Каллан

Каллан Кросс — мудак.

Настоящее

Присутствовать на похоронах только затем, чтобы тебе преставилась возможность помочиться на надгробный камень, это слишком ненормально. А так же во мне еще чертова куча вещей, которые могут казаться ненормальными, но сегодня желание помочиться на могилу погребенного покойника стоит в самом верху моего списка. В своей жизни я посетил только единственные похороны. Конечно, так не следует говорить молодому мужчине, но я был достаточно удачливым, чтобы избегать таких катастроф в своей жизни. Естественно, мои друзья, коллеги по работе и знакомые не умирали до этого. Просто те первые похороны были настолько ужасными, что я поклялся, что никогда не буду посещать такие слезливые, дерьмовые события. Поэтому использовал свою работу в качестве оправдания. Журнал «National Geographic» направил меня в Непал, чтобы сделать для них ряд снимков снежных барсов. Или же я занимался подиумной съемкой в Париже, которую просто ненавижу. Или ездил на большую коммерческую съемку в самую глушь, в Айдахо, для того, чтобы снимать фасады зданий для архитектурной, фармацевтической или юридической фирмы. Мои оправдания всегда были разными; я просто не хочу посещать похороны и все. Я лучше захлебнусь своей собственной рвотой. Но в это раз, ох, в этот раз, я сделаю исключение.

— Ты собираешься вернуться в Южную Каролину? Я думала, что ты ненавидишь это место.

Рей, девушка, которую я трахаю последние три месяца, переворачивается на живот и подкуривает косяк, который только что забила. Она полностью обнаженная. Приглушенный свет от лампы, которая стоит на прикроватной тумбочке, отбрасывает легкие тени под углом на ее тело — на место между лопаток, на поясницу, на изгиб ягодиц. Я встретил Рей на одной из этих ужасных подиумных съемок. Это были съемки для какого-то журнала в стиле кутюр, часть ее лица была закрашена бирюзовым цветом. Она была одета в кусочек ткани, едва прикрывавший ее прелести, которые я сейчас могу так спокойно осматривать. Стилист соорудил на ее голове нечто похожее на птичье гнездо с гребанным искусственным щеглом в ее волосах, весь тот вид заставлял меня чувствовать себя ужасно некомфортно. Вообще, абсолютно все птицы рядом со мной дарили мне дискомфорт.

Рей сидела на стуле, ее тело было устремлено вперед, и я велел ей раздвинуть свои ноги чуть шире, чтобы материал ее платья немного опускался между ними. Рей сделала, как я просил и даже больше. Она раздвинула свои ноги так широко, как только могла, и затем беззастенчиво подняла подол платья. На ней не было никакого белья. И ее совершенно не волновало, что в студии кроме нас было еще несколько человек, когда она неспешно поглаживала свой клитор средним пальцем. У моделей нет стыда перед своим телом. Они привыкли находиться обнаженными, они гордятся своей внешностью, за счет чего и преодолевают страх и неловкость. Я обладаю достаточным опытом работы с моделями, чтобы быть уверенным, что они не будут стесняться, если вам для работы необходимо снимать их обнаженное тело. Хотя Рей была в своем роде эпатажной. Она хотела привлечь мое внимание, и это сработало. Я естественно не дал ей этого понять. А просто продолжал делать фото, стараясь не улыбаться, в то время как главный редактор журнала был практически пунцовым и пребывал на грани потери сознания.

Рей выпускает дым от марихуаны через нос и затем предлагает мне затяжку. Я отказываюсь.

— Ты как гребанный ребенок, — говорит она. — Тебе просто следует сделать это. Расслабиться. Отпустить себя. И ты будешь намного менее напряженным. Кстати, а кто умер-то?

Рей всегда было не по вкусу, что я совершенно не пил или не употреблял наркотики. Я не очень понимаю ее стиль жизни. Она выкуривает и вдыхает больше наркотиков, чем суперзвёзды, с которыми я работаю. Шлепаю ее по заднице, бормоча ругательства себе под нос, когда ее плоть слегка подрагивает от шлепка.

— Мужчина, который жил рядом со мной. Который не нравился мне.

Рей закатывает глаза.

— Сосед, который жил рядом с тобой миллион лет назад? Ты странный человек, Каллан. Я знаю, по меньшей мере, пятнадцать поз, в которых ты мог бы трахнуть меня на этих выходных, а ты предпочитаешь жевать огуречные сандвичи и пить безвкусный кофе с кучкой стариков. Должна тебе сказать, это даже немного обижает.

— Обижайся, крошка. Но я еду, это уже решено. И всё. С этим ничего не поделаешь. Я вернусь во вторник. Потом я могу оттрахать тебя, как тебе захочется.

В некоторой степени, я хочу, чтобы она сейчас покинула мою квартиру, но я преодолел желание выпроваживать ее из квартиры после секса. Это бесит ее, но, в то время как в Нью-Йорке полно девушек, с которыми я могу потрахаться, с Рей все просто и ясно. Она не хочет отношений. Не ждет, что я сделаю ей предложение. Плюс ко всему, что она трахается, как ненормальная, и у нее самые развратные мысли на всей земле. Я уже немного привык к тому, что она остается у меня спать, даже не смотря на то, что мне доставляет дискомфорт тот факт, что со мной делят пространство. Я совершенно голый поднимаюсь с кровати и начинаю собирать одежду и личные вещи, которые возьму с собой в Порт-Ройал.

Один костюм. Одна пара джинсов. Одна пара кед Chuck Taylors (прим. пер.: знаменитые кеды фирмы «Converse», которую основал Маркус Миллс Конверс в 1908 году). Три пары боксеров. Три пары носков. Все остальное: свою Лейка и линзы для фотоаппарата. Штатив. Набор для чистки. Батареи. Светофильтры. Дополнительный набор крышек для объектива (прим. пер.: Leica — фотоаппараты, выпускаемые одноимённой немецкой компанией Leica Camera AG).

Лейка — это старый фотоаппарат, заряжаемый ленточной пленкой. Для работы я использую цифровой фотоаппарат Canon, но только потому, что клиенты и заказчики хотят видеть конечный результат до того, как покинут здание, а это невозможно с Лейка, потому что для того, чтобы показать конечный результат, нужно идти домой и проявить снимки. Но когда я снимаю для себя, то всегда использую Лейка. Она довольно старенькая, и была первой камерой, которую я приобрел, еще в то далекое время, когда был подростком. Я копил на нее в течение нескольких лет, сводил с ума маму и выполнял ее поучения, прежде чем скопить достаточно денег, чтобы приобрести ее с рук. Я уронил ее в колледже, и мое сердце в тот момент буквально чуть выпрыгнуло из груди, настолько сильно я испугался. Хвала господу, камера не была повреждена. Ну, по большому счету. Сейчас, когда я делаю фотографии, создается довольно необычный красивый рассеянный свет и легкое искажение. Это походит на призраков и размытые тени, которые словно нависают за портретами и городскими пейзажами, которые я снимаю.

Рей переворачивается и ложится на спину, ее грудь полностью обнажена и представлена моему взору, как и ее киска, когда она делает еще одну долгую затяжку. Ее рыжие волосы рассыпаются по матрасу, словно огромное кровавое озеро.

— Ты привезешь мне какой-нибудь сувенир? — спрашивает она. — Что-нибудь безвкусное и банальное. Что-то, что я смогла бы прицепить на цепочку от ключей.

Внезапно ее выражение лица скрывает поволока дыма.

— Как мне кажется, Порт-Ройал не то место, откуда привозят памятные сувениры. И, кроме того, я обязательно забуду это сделать.

— Достаточно честно.

Это и есть динамичная составляющая наших отношений: Рей что-то спрашивает — я достаточно честно отвечаю ей, и она не бесится от этого. Идеально. Это работает в двух направлениях. Она тоже не лжет мне, не пытается играть со мной в какие-то странные игры разума. Мы говорим друг другу, что думаем, по большей части, и большее количество времени это помогает делать вещи между нами более простыми. Никаких задетых чувств, никаких невыполненных ожиданий.

— Ты собираешься перепихнуться по старой памяти со своей школьной любовью, когда ты будешь в городе? Ведь это именно то, что происходит, когда люди приезжают на похороны, не так ли? — спрашивает Рей. Она слегка надувает губы, но не злится на меня. Она, несомненно, расстроена тем, что не может присоединиться ко мне. Ей невдомек, что ее слова разозлили меня. Я поворачиваюсь к ней спиной, поднимаю свою футболку с пола и быстро натягиваю ее, хватаю чистые боксеры и надеваю их. Меня не покидает ощущение, что моя кожа будто источает жар и покалывает одновременно.

— Нет. У меня не будет никакого секса со школьной возлюбленной.

— Она что переехала? Или вы расстались ни на хорошей ноте? Как было ее имя?

— У меня не было никакой школьной возлюбленной. Я был девственником, пока мне не исполнилось восемнадцать лет.

Я выплевываю слова, надеясь на то, что Рей услышит, насколько резко и гневно они раздаются, что больше не станет доставать меня своими расспросами, но временами она бывает слегка рассеянной. Несмотря на то, что прекрасно слышит, что я и мои слова звучат раздраженно, это только забавляет ее и разжигает интерес.

— Но ведь ты кого-то любил в старших классах школы, так? Должен был. Все были влюблены в кого-то старших классах школы.

— Нет. Не я.

— Лгун.

Она поднимается обнаженная с кровати и направляется на балкон. Рей выкидывает за балкон окурок косяка с марихуаной и прислоняется к стене, смотря на меня. Скрещивает руки под грудью, на которую я кончил двадцать минут назад, и приподнимает бровь, смотря на меня.

— Я трахала учителя физкультуры, когда мне было шестнадцать. Он был моей школьной любовью.

— Почему-то меня эта информация совершенно не удивляет, Рей.

— Он был женат. Также у него было трое детей. Я была очарована тем фактом, что вся его спина была покрыта волосами. Все маленькие вонючие панки в то время еще пытались отрастить волосы на своих яйцах, а Майк был просто покрыт волосами с ног до головы.

— Это не очень приятные детали.

— То, что мне нравились волосатые парни?

Я бросаю стопку журналов на кровать, собираясь читать их в самолете, и затем наклоняюсь, чтобы заглянуть под кровать. Мои туфли должны быть где-то там, я знаю это.

— Нет, что ты трахала женатого мужчину с тремя детьми, и что ты, похоже, даже не паришься на этот счет. Это немного раздражает. Черт. Там нет проклятых туфлей. Бл*дь.

— Он был тем, кто обманывал, Калллан. Он врал своей жене и детям, выбирался из дома по ночам. Говорил, что идет играть с друзьями в боулинг после работы, когда на самом деле встречал меня в мотеле, чтобы трахать мою шестнадцатилетнюю киску.

— И ко всему прочему он был лгуном и педофилом. Просто замечательно. Не видела, тут стояла пара кожаных туфель?

— Он не был педофилом. В штате Мерилэнд совершеннолетие наступает в шестнадцать. Я была совершеннолетней.

Я выпрямляюсь и смотрю на нее.

— Ну, тогда это нормально

— Почему ты такой злой, малыш? — Рей отталкивается от балконной стены и проходит вовнутрь. Она кладет ладони на мою грудь и издает легкий мурлыкающий звук, как когда я вхожу в нее. — Ты что так разозлился? Потому что я трахала взрослого мужчину, когда училась в школе, а ты не трахал никого?

— Сколько ему было? — спрашиваю я.

— Тридцать восемь, — говорит Рей гордо, встряхивая волосами. Она смотрит на меня, вызов блестит в ее ярко-голубых глазах. — Это даже забавно, — говорит она. — Я только поняла. Это означает, что даже тогда он был на девять лет старше тебя сейчас.

— Ага. Прям не могу, как это забавно. — Но я не смеюсь. Беру ее руки и убираю прочь со своей груди. Я не чувствую особого желание предаваться воспоминаниям о том, как она трахала грязного старого извращенца, который пользовался ей. Это немного странно, что она этим еще и гордится.

— Да ты ревнуешь, — шепчет она очарованно, держа руки у своего лица так, что может по-детски прикусывать свои ногти. — Каллан, ты сейчас жутко ревнуешь. Это просто фантастически.

Я склоняюсь к ее лицу, так чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

— Нет, не ревную. Я просто устал. И мне кажется, твои моральные принципы искажены. Все дело именно в этом. Вот и все.

Она ухмыляется мне порочной улыбкой. На ее пухлых губах все еще виднеется ярко-красная помада, которые сейчас смотрятся немного распухшими от того, что я трахал ее рот не так давно. И они мне напоминают мне о ком-то другом, о ком-то, кого я люблю всем сердцем, хотя прошло уже много времени.

— Твои моральные принципы искажены тоже, придурок, — отвечает она мне моими же словами. — Ты знаешь это лучше меня.

— Видишь, вот где именно ты не права. Мои моральные принципы функционируют на должном уровне. Просто я принимаю решение не обращать на это внимания. Это просто нечто иное.

Рей выглядит так, словно собирается поразмыслить над этим.

— Так, и кто тут у нас первоклассный засранец: я, девушка которая не знает ничего, кроме того, как жить во грехе, или же ты, который грешит, с полным осознанием того, что его действия далеки от правильных?

Я улыбаюсь в ответ Рей злорадной улыбкой, ощущая, как внутри меня становится все только мрачнее.

— Я. Я — больший ублюдок. Тебе прекрасно известно это.

Она кивает, потому что согласна.

— Да, кстати, так даже написали в журнале «HighLite».

— В «HighLite»?

Рей кивает.

— Я купила вчера экземпляр. Твое лицо украшало разворот журнала, словно ты какой-то революционер или что-то в этом роде.

Ее голос таит в себе нотки какого-то неведомого мне чувства, которое напоминает что-то сродни зависти. Я давал интервью журналистке журнала «HighLite» месяц назад. Она сказала, что хочет напечатать статью о моей работе, но это не заставило меня затаить дыхание и как-то удивиться. По правде говоря, я совершенно забыл об этом до настоящего момента.

