные листвой. Но идти было проще, чем по чаще. Отыскался след — Котляр сослепу наступил в муравейник. У него опять была фора! Но уже меньше, минут в десять. Просека принимала какой-то условный вид: топорщился кустарник, пеньки превращались в деревья. Опушка скрылась за стеной зелени. Чуть левее прогремел выстрел! Как гром среди ясного неба! Ахнула Мария, рыбкой нырнула за ближайший пень. Вот вам и здравствуйте! Повалились, как бежали, стали расползаться. Какого, спрашивается, дьявола?! За первым выстрелом с небольшим интервалом последовал второй — стало быть, двустволка. Затряслась листва на ветках, частично осыпалась. Люди лежали, не шевелясь, переваривали происходящее.

— Знаете, товарищ подполковник, — неуверенно начал Карский, — меня преследует смутное подозрение, что в чехле у этого вурдалака были не удочки…

— ИЖ–54, 12-й калибр, — сообщил, приподнимая голову, Хлебников. — Аппарат не новый, но служит долго, у меня такой же был, на лося ходил в Сибири…

— Да, мы помним, в Туруханском крае, — усмехнулся Павел. — Ну что ж, товарищи, задача усложняется. Наш злодей пользуется не только оригинальными приемами при устранении людей, но и традиционными… Мария Сергеевна, вы можете держаться сзади и не лезть, куда не просят?

— Могу, — задумалась Мария. — Но вот хочу ли…

— А придется. Я серьезно, Маша, пока еще я твой начальник.

— Кстати, он прав, — покосился на девушку Хлебников. — Подстрелят кого-нибудь из нас — пустяки, дело житейское. Подстрелят тебя — потом стыда не оберемся. И Павла Андреевича на кого оставишь?

— Ладно, без подробностей, — буркнул Аверин.

Хлебников подержал голову на весу, подтянул под себя колено. Словно шапку на штыке держал, которую не жалко. Выстрел не замедлил последовать. Пуля просвистела где-то рядом. Майор уронил голову, односложно выругался.

— Слушаем сюда, — строго сказал Павел. — Преступника, разумеется, брать живым. Можно ранить, но не тяжело. По команде, Олег Родионович, палим в божий свет, а вы, товарищ майор и товарищ капитан, перебираетесь туда, — он кивнул вправо. — Дуете вдоль просеки и заходите противнику во фланг. Нужно отрезать ему дорогу. Готовы, Олег Родионович? С богом.

Они палили лихорадочно в тот самый божий свет. Приподнимались, снова давили на спусковые крючки. Заложило уши, пороховая гарь раздражала ноздри. Обойму не жалко, в кармане еще две. Летели ветки, вился пороховой дым. Мария тоже палила, внося свою лепту, хотя никто ее не просил. Подчиненные откатывались, пропадали за деревьями. Стрельба оборвалась. Захрустели ветки где-то слева, человек убегал. Снова вскинули оружие, истратили по три-четыре патрона — дабы не усердствовал при попытке к бегству. Пауза. Знакомый хруст, преступник торопился покинуть зону поражения. Он больше не стрелял. Теперь шли втроем, рассыпавшись в цепь, — отдалялись от просеки, прятались за деревьями. Лес был густой, беглец не просматривался. Стали переходить на бег, устраивали минуты тишины, прислушивались. Котляр отдалялся, звуки терялись. Он был не такой уж беспомощный в лесу, да и стрелять в армии научили. Заголубел просвет, оборвался осинник. Павел схватил за хлястик разогнавшуюся Марию, прижал к дереву. Она смотрела с досадой — какого черта, командир? Аверин высунулся из-за дерева. Открытое пространство, земляной вал, заросший всякой всячиной. За валом — непроницаемая стена лещины. Котляр успел перебежать этот участок и куда-то сгинул. Выбегали из леса, двигались короткими перебежками. Павел первым перекатился через вал, побежал, пригибаясь, к зарослям. Отметил краем глаза: Мария с пистолетом в руке уходит вправо по касательной. И куда ее черти понесли?! Он сунулся в гущу кустарника, там царила тьма, словно крыша распростерлась над головой. В принципе, так и было, растительность создавала над участком непроницаемый полог. Какие-то перепутанные корни, коряги, участки с жухлой травой. Он неуверенно сделал шаг, затем другой, третий, отпустил ветку, за которую держался.

