James Thurber

The 13 Clocks

© James Thurber, 2023

© Брагин Н. Ю., перевод на русский язык, послесловие, 2023

© Бугун А. А., иллюстрации, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

Давным-давно, в мрачном замке на одиноко стоящем холме, в замке, где было тринадцать часов, стрелки которых замерли в неподвижности, жил холодный и злобный Герцог со своей племянницей, принцессой Саралиндой. Её теплота не страшилась ветра и непогоды, но он всегда был холоден. Его руки были столь же ледяными, как его смех, и почти такими же, как его сердце. Он всегда носил перчатки, и даже спал в них! Всегда носил, хотя они и мешали ему подбирать булавки, монеты и ядрышки орехов, а также отрывать крылышки у певчих птичек. Он был шестифутового роста, сорока шести лет отроду, и был он даже холоднее, чем считал сам. Один его глаз был закрыт бархатной повязкой, другой же сверкал сквозь монокль, отчего казался больше и страшнее. В двенадцать лет он окривел из-за того, что уж очень ему нравилось заглядывать в птичьи гнёзда и звериные норки в поисках жертв, но однажды вечером мама-сорокопут опередила его. Ночи его были отданы злым снам, а дни – коварным замыслам.

Хихикая и предаваясь порочным мечтам, он хромал по холодным анфиладам замка, придумывая новые невыполнимые задания для поклонников Саралинды. Он не желал отдавать её руку, ибо она была единственным теплом в замке, где даже стрелки его собственных часов, равно как и всех тринадцати настенных и напольных часов, были заморожены. Они остановились все вместе, в одну вьюжную ночь семь лет назад, и с тех пор в замке всегда было без десяти пять. Путешественники и моряки смотрели на мрачный замок, стоявший на одиноком холме, и говорили: «Там замёрзло время, там вечно царит Тогда, и никогда не придёт Ныне».

Холодный Герцог страшился Ныне, ибо Ныне всегда тепло и стремительно, а Тогда мертво и неподвижно. Ныне может принести доблестного и прекрасного рыцаря: «Но нет!» – бормотал леденеющий Герцог. «Принц сокрушит сам себя, взявшись за новое ужасное задание: место, которое столь высоко, что недостижимо, вещь, которая так далеко, что не может быть найдена, ноша, которая столь тяжела, что её не поднять». Да, Герцог боялся Ныне, и даже остановив часы, он со странным упрямством всё смотрел, не пойдут ли они снова, и тешил себя надеждой, что этого не случится.

Приходили лудильщики и жестянщики, а изредка даже колдуны, которые пытались заставить часы идти то с помощью инструментов, то заклинаниями, или даже тряся их и ругаясь, но ничего не звенело и не тикало. Часы были мертвы, и, в конце концов, размышляя об этом, Герцог решил, что он убил время, заколол своей шпагой, вытер окровавленный клинок бородой мертвеца, и бросил его здесь, с размотанными и растянутыми пружинами, с разбитым маятником.

Герцог хромал, так как ноги его были разной длины. Его правая нога переросла левую оттого, что в детстве он каждое утро пинал щенков и котят. Он любил спрашивать искателей руки Саралинды: «В чём разница между моими ногами?» – и, если юноша отвечал: «Одна ваша нога короче другой», Герцог пронзал его клинком, скрытым в трости, и скармливал несчастного своим гусям. Правильный ответ был: «Одна ваша нога длиннее другой». Многие принцы погибли, ответив неверно. Другие были убиты за совершенно ничтожные проступки: за то, что потоптали герцогские камелии, не удосужились похвалить его вина, долго смотрели на его перчатки, слишком заглядывались на его племянницу. Те, кому посчастливилось избежать насмешек и шпаги Герцога, получали невероятные задания, ценой выполнения которых была рука его племянницы, единственная живая и тёплая рука в замке, где время было заморожено насмерть одной снежной ночью, когда на часах было без десяти пять. Им предлагалось отрезать ломтик луны или превратить океан в вино. Их отправляли искать то, чего нет, или делать то, что невозможно. Они приходили, и пытались выполнить задания, и терпели неудачу, и исчезали навсегда. А некоторые из них были убиты за то, что носили имена, начинающиеся с букв Кс, роняли ложки, носили кольца, непочтительно отзывались о грехах.

Замок и Герцог всё леденели, а между тем Саралинда, как и положено принцессе даже там, где заморожено время, становилась чуть-чуть старше, но только совсем чуть-чуть. Ей почти исполнился двадцать один год в тот день, когда принц, переодетый менестрелем, пришёл, распевая песни, в город, раскинувшийся на равнине у замка. Сам себя он называл Ксингу, хотя это и не было его настоящим именем, хотя это имя начиналось с букв Кс, хотя это было опасно – но он всё равно так именовался. И был он, как и положено, в заплатанной рванине, обтрёпанный менестрель, поющий ради грошей и любви к песне. Вообще-то Ксингу (как он себя безрассудно называл) был сыном могущественного короля, но ему надоели богатые одеяния, пиры, турниры и доступные принцессы королевства, и он тосковал и мечтал найти в дальнем краю девушку из своих снов, узнать её и спеть ей песню при встрече, и, может быть, даже убить парочку драконов.

И вот, в таверне «Серебряный Лебедь», в городе, расположившемся под замком, там, где собирались трактирщики, странники, болтуны, выпивохи, смутьяны и прочие горожане, принц услышал о Саралинде, прекраснейшей из принцесс всех земель среди всех океанов и морей. «Сможешь превратить дождь в серебро – и она твоя», – цедил трактирщик.

«Сможешь убить клыкастого Бориторнского Вепря – и она твоя, – скалился странник. – Вот только беда – нет здесь Бориторнского Вепря с его клыками».

«Самые беды здесь – это шпага и злоба её дяди, – издевался болтун. – Он тебя раскроит от горлышка до пупочка».

«Рост Герцога – семь футов и девять дюймов! И он в самом расцвете сил – ему только пошел двадцать восьмой год, – пробулькал пьяница. – Его рука так холодна, что часы остановит, так сильна, что быка задушит, так быстра, что ветер поймает! А менестрелей он крошит в свой суп, как гренки».

«Наш менестрель согреет сердце старика песенками, ослепит его яхонтами и золотом», – ухмылялся смутьян. – Он потопчется на герцогских камелиях, расплещет его вино, затупит его шпагу, назовёт свое имя, начинающееся с букв Кс, и после всего этого Герцог скажет: возьмите же Саралинду и мое благословение, о властительнейший Принц, о наездник солнца, о ваше Тряпишество, о ваше Лоскутство!»

Смутьян весил добрых семь пудов, но менестрель поднял его, подбросил, подхватил и посадил обратно, а потом расплатился и покинул таверну.

«Я где-то уже видел этого юношу, – размышлял странник, глядя вслед Ксингу. – Но только он не был ни оборванцем, ни менестрелем. Дайте мне припомнить, где же это было?»

«В супчик, – бормотал пьянчужка, – как гренки…»

Зыбкий жёлтый месяц озарял ночь, поднимая на свой рог белую звезду. А в мрачном замке на холме фонарь то вспыхивал, то мерк, то загорался, то затухал, подобно тому, как костлявый Герцог крадучись появлялся то в одной комнате, то в другой, прихлопывая по пути летучих мышей и пауков, давя крыс.

«Ослепить Герцога яхонтами!» – воскликнул менестрель. «Чувствую, кто-то здесь есть, но кто это, и где он, не могу догадаться». Он задумался, прикажет ли ему Герцог окрасить снег в пурпур, или сделать стол из опилок, или просто раскроит его от горла до пупка и скажет Саралинде: «Он соврал, твой последний дурень, безымянный менестрель. Я прикажу своим слугам скормить его гусям». Менестрель вздрогнул в лунном свете, представляя себя рассечённым от горла до живота… Но как, каким образом и когда он сможет проникнуть в замок? Герцог никогда не пригласит оборванного менестреля за свой стол, не даст ему задания, не позволит ему увидеть принцессу. «Но я найду способ, – подумал Принц. – Я что-нибудь придумаю».

Было уже поздно и гуляки, шатаясь, брели домой из трактиров и таверн, и были они отнюдь не в лохмотьях и тряпье, напротив, некоторые даже в бархате. Треть городских собак начала лаять. Менестрель снял лютню с плеча и стал импровизировать, ведь он уже кое-что придумал.

Пустослов, ковыляющий домой в постель, рассмеялся, услышав песню, а смутьяны и пьяницы стали собираться и слушать.

Горожане столпились вокруг менестреля, смеясь и хлопая в ладоши. «А он дерзкий, этот оборванец, про Герцога поёт!» – захихикал затесавшийся в толпу напыщенный старикан. А менестрель продолжал.

Толпа смолкла в изумлении и трепете, ведь все горожане знали, как Герцог убил одиннадцать человек только за то, что они просто загляделись на его руки, руки в бархатных перчатках, усыпанных сияющими рубинами и алмазами. Страшась, что их заметят в обречённой и безнадёжной компании сумасшедшего менестреля, гуляки разбежались по домам, чтобы рассказать жёнам о случившемся. Только тот странник, которому показалось, что он где-то раньше видел певца, задержался, чтобы предупредить его об опасности. «Я видел тебя в сиянии турнира, видел, как ты одолевал рыцарей в поединках, сталь крушил, словно сухарь крошил. Кто ты? Сын Тристана? Или Ланцелота? Может быть, ты Тун? Или Тора?»