— Они написали что-то ужасное про меня?

Рей кивает.

— Столько злости. Я не представляю, что ты должен был сделать, чтобы заслужить настолько злой отзыв.

Вообще-то, она может прекрасно представить, что именно. Она не раз была свидетелем того, как я мог разговаривать с некоторыми людьми. Уголки губ Рей приподнимаются в озорной улыбке.

— Заголовок был таков: «Каллан Кросс — мудак».

— Мило. Я даже не подозревал, что в журналах позволено печать такие слова, как «мудак».

Рей пожимает плечами.

— Их журнал относится к желтой прессе. Поэтому они могут позволить себе все, что угодно.

— А что было написано еще?

Рей, откашливаясь, начинает говорить своим самым лучшим дикторским голосом, который звучит вполне убедительно.

— Он высокий, мрачный и до ужаса привлекательный, а так же он самый саркастичный фотограф Америки. В свои двадцать девять Каллан Кросс уже покорил весь мир. А сейчас он старательно пытается уничтожить все, чего достиг, одним единственным ужасающим снимком.

— Мне нравится часть про «высокого, мрачного и до ужаса привлекательного».

— Ах, да, они еще говорят там про «заносчивого и совершенного ненормального».

— Кого *бет, что они там думают о моих человеческих качествах? А что они написали о моей работе?

— «Спорная. Дикая. Взрывная. Необыкновенная». Они там употребили еще парочку прилагательных, но они уж слишком нереально звучат. Я прекратила читать спустя некоторое время. Просто смотрела на снимки под статьей.

— Они были хороши, да? — Я предоставил журналу свои фотопортреты, которые сделал год назад. Моя фигура была силуэтом, а под ним ветки деревьев и холодное зимнее небо, окрашенное фиолетово-голубоватыми оттенками, которые я поместил на фотографию. Журналистка задала мне вопрос, не создаю ли я свои портреты в программе «Photoshop», и именно отсюда началось это враждебное отношение. Я дал ей понять, что нет, я не использую «Photoshop» в своих работах. Я мог использовать фотоувеличитель, чтобы накладывать одно изображение на другое, но все это было сделано без помощи техники, в ручную. Она посмотрела на меня без особого энтузиазма, как будто ей было до этого какое-то дело, и я сразу же понял, с кем именно имею дело: с еще одной выпендрежницей, у которой есть аккаунт в Instagram, глупышка, для которой искусство обозначает применить фильтр к своей фотографии.

Возмутительно.

— Они достаточно мрачные и необычные, — говорит Рей. — Обычно, когда фотографии выставляют в журнале, это способ показать себя, свое настоящее лицо, а не силуэт. К тому же, у тебя вполне привлекательное лицо.

— Спасибо тебе конечно. Но мне абсолютно наплевать на то, что люди хотели бы увидеть мое лицо. Я хочу быть безликим.

Рей хмурится. Она откидывает одеяло с кровати и забирается на нее, сбрасывая журналы на пол.

— Ты просто не дружишь с головой, — говорит он мне. — На данный момент, я буду спать. Скоро утро, а у меня на утро запланированы важные дела. Мне кажется, что я увижу тебя тогда, когда ты вернешься со своей небольшой прогулки по югу.

— Обязательно. — Я не целую ее, чтобы пожелать ей доброй ночи. Мы не такие люди. Продолжаю искать свои туфли, переворачивая все вокруг в попытке найти их. Где бы они ни были, сейчас точно не в квартире. Это злит, когда вы не можете контролировать вещи. Когда это понимаю, беру свои ключи и просто выхожу. Рей быстро засыпает, она, скорее всего, будет спать, когда я вернусь, в этом нет сомнений, но я наоборот, не чувствую усталости. Я нервничаю. Я на пределе. Мне необходимо срочно знать, что написала про меня эта журналистка.

Я нахожу копию журнала «HighLite» в магазине, который расположен на пятой улице и расплачиваюсь смятой десяткой. И прохожу целый квартал, пока читаю его.

В журнале говорится о моей работе. Должен заметить, что говорят очень впечатляющие вещи, которые определенно мне нравятся. Они называют меня самовлюбленным, что вполне устраивает меня. Этот образ является моей защитной маской, которую я не возражаю носить. Все по большому счету правда. И ближе к середине статьи она пишет о моем детстве. Начиная говорить о моей умершей матери. Я специально ничего не стал рассказывать ей о моей семье, даже не смотря на то, что она спрашивала. К концу статьи, она упоминает о первом фото, благодаря которому я приобрел свою известность в прошлом. Я захлебываюсь гневом, когда переворачиваю страницу и вижу, что сраный журнал напечатал это фото без моего чертового согласия. Я провел десять гребанных лет, чтобы забыть это фото, выкорчевать его из памяти, а теперь оно вновь занимает пол страницы в одном из самых огромных модных журналов этого города. Каждый раз, когда вижу это фото, чувствую, будто глотаю острые бритвы и медленно истекаю кровью.

Передо мной фото девочки. Ее правый глаз опухший и ушибленный, ее губа рассечена. На подбородке виднеется засохшая кровь, она плачет. В тот момент, когда я делал этот злосчастный снимок, девочка смотрела прямо на меня. Она была обнажена, ей было нестерпимо больно, и ее кровь и слезы… они были настоящими. Мне не следовало делиться этим снимком. Я не имел гребанного права поступать так. Он очень личный. Наполненный подлинными страданиями и болью. Это был молчаливый диалог, который имел место между двумя подростками, которые цеплялись друг за друга, чтобы спастись.

У меня не было никакого права делиться фотографией с целым миром, но я сделал это. И с того момента сожалею о своем поступке каждый долбанный день. Я ощущаю себя настоящим мудаком.

Корали

Дерись или беги.

Настоящее

Моя мать назвала меня в честь океана. Она любила природную вычурность кораллов. Это было мечтой всей ее жизни: собраться в путешествие по Австралии и поплавать у Большого Барьерного Рифа, чтобы полюбоваться на скопление мадрепоровых, кустообразных, похожих на деревья, кораллов, которые росли в одном месте, простираясь под ней на морском дне, когда она бы плыла над ними. Мама постоянно показывала мне все эти бесчисленные выцветшие картинки из видавшей виды энциклопедии «Британника», которую держала под своей половиной кровати, что делила с моим отцом. Насколько это было иронично, потому что моя мать не умела плавать. Она всегда говорила о том, что надо научиться, но так и не смогла воплотить свои мечты в жизнь.

Она умерла, когда мне было двенадцать лет, и ее задумка о кругосветном путешествии и изучении морского дна стала невозможной. На протяжении шести месяцев после ее смерти, я думала, что моя мать села за руль во время дождя и не справилась с управлением. Оказалось, все было гораздо более прозаичней, она съехала на машине с моста, огражденного деревянными перилами, и намеренно покончила жизнь самоубийством. Мой отец знал, на какие кнопки нужно нажать, чтобы манипулировать ею на протяжении многих лет, но она просто достигла предела, когда уже даже мысли и о Большом Барьерном Рифе, и мечты о моем поступлении, и том, что она состарится и мирно умрет во сне, больше не помогали ей переносить ужасные издевательства.

Я нашла письмо, которое было адресовано мне, в ящике стола моего отца, где она все объясняла. До того момента, я чувствовала себя разбитой, уничтоженной из-за того, что мою маму отняли у меня так несправедливо. Но когда прочла причины, что она открывала мне в письме, бумага отчаянно дрожала в моих трясущихся руках, с того момента я прекратила чувствовать себя разбитой. Прекратила плакать, вместо этого начала ощущать некое чувство счастья, потому что, по крайней мере, она больше не страдала. Она вырвалась из этого ада, а это уже что-то. У меня же получилось освободиться намного позже.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я полетел с тобой? Это долгий полет. Хотя бы позволь мне отвезти тебя в аэропорт. Пробки — просто кошмарная штука в это время дня. — Бен, мой парень, помогает мне спустить мой чемодан по парадному крыльцу нашего дома в Палос Вердес. Когда я покинула Южную Каролину, то направилась в Канаду. Но сменила ее на Калифорнию и прекратила бежать. Это, казалось, достаточно далеко, тем более что мой отец всегда наотрез отказывался покидать штат, ко всему я была счастлива от такого обилия солнечного света. Я позволила Бену погрузить сумки в багажник моей машины, зная, что он на самом деле не очень-то и горит желанием ехать со мной в аэропорт, поэтому и отпускал меня одну в Порт-Роял. На самом деле, я даже уверена, что перспектива остаться одному заставляла его буквально испытывать зуд от нетерпения.

— Я в порядке, на самом деле. Международный аэропорт Лос-Анджелеса находится в тридцати минутах езды. Оставайся дома. У тебя есть работа, которую нужно сделать, и кроме того... Я не знаю. Но чувствую, что должна сделать это сама. Есть ли вообще в этом смысл? — Мне и самой на самом деле кажется, что в этом нет никакого смысла, потому что я должна двумя руками хвататься за поддержку, которую мне так любезно предлагают, но не делаю этого. Глубокое чувство стыда затопляет меня только об одной мысли о доме. Я не хочу брать туда Бена. И не желаю, чтобы он заходил в дом, где я выросла, потому что он унесет его образ в своей памяти, и тот останется там навсегда. И потом, когда бы он не посмотрел на меня, он будет видеть этот дом, и все, что со мной произошло там, а я просто не смогу вынести этого.

Бен кивает, хмурясь.

— Хорошо. Если я понадоблюсь тебе, ты можешь набрать мне в любое время. Ты же знаешь это, так ведь? Я сразу прыгну в первый самолет.

— Так и сделаю, если что. — Я целую его в щеку, и он крепко обнимает меня в ответ, ласково поглаживая меня по спине. Вряд ли это можно назвать самым романтичным из всех существующих прощаний.

— Всего четыре дня. Это на самом деле не такой уж и большой срок. Я скоро увижу тебя, Кора. — Он стоит на подъездной дорожке и смотрит на то, как я уезжаю, махая мне вслед рукой. Я прямиком направляюсь на шоссе Пасифик-Кост, пока не достигаю Хермоса Бич, затем припарковываюсь на обочине, открываю дверь машины, засовываю пальцы глубоко в горло и опорожняю желудок.

Я чувствую себя намного, намного легче после этого. И пока не оказываюсь на борту самолета с сердцем, отчаянно ударяющимся о грудную клетку, словно кулак о кирпичную стену, наконец, понимаю, насколько было глупо то, что я сделала. Уже семь лет я не вызывала у себя рвоту.

Семь лет.

Булимия никогда не была для меня средством поддержания идеальной внешности. Это было связано с волнением от предстоящих событий и восстановлением контроля над собой. То, что я сейчас натворила, было необдуманным шагом на неизведанную территорию. Но самое пугающее во всем этом, что я даже не задумалась над своими действиями, когда решила сделать это. Мне сейчас двадцать девять лет. У меня есть хорошая работа. Красивый дом. Постоянный парень и стабильные отношения. Мне не следует вообще забивать голову мыслями о пищевом расстройстве, но это то, что делаю в данный момент, сижу в самолете, продрогшая до костей, и размышляю о том, стоит ли мне снова вызвать рвоту, когда я прилечу в Порт-Роял.

Курильщики возвращаются к выкуриванию пачки в день, когда они срываются. Алкоголики уходят в запой. Возможно, и я причиню себе серьезный вред и вновь угожу в больницу, если снова вернусь к старым привычкам. Но я не чувствую совершенно ничего, когда стараюсь думать об этом. Чувствую лишь... безразличие. Я испытываю единственный намек на эмоции, когда задумываюсь о том, как еду на взятой в прокат машине по старой улице крошечного городка моего детства и вижу все эти знакомые дома в колониальном стиле, огромные, аккуратно подстриженные газоны и лодки, стоящие на задних дворах. И в этот момент чувствую, что совершенно теряю контроль над моим телом.

— Мэм? Мэм, вы в порядке? Ваше дыхание внезапно участилось. — Тучная женщина с добрыми глазами сидит рядом со мной. Ее взгляд полон беспокойства, когда она пристально смотрит на меня через ее очки в огромной роговой оправе, которые родом из восьмидесятых. — Я обычно ничего не говорю, но вы ведете себя не спокойно и странно с того самого момента, как мы взлетели. Мне кажется, что вам совершенно не нравится происходящее. Вы боитесь летать? В этом все дело?

Я просто непонимающе пялюсь на нее в течение нескольких минут, пока ее слова не проникают в мое сознание.

— Да. Да, да, дело все том, что я боюсь летать. И становлюсь очень беспокойной.

Женщина понимающе кивает. Наклоняется ближе, тем самым словно прося меня сделать то же самое.

— Хочешь клонопина, милая? Я всегда принимаю его перед полетом. У меня есть в сумочке (прим. пер.: клонопин — оказывает успокаивающее, мышечно-расслабляющее, анксиолитическое и противосудорожное действие.).

Я хочу отказаться, полностью уверенная, что так и сделаю, но вдруг осознаю, что отвечаю кивком на ее предложение и протягиваю руку. Женщина в очках в роговой оправе кладет небольшие белые таблетки мне на ладонь. Я не понимаю, как это произошло.

— Держи, милая. Тут шесть штук. Ты можешь взять их все, используешь в следующий раз. Но и не переусердствуй, принимай по одной. Не хочу отвечать за то, что ты можешь умереть во сне.

— О, я обещаю, что буду аккуратна. — Если бы я захотела покончить с собой, то предпочла бы сделать это так же, как моя мать. Я бы съехала с моста и покончила со всем дерьмом. В этом была бы какого-то рода симметрия. Но я не могу сказать ей этого. Я запомнила жизненный урок, что нельзя говорить людям все, что у тебя на душе, и не ждать, что они не будут сходить с ума по этому поводу.