И вдруг почувствовал, что ноги проваливаются. Как-то мягко, не быстро. Но процесс шел, и это уже не чудилось! Момент был крайне неприятный. Он влез в трясину по собственной дурости. В горле пересохло. Начал разворачиваться, попытался вытащить ногу. Это не удалось, вязкая масса вцепилась в лодыжку. Смог лишь немного развернуться. Продолжался процесс погружения, он чувствовал, как болото засасывает ноги. Да ну, ерунда какая-то. Сунул пистолет за пазуху, чтобы не мешался, вытянул руку, чтобы взяться за ветку. Далеко, не получилось. Подался рывком, думал, что схватит. Но снова не схватил. Зато стал тонуть быстрее. В этот момент и сделалось откровенно не по себе. Паника забилась в голове…

В пространство между деревьями всунулся майор Хлебников.

— Павел Андреевич, вы здесь? Темнотища же в этом лесу…

Пот потек по спине, прилипла рубашка к позвоночнику. Странно, ему даже в голову не пришло, что можно позвать на помощь.

— Э, товарищ подполковник, да вы, погляжу, куда-то поехали… Внештатная ситуация, Павел Андреевич?

— Помоги, Олег Родионович, кажется, вступил в дерьмо… — Он старался говорить спокойно, но чувствовал, как дрожит голос.

— Понятненько, — задумчиво покарябал подбородок майор. — Что же вы так необдуманно-то, Павел Андреевич? Ладно, сейчас помогу. Руку вытяните, насколько сможете…

Он так и сделал, при этом погружался все глубже. Холодели щиколотки, начали холодеть колени, неприятная чесотка побежала к бедрам. Хлебников пристроился на сухом участке. Как-то загадочно поблескивали его глаза. Он не спешил, словно задумался: а стоит ли вообще вытаскивать этого парня? Но нет, он просто искал опору для правой ноги, проверял, твердая ли почва под ней. Рука онемела, пот заливал глаза. Сильная конечность обвила его предплечье, потащила из болота! Трясина неохотно расставалась со своей жертвой. Разверзлась с голодным чавканьем топь, Павел вылетел на сухое место, Хлебников придержал его.

— Фу, спасибо, Олег Родионович, вы настоящий друг…

— Да ладно, не преувеличивайте, Павел Андреевич, — Хлебников посмеивался. — А в следующий раз не верьте своим глазам, особенно в тех районах, где пахнет аммиаком. Впечатлились? Ну ничего, бывает. Зато теперь вы пуганый, и это хорошо.

Ощущения были самые убийственные. Да чтобы он еще когда-нибудь приблизился к болотам! Кряхтя, они выбрались на открытое пространство. Ноги, как чугунные гантели. Да и выглядели примерно так же. Откуда-то сбоку, размахивая пистолетом, подбежала Мария.

— Вы что тут делаете? Зачем нам болото? Я нашла место, где Котляр вошел в лес, это метрах в семидесяти — там. Отчетливые следы. Пойдемте быстрее… А ты чего такой грязный, Павел Андреевич?

Они бежали со всех ног. Снова потеряли кучу времени. Осиновый лес соседствовал с болотом, почва твердая, но после случившегося так и хотелось вооружиться жердиной. Впрочем, наваждение прошло. Все плохое забывается, когда происходит что-то еще хуже! Лепешки грязи отваливались от ботинок. Лес разредился, бежали цепью. За деревьями и островками шиповника обозначился просвет.