«Я странствующий менестрель, – отвечал певец, – весь в заплатанной рванине…» Он прикусил язык. Не сказать бы лишнего!

«Знаешь, даже если ты сам могучий Зорн Зорнийский», – сказал странник, – тебе не уйти от ярости Герцога. Он тебя располосует от горла до пупка – вот отсель и досель». Он коснулся живота и горла менестреля.

«Спасибо, теперь я знаю, что мне прикрывать», – вздохнул менестрель.

Чёрная фигура в бархатной маске и плаще с капюшоном промелькнула за деревьями. «Это Шептало, главный соглядатай холодного Герцога, – сказал странник. – Завтра он умрёт». Менестрель ждал пояснений. «Его удавят в наказание за донесенье о перчатках. А я сейчас уйду в изгнание, иначе будет мне несладко, – Странник вздохнул. – Тебя, беднягу, наш Кощей не пустит к аналою – ты станешь трапезой гусей, как прочие герои. Прости же, юный менестрель – с тобой идти не стоит».

Странник исчез, словно муха в пасти жабы, и менестрель остался в одиночестве на тёмной пустынной улице. Откуда-то донёсся тяжёлый удар колокола. Менестрель снова начал петь. И тут мягкий пальчик коснулся его плеча, и он, обернувшись, увидел маленького человечка, улыбающегося в лунном свете. На нём была совершенно неописуемая шляпа, в его широко открытых глазах сквозило удивление, как будто он здесь впервые оказался, а борода его была тёмной и вполне обычной. «Если у тебя нет ничего получше твоих песенок, – сказал он, – то у тебя слегка меньше, чем много, и лишь немногим больше, чем нечто».

«А это уж моё дело, как хочу, так и пою», – ответил менестрель, заиграл на лютне и запел.

Улыбка исчезла с лица старичка.

«Кто ты?» – спросил менестрель.

«А я Голакс, – гордо ответил старичок, – я не какая-нибудь обычная штуковина, а единственный Голакс на целом свете».

«Да, ты на Голакса похож, как Саралинда на розу», – сказал менестрель.

«Я похож только на половину вещей, о которых говорю, что не похож на них, – сказал Голакс, – а другая половина похожа на меня». Он вздохнул. «Я всегда должен быть рядом с людьми, у которых беда».

«Я со своей бедой сам разберусь», – сказал менестрель.

«Только половина этой беды твоя. Другая у Саралинды».

«Об этом я не подумал, – сказал менестрель. – Ну хорошо, я доверяю тебе, и пойду с тобой куда угодно».

«Не так быстро, – сказал Голакс. – Половина мест, где я был, не существует. Я всё выдумываю. Половину вещей, о которых я говорю, невозможно найти. Когда я был молод, я рассказывал историю о зарытом золоте, и люди шли за много верст, и перекопали весь лес. Да я и сам копал».

«Но зачем?»

«А я думал, что история про сокровища может быть правдой».

«Но ты же сказал, что сам её выдумал».

«Я знал, что выдумал, но потом решил, что не знал. Я еще и забывчивый».

Менестрель почувствовал смутную неуверенность. «Я ошибаюсь, но я всегда на стороне Добра, – продолжил Голакс, – благодаря одной беде и одной счастливой случайности. Когда мне было два года, я всерьёз склонялся ко Злу, но потом, в юности, я встретил светлячка, горящего в паучьей сети. Я спас его».

«Светлячка?» – спросил менестрель.

«Паука. Из-за мерцающего поджигателя паутина уже была в огне».

Сомнения менестреля росли, и он уже был готов скрыться, но тут тяжёлый колокол ударил в замке, вспыхнули огни, раздались команды и приказания. Поток факелов спускался от замка в темноту. «Герцог услышал твои песни, – сказал Голакс. – Жир на сковородках, кости брошены, джигу пляшем босиком на горошинах, гусь томится в горшке, но кот уже не в мешке».

«Мой час настал», – промолвил менестрель. Послышался слабый отдалённый скрежет, словно на камне точили стальной клинок.

«Герцог готов скормить тебя своим гусям, – сказал Голакс. – Надо нам сочинить историю, чтобы остановить его руку».

«Какую историю?» – спросил менестрель.

«Такую историю, – сказал Голакс, – чтобы Герцог поверил, что, убив тебя, он зажжёт свет в чьём-нибудь сердце. Он ненавидит свет в сердцах людей. Думаю, тебе надо сказать, что такой-то принц и такая-то принцесса смогут пожениться только вечером второго дня после того, как Герцог отправит тебя на корм гусям».

«Надеюсь, ты не будешь продолжать в том же духе?» – сказал менестрель.

«Но история выглядит правдиво, – возразил Голакс, – и похожа на ведьмин заговор. А Герцог от заклинаний ведьм прямо трепещет. Я уверен, что он остановится, да, я так думаю».

Топот марширующего отряда всё приближался. Латники Герцога окружили их, пылали факелы, сияло оружие и броня. «Стой!» Раздались лязг и звон.

«Не трогайте моего друга!» – взмолился юноша.

«Какого ещё друга?» – прорычал капитан.

Менестрель посмотрел вокруг себя, но никого не увидел. Один из латников загоготал и сказал: «Может, он Голакса видел?»

«Никакого Голакса не существует. Я точно знаю, я в школе учился, поняли!» – сказал капитан. И вновь сомнения одолели менестреля.

«Встать в строй! – заорал капитан. – Равняйсь! Шагом марш!»

«Что, команды не слышал? Пошёл!» – сказал сержант. И они повели менестреля к донжону замка. Поток факелов медленно поднимался по склону холма.

Настало утро. Ледяной Герцог смотрел в окно замка, и казалось, что он любуется яблонями в цвету или порхающими птичками. На самом деле он следил, как его слуги скармливали гусям останки Шептало. Он обернулся, прохромал три шага и уставился на менестреля, стоявшего в главном зале замка со связанными за спиной руками. «Какой такой принц? В какую такую девицу он влюблён? К чему твои бессмысленные и бесполезные речи?» Его голос прозвучал подобно шипению капель расплавленного металла, прожигающего бархат.

«Благородный принц и благородная леди, – ответил менестрель. – Их свадьбе будут рады миллионы».

Герцог извлёк свою шпагу из трости и полюбовался ей. Он прохромал вокруг своего пленника, встал напротив, мягко коснулся его горла, а потом и его живота, вздохнул, нахмурился и вложил шпагу обратно. «Нам придется придумать для тебя особо занятное задание, – сказал он. – Мне не по душе твои фокусы и уловки. Думаю, нет никакого принца и никакой девицы, которые поженятся, когда я тебя прикончу, но я всё-таки не уверен до конца». Он усмехнулся и повторил: «Мы тебе придумаем весёленькое заданьице».

«Но я же не принц, – сказал менестрель. – Только принцы могут искать руки Саралинды».

Холодный Герцог продолжал усмехаться. «Ну и что, мы тебя произведём в принцы, – сказал он. – Будь принцем Рубищ и Заплат». Он хлопнул ладонями в перчатках, и появились двое слуг, бесшумных и бессловесных. «В карцер его, – распорядился Герцог. – На хлеб без воды и воду без хлеба!»

И вот, когда слуги повели менестреля, в зал по мраморной лестнице лёгким облачком выплыла принцесса Саралинда. Словно кристалл, сверкнул глаз Герцога. Изумлением загорелся взор менестреля. Она была высокой и стройной, и фрезии были вплетены в её тёмные косы, и свет покоя и мира окружал её, словно радуга. Поэт сравнил бы её уста с розой, лик – с белой лилией. Небесной музыкой звучал её голос, очи сияли, словно свечи в тихую полночь. Она шла по залу, словно дуновение ветерка по фиалкам, а улыбка её сияла, и сам воздух наполнился нежным и нездешним благоуханием. Принц застыл от её красоты, но не оледенел, а Герцог, что был оледеневшим, но не застывшим, вытянул руки в перчатках, словно её тепло и нежность могли согреть его ладони. Менестрель заметил, как тёплый румянец приливает к щекам хромца.

«Этот оборванец в заплатанной дерюге немножко поиграет с нами», – прошипел Герцог.

«Я желаю ему удачи», – промолвила Принцесса.

И тогда менестрель легко стряхнул свои путы и дотронулся до её ладони, но Герцог стремительно ударил его по руке тростью. «В карцер его, немедленно, – он холодно воззрился на менестреля сквозь монокль. – У тебя там будет замечательная компания нетопырей и пауков».

«Я желаю ему удачи», – повторила Принцесса, и слуги повели менестреля в темницу.

Большая железная дверь лязгнула за спиной менестреля, и он остался один в темноте. Паук раскачивался взад-вперед на нити своей паутины. Писк летучих мышей эхом отражался от стен. Опасаясь наступить на змей, менестрель осторожно шагнул и ощутил, что кто-то дёрнулся.

«Осторожно, – сказал Голакс, – ты мне на ногу наступил».

«А ты зачем здесь?» – воскликнул менестрель.

«Я кое-что забыл. Про задание, которое тебе даст Герцог».

Менестрель подумал об озёрах, таких широких, что не переплыть, о воде, превращаемой в камень, и о бескостных тварях, созданных из костей. «Но как ты сюда попал? – спросил он. – Обратно выйти сможешь?»

«Не знаю, – сказал Голакс. – Матушка моя была колдуньей, но, признаться, не особо удачливой. Пробовала разные вещи превратить в золото, получилась глина. Хотела своих соперниц превратить в рыб – получились русалки».