Женщина, чье имя Марго, дает мне крошечную бутылочку с водой, что обычно раздают в самолетах, чтобы я могла запить эти таблетки, и затем на протяжении следующих тридцати минут она рассказывает мне про своих кошек. Никаких разговоров о детях, отсутствие которых она заменила пушистыми малышами, являющимися предметом ее безграничной гордости. Я же говорю ей о своей аллергии на кошек, что заставляет ее издать ужасный стон, словно она ставит себя на мое место, представляя, что не смогла бы прожить без своих пушистых котят, никогда больше не погладить их вновь.

— Бедная милая девочка, — говорит она. — А что насчет собак? С ними у тебя ладится?

Я чувствую, что должна возразить против употребления такого выражения, потому что это звучит так, будто она подразумевает под сказанным «заниматься сексом с собаками», но, в конце концов, не говорю ни слова (прим. пер.: тут игра слов с глаголом «do», который в разных словосочетаниях может обозначать различный перевод.). Марго бы точно не поняла этого, а я абсолютно не желаю обсуждать с ней секс и собак в одном предложении. Вместо этого просто говорю ей, что с собаками у меня все отлично, и что у моего парня есть немецкая овчарка. Хотя на самом деле у Бена нет собаки, но мне показалось, что соврать в данной ситуации, чтобы заполнить наш диалог, было как нельзя кстати.

Когда мы приземлились в Чарльстоне, я насочиняла столько всего про выдуманную собаку, что теперь на самом деле задумалась над тем, чтобы завести ее. Марго прощается со мной, когда мы спускаемся с самолета, и я оставляю ее позади, потому что поспешно направляюсь в офис, чтобы взять в прокат автомобиль. Новость о смерти моего отца застигла меня врасплох, поэтому я просто не успела заранее забронировать машину. Возможно, это действие клонопина или же тот факт, что я не хочу находиться здесь и подумываю о том, чтобы пустить свою машину с моста, но я выбираю самую мощную, невероятно дорогую и опасную — «Порше Кайен». Я еще ни разу прежде не водила ничего настолько показного или же глупого.

Каллан был всегда влюблен в машины. Пятнадцать лет назад он был бы счастлив прокатиться на этой малышке. Господи, наверное, у него есть нечто похожее сейчас. Время от времени кто-то произносит его имя. Читая статьи о нем, люди видят, что мы из одного города в Южной Каролине, и они отмечают это странное совпадение. Знаю ли я его? Общались ли мы, когда были детьми? Иногда я говорю им правду о том, что знаю его, что мы жили рядом и были соседями, если, конечно, они могут поверить в это. Но в большинстве случаев, я просто качаю головой и говорю им «нет», показывая, что не знакома с ним. И даже не знаю, кто он, черт побери, такой. Так проще. Так лучше.

— Корали Тейлор? Это...ты, это ты, детка? Я в шоке. Ох, лучше бы тебе не проходить мимо моего дома, не запланировав навестить меня и не сказав мне привет. Я же знаю, что ты хорошо воспитана.

Фрайдей Бошан была моей приходящей няней, когда я была ребенком. Она являлась тем редким исключением, когда отец пускал в дом постороннего, потому как он не был настолько глуп, чтобы вступить в конфликт с Фрайдей. Она была женщиной больших размеров еще в то время, по словам моего отца, она была размером, как два трейлера, а теперь стала и того больше. О ее характере можно было слагать легенды. Она так часто шлепала мою задницу, что если сложить все те разы вместе, то получился бы примерно год, в течение которого я бы ни разу не присела.

Фрайдей могла быть строгой, но в то же время она была добра со мной, когда мне это было нужно больше всего. Когда я была настолько усталой, что едва стояла на ногах. Когда мое тело болело так сильно, что единственным моим желанием было умереть. Она промывала мои раны и собирала меня вместе по кусочкам снова и снова, а затем умоляла меня остаться с ней в ее крошечном домике, а я плакала и говорила, что если бы только могла, то осталась, но затем вновь возвращалась домой.

Фрайдей прекрасно знала, что если бы я вернулась сюда, то обязательно бы зашла к ней. Она знала, что я выросла со знанием того, как вести себя подобающим образом, потому что она сама вдолбила в меня все эти хорошие манеры. Я позволила ей заключить меня в объятия, и аромат розовой воды и помады для волос затопил мое обоняние, вновь пробуждая волну воспоминаний болезненных и милых, ужасных и чудесных одновременно. Этого было достаточно, чтобы мои глаза наполнились слезами. Успокаивающе нашептывая, она погладила мой затылок.

— Если бы ты была кем-то другим, то я, может быть, сказала бы, что сочувствую твоей потере, — говорит она. — Но я тебя знаю лучше, чем кто бы то ни был, поэтому молчу.

— Да, наверное, это все тяжело для меня, — говорю я аккуратно, как и до этого, когда говорила людям о том, что у меня умер отец. Мне казалось, что такой реакции ожидали от меня, а я так не люблю огорчать людей.

— Не болтай ерунды, — Фрайдей отстраняется, держа меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Это даже близко не так тяжело, как ты прикидываешься. Точнее, это самая простая вещь в мире. Твой отец умер. Он был злобным старым ублюдком и заслужил каждую минуту боли, через которую он прошел, чтобы уйти на тот свет. Это нормально чувствовать освобождение, Корали.

Я просто киваю в ответ на ее слова и издаю "мхмхм" звук, надеясь, что в скором времени мы прекратим разговаривать о нем. Фрайдей хорошо известны мои приемы по избеганию разговоров. Она тянет меня за собой за руку по ступенькам лестницы на крыльцо, где в тени стоит графин со сладким чаем. Два высоких стакана находятся чуть поодаль рядом друг с другом, и мне кажется это забавным. Я уже так сильно привыкла к Калифорнии, в Лос-Анджелесе вы никогда не увидите такого радушного гостеприимства. Фрайдей достала и поставила на стол пару стаканов не потому, что знала о моем приезде, а потому что знала, что кто-нибудь может остановиться по какой-либо причине, люди всегда так делали, и она хотела быть готовой поприветствовать гостя.

— Присаживайся, девочка. Мне нужно услышать о твоей голливудской жизни. — Не смотря на то, что Фрайдей крупная женщина, она двигается с присущим ей изяществом, когда пересекает крыльцо и присаживается на один из ее деревянных покрашенных в белый цвет садовых стульев. — Я знаю, что там творится. Все эти развращенные суетящиеся люди. Все эти смазливые мальчики с отбеленными зубами. И это какое-то чудо, что женщины там могут выполнять любую работу. Ты берешь комиссии со всех этих знаменитых звезд, да? — Она выдает все эти бессвязные вопросы прежде, чем я успеваю сесть.

Как только я удобно устраиваюсь, делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать.

— Я не живу в Голливуде. Мой дом к югу от города прямо у океана. Я беру комиссии, но пока еще не нарисовала ничего для кого-то из знаменитостей. И никогда не сую свой нос в Голливуд. И даже если мне придется побывать там, я не буду смотреть на мужчин с отбеленными зубами. У меня есть парень, помнишь? Бен? Я рассказывала тебе о нем в последнем письме по электронной почте.

— В письме по электронной почте? Детка, ты же знаешь, я не читаю их. Я не могу работать на этой адской машине. А что случилось с простыми письмами? Почтовая служба до сих пор работает, ведь так?

— Да. Но уже не так хорошо, как раньше, — соглашаюсь я. — Ты всё еще принимаешь инсулин? — На протяжении последних нескольких лет Фрайдей является диабетиком. Как только у меня выдается свободная минутка, я сразу же звоню ей и спрашиваю, как она себя чувствует, но она избегает темы своего лечения. Но сейчас, кода я сижу перед ней и смотрю ей в глаза, она не может лгать или уйти от ответов на мои вопросы.

— Только когда мне это необходимо детка. Я не вижу смысла пичкать свое тело этой ерундой каждые пять секунд моей жизни.

— Тебе станет плохо, если ты не будешь делать это так, как нужно, — ругаю я ее. — Ты можешь ослепнуть. Потерять свои ноги. Ты этого хочешь?

— Что это за идиотский, ненормальный вопрос? А я еще считала тебя умной девушкой. Конечно, я не хочу потерять свои чертовы ноги.

Фрайдей всегда начинала вести себя неприветливо, когда ей указывали на правду. Я не обижалась на это.

— Значит, начинай делать так, как нужно. Твои инсулиновые уколы не просто были выписаны тебе в виде рекомендации. Это назначение доктора.

Фрайдей издает раздражительный звук, отказываясь смотреть на меня. Она наливает в стакан сладкого чаю и передает его мне.

— Я видела, как кое-кто вернулся домой чуть раньше днем. — Она указывает пальцем через улицу на дом, на который я избегаю смотреть. На оба дома, если говорить начистоту. С левой стороны дом Кроссов, где Каллан вырос, и рядом с ним тот, в котором я провела в заточении семнадцать лет.

— Он вырос, если это имеет для тебя какое-то значение. Этот парень никогда не перестает расти.

Я моргаю, смотря на дом через дорогу, пытаясь понять, о чем говорит Фрайдей.

— Каллан? Каллан вернулся домой?

Фрайдей тяжело вздыхает, ерзая на стуле.

— А что я сказала как-то по-другому? Прикатил этим утром на ужасной развалюхе. Уверена, что у нее из-под капота даже валил дым.

— Каллан не должен быть здесь. Он в Нью-Йорке. — Знаю это, потому что я каким-то образом всегда чувствую, где он находится. Я никогда не стремилась замечать его, но у парня есть социальные сети, и, ну что тут скажешь, иногда я посматриваю его страницы.

Фрайдей потягивается, разминая плечи, таким образом, что ее внушительная грудь еще сильнее выпячивается вперед.

— Значит, у Каллана есть брат близнец, с резкой походкой, которую я никогда не видела, когда вы были подростками, потому что высокий, темноволосый парень, который вошел в дом пять часов назад, точно был, как две капли воды похож на него.

После того, как я в самолете строго отчитала себя, чтобы больше не пытаться спровоцировать рвоту, забавно, как отчаянно мне хочется засунуть пальцы глубоко в горло вновь. Клонопин, который дала мне Марго, и так уже сгладил неприятные моменты этого дня, но сейчас все ощущалось так, словно весь мир взорвался яркими всполохами цветов, и моя голова грозила разорваться от такой чрезмерной яркости.

— Как? Как он вообще узнал, что нужно приехать? Я не могу понять. — Говорить ему о смерти моего отца никогда даже не приходило мне в голову. Каллан ненавидел его почти так же, как и я. Нет ни единого шанса, что он бы приехал, чтобы оказать ему последние почести. Если брать в расчет нашу историю и каждое жестокое разочарование, которое случилось здесь, его внезапное появление было бы последней вещью, которую я ожидала. Господи Иисусе, как мне справиться с этим?

Рядом со мной, Фрайдей прочищает горло.

— Я позвонила ему после того, как услышала о смерти твоего отца, деточка, так же как и тебе. Вы были друзья не разлей вода. Он был твоей первой любовью. Поэтому не было ни единого шанса, что я позволю ему не приехать и не поддержать тебя.

— О Боже мой, Фрайдей. Я не могу поверить... — Замолкаю на этих словах. Я очень близка к тому, чтобы потерять свое терпение и отругать пожилую женщину, хотя уверена, что единственная мысль которой была помочь. Но, черт побери, находящийся здесь Каллан — это последняя необходимая сейчас вещь. Мне нужно спокойствие и тишина, а единственное чувство, которое Каллан Кросс вызывает у меня на данный момент — растерянность. Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Каллан и я больше не друзья, Фрайдей. И уже на протяжении долгого времени. Теперь он вернулся, думая, что мне что-то нужно от него, и будет очень неловко. Я не могу... Я даже не могу смотреть на него.

Фрайдей слушает, пока я говорю, но могу сказать по выражению лица, что у нее есть, что ответить на мои слова. Ее губы сжимаются в тонкую линию все сильнее и сильнее, становясь белыми, ее брови практически сходятся на переносице.

— Только то, что ты не можешь смотреть на него, еще не значит, что он не может смотреть на тебя. Ты знаешь, что он сделал, когда я сказала, что твой отец умер?

— Рассмеялся?

— Нет, он не рассмеялся. Ради всего святого, что с тобой? Господи помилуй! — Я уставилась на свой сладкий чай, не говоря ни слова, в то время как она толкает меня тапком. — Мальчик расплакался, юная леди. Он может и отрицал это, но я могла услышать это по его голосу, все было просто как дважды два. А сейчас, — она указывает на меня своим пальцем, — когда ты его увидишь, пожалуйста, убедись, что не выцарапаешь ему глаза слишком быстро, слышишь меня? Может, он захочет вначале тебе кое-что сказать.

Я медленно качаю головой, чувствуя странную пустоту, похожую на оцепенение, которая распространяется по моим внутренностям.

— Прошло двенадцать лет, Фрайдей. Если кто-то из нас что-то хотел сказать друг другу, то все было сказано уже давно.

Каллан

Призраки.

Настоящее время

Дом пахнет нафталином. Я не был тут уже примерно десять лет с того момента, как умерла моя мать, и даже не смотря на то, что уборщица приходила раз в месяц, чтобы содержать дом в чистоте и следить за тем, что там ничего не разрушится от старости, можно сразу почувствовать, переступив за порог, что в доме никто не живет. Это лишь пустая оболочка. Это гробница, наполненная приведениями. Я хотел его продать, но он продержался только три недели на рынке, как я запаниковал и попросил агента по недвижимости убрать его из списка объявлений. Это ощущалось... Как будто я предатель. Уверен, что если бы Малкольм Тейлор был все еще жив, Корали бы никогда не вернулась домой. Я не знаю, но... В моей голове продолжали проигрываться сцены того, как она однажды возвращается домой и стучит в дверь, желая увидеть меня, и в этот момент встречает незнакомца. Это было тем, с чем бы я не смог смириться. Даже в огромных объятьях Нью-Йорка, что сжали меня в тиски, эти образы играли с моим разумом, наводняя его мыслями о том, как она находится где-то там, что ей может понадобиться вновь запасной ключ, чтобы убежать и спрятаться в моей старой спальне, так же как она делала много лет тому назад, когда мы были подростками.