— Там озеро, — информировал на бегу Хлебников. — Называется Кишман, если не путаю… Оно сильно вытянуто, береговая полоса изрезана, по ней не уйти, разве что ноги переломать… Загоним к озеру Котляра — отступать ему будет некуда…

Выстрелы загремели из кустов! Вторая серия затянувшегося балета! Мария выбросила руку с пистолетом, игнорируя опасность. Аверин схватил ее за шиворот, заволок за разлапистое дерево. Открыли огонь одновременно, вторая обойма еще не иссякла. Хлебников находился в стороне, спрятался за бугристый ствол и тоже постреливал. Стрелок в кустах яростно огрызался, палил напропалую. Он бил дуплетом, быстро перезаряжал, снова нажимал на спусковые крючки. Хлебников метнулся вправо — еще дальше, видимо, собрался обойти. Ахнул, добежав до дерева, сполз по стволу.

— Майор, ты жив? — встрепенулся Аверин.

— В руку попал, урод… — хрипло выдавил Хлебников. — Кровит, зараза… Давайте дальше сами, попробую перевязать, у меня аптечка в сумке…

— Прикрой, — бросила Мария. — Нельзя его бросать, посмотрю, как у Олежки дела…

Аверин опомниться не успел, как она сорвалась с места, побежала, петляя. Попала под огонь — и словно перепрыгнула через пулю. Аверин остервенело давил на спусковой крючок. Выпустил три пули из последней обоймы. С обратной стороны кустарника выкатился человек, побежал к озеру. Аверин оторвался от дерева, побежал за ним, выпрыгнул на открытое пространство. Хлебников оказался прав — к озеру можно было выйти, но двигаться вдоль берега — проблематично. Грудились валуны, отрезая любые попытки к отступлению. На узком участке имелся выход к воде, покатый спуск. Котляр выскочил из леса, заметался, загнанный в западню. Развернулся в прыжке, жахнул из двустволки, но увернуться труда не составило. Он попятился к воде, снова вскинул ружье. Павел выстрелил первым. Это был хороший выстрел, сам удивился. Двустволку вырвало из рук преступника, она плюхнулась в воду, а Котляр вскрикнул, стал махать обожженной рукой. Они стояли метрах в десяти друг от друга; Котляр — по колено в воде, подполковник — в шаге от символического обрыва. Лицо преступника перекосилось, его с трудом можно было узнать, дрожал подбородок.

— Все кончено, Алексей, — сказал Аверин. — Сюда иди, руки за голову — и ложись на живот. И без дури, а то буду стрелять с особым удовольствием.

Он упустил что-то важное, возможно, главное. Котляр безотрывно смотрел ему в глаза — смотрел пристально, въедливо. И в какой-то момент Павел почувствовал, что не может отвести от него глаза. В голове что-то сдвинулось, поехало, стало перестраиваться. Он сделал попытку оторвать взгляд от преступника, но ничего не вышло. Голова, казалось, превращалась в воздушный шар с размякшим содержимым. Ноги и руки сделались ватными. Он понимал, что человек, стоящий напротив, перехватывает функции его мозга, но никак не мог этому противостоять. В голове звучал фон, он усиливался. Павел слышал голос в глубине этого фона, слова пока не различались, но становились громче, яснее, еще немного — и мозг начал бы впитывать приказы извне, получать установку на их выполнение. Уже возникло острое желание бросить под ноги пистолет…

С негодующим ревом откуда-то сбоку налетела Мария, толкнула со всей силы Аверина! Он не устоял, ноги потеряли сцепление с землей, заскользил, сверзился с невысокого обрыва и покатился в воду. Он чуть не захлебнулся, вскочил на колени, затряс головой. Кашель душил, ныло отбитое плечо. Наваждение уже не подавляло. Но в голове царила полная муть, и первые мгновения он был полностью дезориентирован. Преступник злобно кривился, пятился, отступая в воду. Маша стояла с пистолетом в руке, целилась ему в голову. Подчинить ее внушением Котляр не мог, требовалось время. Он развернулся и бросился в воду, поплыл, делая неловкие взмахи. Он был неважным пловцом — это чувствовалось. Но как-то передвигался. Озеро было нешироким, и он имел все шансы доплыть до другого берега. Мария что-то грозно закричала. В ушах шумело, словно грузовой состав стучал по рельсам. Хлопали выстрелы — у Маши хватило ума не стрелять на поражение. Пули плюхались в воду рядом с уплывающим негодяем. Котляр не реагировал, видимо, понимал, что убивать не будут. Мария со злостью отбросила пистолет, разбежалась и кинулась за Котляром! Она тоже была паршивой пловчихой, плавать вразмашку не умела, только по-собачьи. Но Котляр уже выдохся, Маша догнала его…