На душе у менестреля стало неспокойно…

«Зато мой папочка был настоящим волшебником, – продолжал Голакс, – правда, он обычно сам себя спьяну заколдовывал. Эх, вот бы свет зажечь, я тут что-то безголовое поймал».

Менестрель содрогнулся от омерзения.

«Задание, – промолвил он. – Ты пришёл говорить о нем».

«Я? Ах, да. Мой папочка никогда не мог сосредоточиться, а это не годится для монахов и священников, не говоря уж о волшебниках. Слушай, скажи Герцогу, что Вепря жуткого ты приручишь, что месяц к башне замка приколотишь, и злую зиму в лето обратишь. Только умоляй его, чтобы не посылал тебя за тысячей яхонтов».

«И что же?»

«А то, что он пошлёт тебя за тысячей яхонтов!»

«Но я же нищий!» – вскричал менестрель.

«Да ладно тебе, – сказал Голакс. – Ты Зорн Зорнийский. Мне странник сказал, я его встретил, когда он покидал город. У твоего отца все бочки и сундуки набиты сияющими рубинами и сапфирами!»

«Да, мой отец живет в Зорнии, – сказал Принц, – но мне потребуется девяносто и девять дней – тридцать и три дня на дорогу туда и ещё тридцать и три дня на путь обратно».

«Но это же шестьдесят шесть».

«Моему отцу всегда требуется тридцать и три дня, чтобы принять решение. Труды и думы время пожирают – а жизнь одна, и не придёт вторая».

«Этим займёмся потом, – ответил Голакс. – Время имеет значение для стрекоз и ангелов. У первых жизнь так коротка, зато у вторых – длинна!»

Зорн Зорнийский немного подумал и сказал: «Уж очень лёгким и странным выглядит это задание».

«Вообще-то в пределах этого острова, – продолжил Голакс, – нет драгоценных камней, кроме, разве что, алмазов и рубинов в этом замке. А Герцог не знает, что ты Зорн Зорнийский. Он думает, что ты менестрель без гроша в кармане. А он обожает яхонты. Видел, сколько их у него на перчатках?»

Тут Принц наткнулся на черепаху. «У Герцога есть соглядатаи, – сказал он, – они могут разузнать, кто я такой».

Голакс вздохнул: «Я, конечно, могу ошибаться, но нам всё-таки стоит рискнуть».

Принц тоже вздохнул: «Мне так хочется верить тебе».

«И мне тоже, – отвечал Голакс. – Увы, матушка лишь отчасти родилась в рубашке. В своё время я спас многих принцев, но не всех…»

Что-то пурпурное (если бы был свет, чтобы разглядеть) проскользнуло по полу темницы.

«На поиски тысячи яхонтов Герцог может дать мне только тридцать дней. Или сорок два, – сказал Зорн Зорнийский. – Зачем ему давать мне девяносто девять дней?»

«Я думаю так. Чем дольше будет длиться задание, тем дольше Герцог сможет предаваться злорадству. Он обожает злорадствовать, знаешь ли».

Принц присел и чуть не раздавил жабу: «Но мой отец мог отдать свои яхонты, лишиться их».

«Да, я тоже об этом думал. Но у меня на всякий случай есть и иные планы. А сейчас нам лучше выспаться».

Они нашли уголок, свободный от гадов, и спали, пока городские часы не пробили полночь.

Цепи лязгнули и загрохотали, и большая железная дверь начала открываться. «Герцог снова посылает за тобой, – сказал Голакс. – Будь осторожен, следи, что говоришь, и что делаешь».

Большая железная дверь постепенно открывалась. «Когда же я тебя снова увижу?» – прошептал Зорн. Ответа не было. Принц обследовал темноту вокруг себя и нащупал что-то похожее на кошку, затем что-то безголовое, но Голакса не нашёл.

Большая железная дверь открылась шире, и темницу осветил факел.

«Герцог распорядился тебя доставить, – буркнул стражник. – Это ещё что?!»

«Что именно?»

«Да кто ж его знает, – признался стражник. – Мне кажется, я слышал чей-то смех».

«А что, Герцог боится тех, кто смеётся?» – спросил Принц.

«Герцог никого не боится. Даже самого Тодала», – сказал стражник.

«Тодала?»

«Да, Тодала».

«А кто такой Тодал?»

Прядь волос поседела у стражника, зубы его выбили дробь. «Тодал… он словно чмок и глот, – промолвил он. – Кричит он пронзительно, словно кролик визжит. От него несёт запахом старых, запертых и запущенных покоев. Он ждёт, когда Герцог потерпит неудачу, скажем, даст тебе задание, которое ты сумеешь выполнить».

«И что же случится, если я выполню задание?» – спросил Принц.

«Он его заглодит и зачмокает, – сказал стражник. – Он слуга сатаны, посланный в наказание тем злодеям, что не сумели совершить зло, которое обязаны были содеять. Довольно, я заболтался. Пошли, Герцог ждёт».

Герцог сидел у края чёрного дубового стола в зале, отделанном морёным дубом и освещённом пылающими факелами, бросавшими алые отблески на щиты и лезвия. Перчатки Герцога сверкали, стоило ему пошевелить руками. Он угрюмо разглядывал в монокль юного Принца. Он глумливо усмехался, отчего казался ещё холоднее.

«Итак, Вепря жуткого ты приручишь, месяц к башне замка приколотишь, и злую зиму в лето обратишь?»

Он расхохотался, и один факел погас…

«Чепуха. Саралинда запросто превращает зиму в лето. Прибить месяц к моему донжону? Работёнка для плотника. А приручение Вепря – это уже свинство какое-то. У меня тут не цирк! Ничего, есть одно дельце для тебя. Прошлой ночью придумал, пока мышку давил. Я тебя пошлю за тысячей яхонтов!»

Принц побледнел, или хотя бы попытался… «Но я же странствующий менестрель, – сказал он, – с котомкой…»

«Рубинов и сапфиров». Смешок Герцога прозвенел, словно лёд встряхнули в котелке. «Ты же Зорн Зорнийский, – вкрадчиво прошептал он. – Подвалы, бочки и сундуки твоего отца набиты сияющими яхонтами. За шесть и шестьдесят дней ты можешь добраться по морю туда и обратно».

«Моему отцу для принятия решения нужно три и тридцать дней!» – воскликнул Принц.

Герцог усмехнулся. «Именно это я и хотел знать, мой наивный принц, – сказал он. – Так ты желаешь получить девять и девяносто дней на выполнение задания?»

«Это было бы справедливо, – ответил Принц. – Но как вы узнали, что я Зорн?»

«Мой соглядатай Слуш нашёл одеяния вашего высочества в номере городской гостиницы, где вы изволили остановиться, – объяснил Герцог. – Он всё это доставил мне, вместе с грамотами за подписями и печатями, удостоверяющими ваше достоинство. Так что переоденься». Он встал, отошёл от стола и показал на пролёт железной лестницы: «Найдёшь свою одежду в комнате, на двери которой почернела звезда. Наряжайся и возвращайся. А я, пока тебя не будет, поразмышляю о тараканах и им подобных тварях».

Герцог прохромал к своему стулу и уселся, а Принц тем временем поднимался по железным ступеням, мучаясь вопросом, где же Голакс. Вдруг он остановился, обернулся и сказал: «Конечно, вы не дадите мне девять и девяносто дней. Но всё-таки, сколько?» Герцог издевательски усмехнулся. «Я придумаю очаровательный срок, – сказал он. – Пошёл!»

Зорн вернулся в своём королевском наряде, только соглядатаи Герцога защёлкнули замком эфес и ножны его шпаги, чтобы он не мог извлечь её. Герцог сидел, уставившись на человека в бархатной маске и плаще с капюшоном. «Это Слуш, – сказал он, – а это Слушок». Он ткнул своей тростью в пустоту.

«Но тут никого нет», – сказал Зорн.

«Слушок невидим, – объяснил Герцог. – Его можно услышать, но увидеть нельзя. Они здесь, чтобы узнать о твоём задании и о его сроке. Итак, я даю тебе девять и девяносто, только не дней, а часов. За это время ты должен добыть тысячу яхонтов и принести их мне. Когда ты вернёшься, все часы должны пробить пять».

«Часы этого замка? – спросил Принц. – Тринадцать часов?»

«Именно так, часы этого замка, все тринадцать», – ответил Герцог.

Принц взглянул на настенные часы. Их стрелки показывали десять минут пятого. «Стрелки замерли, – сказал Принц. – Часы мертвы».

«Совершенно верно, – сказал Герцог. – И вот ещё одно обстоятельство, придающее особую пикантность твоему заданию. На расстоянии пути в девять и девяносто часов невозможно найти ни одного яхонта. За исключением тех, что в моих подвалах и вот тут». Он продемонстрировал свои сверкающие алмазами перчатки.

«Прелестное задание», – сказал Слуш.

«И оригинальное», – раздался голос Слушка.

«Полагаю, тебе понравится, – сказал Герцог. – Снимите замок с его шпаги». Невидимые руки открыли замок.

«А если у меня получится?» – спросил Зорн.

Герцог махнул рукой в перчатке в сторону железной лестницы, и Зорн увидел стоящую там Саралинду. «Я желаю ему удачи», – сказала она, и её дядя захохотал и посмотрел на Зорна. «Я нанял ведьму, – сказал он, – которая над ней немножко поработала. Теперь в моем присутствии она может говорить только одну фразу «я желаю ему удачи». Нравится?»