Внутри меня живет чувство, похожее на ледяную змею. Я никогда не испытывал такого. Только не тогда, когда был с ней. Нет, равнодушное, ледяное, пустое чувство поселилось во мне в тот день, когда умерла моя мать. Оно увещевало, что бесполезно заботиться о других. Нашептывало мне, что бессмысленно задумываться над тем, что люди считают, чувствуют, или же чего они желают. Оно принуждало меня верить, что человеческие чувства, отличные от моих, не больше чем помеха, которая будет препятствовать моему собственному счастью. Оно говорило мне забыть Корали. На протяжении долгого времени я сопротивлялся, но медленно, мало-помалу, смирился с тем фактом, что это чувство правильное. Оно было право насчет всего. Я прекратил думать о переживаниях других людей. И отгородился от всего мира, предоставил всем образ великого Каллана Кросса. Я безропотно исполнял все, чего желало это чувство. Кроме одной вещи. Я так никогда и не смог забыть Корали, соседскую девчонку, хотя и не особо старался. Более того, даже не пытался сделать это. Она до сих пор остается единственной частью моего прошлого, которую я не вбросил из моей жизни. Она все еще подобна осколку стекла под моей кожей или же той единственной вещи, удерживающей меня от того, чтобы полностью не слететь с катушек, не зависимо от дня, времени и места.

На данный момент она — стекло.

Мне было четырнадцать лет, когда моего отца не стало. Когда я вошел в мой старый дом, первое воспоминание, которое настигло меня: мать, сидящая в коридоре, с руками, покоящимися на коленях, неконтролируемо всхлипывающая, и ножницы в ее правой руке. Ее левая рука кровоточила, и кровь стекала на свежеокрашенный пол, а тушь черными ручейками бежала по ее лицу. Мне даже было не нужно спрашивать, что произошло; они ругались на протяжении долгого времени. Даже со второго этажа я слышал, как мой отец кричал обидные слова о том, что он больше не любит ее. Он больше не хотел быть с ней. И ему не нужен был я. Он никогда не причинял ей физическую боль. Никогда не поднимал на нее руку. Но это делали его слова.

Когда я прохожу по остальным комнатам дома, на меня обрушивается еще больше воспоминаний, увлекая меня в прошлое. Вот моя мать учит меня играть в шахматы на кухне. А вот отец сыпет проклятьями, когда обжигается, пытаясь сделать кнопку включения водонагревателя. Я, поднимающий половицы у камина в гостиной, прячу деньги и непроявленную пленку в жестяную банку. Мой отец злой без причины, кидающий мои первые фотографии, которые я впервые сам проявил, в мусорное ведро, засовывая их на самое дно, и говорящий, что возьмется за ремень, если у меня хотя бы возникнет мысль о том, чтобы достать их из него.

Воспоминания о Корали не настигают меня до того момента, пока я не поднимаюсь на второй этаж. Я стою перед комнатой матери. Моя мать была прикована к постели в последний раз, когда я видел Корали. Я был снаружи маминой комнаты, в то время как моя мать спала, а Корали стояла в коридоре, на этом самом месте, где сейчас нахожусь я, и смотрела на меня. С того времени мне ни разу не пришлось видеть столько боли, которая бы отражалась в глазах человека.

Я хочу сорваться с места, подбежать к ней, заключить ее в свои объятия, сказать ей, как виноват, но уже слишком поздно для этого. В руках Корали сумка, и я понимаю, что она уезжает. Она качает головой, смотря на меня, и я вижу, как она уходит. Я знаю, что так начинался «Конец-Жизни-Каллана-Кросса: часть первая». И у меня ушло два года, чтобы наступила вторая часть, которая разрушила меня раз и навсегда.

Вся мебель покрыта паутиной, создавая причудливые тени диванов, столов, книжных шкафов и старинных часов с кукушкой внизу. Я не стану выбрасывать ничего из этого. Я не собираюсь задерживаться здесь настолько, чтобы озадачивать себя уборкой накидок с мебели. Единственную комнату, которую хочу открыть — моя старая комната. Постеры групп все еще висят на стенах повсюду. Моя мать разрешила мне приклеить к одной из стен кусок коры дуба, на которую я прикреплял корешки от билетов из путешествий и кино, концертов и художественных выставок, музеев... Из мест, которые посещал или видел. Моя кровать была аккуратно заправлена, чуть приоткрывая немного выцветшую темно-голубую простынь, которая была у меня, когда я был подростком. Мои старые футбольные и баскетбольные награды все еще захламляли верхнюю часть моего шкафа... Я мог поклясться, что вся моя старая одежда, которая вероятно была немного потрепана в тех местах, куда смогла добраться моль и проесть ее, все еще находилась в шкафу.

Но я не замечаю ничего из этого. Я отвлечен фотографиями. Они повсюду. Фотографии, которые сделаны той же Лейка, которую я привез с собой обратно в Порт-Роял. Фотографии всего, что я когда-либо видел, которые заставляли меня задумываться или задаваться вопросом о чем-то, или же что-то чувствовать. В большинстве своем это фотографии Корали, потому что на протяжении долгого времени она была той, о ком я думал, вопросы о которой донимали меня, и чувства к которой не оставляли меня в покое.

На них она такая, черт побери, молодая. Такая красивая. Невинная.

Я разворачиваюсь и выбегаю из комнаты. Мой телефон начинает звонить в кармане, я выуживаю его, когда направлюсь прямиком в комнату матери, что находится в конце коридора, и представляет из себя проходную гардеробную. Ее одежда все еще заполняет гардероб, бережно заключенная в чехлы и свисающая с вешалок. Имя Анжелы Райкер из R&F высвечивается на экране телефона. Я беру в руки одну из коробок с обувью, которые стоят под вешалками и открываю коробку, бросая туфли на высокой шпильке на пол. Затем выбегаю из комнаты с коробкой в руке, продолжая игнорировать разрывающийся телефон в моем кармане. Анжела одна из редакторов журнала Rise & Fall — она, вероятнее всего, хочет, чтобы я выполнил какую-то работу, но у меня в данный момент не то состояние, чтобы говорить с ней об этом.

Я чувствую, как мое сердце отчаянно колотится в груди, когда срываю фотографии Корали и бросаю одну на другую в коробку из-под обуви. Я не могу смотреть на них. Не могу видеть их. Не могу видеть ее.

Вернуться было ужасной идеей. Мне следовало знать это наперед. Сейчас я мог бы лизать киску Рей, быть покрытым ее приятным потом, а вместо этого я оказался в этой дыре, и не знаю, что прямо сейчас делать с собой. Я ошибался. Дом не просто пах нафталином.

Он источал запах смерти.

Корали

Точка зрения.

Прошлое

Мне всегда хочется закатить глаза, когда люди говорят, что ненавидят старшие классы средней школы. Посещение школы — это, пожалуй, самая лучшая часть моего дня. Это значит не находиться дома. А так же — относительную безопасность. Если бы у меня было достаточно мозгов, то я вызвалась бы помогать в качестве репетитора и оставалась там каждый вечер, подтягивая с учениками их оценки. К сожалению, я не настолько умная. Средняя ученица. Я не самая яркая звездочка на небосклоне, но так же и не самая тусклая. Что означает, что мне нужно сидеть в библиотеке и делать домашнюю работу до того, как я пойду домой, иначе отец будет придираться ко мне, и у меня не останется ни минутки свободного времени на себя. Даже могу сказать, что жила бы в библиотеке, если бы только могла.

Я сижу в секции научной фантастики над заданием по английской литературе, которое практически закончено и лежит на коленях передо мной, когда слышу разговор о вечеринке.

— Не волнуйся, чувак. Будет весело. У них уже есть две кеги с пивом, спрятанные в подвале. Алкоголь не будет проблемой. А вот девчонки... — Я узнаю этот голос. Это Даррен Визерс — капитан команды по баскетболу, и, кажется, он звучит довольно-таки взволнованно. Он всегда такой. Само воплощение веселья в старшей школе Порт-Рояла.

— Я не пью. У нас завтра вечером игра, чувак. Ты когда-нибудь пробовал бегать по полю туда-сюда с сильным похмельем? — А вот насчет этого голоса я не уверена. Глубокий, что должно делать его легко узнаваемым, но это не так. Он все продолжает говорить, а я не могу понять, кто это. — Они что не могут перенести ее на выходные? Вечер четверга не самый лучший день для вечеринки с алкоголем.

— Черт бы тебя побрал, Кросс, не веди себя, как мамочка. Тебе, мать твою, пятнадцать. А это значит, что ты должен хотеть напиваться в хлам и трахать старшеклассниц, а не ныть из-за восьмичасового сна и не прятаться за своим объективом камеры каждое свободное мгновение в течение дня.

— Ладно, ладно. Хрен с тобой, и что ты хочешь, чтобы я сделал?

Каллан Кросс. Его имя Каллан Кросс. Удивительно, что я не узнала его имя раньше, учитывая то, что этот парень живет радом со мной на протяжении всей моей жизни. Но, несмотря на то, что он мегапопулярный, парень всегда ходит с опущенной головой, рассматривая пол. Даже больше чем уверена, что он не имеет понятия, что я его соседка. Слышу звук шлепка, за которым следует отвратительное гиено-подобное хихиканье.

— Вот это, я понимаю, настрой. Все что тебе необходимо сделать — найти пять девчонок и привести их на вечеринку. Нам всем нужно сделать это. Или же это будет самая-самая огромная членовечеринка в истории, а я и так уже сыт по горло видом твоего члена, который, кстати, вижу каждый раз в раздевалке, понимаешь, о чем я толкую?

Теперь раздается смех Кросса.

— Да ты просто завистливый мудак. Не моя вина, что мой член был благословлен семью дюймами, а твой проклят долбанными тремя. Ты видел эти странные вакуумные штуки на обороте порно журналов? Это могло бы помочь. Ай, придурок! Отвали! (прим. пер.: семь дюймов примерно равно восемнадцати сантиметрам; три дюйма — семи сантиметрам)

Даррен определенно не оценил подколки Кросса. Звучит так, словно он пытается проделать на нем захват шеи или что-то подобное. Сжимаюсь, пытаясь спрятаться за книгами, которые падают прямо на меня с верхних полок, когда парни в другом проходе начинают бороться. Не издаю ни звука. По какой-то причине, мне кажется, им не нужно знать, что я нахожусь здесь. Наконец они прекращают.

— Твоя мамочка знает, какой у меня большой член, Каллан. Почему бы тебе не спросить ее об этом?

Каллан издает стон.

— Серьезно, чувак? Шуточки про маму? Низко.

— Похеру. Я уверен, что твоя мамочка подтвердит, насколько я нежный любовник, если ты спросишь у нее. Эй, кстати, набери меня, когда будешь дома. Мне может понадобиться от тебя услуга.

— Какого рода?

— Мне-нужно-чтобы-ты-меня-отвез-кое-куда-услуга. — Каллан издает раздраженный звук, но затем я замечаю через щелку среди упавших книг, что они обмениваются странным рукопожатием, и это кажется частью дружеских отношений парней подростков. — До скорого, чувак. — Даррен хлопает Каллана по плечу и затем исчезает с поля зрения, оставляя моего темноволосого соседа позади.

То, что происходит дальше, странно. Каллан стоит там совершенно спокойно, и, кажется, что он не сводит своего взгляда с двери. Я вижу его лицо в профиль — гордая, сильная линия носа, такая же сильная линия челюсти, и по тому, как нахмурен его лоб, можно сказать, что он о чем-то глубоко задумался.

Каллан медленно выдыхает через нос и затем исчезает из поля зрения. Книги начинают появляться на полках, сокращая пространство между следующей секцией. Кажется, что они попадали с полок и с его стороны. Большинство парней так и оставили бы их лежать. Не задумываясь о беспорядке, который наделали в библиотеке старшей школы, но только не Каллан.

Мое сердце почти подпрыгивает до горла и вырывается из него, когда внезапно он с удивленным взглядом оказывается на входе в мою секцию.

— Ох, — говорит он. Несколько секунд мне кажется, что это единственное, что он хочет сказать, но затем вновь начинает говорить: — Тебя не задело? Какие-то из этих книг упали тебе на голову? — Он указывает кивком на книги, которые лежат вокруг меня.

— Нет. Я в порядке.

— Ты не выглядишь так, будто в порядке.

— Ну, я точно в порядке.

— Тебе известно, что подслушивать не вежливо.

— Я не подслушивала. Я... я пришла сюда первая. Я не могла ничего сделать, чтобы не услышать, про что вы говорили.

Каллан склоняет голову немного влево, сужая глаза, пристально смотря на меня. Улыбка растягивается на его губах.

— И про мой семидюймовый член тоже? — интересуется он.

Мои щеки, вероятно, охватывает пламя. Они становятся мгновенно красными и пылающими. Пошел к черту этот парень, если он думает, что может поставить меня в неловкое положение.

— Я очень сомневаюсь, что у тебя семидюймовый член, Каллан Кросс, — я стараюсь звучать как можно более скучающе, но правда в том, что никогда прежде еще не произносила слово «член» вслух, и буквально задыхаюсь, произнося его. О, господи. Теперь я думаю о том, что задыхаюсь от его члена.

Каллан отводит взгляд в сторону, улыбка озаряет его лицо. Кажется, что он старается изо всех сил не рассмеяться.

— Ты же моя соседка, — констатирует он. — Дочь Малкольма Тейлора?

— Да. — Мой отец печально известен в Порт-Рояле. Не удивительно, что Каллан знает, кто он такой. Папа служил в армии, но был ранен, получив почетную отставку с кругленькой выплатой. Все, что он делает сейчас, — это пьяный шатается по городу, критикует местных жителей и в основном причиняет проблемы. Но я? Да, я определенно удивленна, что он знает меня.