Павел очнулся, когда они сцепились в воде метрах в двадцати от берега. Там была приличная глубина! Ахнув, Аверин вбежал в воду, поплыл кролем, видя перед собой лишь объятые ужасом глаза Марии. Она молотила одной рукой по воде, другой удерживала за шкирку Котляра. Тот пытался вырваться, пускал пузыри. Павел оторвал от него Марию, схватил ее за талию, стал яростно грести к берегу. Она задыхалась, пучила глаза. Павел выбросил ее на сушу. Помощь, слава богу, не требовалась, не успела наглотаться. Она кашляла, стоя на коленях, держалась за грудь.

— Все в порядке, Паша, жить буду, ты мой герой… Вытащи этого подонка…

Он чуть не забыл от волнения! Бросился обратно в озеро, поплыл проторенной дорожкой. Голова Котляра иногда всплывала, глаза мутнели. Он практически не шевелил руками. А ну стоять, куда это мы собрались! Павел схватил его за ворот, приподнял над водой и взвалил на спину. Хорошо еще, что этот гад был не толстый. Но тянул ко дну. Павел избавился от него на мелководье, схватил за руку, поволок за собой. Этому тоже не пришлось делать искусственное дыхание рот в рот, он хрипел, ползал по гальке, выдавливая из себя излишки воды. Как-то быстро пришел в себя, стал приподниматься. Аверин был уже на посту, на голову шпиона обрушилась серия ударов. Котляр потерял сознание. Павел перевернул его на спину, связал руки его же собственным ремнем, натянул на голову капюшон штормовки, туго завязал тесемки под подбородком. Нечего тут присутствующим что-либо внушать…

Мария сидела на земле, привалившись к обрыву. Подобрала пистолеты, выудила из воды охотничью двустволку, выдалась минутка для отдыха. Она уже не кашляла, дышала полной грудью. Котляр похрюкивал под капюшоном. Павел пристроился рядом, достал из кармана пачку сигарет, превратившуюся в мокрую лепешку, печально на нее уставился.

— Ты как? — спросил он.

— Поживем еще, — прошептала сотрудница.

Из леса со стоном выбрался майор Хлебников. Перевязаться самостоятельно он так и не сумел, хотя пытался. Только жгут затянул выше простреленной мышцы. Пристроился неподалеку, стал одной рукой ковыряться в сумке, покосившись на приходящего в сознание преступника.

— Ты нормально? — спросил Павел.

— Да, ранение сквозное. Но все равно болит, зараза… Ладно, спишем на несчастный случай на производстве. Держи, не мучайся, — он бросил здоровой рукой сигаретную пачку и коробок спичек. Движение отдалось в простреленной конечности, он застонал, откинул голову.

— Потерпи минутку, сейчас перевяжем, — выдохнула Мария. — Потерпишь?

— Нет, сбегу, — огрызнулся Хлебников.

Снова донесся шум, и на берегу возникли Кучевой с Карским. Работники выглядели так, будто неделю рылись в мусорных баках.

— Вот вы где, — обрадовался Кучевой. — Тут странная акустика, вроде идешь на выстрелы, а по факту получается, что наоборот. А это что за кот в мешке, товарищ подполковник?

— А ты догадайся, — проворчал Аверин. — Вы не спешили, ребята?

— Спешили, — возразил Карский. — Просто кто-то нас отправил не в обход, а прямиком в болото. Чуть богу душу не отдали. Сначала Валентин меня вытаскивал, потом я Валентина. Содержательно провели последние полчаса. Угадайте, товарищ подполковник, насколько в нас еще силен боевой дух?

— Ладно, присаживайтесь, — вздрагивая от смеха, сказала Мария. — Чувствую, нам долго тут сидеть. Мы же не пойдем обратно пешком, Павел Андреевич? Сил нет — ну ей-богу.