«Умное заклинание», – сказал Слуш.

«Жуткое заклинание», – донёсся голос Слушка.

Глаза Принца и Принцессы вели бессловесный разговор, пока Герцог не прокричал: «Уходи!» – и Саралинда уплыла по ступеням.

«А если я не смогу?» – спросил Зорн.

Герцог извлёк шпагу из трости и провел по клинку перчаткой. «Распотрошу тебя от горла до пупка и скормлю Тодалу».

«Я слышал о нём», – сказал Зорн.

Герцог усмехнулся: «Ты слышал только половину. Терпи, другая тошнотворней. Смердит он гаже мертвечины, но прыток, обезьян проворней. Он – словно чмок слюнявых губ, но жалит как змеиный зуб». Принц выхватил шпагу и вернул её в ножны. «Тодала – не убьёшь», – тихо сказал Герцог.

«Он глодит», – сказал Слуш.

«Что такое – глодить?» – спросил Принц.

Герцог, Слуш и Слушок рассмеялись. «Теряешь время, Принц! – напомнил Герцог. – У тебя осталось только восемь и девяносто часов. Желаю тебе любой удачи. Даже самой безнадёжной». Широкая дубовая дверь внезапно открылась в дальней стене, и Принц увидел полночь в полыхании молний и потоках ливня. «Одно маленькое предупреждение, – сказал Герцог. – На твоём месте я бы не слишком полагался на Голакса. Он путает возможное с невозможным и желаемое с действительным».

Принц бросил взгляд на Герцога и Слуша, и в пустоту, где ждал Слушок послушно. «Когда часы пробьют пять», – сказал он, покидая зал. Хохот Герцога, Слуша и Слушка провожал его за дверью, на лестнице, на пути в темноту. Отойдя на несколько шагов от замка, Принц обернулся к освещённому окну, и ему показалось, что он видит Саралинду. И вдруг роза упала к его ногам, и когда он её поднял, смех Герцога и его соглядатаев грянул с новой силой, но вскоре растаял в зале со стенами из морёного дуба.

Лишь только Принц отошел недалеко от замка, как чей-то пальчик легко коснулся его локтя. «Это я, Голакс, – важно сказал старичок, – единственный Голакс на всём белом свете».

Принца не развеселила шутливая ирония старичка. Голакс больше не казался ему необыкновенным, и даже его неописуемая шляпа неожиданно стала казаться прозаичной. «А Герцог полагает, что ты не так умён, как сам себя считаешь», – сказал он.

Голакс улыбнулся: «А я полагаю, что это он не настолько умён, каким, как он полагает, я его считаю. Я был там. Я знаю условия. Я думал, что только ангелы и стрекозы думают о времени. Увы, мы не ангелы. И не стрекозы…»

«Как же ты проник в покои Герцога?» – удивлённо спросил Принц.

«Я же Слушок, – сказал Голакс. – Во всяком случае, Герцог так полагает. Не стоит доверять соглядатаю, которого сам не можешь увидеть. Хромее Герцог старости моей, я ниже ростом, чем он холодней, но всё же более всего чудней, что я его, столь мудрого – умней».

Принц ощутил, как к нему постепенно возвращается уверенность. «Думаю, ты самый замечательный человек на свете», – сказал он.

«Нестойкому во мнениях, увы, не отличить и яблок от айвы», – сказал Голакс. Нахмурившись, он продолжил: «У нас осталось лишь восемь и девяносто часов на поиски тысячи яхонтов».

«Ты говорил, что у тебя есть ещё запасные планы», – напомнил Принц.

«Какие планы?»

«Ты не рассказывал».

Голакс закрыл глаза и сложил руки: «Тут недалеко, примерно в сорока часах пути, затонул корабль с сокровищами. Но, боюсь, Герцог уже его обыскал и всё забрал».

«Похоже на то», – вздохнул Зорн.

Голакс вновь задумался. «Если бы пошел град, – сказал он, – мы бы покрасили градины кровью, вдруг удастся превратить их в рубины».

«Града нет», – отвечал Зорн.

«Похоже на то», – на этот раз вздохнул Голакс.

«Сложное задание. Невыполнимое», – сказал Принц.

«Ничего, я могу выполнить уйму невыполнимого, – заявил Голакс. – Я могу найти то, что нельзя увидеть, и увидеть то, что нельзя взять. Первое – это время, а второе – мушки в глазах. Я могу почувствовать то, чего нельзя коснуться, и коснуться того, что не могу почувствовать. Первое – печаль и сострадание, а второе – твоё сердце. Ну, что ты сможешь без меня? Ведь ничего не сможешь, правда?»

«Да, ничего», – ответил Принц.

«Прекрасно. Раз уж ты так беспомощен, я тебе помогу. Я говорил, что у меня есть ещё один план, и вот как раз сейчас его вспомнил. Есть на этом острове одна женщина. Ей уже примерно восемь и восемьдесят лет, и обладает она самым удивительным даром. В общем, как ты думаешь, чем она плачет?»

«Слезами?»

«Яхонтами!»

Принц в удивлении замер: «Но этого не может быть!»

«Почему не может? Даже обычный моллюск творит свои жемчужины, не имея ни глаз, ни рук, ни инструментов, а ведь жемчуг драгоценен. Моллюск всего лишь чмок да глот, а женщина есть женщина».

Принц вспомнил о Тодале, и у него похолодело под ложечкой. «Где же обитает эта дивная женщина?» – спросил он.

Старичок тяжко вздохнул: «Через горы, через реки, через бурю-непогоду, к бедной хижине в ущелье, а быть может, на горе. Всё я в точности не помню, но в одном уверен твёрдо – скрыт от глаза этот домик, только сердцу он открыт». Он остановился: «Надо отыскать путь. Девяносто часов, чуть поболе, чуть помене, туда и обратно. Этой дорогой, или той? Слушай, направь меня».

«Но как я могу?»

«У тебя же роза, просто возьми её».

Принц достал цветок и поднял его, и стебелёк медленно повернулся. «Вперёд!» – закричал Голакс, и они поспешили туда, куда указывал стебелёк розы. «А пока я расскажу тебе историю Хагги», – сказал Голакс.

Однажды, когда Хагге только-только исполнилось одиннадцать, начал Голакс, она собирала в лесу землянику и асфодели, и вдруг увидела Гвейна Доброго, Короля Тысячелистников, попавшего в волчий капкан. «Сжалься надо мной, девочка, – простонал Король, – поплачь надо мной, позорно выставленным на посмешище, с ногой, защемлённой в капкане. Я больше не эрт, я утратил свою эртию… Щелчком пальцев, хлопком в ладоши я мог человека спасти, а сейчас свою ногу освободить не в силах».

«Ой, мне некогда плакать!» – сказала девочка. Она знала, как открыть капкан, и уже начала освобождать ногу, и в это время фермер с соседнего хутора и его жена начали дразнить Гвейна. Король проклял их и превратил в кузнечиков – тех самых созданий, у которых лапки словно зажаты в капканы, хотя на самом деле и не зажаты вовсе.

«Ну вот, девочка мою ногу освободила! – возликовал Король, – только нога теперь словно не моя, так она онемела». Тогда Хагга разула Короля и стала растирать ему ногу, пока она не ожила. Когда Король смог встать на ноги, он одарил ее в благодарность за доброту способностью плакать не слезами, а драгоценными камнями. Но когда люди узнали о чудесном даре Хагги, они стали приходить со всей округи и из дальних краёв, приходить днём и ночью, в жару и стужу, приходить и приносить ей горе и страдание. Покоя больше не бывало – она и день и ночь рыдала, и от заката до рассвета текли по щёчкам самоцветы. Тропинки посыпа́ли изумрудом, вдоль стен лежали аметистов груды, играли дети в перлы и кораллы, но людям было мало, мало, мало! Да тогда у каждого индюка в зобе по меньшей мере десяток алмазов находили. Одного зарезали на день Святого Виста, так тридцать восемь оказалось! В общем, цены на кирпич и бутовый камень росли, а яхонты только дешевели. Дошло до того, что охотников за слезами Хагги стали штрафовать, а потом и вешать.

Кончилось просто скверно – все яхонты сожгли в ужасном костре по повелению князя тех мест. И князь сей провозгласил: «Она будет плакать только для меня, раз в год. Поток алмазов в русло мы введём, и будут поступать они в наш дом, и мы спокойно дебет с кредитом сведём». Но, увы и ах, девочка больше не плакала, о каких бы горестях и трагедиях ей ни рассказывали. Девицы, проглоченные драконами, потерявшиеся дети, разбитые сердца, отвергнутая любовь – ничто не могло растопить её. Она больше никогда не плакала – ни днём, ни ночью, ни зимой, ни летом. И ей исполнилось шестнадцать, а потом двадцать шесть, и тридцать четыре, и теперь, когда ей восемьдесят восемь, она ждёт нас с тобой. Я очень надеюсь, что это правда. Ты ведь знаешь, я выдумщик».

«Знаю, – вздохнул юный Принц, – но, если это и так, она ведь больше не плачет. Что заставит её плакать для нас?»

Голакс задумался и ответил: «Я чувствую – она бедна, бледна, больна. Я знаю, что она страшится и страдает. Надеюсь, что она не умерла, и не умрёт. Я думаю о том, что рассказать ей, о том, что горя горше и страшнее скорби. Подними розу – кажется, мы заблудились!»