Каллан вновь смотрит на меня, все еще находящуюся под завалом книг на полу, и кивает.

— У нас нет общих занятий? Ты знаешь это?

— Я… я знаю это.

— Твое имя Корал.

— Корали.

— Точно. Корали. У тебя очень интересное лицо, Корали.

Я поднимаюсь, беру книгу и кладу ее рядом с собой.

— Что это еще значит?

— То и значит, что мне нравится твое лицо. Оно не идеально симметричное. Людей влечет к людям с правильными лицами. Это считается «классическим эталоном красоты». Ты, Корали Тэйлор, не являешься классическим эталоном красоты.

— Вау. Ну, что ж, спасибо.

Каллан даже не обращает внимания, что обидел меня своими словами.

— Твой рот смотрится немного больше с одной стороны. Ты замечала это?

— Я смотрюсь в зеркало. Поэтому, да. Я замечала. Было время, когда правая сторона моего рта была такой же формы и размера, как и левая, но больше это не так. Внутри моей губы имеется рубцовая ткань, из-за чего одна сторона рта выглядит отлично от другой.

Каллан Кросс хмурится, смотря на меня. Обычно парни вообще не смотрят на меня. Он опускает рюкзак к своим ногам и затем присаживается на расстоянии пяти шагов, все еще продолжая критиковать меня только лишь одним взглядом.

— У тебя есть темное вкрапление в радужке. Выглядит будто это огромный шторм, который всегда бушует на Юпитере.

— Не могу сказать, что кто-либо когда-либо приводил подобное сравнение, но хорошо.

— И твой нос…

Внезапно меня одолевает желание бросить в него книгой.

— Почему ты делаешь это? Почему ты указываешь мне на мои недостатки и насмехаешься надо мной?

Каллан полностью присаживается на пятки, удерживая себя на стопах. Он практически заваливается на бок, но ему удается восстановить равновесие.

— Это не является твоими недостатками, Корали. Это отличия между тобой и остальной толпой людей. Они делают тебя интересной. Мне нравится интересное. И я определенно точно не насмехаюсь над ними.

— Так что ты там хотел сказать насчет моего носа?

Он морщит свой.

— Я хотел сказать, что его кончик чуть вздернут вверх.

— О, господи. — Я прикрываю свое лицо ладонями.

— Так и есть. У тебя очень милый курносый нос. Это все, что я хотел сказать тебе.

— Так прекрати. Ты меня пугаешь.

Каллан усмехается, показывая свои собственные изъяны: немного кривой передний зуб, который буквально, самую малость, искривлен в сторону. Странно, что он не носит брекеты. Ведь люди одержимы тем, чтобы у них были четко ровные зубы, и не похоже, чтобы его мать не могла позволить услуги стоматолога. Она доктор; они живут в большом старинном доме рядом с нами, значит, их дела идут не так уж плохо. Каллан видит, что это не укрывается от моих глаз и прикрывает рот.

— Как думаешь, ты могла бы позволить иногда делать твои фотографии?

— Какие именно фотографии?

— Просто твой портрет. Только лишь твоя голова. Ничего больше.

— Может быть. Не знаю. Мне нужно подумать об этом.

Этот ответ, кажется, устраивает его. Каллан потирает одну руку об другую, кивая головой.

— Хорошо. Тогда, я полагаю, дашь мне знать. Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю.

Он поднимается на ноги и берет упавшую книгу, что лежит у меня в ногах, ставя ее на полку рядом с ним. Это самое близкое расстояние, на которое он приближается ко мне с момента начала нашего разговора, и я вдруг замечаю, насколько он близко. Смотря на меня, Каллан предлагает свою руку, по-видимому, чтобы помочь мне подняться. Я не принимаю ее.

— Я вообще-то... занимаюсь тут, — отвечаю ему.

— Все ясно. Тогда увидимся здесь, Корали Тейлор.

Поднимая рюкзак, Каллан проскальзывает руками в лямки и собирается уже уйти прочь. Не знаю, что овладевает мной, но я окрикиваю его:

— Каллан?

— Мм? — Он прижимается костяшками пальцев к краю книжной полки

— А что отличает тебя от всей толпы?

Он подмигивает мне.

— Мой семи дюймовый член, конечно.

Мои щеки вновь окрашивает румянец. Каллан замечает это, потому что ухмыляется. Но внезапно его выражение меняется, так, словно он что-то вспомнил.

— Хэй, Коралли Тейлор. Что ты скажешь насчет того, чтобы прийти на вечеринку сегодня вечером?

Никогда прежде не пила алкоголь. На протяжении многих лет мой отец выпил достаточно, чтобы утопить всю армию США, но я никогда в жизни не прикасалась к алкоголю. Не знаю, почему согласилась пойти на вечеринку, но Каллан смотрел на меня с хитринкой в глазах, а так же был таким странным и необычным, и думаю, я была заинтригована. Он дал мне адрес и затем исчез, оставив меня с бесконечным количеством вопросов.

1. Хватит ли у меня смелости прийти на вечеринку старших классов, где собираются мои ровесники?

2. Хватит ли у меня смелости прийти туда одной?

3. Что, черт побери, мне одеть, если решусь?

4. И как я собираюсь объяснить моему отцу, куда направляюсь?

Первый и второй вопрос были сложными. Когда я пришла, отца не было дома, вероятно, он все еще находится в баре. Собрав воедино всю свою смелость, я думаю о том, насколько хорошо буду выглядеть в том, что решу одеть. Поэтому сразу перехожу к третьему пункту. Порывшись в гардеробе, с каждой минутой чувствую себя все менее и менее уверенной, потому как отношусь больше к типу девушек, которые предпочитают футболки и джинсы. Одежда для вечеринок никогда не была для меня удобной, и, кроме того, отец бы никогда не купил мне ничего модного.

Не было никакого шанса, что я могла бы пойти куда-то в своей повседневной одежде.

Я знала, что мне не стоит делать этого, и мне стало не по себе от мысли, что единственный способ найти что-то приличное на вечеринку — это пойти и поискать какие-то вещи в коробках на чердаке. В старых маминых вещах. Моего отца сложно назвать сентиментальным мужчиной, но по каким-то причинам он так и не отдал на благотворительность мамину одежду и не выкинул ее. Я забираюсь на чердак с ответственной миссией, не забывая при этом захватить с собой скотч, чтобы вновь заклеить коробки, когда найду там что-то подходящее.

Теперь, когда нахожусь здесь, я продолжаю представлять, будто слышу, как закрывается входная дверь, и это чертовски пугает меня. Не хочу возвращаться к лестнице, которая ведет в дом, с пустыми руками. И если бы Малкольм на самом деле пришел домой, я бы услышала, как он хлопает дверью и пьяной поступью сбивает вещи, пока идет по первому этажу. Держу себя в руках и двигаюсь быстрее, вместо того, чтобы задержать дыхание.

Когда-то давно кто-то, вероятно, Фрайдей, собрала восемь коробок вещей, оставшихся от моей мамы, с величайшей заботой. Крошечные мешочки с лавандой и другими приятно пахнущими травами были разложены между слоями аккуратно сложенной одежды. Каким-то образом, даже после стольких лет, запах сохранился, когда открываю первую заполненную вещами коробку. Здесь я нашла штаны и рубашки. Прямые, свободного покроя блузы и кофточки. Примерно такие же вещи во второй коробке. В третьей лежали спортивные штаны и еще больше свободной одежды, спортивные костюмы и несколько пар обуви, которые никогда мне не подойдут, несмотря на все мои попытки. Мама была низкой: всего пять футов шесть дюймов ростом (прим. пер.: примерно сто шестьдесят семь сантиметров). Я уже сейчас выше нее, но, как и она, такая же стройная и гибкая. Мне все еще подходит ее одежда, но Фрайдей настаивает, что я не перестаю расти, и добавлю еще фут (прим. пер.: примерно тридцать с половиной сантиметров) или около того, когда, наконец, перестану. Я немного расстроена этим. Носить мамину одежду заставляет в душе меня чувствовать к ней особую близость, даже спустя все это время. Когда не смогу делать этого, то потеряю последнею частичку, что связывает меня с ней.

Я натыкаюсь на сокровище, когда открываю четвертую коробку. Внутри находятся красные, черные, темно-синие и зеленые платья разнообразных стилей и тканей, каждое из которых завернуто в тонкую оберточную бумагу. Достаю каждое с огромной осторожностью, на краткий миг закрываю глаза, когда вытаскиваю новое, чтобы посмотреть, остались ли у меня воспоминания от того, как она носила их. Многие из них я не знаю. Некоторые помню.

Достаю незнакомое мне черное короткое платье, поднимаю его, прикладывая к себе, зная наперед, что оно отлично подойдет. Крупные бисерины украшают линию выреза там, где материал спускается вниз. Я не являюсь обладательницей выдающегося бюста, но моя грудь выглядит довольно-таки заметной в этом платье. Чувствовать себя сексуальной никогда не стояло в верхнем списке моих приоритетов, но по какой-то причине сегодня мне хочется быть привлекательной. Хочу выглядеть хорошо. Дьявольская усмешка Каллана Кросса всплывает в моей голове, и я хмурюсь, стараясь отрицать идею того, что хочу выглядеть привлекательно из-за него.

Я не монахиня. Я девушка-подросток, в течение двух последних лет познавшая все сумасшедшие прелести под названием «половая зрелость». Я заметила, как мальчики превратились из громких, противных, странно пахнущих и раздражающих в громких, противных, странно пахнущих парней, которые сбивают меня столку, но до этого момента не было какого-то особенного парня, который бы привлек мое внимание. Откровенно говоря, даже не знаю, привлек ли Каллан Кросс мое внимание, но, кажется, что я заинтересована в достаточной мере, чтобы это выяснить.

Запаковываю коробки и заклеиваю их вновь, ставя обратно точно так же, как было, а платье забираю к себе в комнату. У меня нет замка на двери в комнате. Очень хотела бы, чтобы он был, но отец сказал, что так будет лишь создаваться угроза для травм. Но я знаю правду. Знаю, что он просто не хочет, чтобы я закрывалась от него. Отодвигаю тяжелую оттоманку, что стоит в изножье кровати, к двери, и затем снимаю с себя одежду и натягиваю платье через голову, стараясь влезть в него, избегая застегнутого замка на спине. Как и предполагала, оно подошло. На самом деле, я едва узнаю девушку, что смотрит на меня из высокого зеркала. Я выгляжу... выгляжу, как женщина. И мое декольте смотрится просто потрясающе.

— Корали! — Звук громко захлопывающейся двери внизу посылает пронзительный укол адреналина по всему телу. Я бросаю расческу, что держу руках, тяжелая серебряная вещь издает громкий звук, когда ударяется о половицы. Мое сердце начинается громко стучать в груди. Черт.

Я даже еще не дошла до четвертого пункта. Не знаю, что скажу моему отцу, чтобы это звучало прилично, потому что хочу уйти после наступления темноты. А так же не планировала быть одетой в мамино платье, когда хотела поговорить с ним. У меня есть в запасе пятнадцать секунд, чтобы выбраться из него и спрятать, или же у меня будут огромные неприятности.

Это было трудоемкое дело: надеть платье с застегнутой молнией, но снять его намного сложнее. Я извиваюсь, чтобы выбраться из материала, стараясь стянуть его через голову, не расстегивая замок. Слышу тяжелые шаги отца, что раздаются с лестницы, и которые звучат все ближе и ближе. Я могу сказать много чего только лишь по звуку шагов на лестнице, если он зол, то он взлетает на второй этаж, и каждый его шаг звучит, как выстрел. Если он устал и уже успел выпить после работы по пути домой, его движения намного медленнее, как сейчас. Если он выпил пару баночек пива, то может быть в хорошем настроение или же в очень плохом. С ним всегда чувствуешь себя, как в игре в русскую рулетку.

У меня, наконец, получается стянуть наряд через голову, но отец к этому моменту достиг верхней ступеньки лестницы. У него занимает ровно семь секунд, чтобы дойти от лестницы до моей комнаты. Именно столько у меня уходит, чтобы броситься к шкафу и вытащить оттуда растянутый свитер. Нет времени на штаны, нет времени больше ни на что остальное. Даже на то, что бы надеть бюстгальтер. Моя дверь издает скрип, когда мой отец пытается открыть ее со стороны коридора. Я слышу, как он ругается, стоя за трехдюймовой дверью.

— Корали? Открой эту чертову дверь прямо сейчас, юная леди.

Я поскальзываюсь на половицах во время спешки, чтобы быстрее отодвинуть оттоманку от двери. Падаю и оцарапываю колено, оно болезненно щиплет. Но у меня нет времени на то, чтобы посмотреть, насколько сильно поранила его. Поднимаюсь и отодвигаю оттоманку, чтобы он смог войти.

Дверь с громким хлопком открывается, отец тяжело дышит, его плечи поднимаются и опускаются. Ему только сорок два, но он выглядит старше. Постоянно опущенные уголки рта придают ему злой вид. Но именно такой он и есть. В уголках его глаз виднеются морщинки, которых здесь не было прежде, когда моя мать была жива, но это будет глупо с моей стороны пытаться приукрасить то, как обстояли дела в то время. Он был так же наполнен яростью. Был таким же монстром.

— Что я говорил о том, чтобы ты не закрывала дверь? — кричит он.

— Я не хотела. Мне просто нужно было больше места, чтобы заняться йогой, папочка. Мне нужно было место, чтобы... — Он вскидывает руку, чем застигает меня врасплох, его ладонь опускается на мое лицо. Он, вероятно, намеревался дать мне пощечину, но вместо этого, он попадает по моей челюсти, что для меня ощущается безумно больно, так же как и для него. Я отступаю назад, падая на оттоманку, которую отодвинула с дороги, и затем присаживаюсь на нее. Держу рот на замке, зная по опыту, что он разозлится только сильнее, если позволю себе заплакать.

Мой отец встряхивает руку, стискивая зубы.