— Не пойдем, — подтвердил Аверин. — Пусть сами нас ищут. С вертолета — да хоть со спутника. Имеем право отдохнуть. Здесь хорошо, солнышко светит, можно палаточку разбить, еще раз искупаться…

Четвертый корпус для сотрудников так и не открыли. К вечеру вторника в сопровождении легковушек со значимыми номерами подъехали два грузовых фургона, началась работа. Молчаливые, физически развитые мужчины вытаскивали из здания зачехленное оборудование, опломбированные контейнеры с секретными замками, загружали в фургоны. Павел и Мария стояли неподалеку, наблюдали. Сотрудников на работу не пускали до особого распоряжения — хватит, поработали. Предстояло долгое расследование с разбирательством.

— Плавать надо научиться, — ни к селу ни к городу заметила Маша.

— Согласен, — кивнул Аверин. — Водный спорт закаляет тело и волю. Или как там: «Затевай с волнами спор, друг здоровья — водный спорт».

— Да ну тебя, — фыркнула коллега. — Любую добрую идею осрамишь.

— С тебя пример беру.

Первая машина, загруженная под завязку, выехала со двора. Мария проводила ее глазами.

— Не могу избавиться от желания, чтобы она взорвалась по дороге… Нет, — быстро добавила, — чтобы все остались живы. Мы же не одобряем то, чем занимался доктор Краснов?

— Не важно, что одобряем мы. А то, что одобряет государство. Ты, кстати, отдаешь себе отчет, что мы сорвали важный государственный проект? Не намеренно, но фактически сорвали. То есть, в принципе, исполнили твое желание. Полностью посвящены были трое. Двое из них мертвы, третий… сама знаешь. Лаборанты и прочие картину не восстановят, они ее видят отрывочно. Проект придется закрывать. Будет ли толк Западу от тех материалов, что они уже получили, — вопрос интересный. Горячо надеюсь, что нет. Ты была у Инги Котляр?

— Была. У Инги истерика — причем настоящая. Алена Барбулис тоже в шоке, но ее покойный муж хотя бы не предатель Родины. Слухи ползут, она уже в курсе, кто виновен в гибели ее возлюбленного. Надеюсь, Алена не перегрызет Инге горло — не хотелось бы видеть ее за решеткой… Слушай, — она посмотрела по сторонам. — Тут вроде Лариса Хлебникова… ну ты понимаешь, о ком речь, охоту на меня объявила. Она знает, кто я такая, — Олежка ей признался по доброте душевной. А еще она считает, что ее муж пострадал из-за нас. А бабы — они ведь такие существа, им трудно объяснить, что происходит на самом деле…

— Не волнуйся, я сумею тебя защитить. С одной ревнивой бабой мы как-нибудь справимся.

Закрылись двери кузова. Переваливаясь с бока на бок, со двора выехала вторая машина. И ее провожали долгими задумчивыми взглядами.

— Странно, — пожала плечами Мария. — Профессор Кажинский в своих исканиях использовал самолично разработанную аппаратуру. Примитивную, но все же. Коммутатор, изоляционная камера, генераторы частот. Доктор Краснов занимался тем же — вон сколько оборудования погрузили. Но Котляру все это не требовалось, он подчиняет людей своей волей — без всяких приспособлений. Мы это прекрасно видели, да и ты уже в курсе…

— И это самое опасное, — поежился Павел. — Образно говоря, он создал всю эту аппаратуру в своей голове. Парень гениален, только мы уже знаем, куда его завела эта гениальность.

— И что, теперь его всегда в мешке держать?

— Не знаю. До дня исполнения приговора — может, и так. Специалисты разберутся, не волнуйся. Это уже не наше дело. Нам еще от Зимина огребать…

— Но это страшно, Паша… — Маша обняла его руку. — Вот так с легкостью забраться в чью-то голову, вмешаться в мозговую деятельность, насадить свою волю…

— Ну я бы тоже вмешался в твою деятельность, — отшутился Аверин. — Вскрыл бы твою черепушку, разобрался бы, как там все устроено, чем дышишь… Все забыли, — он потянул ее к выходу со двора, — пойдем скорее, пока обед. В гостиницу забежим, надо проверить, не остыла ли кровать…