Они продирались через заросли ежевики, а деревья кругом становились всё выше и толще. Колючки уже рвали наряд Принца. Сверкала молния, гром гремел, и не было видно пути. Принц поднял розу, и её стебелёк повернулся, согнулся и замер.

«Идём сюда. Здесь посветлее», – сказал Голакс. Он нашёл узкую тропинку, которая вела прямо в гору. Они двинулись дальше, Голакс шёл впереди, и тут им встретился щёголь, настоящий Джек-Денди, только его богатое платье было изорвано и истрёпано.

«Я рассказывал свои истории, – сказал он, – но Хагга больше не плачет. Я рассказал ей о влюблённых, навек расставшихся в апреле. О девушках я ей поведал, что умерли в садах июня. Я рассказал, как потерял свою любимую сестру, и тайну горькую открыл, что скоро сам умру».

«Печально это, – сказал Голакс, – и становится всё печальней».

«Путь далёк, – сказал изодранный щёголь, – и становится всё длиннее. Дорога всё время идёт в гору, всё выше и выше. Желаю удачи, она вам пригодится». И он пропал в зарослях.

Не было света в лесу, кроме молний, и когда они вспыхивали, путники смотрели на розу и шли туда, куда она показывала. На второй день путь привёл их в долину. Там они встретили бедняка, настоящего Джека-Чучело, рубище которого было изодрано в клочья. «Я рассказал свои истории Хагге, – сказал он, – но она больше не плачет. Я говорил ей о влюблённых, замёрзших в ледяной лавине, о бедных маленьких детишках, от жажды умерших в пустыне… Она не плачет. Тёмен путь, и будет всё темнее. Хижина высоко, и путь всё выше. Удачи вам. Мне удача не досталась…» И он скрылся в зарослях вереска.

А ежевика и терновник темней и гуще становились, и разносился по чащобе сухой и частый спор сверчков… А там, всё дальше, всё сильнее, хрипели хоры жадных жаб, и спины их блестели, тины зеленее. Во тьме гудели тучи мух и блеяли бараны, а пилигримы пробирались по потоку сонному, где змеи склизкие и быстрые скользили, рыская, и вкрадчиво шипели о тайнах зла и о путях без цели…

Метеор прорезал небо, и в его мгновенном свете они увидели хижину Хагги на холме. «Если Хагга умерла, там могут быть чужаки», – сказал Голакс.

«Сколько часов у нас осталось?» – спросил Принц.

«Если мы за час заставим её расплакаться, дело будет сделано».

«Надеюсь, она жива и способна горевать», – сказал Принц.

«Нет, я чувствую, что она уже умерла, – вздохнул Голакс. – Нутром чувствую. Слушай, понеси меня, я изнемог».

Принц подсадил Голакса себе на спину и понёс его.

Холодно было на холме Хагги, изрытом свежими бороздами, проложенными плугом по полю. Крестьянин в красной рубахе шествовал по курящимся бороздам, сея семена. Голаксу казалось, что воздух напоён запахом Вечности, сопровождаемым слабым и тленным ароматом цветов. «Не виден свет в её окне, темно, и будет всё темней», – сказал Голакс.

«И дым нейдёт с её трубы, и стужа всё сильней», – в тон ему ответил Принц.

Голакс тяжко вздохнул и сказал: «Что меня больше всего тревожит, так это паутина на двери, тянущаяся от петель до засова».

Юный Принц ощутил пустоту под ложечкой. «Постучи в дверь», – раздался тонкий дрожащий голос Голакса. Принц стукнул в дверь, а Голакс скрестил пальцы, но ответа не было. «Постучи ещё!» – вскрикнул Голакс, и Принц застучал снова.

Хагга оказалась дома. Она открыла дверь и уставилась на путников. И не была она ни мертвой, ни умирающей, и видно было, что ей всего лишь тридцать восемь или тридцать девять. Считая годы Хагги, Голакс ошибся на полвека – так часто бывает со стариками. «Поплачь для нас, – воскликнул Голакс, – иначе этот Принц никогда не женится на своей Принцессе!»

«У меня нет слёз, – отвечала Хагга. – Некогда я плакала, когда корабли опаздывали, когда ручьи пересыхали, когда мандарины перезревали, когда овечке соринка в глаз попадала. Но теперь я не плачу». Её глаза были сухими как пустыня, а рот казался высеченным из камня. «Тысячу гостей я выпроводила отсюда с пустыми карманами. Входите, но я больше не плачу».

В темной комнате стояли стол и стул, а в углу был какой-то дубовый сундук, окованный медью. Голакс улыбнулся, затем нахмурился и сказал: «От моих историй заплачет палач, зарыдает убийца безвинных крох, пробудится дракон, от слёз незряч, и даже у Тодала вырвется вздох».

Мгновенно поседели волосы Хагги при упоминании Тодала. «Я могла зарыдать, если свадьба прошла под апрельской луной, но теперь я не в силах заплакать об умерших ясной весной».

«Да ты как рыба холодна», – раздражённо сказал Голакс. Он сел на пол и стал рассказывать истории – о страшных казнях королей, о волчьих стаях средь полей, и как злодей душил детей среди рассыпанных костей.

«Нет у меня слёз», – сказала Хагга.

Тогда он рассказал ей, как лягушек судили за жабу, попавшую в пиво, и отняли у них сладоквачие и квакодиво.

«Я не плачу», – сказала Хагга.

«Посмотри, – сказал Голакс, – и послушай! Принцесса Саралинда не сможет выйти замуж за этого юношу, если в нужный час он не выложит тысячу яхонтов на стол кому следует».

«Я бы заплакала для Саралинды, если бы могла».

И тут Принц подошёл к дубовому сундуку, взялся за его крышку и поднял её. Сияние наполнило комнату, осветив даже самые тёмные углы. В сундуке лежало не меньше десяти тысяч яхонтов, самых прекрасных, именно таких, что требовались Герцогу. Алмазы вспыхивали, рубины сияли, сапфиры и изумруды горели. Принц и Голакс изумленно посмотрели на Хаггу. «Это яхонты смеха, – сказала она. – Две недели назад я проснулась и нашла их на своей постели. Я над чем-то до слёз смеялась во сне». Голакс в ликующем восторге загрёб сияющую пригоршню яхонтов, затем и другую. «Оставьте их, – сказала Хагга. – У яхонтов смеха есть одна печальная особенность. Через две недели они превращаются обратно в слёзы. Сейчас как раз исполняется ровно четырнадцать дней до последней минуты с тех пор, как я нашла их и сложила в сундук».

И в этот миг умерли цвет и сияние. Алмазы потускнели, изумруды расплылись, и все самоцветы смеха Хагги превратились в слёзы с тихим звуком, похожим на вздох. Ничего не осталось в сундуке, кроме прозрачной мерцающей жидкости…

«Вспомни! – закричал Голакс. – Вспомни, о чём ты смеялась во сне!»

Пусты были глаза Хагги: «Не помню, ведь прошло уже две недели».

«Подумай!» – сказал Голакс.

«Подумай!» – повторил Зорн Зорнийский.

Хагга нахмурилась и ответила: «Я никогда не запоминаю сны».

Голакс заложил руки за спину и задумался: «Насколько я помню, яхонты печали вечны. Таков был дар короля Гвейна Доброго. Да, но чем он был занят в тот час за столько лиг от Королевства Тысячелистников?»

«Охотой на волков, я уже говорила», – отвечала Хагга.

Голакс нахмурился: «Я учёный человек и умею рассуждать логически. Из-за какого события этого ужасного дня он решил, что печаль дороже смеха? Почему яхонты смеха превращаются обратно в слезы?»

«Это из-за владельца ближней фермы, который смеялся, – сказала Хагга. – Вот тогда король и сказал – я передумал, и поправлю твой дар. Самоцветы, рождённые смехом, мимолетной пусть будут утехой».

Голакс вздохнул: «Терпеть не могу, когда передумывают». Его глаза загорелись, и он стиснул руки: «Я её до слёз рассмешу».

Голакс стал рассказывать разные смешные истории, но глаза Хагги оставались сухими как кварц, а губы её – словно высеченными из агата. «Я никогда не смеюсь над тем, что было, или есть», – сказала она.

Голакс улыбнулся. «Ну, тогда мы займемся небывальщиной. Сейчас придумаю», – сказал он, и задумался.

Хагга расхохоталась, и в этот миг семь лунных камней скользнули по её щекам и со стуком посыпались на пол. «Ага, она плачет полудрагоценными камнями!» – завопил Голакс. Он попробовал ещё раз.

Хагга расхохоталась ещё больше, и семь бриллиантов скатились с её щек и застучали по полу. «Бриллианты! – простонал Голакс. – Теперь она плачет настоящими драгоценностями!»

Юный Принц тоже попробовал рассказывать смешные истории, но получил за свои труды лишь дождик из турмалинов и кошачьего глаза, да струйку жемчужин. «Герцог терпеть не может жемчуг, – жалобно сказал Голакс, – он считает, что его рыбы мечут».

В комнате становилось всё темнее, и уже с трудом различались предметы. Пропали луна и звёзды. Все трое стояли неподвижно как статуи. Голакс откашлялся. Принц развёл руки и снова скрестил их. И вдруг, без причины и повода, посреди тьмы и холода Хагга начала смеяться. Никто не сказал ни слова, ни стиха, сова не ухнула, улитка не проползла, но Хагга всё смеялась и смеялась, и драгоценные камни катились с её щёк и падали на пол, пока хижина не наполнилась по щиколотку алмазами и рубинами. Голакс отсчитал тысячу и сложил их в заранее подготовленный бархатный мешок. «Надеюсь, что она смеялась над одной из моих историй», – сказал он.