— Черт побери, девчонка. Какого хрена с тобой не так? — Естественно это все моя вина, что он причинил себе боль, ударяя меня. Как и всегда. — Скажи мне, черт бы тебя побрал, почему твоя нога в крови? — резко приказывает он.

— Я... я занималась йогой. И упала.

Отец сердито сверлит меня взглядом и сжимает свои обе ладони в кулаки.

— Ты сделала это специально, не так ли? Хотела, чтобы люди думали, что я тебя бью или еще что-то. Ты злобная маленькая сучка, Корали. Как и твоя мамочка.

Моего отца не волнует, что он бьет меня. Моего отца совершенно не волнует, что он оставляет на мне шрамы, ушибы и синяки гораздо хуже этой небольшой царапины на колене. Ему просто не нравится видеть кровь, причиной которой является не он. Я прикрываю свое оцарапанное колено двумя руками, стараясь скрыть рану от его взора.

— Нет, папочка, клянусь. Я не хотела этого. Это случайно. — Мой голос звучит тихо, приглушенно, голос кающегося грешника, когда тот пытается донести извинения. Донести извинения до ушей того, кто не хочет слушать.

— Не скармливай мне это дерьмо, юная леди. Давай же. Поднимайся на ноги. Я сказал быстро, бл*дь, вставай, — он практически рычит. Я уже поняла давным-давно, что не важно, что я сделала, важно, чтобы исполняла как можно быстрее его приказы. Быстро вскакиваю на ноги, когда он бросается в комнату и отводит назад кулак, готовый впечатать его в мой живот или, возможно, в мое плечо. Он выглядит практически расстроенным, что я сделала то, что он сказал, прежде чем успел добраться до меня. Если бы я не ослушалась, то страдала бы от последствий.

После того, как он однажды нанес мне сильный удар правым хуком и разбил мне губу, отец понял, как трудно скрыть такие ушибы. С того времени он оставляет синяки на моих руках и ногах, животе и спине, а так же ягодицах. Эти участки моего тела всегда скрыты от глаз посторонних.

— Ты даже не представляешь, насколько ты везучая, Корали, — шипит он. — Остальные родители не стали бы терпеть подобное дерьмо от своих детей. Ты должна радоваться, что я не отправил тебя жить к твоей тетке в Чарльстон.

Я бы с радостью поехала жить к своей тете Саре в Чарльстон, но нет ни единого шанса, что он когда-нибудь отпустит меня. Я думала пару раз о том, чтобы собрать сумку и поехать на автобусе к ней, но затем вспоминаю о том, что меня ждет, когда доберусь до места назначения. Тетя Сара — старшая сестра моего отца, верит, что он поместил луну на небо. Она никогда не примет тот факт, что папа избивает меня. Тетя Сара, вероятнее всего, обвинит меня во лжи, позвонит ему и все расскажет. Он приедет, чтобы забрать меня, и моя жизнь официально будет кончена. Отец будет ужасно зол. И, возможно, все кончится тем, что он убьет меня.

— Я знаю, папочка. Мне жаль. Я буду более внимательной, обещаю, — шепчу я.

— Отправляйся в ванную, — отдает он приказ. Страх заставляет покалывать мои руки и ноги. В ванной случаются чаще всего самые плохие вещи. Он, наверное, полагает, что находясь в небольшом пространстве, может закрыть дверь, и мир никогда не узнает о его действиях. Я не хочу идти с ним в ванную, но прекрасно знаю, что будет со мной, если откажу ему. Дела примут плохой оборот.

Проскальзываю мимо него, втягиваю голову в плечи, пытаясь сделать себя менее заметной, чтобы даже не прикасаться к нему. Иду босая по коридору, зная, что он, переполненный злостью, находится прямо позади меня.

Внутри ванной отец резко разворачивает меня и толкает спиной так, что я присаживаюсь на край ванны.

— Оставайся здесь, — говорит он мне. Открывает шкаф над раковиной и достает антибактериальный спрей и ватные диски из стеклянного стаканчика с полки. Спиртосодержащий антисептик щиплет ногу, когда он наносит его на мое колено. Отец не обращает внимания на красный синяк, который образовывается сейчас на моей щеке.

— Тебе хотя бы жаль? — бормочет он себе под нос.

— Жаль. На самом деле. Мне так жаль, папочка. — В моей голове я пытаюсь быть где-то в другом месте, где угодно, только не в этой темной ванной с моим отцом, который нежно поглаживает ватным диском по моей кровоточащей коленке. Он гладит медленно и аккуратно, цокая языком, когда убирает в сторону ватный диск, покрытый моей кровью.

— Ты такая глупая девочка. Посмотри на меня. Покажи мне, насколько тебе жаль. — Я поднимаю вновь на него взгляд, но мои глаза пусты. Отец видит в них то, что он хочет видеть. — Вот так. Да, вот так уже лучше. Теперь я могу видеть это. Ты будешь более внимательной в будущем. Тебе же известно, как мне не нравится наказывать тебя. — Он проводит подушечками пальцев вниз, вдоль моего лица, заправляя мой локон за ухо ласковым движением. — У меня был очень трудный день, моя крошка. Ты ведь понимаешь, как это иногда бывает. — Только господу известно, что мой отец подразумевает под понятием «очень сложный день», но я послушно киваю. Он опускается на колени на пол передо мной, и мои ладони взмокают. — И почему ты не одета, как подобает, моя милая? — шепчет он.

— Я переодевалась.

Он кивает.

— Хорошо. — Склоняясь, он прижимается ртом к моей ране на колене и нежно посасывает ее, издавая низкий стон в горле. Отстраняясь, он говорит: — Не смотри на меня настолько обеспокоенно, Корали. Ты моя дочь. У нас общая кровь. Нет ничего такого, когда я делаю это.

Я же понимаю, что тут определенно не все в порядке. Отлично знаю, что никто из отцов не посасывают раны своих обожаемых дочерей. Это не правильно, но чувствуется это еще хуже.

Отец присаживается на пятки и пристально смотрит на мое колено, в его глазах стоит взволнованный голодный взгляд. Мне нужно как можно быстрее выбираться из этой ванной.

— Я хочу вечером пойти на вечеринку, — внезапно выдаю я. — Ничего, если я пойду? Ненадолго. Все мои одногодки пойдут. — Слова вырываются спешно, и все звучит спутано. Меня охватывает паника, когда я произношу их, все смешивается. Отец хмурится, его взгляд становится менее голодным, сейчас он более напуганный.

— Ты хочешь пойти погулять? Куда?

— На вечеринку. Она проходит в паре кварталов отсюда. Я буду дома к одиннадцати.

— Будут ли там мальчики? — Знаю, что это вопрос с подвохом. Если я отвечу ему «нет», он будет знать, что лгу, потому что я только что сама сказала, что все мои одногодки будут там. Если я отвечу «да», то он потеряет контроль. Чувствую это по дикой, злобной энергетике, что исходит от него, и это значит, что я сделала огромную ошибку уже тем, что подняла эту тему. — Ну? — Он располагает руки с обеих сторон от меня на ванной, подаваясь вперед.

— Да, там будут мальчики.

— Так ты хочешь пойти гулять и потрахаться с кучкой подростков? Так?

— Нет! — Я отстраняюсь от него, вздрагивая. — Я не хочу этого.

— Ты гребанная маленькая лгунья. Ты хочешь трахаться. Скажи это. Скажи мне правду, Корали. Скажи мне, что ты хочешь трахаться.

Если бы моя жизнь была фильмом, то это была бы часть, где камера отъезжает от меня и отца. Это была бы часть, которую режиссер захотел бы опустить из-за тяжелых для восприятия и жестоких отвратительных сцен, которые бы даже для фильма с рейтингом R (прим. пер.: Данный рейтинг показывает, что оценочная комиссия заключила, что некоторый материал оцененного фильма предназначается для взрослых. Рейтинг R также может быть назначен из-за используемого в фильме языка, темы, насилия, секса или изображения употребления наркотиков.) казались слишком напряженными. Вы могли бы видеть затылок моего отца. Выступающие слезы на моих глазах. Дрожащую губу. Они бы использовали какой-нибудь модный спецэффект, чтобы линзы камеры будто удалялись, каким-то образом проходя через деревянную дверь, и затем вы, зритель, стояли бы в холле, с другой стороны двери. Вы бы слышали, как я плачу. Слышали бы безошибочные шлепающие звуки кожа о кожу. Вы бы слышали, как мой отец кричал на меня. И мой крик. И могли бы сказать по тому, как потемнела картинка, что со мной случилось что-то ужасное в ванной, и вы бы чувствовали себя не комфортно и шокировано, а затем мы перешли к новой сцене.

К сожалению это не фильм, и здесь нет камеры, чтобы запечатлеть каждую подробность. Это моя жизнь. И мой отец, который скользит своей ладонью вверх по моему бедру, придвигаясь ближе, издавая рык и оскаливаясь.

— Скажи это.

Но я не могу задобрить его и дать ему то, что он хочет на этот раз. Просто не могу. Если произнесу те слова, то обеспечу себе ужаснейшие проблемы. На протяжении двух последних лет его поведение шло к тому, что это определенно должно было произойти когда-нибудь. Я знаю, несмотря на то, что он таскает меня за волосы, трогает и шлепает, меня ожидает намного худшая участь. Чувствовала его взгляд на мне, когда мы сидели за одним столом. Я держала голову опущенной, а глаза сосредоточенными на тарелке, и отчаянно молилась, чтобы этот день не стал тем самым днем. Теперь, когда он выпил пару банок пива, и в его венах разгорается злость, без сомнения, сказать что-то сейчас будет подобно тому, как произнести слово «трахаться».

— Я не хочу заниматься сексом, пока не выйду замуж, — шепчу я. — Я не смотрю на парней в этом смысле.

Мой отец сжимает волосы и дергает голову в сторону, приближая его лицо к моему. Когда-то, давным-давно, моя мать смотрела в его глаза и видела там любовь и страсть, я уверена в этом, но теперь в них стоят только злость и ярость.

— Ты же знаешь, что я чувствую, когда ты мне врешь, Корали. Я наблюдал за тем, как ты превратилась из ребенка в лживую, маленькую шлюху. Прекрасно знаю, что происходит в твоей голове, и это мерзко. Каждый раз, когда ты видишь парня на улице, я точно знаю, о чем ты думаешь. Ты. Хочешь. Трахаться.

Я отчаянно трясу головой.

— Нет, нет, нет. Я не хочу. Клянусь, не хочу этого!

Мой отец придвигается ко мне таким образом, что кончик его носа касается моего. Я вижу сеточку из красно-сиреневых капилляров на щеках и чувствую смрад алкоголя от его дыхания.

— Посмотри мне в глаза и скажи это снова. Я хочу поверить тебе, понятно? Хочу верить тебе, но ты только чертовски все усложняешь.

Я едва могу видеть его сквозь слезы. Слишком напуганная, чтобы поднять руку и смахнуть их, просто несколько раз моргаю.

— Я не хочу заниматься сексом, — отвечаю я. — Только после того, как выйду замуж.

— Чего не произойдет без моего благословения?

Я печально киваю головой.

— Конечно, папочка. Никогда не произойдет без твоего благословения.

Он пригвождает меня своим взглядом, и это самая долгая минута, которую я когда-либо чувствовала. Вижу смену эмоций на его лице: злость, печаль, любопытство, желание — все напоминает колесо в игре на шоу. Я не знаю, какая эмоция в итоге выпадет, и мое сердце выпрыгивает из груди, стуча подобно отбойному молотку, когда думаю, что вдруг выбор, на котором он остановится, будет похоть.

Наконец, он отстраняется, качая головой, как если бы был разочарован во мне. Я чувствую облегчение, но все еще пребываю во взволнованном состоянии. Разочарование намного лучше возбуждения, но ведь это все еще мой отец. Он делает ужасные вещи, когда он разочарован.

— Тебе нельзя идти на вечеринку, Корали. Тебе нельзя общаться с парнями. Они хотят только одного. Меня выворачивает только от одной мысли, что они раздевают тебя своими глазами. Я, мать твою, убью любого, кто притронется к моей дочери. И тебе известно это. А так же тебе известно, что на этих вечеринках всегда есть алкоголь. Эти придурки будут таскаться повсюду со своими стояками и мозгами, затуманенными пивом, а ты невинная, Корали. Ты такая милая. Они воспользуются тобой, понятно? — Он поднимается, проводя взад вперед ладонью по своим редеющим волосам. — Поэтому, нет. Ты останешься со мной. Давай же, поднимайся.

Я поднимаюсь, но у меня такое ощущение, что мои ноги подогнутся подо мной. Мое тело переполнено адреналином и паникой, от чего зрение ощущается ограниченным и размытым по бокам. Его настроение иногда меняется с яростного на чрезмерно любящее, и мне кажется, именно это происходит прямо сейчас. Я думаю так до того момента, пока его кулак не прилетает в меня неизвестно откуда и ударяет меня по виску. У меня ощущение, что мой мозг летает из стороны в сторону внутри черепа, подобно шарику для пинбола, ударяя о каждый флиппер на своем пути. Запинаясь, я отступаю назад, задевая край ванны, и у моего тела больше нет никакого выхода, кроме как упасть вниз. Моя спина взрывается болью, когда падаю в ванную, и весь воздух выходит из моих легких со стоном.

Плафон, что находится над зеркалом, отбрасывает сумасшедшие тени на стену, когда мой отец подступает ближе. Он склоняется надо мной, его лицо темнеет от ослепительного света, что виднеется позади его головы, и я четко понимаю, что он может с легкостью убить меня. Для него будет так просто убить меня прямо сейчас. Его разум находится в слишком темном месте; он, вероятно, пожалеет об этом позже, но на данный момент, с таким огромным количеством алкоголя в его теле, он не задумается дважды о том, чтобы отнять мою жизнь.

— Прости меня, папочка. Мне так жаль. Я… я больше не хочу никуда идти. Я хочу остаться здесь с тобой.

Он просто стоит там, и я не могу видеть его лицо, поэтому трудно понять, о чем он думает. Мое зрение расфокусировано, и линия его тела кажется нечеткой и размытой. Его фигура мигает подобно приведению в фильме ужасов. Но приведения меня пугают меньше, чем он. После того, как проходит минута, отец медленно разворачивается. Сердце находится где-то в горле, когда он безмолвно покидает ванную и прикрывает дверь позади себя.

Я плачу, не издавая ни звука. Лежу в ванной, в ушах звенит, спина буквально разрывается от боли, поэтому едва ли могу двигаться, и кажется, что я плачу бесконечно долго.

Не знаю, сколько я пробыла там. Только когда слышу тихий гул телевизора внизу, выбираюсь из ванной и медленно иду в комнату, все мое тело болит.

Это кажется странным, потому как только пару часов назад я примеряла платье мамы и думала о парне. А теперь Каллан Кросс был самой далекой мыслью, что крутилась у меня в голове. Может быть, если бы моя жизнь напоминала кино, он бы каким-то образом узнал, что мне больно, и я опечалена, и взобрался бы по так удобно расположенному дереву за стенами моей комнаты. Постучал в окно, потом залез ко мне в спальню и каким-то загадочным образом исправил все. Но этого не произойдет. Каллан не покажется в моем окне, я не пойду на вечеринку. Откидываю одеяло и проскальзываю в кровать, рассматривая яркое серебристое переплетение проводов, что находятся в трех дюймах от моего лица, и решаю посмотреть, как долго я смогу продержаться без дыхания.

Я как-то слышала, что невозможно убить себя, задержав дыхание.

Это на самом деле так.

Каллан

Шейн.

Настоящее

Я просыпаюсь от того, что мой член ужасно пульсирует. Это не похоже на обычный утренний стояк. Это настойчивая, болезненная необходимость, заслуга сексуальной мечты, которую я только что видел, которой не суждено сбыться. Корали стояла на четвереньках, смотря на меня из-под взъерошенной темной челки — я знаю точно, что сейчас она не носит такую прическу, но в моих мечтах ее волосы выглядят такими же, как они были в ее семнадцать, — и она хнычет, издавая тихие звуки необходимости, в то время как приближается ко мне по паркету в моей Нью-Йоркской квартире. Забавно, как просто мой разум смешивает образ Корали из прошлого, перемещая его в настоящее. Я часто видел о ней сны. Постоянно, если быть честным. Было время за все эти годы, когда мысли о ней буквально сводили меня с ума. Видеть ее так четко каждую долбанную ночь, как только я закрывал глаза, чувствовать аромат волос, прикосновение ее кожи к моей, а затем просыпаться и не находить ее рядом со мной. Это было настоящим мучением.

Лежать в кровати, когда солнце проникает через окна спальни, еще более мучительно, потому, как мне известно, что она находится сейчас в городе. Ее ни за что не заставить вернуться в дом по соседству, но Корали, должно быть, где-то рядом. Возможно, остановилась у Фрайдей. Может быть, в мотеле за пределами города. Где бы она ни была, я все равно могу ощущать ее присутствие, словно мое тело превращается в камертон и ударяет по мне, потому как каждая молекула напряженно звенит от электричества в преддверии встречи с ней.

Лежу в своей детской кровати, едва очнувшийся ото сна, моя ладонь стискивает член, и я думаю о том, что сделаю, когда, наконец, увижу Корали. Это будет такой одновременно горький и сладкий момент. На протяжении первых трех секунд, когда наши взгляды встретятся, она будет стараться пережить шок. Я же буду пить каждую частичку ее, поглощая все до последней капли, прежде чем Корали не превратится в фурию и не убежит от меня.

Мои мысли беспорядочно блуждают. Я дремлю, а часть разума полагает, что не сплю и даже слышу, как моя мать зовет меня из коридора с просьбой подать воды. Это все, что она делала в самом конце. Все, чего хотела. Воды. Ледяные кубики, когда она, кажется, больше совершенно не могла глотать надлежащим образом. Хотя, несмотря на то, как плохо бы ей не было, она не прекращала смеяться. Каждый день я слышал, как мама смеялась над чем-то.

Снаружи кто-то завел бензопилу, и все мои мысли о матери и о Корали растворились, как дым. Я выныриваю из своего сонного состояния, возвращаюсь в реальность и понимаю, что испытываю сильное желание помочиться. Пока направляюсь в ванную, чтобы разобраться с этим, думаю о вещах, которые мне нужно сделать сегодня.

Навестить Шейна. Проведать могилу матери. Купить продукты. Выразить свое почтение. Пойти в бюро ритуальных услуг и наблюдать за входом, как ненормальный придурок, пока не увижу Корали. Если говорить на чистоту, то я собираюсь поехать туда прямо сейчас и сидеть на парковке до того момента, пока она не появится. И меня совершенно не волнует, что я могу потратить на это большую часть дня. Это в высшей степени идиотская идея. Наша встреча спустя такой огромный срок не должна происходить, в то время как Корали делает приготовления для похорон ее отца. Она должна случиться позже, в более сексуальную часть дня. Например, в то время как я совершу восьмимильную пробежку и буду весь покрыт потом.

Шейн был моим лучшим другом в старшей школе. Я нахожу его в хозяйственном магазине, которым владеет его семья на протяжении последних тридцати лет, и ублюдок выглядит так, словно набрал десять килограмм. А его лицо покрыто смешной бородой. Прежде чем избавиться от своей, я стриг и аккуратно брил ее, в большей степени как хипстер, а не как дикарь. Шейн же выглядит, как бездомный.

Я просто напрасно не сказал ему, что вернулся, могу заскочить и чертовски удивить его, и, судя по его ошеломленному выражению лица, моя цель удалась.

— Ты, бл*дь, разыгрываешь меня! — кричит он, с силой опуская на прилавок перед ним аппарат для наклейки ценников.

Пожилой мужчина, который стоит в паре шагов от Шейна, рассматривая клейкие настенные застежки Command, находясь спиной ко мне, хватается рукой за сердце, издавая сдавленный звук.

— Господи Иисусе, Шейн Уиллоуби, ради всего святого, что с тобой не так?! У меня же электронный кардио-стимулятор, черт бы тебя побрал! — Он поворачивается, и я вижу, что это мистер Харрисон, мой учитель биологии со старшей школы. Он был чертоски стар еще в то время, когда я только перешел в старшие классы школы Порт-Рояла, а теперь он выглядит так, словно стоит одной ногой в могиле, бедный старый ублюдок.

Он пялится на меня и мгновенно начинает качать головой, как будто увидел приведение.

— Ну что ж, не думал, что этот день настанет.

— Вы имеете в виду, что вы думали, что не застанете этот день, — отвечаю я, протягивая ему руку для рукопожатия. Мистер Хариссон пожимает ее, рассматривая меня через однодюймовые линзы в роговой оправе.

— Ты выглядишь старше, — сказал он мне. — Вероятно, стал больше пить.

— Определенно.

— Куришь слишком много.

— Без сомнения.

Он опускает свои глаза, страдающие катарактой, на мою промежность, медленно приподнимая густую серую бровь.

— А так же спишь с огромным количеством женщин. Могу поклясться, что это так.

Мне нравится, что он смотрит на мой член так, словно он прямо сейчас выскочит из штанов и кинется защищать себя.

— Стопроцентная правда, — отвечаю я, смеясь. — Не могу ничего с собой поделать.

— Это всегда была твоя проблема, Кросс. Ты никогда не мог. — Мистер Харрисон откидывает голову назад и начинает хохотать глубоким и гортанным смехом, придерживая себя за бок свободной рукой. — Не обращай на меня внимания, парень. Я просто завидую, никогда не развлекался подобно вам, парни, когда был молодым.

Он прощается и покидает магазин, а Шейн просто стоит там со сложенными на груди руками, смотря на меня сердитым взглядом.

— Можно мне крестовую отвертку и упаковку этих шурупов, пожалуйста? — я усмехаюсь от уха до уха, в попытке не рассмеяться.

— Ты шутишь, да?

Я отчаянно стараюсь сдержать усмешку, пока не начну выглядеть более серьезно.

— Нет. Не совсем. Ты знаешь, как мне нравится хороший трах (прим. пер.: игра слов: «screw» переводится как «отвертка» и как «трахаться, трах»).

Шейн поднимает аппарат для наклейки ценников и бросает его в мою сторону. Он целится им в голову, но я перехватываю его в воздухе и поднимаю, как обычный пистолет, направляя ему в лицо.

— Ну, кажется, ты не очень-то рад меня видеть, — говорю я. — Я ожидал больше фанфар. Парада в мою честь. Холодного пива или, на крайний случай, рукопожатия.

— Ты не будешь пить мое пиво, мудак. Ты должен радоваться, что я в тебя не бросил топором взамен аппарата для наклейки ценников. — Он выглядит действительно рассерженным, что определенно не очень хорошо.

— Прости меня, чувак.

— Тебе не известно значение этого слова. — Шейн выходит из-за прилавка и выхватывает аппарат для наклейки ценников из моих рук. — Ты должен был стать шафером на свадьбе, ублюдок. Шаферы не сбегают за месяц до церемонии и не ставят своих друзей в безвыходное положение, вынуждая их искать замену в такой короткий срок. Мне пришлось просить брата Тины, мужик. Ты поступил очень дерьмово.

— Я знаю, знаю. Прости меня. Это было три года назад, Шейн. Думал, что ты уже забыл эту обиду. — Я на самом деле верил, что так и есть. Ни на секунду не задумывался, что он все еще может злиться из-за того, что меня вызвали на работу в последнюю минуту перед его свадьбой, потому как в моем понимании свадьбы — это такое малозначительное событие. Всегда удивлялся, когда парни так радовались этому факту. Я полагал, что парни терпели эти мероприятия из-за того, чтобы отдать должное социальному этикету. Выходит, что Шейн не думает так, как я.

— Это был день, в который я пообещал беречь и заботиться о моей жене вечно. Как вообще ты мог подумать, что я забуду эту обиду к настоящему времени? Мне необходимо, по крайней мере, еще три года. И ты должен купить мне Tesla или что-то похожее. Это могло бы помочь успокоить мою обиду (прим. пер.: Tesla — спортивный электромобиль).

— Если покупка Tesla заставит тебя чувствовать себя лучше, я сделаю это.

— Ты не можешь позволить себе Tesla, сукин сын. Ты надрываешься за гроши, и мы оба об это знаем.

Я зарабатываю гроши. Когда умерла моя мать, я был полностью шокирован тем фактом, что она оставила мне кругленькую сумму. Очень кругленькую сумму. Без этих денег я бы никогда не смог себе позволить жить такой жизнью, которой живу сейчас. Зарплата фотографа довольно-таки скудная, даже если он возглавляет верхушку пищевой цепи. Если, конечно, вы не Энсель Адамс или Дэвид Бейли, тогда вы можете точно забыть о том, чтобы зарабатывать шестизначные сумы в качестве гонорара. Даже пятизначные были бы впечатляющим явлением (прим. пер.: Энсел Истон Адамс — американский фотограф, наиболее известный своими чёрно-белыми снимками американского Запада. Дэвид Бейли — английский фэшн- и портретный фотограф. Родился в 1938 году. Как это ни удивительно, но фотографии он обучился самостоятельно и является самым настоящим самоучкой).

— Я куплю тебе, — говорю я, улыбаясь. — Ты знаешь меня.

— Ага. Знаю. И это-то и беспокоит меня.

Я толкаю его в плечо, строя жалостливое лицо.

— Черт бы тебя побрал, мужик. Давай же, обними меня. Ты знаешь, как я этого хочу.

Шейн не может долго злиться на меня. Конечно, он мог бы попытаться, но как только мы оказываемся лицом к лицу, ему никогда не удается держаться больше пяти минут, и это максимум. Он издает стон, раскрывает руки, устало закатывая глаза, когда я делаю шаг вперед и обнимаю его, похлопывая его по спине.

— От тебя пахнет скипидаром, Шейн.

— А от тебя воняет женскими духами. Что ты делал? Купался в них?

— Это не женские духи. Это очень дорогой, мужской парфюм. Надпись на флаконе гласит «homme» и все такое (прим. пер.: «homme» с фр. — «мужчина», поэтому в надписях на парфюме обозначает, что парфюм мужской).

— Ты пользовался этим дерьмом в старшей школе, и тебя били за это.

Шейн пытается отстраниться — удивлен, что он не сделал этого еще раньше, — но я крепко держу его.

— Ты еще не простил меня?

— Нет. Отвали от меня, мужик.

— Нет, пока ты не простишь меня.

Он толкает меня локтем в бок.

— И я думал, что ты взрослый мужчина около тридцати, а выясняется, что ты двенадцатилетняя девчонка. Чувствую себя сейчас обманутым, Кросс. Ты, должно быть, тоже.

— Скажи это. Скажи, и я отвалю.

— Арррггхх. Ладно, ладно! Я прощаю тебя! Не должен, но прощаю. Тина напинает твои яйца, если увидит тебя в городе, мужик. Я надеюсь, ты все еще быстро бегаешь, потому что она не такая снисходительная, как я.

Я выпускаю Шейна из объятий, похлопывая по спине.

— Я знаю, знаю. У меня до сих пор остался шрам на память с того времени, когда она бросила в меня гелевым святильником в девятом классе. — Тина и Шейн, кажется, были вместе всегда. Я не могу даже припомнить время, когда они не были парой. Она постоянно злилась на меня на протяжении всех старших классов школы за то, что я сбивал Шейна с истинного пути. Однажды он настолько напился, что его переклинило, и ей пришлось покинуть свой симфонический концерт, чтобы пойти и забрать его, прежде чем его родители не проехали мимо и не заметили его вырубившимся на обочине Мейн Стрит с джинсами, спущенными до лодыжек. Я помог ей занести его вовнутрь к нему домой и поднять по лестнице, чтобы довести до кровати, и вот именно тогда она обиженно схватила гелевый светильник и бросила его мне в голову. Слава богу, промахнулась, но разбитое стекло засыпало меня осколками, после чего осталось пару шрамов, которые сохранились у меня и по настоящий момент.