Зорн Зорнийский коснулся руки Хагги. «Пусть Господь согреет тебя зимой и принесет прохладу летом», – сказал он.

«Прощай, – сказал Голакс. – Спасибо тебе!»

А Хагга все смеялась и смеялась, и сапфиры сияли на полу, освещая Голаксу путь к двери.

«Сколько времени у нас осталось?» – вскричал юный Принц. «Как странно, – бормотал Голакс, – я мог поклясться, что она умерла. Впервые душа моя мне солгала».

«Сколько часов у нас ещё есть?» – умолял Принц.

Хагга уселась на сундук, продолжая смеяться.

«Должен признать, – ответил Голакс, – что у нас осталось только сорок часов, но зато обратный путь всё время под гору».

Они вышли в безлунную ночь и стали всматриваться в темноту.

«Думаю, нам сюда», – сказал Голакс, и они пошли по указанному им пути.

«А что делать с часами?» – спросил Зорн.

Голакс выпустил виноватый вздох. «А об этом нам придётся подумать в следующий час», – сказал он.

Внутри хижины что-то красное, больше самого большого рубина, засияло среди яхонтов, и Хагга подняла его. «Роза, – сказала она, – наверное, они её обронили».

А в зале морёного дуба на стенах пылали и трещали жёлтые факелы, и их огонь отражался на оружии и доспехах, и в яхонтах на перчатках Герцога. «Как ночь проходит?» – грубым голосом спросил он.

«Луна ушла, – сказал Слуш. – А часов я не слышу».

«Ты и не услышишь их никогда! – вскричал Герцог. – Я остановил время в этом замке много снежных и холодных зим назад».

Слуш уставился на Герцога пустыми глазами. Казалось, он что-то жевал.

«Кто-то оставил окна открытыми, и время замёрзло».

«Чушь! – Герцог уселся у дальнего конца стола, потом встал и захромал вокруг. – Оно лежало на полу, истекая минутами и часами. Я видел это своими глазами». Слуш продолжал что-то жевать. За готическими окнами грянул гром. Затем ухнула сова.

«Нет никаких яхонтов! – зарычал Герцог. – Им придется принести мне голышей с берега моря или кошачье золото с лужаек!». Он расхохотался своим жутким смехом. «Так как ночь проходит?» – снова спросил он.

«Я слежу за всем и за всеми, – ответил Слуш, – у них осталось около сорока минут».

«Они никогда не справятся! – вскричал ледяной Герцог. – Я надеюсь, что они или утонут, или ноги переломают, или с пути собьются». Он подошел к Слушу так близко, что их носы почти соприкоснулись. «Куда они пошли?» – прошипел он.

Слуш отступил на семь шагов. «Семь часов назад я встретил щёголя, настоящего Джека-Денди, – сказал он. – Они пошли его дорогой на холм Хагги. Вы помните Хаггу? Вы думали о ней?»

«Хагга больше не плачет, – сказал Герцог, – слезы её пересохли. Она не заплачет, даже если ей рассказать о детях, запертых в моей башне».

«Противно слышать», – вымолвил Слуш.

«А мне нравится, – отвечал Герцог. – Ни один щенок не смеет спать на моих камелиях». Он похромал к окну и начал вглядываться в ночь: «А где Слушок?»

«Он последовал за ними, – сказал Слуш, – за Голаксом и Принцем».

«Не доверяю я ему! – прорычал Герцог. – Предпочитаю тех соглядатаев, каких сам видеть могу. Найми мне таких слуг, которых видно». Он крикнул: «Слушок!», обернувшись к лестнице, а потом: «Слушок!», выглянув из окна, но никто не отозвался. «Во мне холод!» – прохрипел он.

«Вы всегда холодны».

«Сейчас я ещё холоднее! – прохрипел Герцог. – И не смей напоминать мне, каков я!» Он выхватил шпагу и в тишине пронзил ей пустоту: «Мне не хватает Шептало!»

«Вы его гусям скормили, – сказал Слуш, – он им, кажется, пришёлся по вкусу».

«Тихо! Что там? Что это за звуки?»

«То ли принц крадётся по лестнице, то ли Саралинда ходит».

Герцог прохромал к железной лестнице, и вновь пронзил пустоту в мёртвой тишине: «На кого он может быть похож, этот Слушок? Ты что-нибудь чувствовал?»

«Слушок? Роста у него всего пять футов, – сказал Слуш, – у него борода и что-то неописуемое на голове».

«Это же Голакс! – завизжал Герцог. – Ты почувствовал Голакса! Я его нанял соглядатаем, не зная, кто он!»

И тут с железной лестницы медленно пропрыгал пурпурный мячик с золотыми звездами, и закружился, подскакивая, словно голое дитя на руках у священника во время крестин.

«Это ещё что за наглость! – вскричал Герцог. – Что за штуковина?!»

«Мячик», – сказал Слуш.

«Сам вижу, что мячик! – взревел Герцог. – Что означает эта мерзость в моем замке?»

«Мне кажется, – сказал Слуш, – что он очень похож на мячик, которым с теми детьми играл Голакс».

«Они на его стороне! – лицо Герцога налилось кровью. – Их призраки на его стороне…»

«У него вообще много друзей», – промолвил Слуш.

«Молчать! – заревел Герцог. – Не различает он мёртвого от живого, и путь вперёд ему, что назад дорога! Живые часы он не усыпит, а мёртвые – не оживит».

«А почему я должен всему этому верить?» – промолвил Соглядатай и вдруг перестал жевать. Что-то, до боли похожее на то, что никто и никогда ещё не видел, рысцой пробежало со ступенек и пересекло зал.

«Что это?» – спросил Герцог, бледнея.

«Не знаю, – отвечал Слуш. – Это то единственное, что всегда было здесь».

Задрожали и замерцали руки Герцога в перчатках: «Да я их на крюках повешу между моими гусятами и Тодалом! Я их запру в карцере с безголовой тварью!» При упоминании Тодала чёрная бархатная маска Слуша посерела. Глаз Герцога бешено вращался в своей орбите. «Я их всех прикончу! – закричал он. – И эту влюблённую, и её поклонника, а заодно и клоуна косоглазого! Ты меня слышал?»

«Да, – отвечал Слуш, – но есть обряды, правила и ритуалы, древней, чем звон колоколов и снег на перевалах».

«Продолжай», – тихо сказал Герцог, вглядываясь в лестничные ступени.

«Ваша светлость, если они вернутся вовремя, вам придется дозволить им попробовать оживить часы, чтобы они пробили пять».

«Часы замка убиты, – сказал Герцог. – Я сам убил их одним снежным утром. Видишь у меня на рукаве эти коричневые пятна? Это кровь умиравших секунд». Он рассмеялся: «Что дальше?»

«Вы знаете это так же хорошо, как и я, – ответил Слуш. – Тогда у Принца появляется шанс и время выложить на ваш стол тысячу яхонтов».

«И, если он сможет?»

«Он получит руку принцессы Саралинды».

«Единственную тёплую руку в замке, – процедил Герцог. – Потерявший Саралинду потеряет огонь. Жаркий огонь живого солнца, а не холодный и безотрадный огонь яхонтов. Её очи что свечи во храме, её ножки что пара голубков, её пальчики что цветы на её груди…»

«Вряд ли полагается так говорить о родной племяннице», – сказал Слуш.

«Она мне не племянница! Я её похитил! – закричал Герцог. – Прямо из королевского замка! Прямо с груди спящей королевы! У меня до сих пор остались на руках следы её ногтей!»

«Королевы?» – спросил Слуш.

«Принцессы!» – проорал Герцог.

«А кто король?» – поинтересовался Слуш.

Его хозяин нахмурился. «Я так и не узнал, – сказал он. – Мой корабль пристал к берегу в шторм. Не было ни луны, ни звёзд, ни огней в замке».

«Как же тогда вы нашли принцессу?» – спросил Слуш.

«Она сияла, – сказал Герцог. – Она светилась как звезда на материнской груди. И я понял, что это великолепное сияние должно быть в моем замке. Я собирался держать её здесь, пока ей не исполнится двадцать один. Когда этот день наступит, я женюсь на ней. А наступит он завтра».

«А почему вы раньше этого не сделали? – спросил Слуш. – Ведь в своем замке вы вольны делать, что пожелаете».

Герцог рассмеялся, оскалив верхние зубы: «Потому, что её няня оказалась ведьмой и успела наложить на меня заклятие».

«Какое?»

«Я не могу жениться на ней, пока ей не исполнится двадцать один, и это будет завтра».

«Вы это уже говорили».

«Я должен был держать её в покоях, где она в безопасности от меня. Чем я и занимался».

«Эта часть истории мне нравится», – сказал Слуш.

«Ненавижу! – зарычал Герцог. – Я должен был дать свою гарантию и позволить любому принцу искать её руки. Я и это сделал». Он уселся на стол.

«В таких заклинаниях, – Слуш, говоря, снова начал жевать, – обязательно есть щелка или лазейка, с помощью которой прекрасный и благородный принц может добиться её руки, решив любое задание вашей светлости. Эта ведьма как-нибудь её обозначила?»

«Ну, примерно так. Она может быть спасена, а я уничтожен только принцем, чьё имя начинается с букв Кс, а на самом деле с Кс не начинается. Но принцев с такими именами нет».

И тут маска соскользнула с лица Слуша, и он мгновенно вернул её назад, но Герцог успел увидеть, как вспыхнули смехом глаза соглядатая. «Этот принц, – заговорил Слуш, – Зорн Зорнийский, но, к вашему ужасу и отвращению, он здесь появился как менестрель. Его здесь звали Ксингу, но это не было его настоящее имя. Так вот, это и есть тот принц, чье имя начинается с Кс, а на самом деле с Кс не начинается».

Шпага Герцога начала дрожать. «Никто никогда мне этого не говорил», – прошептал он сам себе.

И тут еще один мячик пропрыгал по ступеням, чёрный мячик с ярко-красными совами. Ледяной Герцог следил, как он катится по полу. «Что за наглость!» – вскричал он.

Слуш поднялся по ступеням, навострил уши и сказал: «Там, наверху кто-то есть».

«Это дети!» – захрипел Герцог.

«Дети мертвы. А я слышал шаги живых ног».

«Сколько времени у них осталось?!» – вскричал Герцог.

«Кажется, полчаса», – отвечал Слуш.

«Ничего, я сейчас пощекочу их горлышки своей шпагой!» – Герцог рванулся вверх по ступеням и вдруг остановился. «Они все там, наверху. Зови охрану!» – заорал он лающим голосом.

«Охрана стережёт часы, – сказал Слуш, – вы так повелели. Одиннадцать стражей, и у каждого свои часы. А мы с вами охраняем эти». Он показал настенные часы, и еще одни: «Вы так приказали».

«Зови стражу», – повторил Герцог, и его слуга позвал латников, которые промаршировали в зал подобно железным автоматам. Герцог захромал вверх по лестнице, обнажённый клинок его шпаги сверкал. «За мной! – закричал он. – Начнем новую потеху! Я убью Голакса и Принца, я женюсь на Саралинде!» Он взбирался, и стражники следовали за ним, словно автоматы. Слуш улыбнулся, снова зажевал и пошёл за ними.

Тишина длилась в зале из морёного дуба всего семь секунд. Затем в стене открылась потайная дверь. В зал проскользнул Голакс, за ним следовала Принцесса. Руки Голакса были ободраны и красны – ему пришлось взбираться к покоям Саралинды по виноградной лозе. «Но как вы нашли замок в темноте без моей розы? – спросила она. – Герцог запрещал мне зажигать огонь».

«Свое окно вы освещали как звезда, и этот свет мы видели всегда, – ответил Голакс. – У нас осталось несколько минут. Оживите часы!»

«Но я не в силах сделать это», – промолвила Принцесса.

Они услышали далёкий звон клинков. «Он бьётся с тринадцатью! – вскричала Принцесса. – Это немыслимо!»

«Перед нами тринадцать часов, и это ещё немыслимей, – сказал Голакс. – Оживите их!»

«Но как я это сделаю?» – заплакала Принцесса.

«В вашей руке больше тепла, чем в горном леднике холода, – промолвил Голакс. – Дотроньтесь до первых часов». Принцесса прижала свою ладонь к часам, но ничего не произошло.

«Мы пропали…» – сокрушённо сказал Голакс, и сердце Саралинды замерло.

«Так наложи на них заклятие!» – закричала Саралинда.

«Не владею я такой магией, – вздохнул Голакс. – Попробуйте тронуть другие».

Принцесса попробовала, и опять ничего не случилось. «Тогда думай!» – вскричала она. Между тем всё явственнее и ближе слышались звуки боя Зорна с Железными Стражами.

«Попробую, – сказал Голакс. – Если вы касаетесь часов, но не можете их оживить, это значит, что вы можете оживить часы, не прикасаясь к ним. Это логика, а ей я умею пользоваться. Ну-ка, подержите свою ладонь на расстоянии от часов. Ближе! Теперь немного дальше. Ещё чуть-чуть. Вот! Я уверен, мы нашли! Не двигайтесь!»

Застопоренный, неподвижный механизм часов зажужжал. Они услышали слабое «тик», потом ещё, и часы пошли! Принцесса Саралинда помчалась из зала в зал, словно ветерок по полю клевера, поднося свою ладонь к часам, и они оживали. Вдруг что-то наподобие огромного грифа раскрыло крылья и вылетело в окно.

«Это улетело Тогда», – сказал Голакс.

«И пришло Ныне!» – воскликнула Саралинда.

Великолепие рассвета, много лет не посещавшее замок, наполнило двор и хлынуло в окна. Впервые закукарекал петух, что до сих пор молчал. Сияние утра побежало солнечными зайчиками по стенам, и холодный Герцог пробормотал про себя: «Я слышу шаги Времени. Но я же сам прикончил его и вытер его бородой свою окровавленную шпагу…» Ему подумалось, что Зорн Зорнийский как-то ускользнул от стражников. Он продолжал размахивать шпагой в темноте, и даже задел своё левое колено, когда решил, что рядом Голакс. «Иди сюда, щенок сладкоголосый! – заорал он. – Вызываю тебя, Зорн Зорнийский!»

«Его здесь нет», – сказал соглядатай.

И тут они услышали бешеный звон клинков! «Они взяли его! – взвыл Герцог. – «Одиннадцать на одного!»

«Вы, вероятно, слышали о Галахаде, которого десять не могли одолеть?» – спросил Слуш.

«Есть лишь один человек, способный на такое! – закричал Герцог. – Я во всём полагаюсь на Кранга, он лучший из моих стражников, и он сильнее всех бойцов на свете. Кроме одного. Неизвестный принц в доспехах одолел Кранга в поединке, где-то на острове. Никто больше не сможет…»

«Неизвестным принцем, – сказал Слуш, – был Зорн Зорнийский».

«Тогда я сам его убью! – крик Герцога разносился эхом по тёмным потайным лестницам. – Я убил Время вот этой кровавой рукой, что твою сжимает, а Время много могущественней Зорна Зорнийского!»

Слуш опять зажевал: «Ни один смертный не может убить Время, а если даже и сумеет, то ещё кое-что найдётся. Например, сердце девушки, отсчитывающее часы юности и любви, и знающее разницу между белизной снега и белизной лебедя, между весенним утром и летним вечером».

«Я сыт по горло твоей сладенькой болтовнёй! – прорычал Герцог. – У тебя что, язык из леденцов? Я прикончу этого принца в отрепьях, если Кранг его упустит… Был бы свет, я бы тебе показал на своих перчатках бурые пятна, что оставили истекающие кровью, умирающие секунды. Я убил Время в этих мрачных залах, и вытер мой окровавленный клинок…»

«Да заткнитесь вы, наконец, ваша светлость, – сказал Слуш. – Знаете что, вы самый наглый злодей на всем свете. Я давно хотел сказать вам это, и рад, что сказал».

«Молчать! – взревел Герцог. – Где мы?» Они, спотыкаясь, спустились по потайной лестнице.

«Здесь тайная дверь, – сказал Слуш, – ведущая в зал морёного дуба».

«Открывай!» – прорычал Герцог, яростно сжимая рукоять шпаги. Слуш повозился и нашёл тайную ручку.

Зал морёного дуба был ярко освещён факелами, но ещё ярче было сияние Саралинды. Мерцание тысячи яхонтов, искрившихся на столе, ослепило ледяной глаз Герцога. Его уши наполнил звон курантов. Часы начали бить.

«Один!» – сказал Слуш.

«Два!» – воскликнул Зорн Зорнийский.

«Три…» – чуть слышно прошептал Герцог.

«Четыре», – вздохнула Саралинда.

«Пять! – с ликованием воскликнул Голакс, указывая на стол. – Задание выполнено, условия соблюдены».

Холодный глаз Герцога медленно оглядывал зал. «Где мои стражники? – прокаркал он. – Где Кранг, сильнейший из всех?»

«Я заманил их в башню и запер там, – сказал Зорн. – А Кранга пришлось связать».

Герцог злобно воззрился на кучу яхонтов. «Они фальшивые, – сказал он, – это крашеные стекляшки!» Он взял один, рассмотрел, убедился в подлинности и положил обратно.

«Задание выполнено, условия соблюдены», – заметил Слуш.

«Ещё нет!» – отрезал Герцог. «Сейчас я их сосчитаю, и, если хоть одного не хватит, я немедленно женюсь на принцессе Саралинде». Все, находившиеся в зале, застыли неподвижно. Он слышал их дыхание…

«Какое мерзкое отношение к собственной племяннице!» – закричал Голакс.

«А она мне не племянница», – издевательски оскалился хромец. «Я её у короля похитил». Он показал свои нижние зубы. «У всех нас есть недостатки. Мои – особо нечестивы». Он сел за стол, и начал считать яхонты.

«Кто же тогда мой отец?!» – воскликнула Саралинда.

Чёрные брови соглядатая удивлённо поднялись. «Неужели Голакс тебе не сказал? Хотя, он же вечно всё забывает…»

«Особенно имена королей», – добавил Голакс.

«Ваше высочество, ваш отец – Гвейн Добрый, Король Тысячелистников!» – провозгласил соглядатай.

«Но я же знал это, да позабыл!» – сокрушался Голакс. Он повернулся к Саралинде. «Значит, дар, которым ваш отец наделил Хаггу, наконец привел вас к счастью…»

Герцог поднял голову и оскалился. «Чистенькая история, но не в моём вкусе. Терпеть не могу эти сказочки!» – прорычал он и вернулся к счёту.

«Да, она чиста, и, на мой взгляд, живительна», – сказал Слуш. Он снял маску, его глаза радостно горели. «Я хотел бы представиться», – продолжил он. «Я – слуга Гвейна Доброго, Короля Тысячелистников».

«Я и не подозревал об этом», – сказал Голакс. «Но тогда ты мог спасти Принцессу ещё много лет назад».

Слуга Короля огорчённо ответил: «Эта часть истории мне особенно неприятна. Я был связан заклинанием ведьмы».

«Как же мне надоели эти ведьмы», – сказал Голакс. «При всём уважении к собственной матушке…»

Герцог оскалил верхние зубы. «Теперь я не могу доверять даже тем соглядатаям, которых вижу», – пробормотал он. Его глаз, стеклянно блестя, повернулся и нацелился на Голакса. «Ах ты, болванчик заводной!» – грубо взревел он. «Пошляк! Голакс из табакерки!»

«Да успокойтесь же, похититель света», – ответил Голакс.

«Девятьсот девяносто восемь», – Герцог заканчивал подсчёт. «Девятьсот девяносто девять». Он сосчитал все яхонты и сложил их в мешок. На столе ничего не осталось. Он бросил на окружающих взгляд, полный отвратительного злорадства. «Принцесса – моя!» – провозгласил Герцог.

Мёртвая тишина наполнила зал. Голакс слегка побледнел, и его руки задрожали. Он припомнил, как в темноте, во время спуска с холма Хагги, что-то стукнуло его щиколотку. Неужели это был сапфир или рубин, выпавший из мешка?

«Тысяча…» – с безмерным удивлением простонал Герцог. Один алмаз оторвался с его перчатки, но лишь Голакс успел заметить это. Герцог стоял, остолбенев, и злобно скалился. «Чего дожидаетесь!» – завизжал он. «Проваливайте! Уходите навсегда, я без вас не соскучусь! Не возвращайтесь никогда – что может быть лучше!» Он медленно повернулся к Зорну. «Каким узлом ты его связал?» – зарычал он.

«Головой турка», – ответил юный Принц. «Сестра меня научила».

«Вон отсюда!» – снова закричал холодный Герцог, погружая руки в рубины. «Мои яхонты», – закаркал он – «вечные, навсегда со мной». До сих пор не смеявшийся Голакс вдруг захихикал. Огромные двери дубового зала открылись, и они оставили холодного Герцога, который так и стоял у стола, погрузив руки по запястья в груду яхонтов.

«Королевство Тысячелистников», – сказал Принц – «находится на полпути от моего дома». Они вышли из замка на простор.

«Это для вас», – сказал Голакс, подводя к ним пару белых коней. «Ваш корабль в пристани, он отчалит через час».

«Нет, в полночь», – поправил Слуш.

«Не могу я всего запомнить», – сокрушался Голакс. «У моего папочки тоже всегда отставали часы, да ещё он никак не мог сосредоточиться».

Принц подсадил Принцессу на коня. Она бросила последний взгляд на замок. «С попутным ветром пойдём в Королевство Тысячелистников», – сказал Принц.

Голакс в последний раз взглянул на Принцессу. «Храни тепло», – сказал он. «Скачите рядом! Не забывайте смех и радость. Они не лишние даже на Островах Блаженных!»

«А здесь в конюшнях не было коней», – задумался Принц. «Откуда эта пара белых?»

«У Голакса много друзей», – сказал Слуш. «Полагаю, они дали ему коней, когда понадобилось. С другой стороны, возможно, он их создал. Знаете, он ведь может творить».

«Да, я знаю это», – вздохнул Зорн Зорнийский. «А ты отправишься с нами?»

«Я должен остаться ещё на четырнадцать ночей», – ответил Слуш. «Так велит заклинание ведьмы. Но зато я смогу привести здесь всё в порядок. Да и Кранга кто-то же должен развязать».

Они оглянулись и поняли, что Голакс исчез. «Куда он пропал?» – спросила Саралинда.

«Ох», – отвечал Слуш – «он знает столько разных мест».

«Тогда передай ему мою любовь и вот это». И она подала Слушу розу.

Пара белых коней полетела сквозь снежный туман по холодной зелёной просеке, спускавшейся к гавани. Попутный ветер подгонял их к Королевству Тысячелистников, и, вглядываясь в море, Принцесса Саралинда грезила, как она, подобно многим мечтателям, увидит в ясный безветренный день далёкие сияющие берега Островов Блаженных. И вам дарованы мечты, ведь в мире столько красоты! И оттого я в это чудо вовеки с вами верить буду!

На четырнадцатую ночь Герцог в зале морёного дуба пожирал глазами свои драгоценности, как вдруг они с лёгким звуком, похожим на вздох, превратились в слёзы. Смех Хагги запятнал бахрому его перчаток. Он вскочил на ноги, выхватил шпагу и закричал – «Шептало!» Во дворе замка шесть напуганных гусей прекратили поиски слизняков и вытянули шеи к окнам дубового зала. «Какой удар…» – воскликнул Герцог, с отвращением глядя на лужу растаявших яхонтов, растекающуюся по столу. Его монокль выпал. В полной тишине он разрубил шпагой пустоту. Что-то кралось через зал, словно обезьяна или тень. Факелы на стенах начали гаснуть, часы – останавливаться, и в зал хлынул холод. Замок наполнился запахом старых заброшенных покоев и тонким кроличьим визгом.

«Ну, иди сюда, ты, чмок и глот!» – взревел холодный Герцог. «Ты можешь спрута напугать до смерти, ты, горбатое порождение брани и ненависти, но Герцога Гробстоунского ты не устрашишь!» Он осклабился. «Теперь, когда мои яхонты обратились в слизь, мне и жить незачем, в холоде и одиночестве. Защищайся, диван заплесневелый!» И тут Тодал начал глодить. Раздался сдавленный вскрик, и наступила тишина.

Когда Слуш, держа над головой зажжённый фонарь, вошёл в зал, там никого не было. Сверкающая шпага Герцога лежала на полу, а со стола капали яхонты Хаггиного смеха, которые, в отличие от вечных яхонтов печали, на четырнадцатую ночь превращаются обратно в слёзы. Слуш наступил на что-то, выскользнувшее из-под его ноги и откатившееся к стене. Он поднял и рассмотрел в свете лампы маленький чёрный мячик с ярко-красными совами. Последний соглядатай Герцога Гробстоунского одиноко и печально стоял посреди мрачного зала. И в этот миг откуда-то издалека ему послышался звонкий смех.

Джеймс Тёрбер (1894–1961) – американский писатель и художник-карикатурист. Широко известен благодаря своему трагикомическому рассказу «Частная жизнь Уолтера Митти», который неоднократно экранизировался. Основной областью творчества Тёрбера были юмористические рассказы, для которых он выполнял и рисунки. Среди многочисленных трудов Тёрбера есть несколько сказок. «Тринадцать часов» – одна из них, и она уникальна благодаря нескольким особенностям.

Во-первых, сказка написана необычным языком. Тёрбер неоднократно выдумывал слова, которых нет в английском языке, например, глагол to gleep («глодить», что-то похожее на «глодать», и оттого особенно жуткое) или существительное ert («эрт», волшебник, отсюда «эртия» – магическая способность). Такие своеобразные неологизмы одноразового использования (они встречаются только в этой сказке) критики назвали «тёрберизмами».

Во-вторых, текст представляет собой своеобразное смешение стихов и прозы – то и дело, как в речи персонажей, так и в авторском описании упругая и напряжённая проза сменяется стихами, метрическими, обычно с рифмой, но иногда и белыми. При этом Тёрбер не выделял стихотворные фрагменты из общего текста, они слиты воедино с прозой, и получается перетекание от стихов к прозе и обратно, и так на протяжении всей сказки.

В-третьих, в произведении Тёрбера постоянно соседствуют юмор и ужас, романтика и абсурд. Это эксцентрическое соединение, казалось бы, противоположных элементов позволяет, на мой взгляд, искать истоки сказки в британской культуре: в готическом романе, кельтских преданиях и английском юморе. Поразительна естественность переходов от страшного к смешному, от отчаяния к надежде, немедленно оказывающейся иллюзорной и комичной. Достаточно вспомнить, как Голакс рассказывает Зорну о своих непутёвых родителях и о собственных поисках выдуманного им же самим сокровища.

Удивительны два главных героя – Герцог и Голакс. Воплощение зла, могущественный Герцог, устрашает своей силой и злобой, а добрый волшебник Голакс и смешон, и немощен, и нередко просто растяпа – но как же он прав, говоря: «Хромее Герцог старости моей, я ниже ростом, чем он холодней, но всё же более всего чудней, что я его, столь мудрого – умней». Добро, внешне беспомощное, слабое, и как будто даже толком не владеющее волшебством, всё-таки побеждает.

Но при этой безусловной победе добра, у читателя по прочтении сказки остаётся ощущение неизбывной печали. Трагичен кульминационный момент, история плачущей самоцветами Хагги, и символичны мимолётность смеха и вечность горя. А финальный аккорд, когда Слуш находит посреди мрачного зала детский мячик, игрушку замученных Герцогом детей, погружает в глубокую скорбь. И это справедливо, потому что даже в часы триумфа и отмщения невозможно забыть злодеяния и невозможно вернуть жизнь безвинно погубленным. Этот горестный итог возвышает детскую волшебную сказку, придавая ей особую нравственную силу.

Никита Брагин