Шейн поднимает коробку, стоящую рядом с прилавком, и кивком указывает на заднюю часть магазина, говоря мне тем самым, что мне следует идти за ним. Когда мы направляемся в дальнюю часть магазина, я с удовольствием ударяюсь в воспоминания — воспоминания о долгом, потном, жарком лете, когда я работал здесь с Шейном, чтобы заработать немного денег на новые линзы и «мыльницу». Запах, царящий в магазине, отправляет меня прямиком в то время, когда я поднимался в пять утра и махал топором, приходя домой около восьми вечера, находя мою мать на полу в ванной, без единого человека рядом, чтобы он мог оказать ей помощь.

И бесконечные дни с Корали.

Лето с Коралли было всегда наполнено таким огромным количеством магии и красоты, но в то же время боли и страха.

— Ты уже видел ее? — интересуется Шейн, ставя коробку на пол у своих ног с глухим звуком. Он показывает на свежесрубленные сосны, и я стягиваю футболку, легко принимаясь за привычное дело многолетней давности. Поднимая, отмеряя, распиливая, складывая. И так снова и снова.

— Видел кого? — Я делаю вид, будто ничего не понимаю. Мне нравится думать о себе, как о непредсказуемом человеке. В Нью-Йорке женщины, которых я трахаю, думают обо мне, без сомнения, как о загадочном и странном мужчине, но, к сожалению, это не сработает в Порт-Рояле и с Шейном. Шейн знает, как читать меня так же, как он вычисляет удачные и не удачные ставки на ипподроме. Он долбанный, мать его, профессионал.

Он смотрит на меня таким взглядом, который грозит мне расправой.

— Ты жалок, — говорит он мне.

— Нет. Нет, я не видел ее. Еще не видел.

— И? — Он подает мне пару бревен, и я беру их.

— И я… думаю над этим. Пока еще не знаю. — Не знаю, где увижу ее. Не имею понятия, что скажу ей. Возможно, удрать, поджавши хвост, было бы лучшей или худшей идеей? — Это зависит от многих факторов. — Распиливаю кусок полена на две части, удерживая его вместе, чтобы убедиться, что они одинаковые, и затем складываю их в огромную кучу около двойной двери, ведущей на склад. Шейн таращится на меня, будто я инопланетянин, когда я оборачиваюсь и резко бросаю ему:

— Что?

— У тебя было долбанных десять лет, чтобы разобраться с этим накопившимся дерьмом, Кросс. Ты уже должен знать, что да как к настоящему моменту. Ты был влюблен в нее тогда. И ты влюблен в нее до сих пор. Все просто.

Я терпеть не могу это слово. Оно вызывает у меня долбанный зуд.

— Я уже сказал, что не все так просто. Ты знаешь, что она чувствует по отношению ко мне. Не смогу просто встретиться с ней и дать ей пять, спросить, как дела, и все будет забыто и прощено.

— Я знаю одно: что она чувствовала к тебе двенадцать лет назад, — говорит Шейн. — Ну и да, она зла на тебя. Но Корали все еще любит тебя. Ты не можешь просто отключить это дерьмо. Тебе никогда не следовало позволять ей уехать.

Я кручу в руках кусок полена, жестко сжимая зубы. Я не злюсь на множество вещей, но положение дел с Корали... Только эта ситуация заставляет мою кровь закипать. Шейн — друг, замечательный, суперский, нереальный, который мирится с моим дерьмом на протяжении долгого времени, больше чем ему следовало бы, но он даже не представляет, о чем сейчас говорит. Я хочу наорать на него и спустить всех собак, но как уже сказал: он и так терпит множество дерьма с моей стороны. Мне нужно прикусить язык. Позади меня Шейн вздыхает.

— Хорошо. Я вижу по твоему молчанию, что ты хочешь обрушить на меня новый уровень своей ублюдочности, но разве ты не думал об этом, Кал? Разве ты не представлял, как твоя жизнь могла сложиться прямо сейчас, если бы ты не бросил ее ту ночь?

— Конечно, думал.

— Ииииии? Разве это не стоит того, чтобы сражаться?

Я молчу, думая о том, сколько бы мне пришлось бороться, чтобы вернуть ее обратно. Это было просто ужасно. Это было бы жестоко. Мне бы пришлось ползать на коленях, извиняться, пока у меня больше бы не осталось, чем дышать. Мне бы пришлось проглотить свою гордость и молить. В конце концов, она бы изменила свое мнение. Корали бы осталась. Шейн не знает ничего о том, что прошло в тот вечер. И он даже не представляет, как тяжело это было бы для нас, если бы Корали решила остаться в Порт-Рояле. Это бы не предвещало никакого «долго и счастливо» или счастливых улыбок, это точно.

Я делаю глубокий вздох, отбрасывая в сторону еще больше дров.

— Ничего нельзя было сделать, мужик. Все произошло так, как должно было. Я облажался, и она уехала. Конец.

Шейн не говорит ни слова, но я уверен, что он не согласен со мной. Мы продолжаем работать в тишине, и спустя пару минут он начинает насвистывать мелодию. Это предложение мира, которое исходит от него, в каком-то роде извинение. Песня Journey «Don't Stop Believing», песня, которая звучала из динамиков нашей машины, которую мы пели на пределе своих легких, куда бы мы ни ехали. Он насвистывает первый куплет и припев, прежде чем я сдаюсь и присоединяюсь к нему.

В конце концов наше насвистывание переходит в пение, и теперь мы поем песню вместе, выкрикивая строчки последнего куплета, и делаем вид, будто играем на воображаемой гитаре без каких-либо причин на то. Как только мы достигаем концовки песни, Шейн бросает в меня моей футболкой, смеясь.

— Оденься, придурок. Меня уже тошнит от твоих кубиков пресса, которые выглядят, как на стиральной доске. Как вообще фотограф может выглядеть подобным образом?

— Это называется тренировка, мой друг. Тебе нужно как-нибудь попробовать.

— Я валю лес и строю всякое дерьмо каждый божий день. Я должен быть мускулистым, если судить по твоим словам.

Я издаю стон, признавая его правоту.

— Может, тебе тогда следует прекратить есть двойные чизбургеры во время каждого приема пищи. И заменить упаковку пива, которую ты выпиваешь каждый вечер на воду, это было бы несомненно умным решением.

Шейн закатывает глаза.

— Я теперь женатый человек, тебе не кажется это уже достаточным наказанием для меня?

Я киваю, смеясь, и надеваю футболку.

— Ага, ну что ж, тогда тебе просто придется смириться с долбанной «кегой», которую ты везде за собой таскаешь, дружище. Дай мне знать, если захочешь как-нибудь выйти на пробежку, я буду бежать медленнее для тебя.

Шейн издает гортанный рык, качая головой.

— Как скажешь, чувак. А как насчет такого? Я пойду с тобой на пробежку, если ты разберешься со всем дерьмом с Корали. — Он подмигивает мне, делая пальцы на манер пистолета и выстреливая ими в мою голову. — Думаю, я даже не буду спешить и куплю себе новые кроссовки, м?

Корали

Формальная процедура.

Настоящее

Бен оставил мне три сообщения на телефоне с того времени, как я приехала в Порт-Роял. Продолжаю смотреть на мигающую кнопку в верхнем правом углу экрана телефона, чувствуя себя с каждой проходящей секундой все хуже и хуже. На протяжении последних пары лет, Бен постоянно поддерживал меня. Можно так сказать. Он воодушевлял меня, как только мог. Но Бен относится к серьезным парням, поэтому не знает, каким образом обсуждать эмоции или чувства. Я встретила его после того, как вылечилась от пищевого расстройства, и мой лечащий врач сказал, что должен знать, насколько уязвимой я себя чувствую. Бен не был хорош в том, чтобы слушать, когда я запиналась, в попытках рассказать то, что случилось со мной в доме моего отца. Я не смогла рассказать ему всего, даже близко о том, что произошло, но в тоже время поведала ему достаточно. Он был неловким, злым и молчаливым касательно того, что я рассказала ему... а потом просто… ничего. Он притворился, будто я никогда ничего не говорила об этом. На тот момент, я была рада, если Бен притворяется, что вроде как ничего не произошло, значит, я тоже могу жить дальше, делая вид, что все в порядке.

Он даже не поднял вопрос, как это повлияет на мое психическое состояние, если я вновь вернусь домой, потому как это обычные вопросы, которые люди в отношениях спрашивают друг у друга. С того момента, как я пересекла границы Порт-Рояла, не могла думать о нем без ощущения тяжелого бремени в груди. Не чувствовала себя таким образом в ЛА. Прекрасно знала, что как только ощущения вновь настигнут меня, я опять не смогу нормально дышать, и с того самого момента копаюсь в своем разуме, в попытке найти ответ на вопрос: «как я себя чувствую». Было непросто понять, что совершенно ничего не чувствую, и это только сильнее сдавило мою грудь. Поэтому я не слушала сообщения Бена.

Уверена, что к настоящему моменту он начал уже немного волноваться. Я сказала ему, что поговорю с ним, как только заселюсь в отель, но вместо этого начисто опустошила весь мини бар и заснула в ванной, полной ледяной воды. Я проснулась, дрожа всем телом и почти синяя от переохлаждения в час ночи, и затем провела весь следующий час в попытке отогреться.

Я чертовски облажалась. Естественно, быть лузером никогда для меня не было в приоритете, хотя всегда было это известно, когда я была дома с Беном. Мне казалось, это ужасно антисоциально: чрезмерно напиваться, смотреть порно и заставлять себя блевать в ванной в случайное время в течение недели. Я вела себя хорошо на протяжении последней пары лет, даже не осознавая, насколько сильно я старалась.

Теперь, когда нахожусь сама по себе, мне кажется это не так и неразумно вести себя подобным образом. Мне кажется, что это мое постоянное состояние, и каждая часть меня хочет вернуться к этому.

Я присаживаюсь прямее, стараясь опустить материал юбки-карандаш на бедрах чуть ниже по ногам, чтобы сделать ее каким-то образом длиннее, в то время как жду Эзру Менделя. Если бы это зависело от меня, я бы лучше предпочла сначала встретиться с Джоном Бикердейлом, директором похоронного бюро, который занимался похоронами моего отца, но в этом не было особого смысла. До тех пор, пока я не побеседую с юристом отца, мне не известно, был ли у него составлен финансовый план на момент смерти. Поэтому глупо для меня выкидывать на ветер тысячи долларов за гроб и на гонорар распорядителю похорон, если у него имелись какие-то распоряжения на этот случай. Поэтому, вот она я. Покрывающаяся потом. Страдающая от похмелья. Чувствую себя так, словно солнце собирается сжечь землю, и у меня нет способа избежать своей участи.

Эзра наконец проходит в свой тесный офис, в котором я сижу уже на протяжении последних пятнадцати минут, с бумажным кофейным стаканчиком в одной руке и копией «Нью-Йорк таймс» в другой. Время от времени Эзра навещал моего отца у него дома. Полагаю, если это вообще возможно — быть друзьями с моим отцом, значит им был Эзра, а также он приносил сдобные вкусности, которые пекла его жена. Мой отец выбрасывал их в тот же момент в мусорное ведро, как только мужчина покидал наш дом. Он сильно постарел с последнего раза, когда я его видела, хотя все также носил крошечные тишейды, и у него были все такие же жесткие кудрявые волосы, большая часть которых в данный момент были белыми, вместо того, чтобы быть со стальным налетом седины, какими я их помню (прим. пер.: тишейды — круглые очки в проволочной оправе).

— Корали. Так рад видеть тебя. Естественно, было бы намного лучше видеть тебя при менее печальных обстоятельствах.

Я отмахиваюсь от проявления его сантиментов.

— Все в порядке. Нам нужно сделать это. — Он, как и все остальные в Порт-Рояле, должно быть точно знает, что именно я думаю о моем отце. Что между нами не было ни крупицы любви. Он же не настолько глуп, чтобы думать хоть на долю секунды, что я горюю по этому старику. Эзра отвечает мне механическим кивком, немного кривя губы.

— Конечно, конечно. Ну, как бы то ни было, все равно приятно видеть тебя вновь. Ты стала привлекательной молодой женщиной.

Я ничего не отвечаю на его слова. Зато мне совершенно неприятно видеть его. В те времена, когда мой отец стегал меня ремнем по спине, рассекая им кожу до крови, в то время, когда я едва могла передвигаться и была покрыта ссадинами и синяками с ног до головы, Эзра смотрел на мои ушибы и раны и никогда не произносил ни слова, стараясь не замечать их.

— Я вижу, что ты унаследовала стоическое отношение от своего отца, Корали, — глубокомысленно произносит Эзра. — Я думаю, что еще никогда не встречал такого второго человека, который бы так искусно мог скрывать чувства. Он был немного закрытым, твой отец.

— Он ненавидел всех, — говорю я безэмоционально. — Просто никогда не хотел, чтобы это знали люди. Он определенно пытался скрыть свое презрение.

Эзра смотрит на меня тем самым взглядом, который подразумевает под собой, что он пытается выяснить, веду ли я себя грубо. Имею ли я в виду, что мой отец ненавидел его. Отец никогда не говорил ничего такого, но судя по его отвратительному отношению, каждый раз, когда приходил этот мужчина, я могу поклясться, что именно так все и было.

Эзра моргает и затем отводит взгляд в сторону.

— Хорошо. Ну что ж, мне кажется, у вас много каких еще мыслей в голове в данный момент, мисс Тейлор. Вам предстоит сделать огромное количество работы в честь поминок своего отца. Как насчет того, чтобы встреча прошла коротко и ясно.

— Это было бы идеально.

Открывая верхний шкафчик своего стола, Эзра достает небольшую стопку бумаг, собирая их вместе, прежде чем положить на потертый деревянный стол перед ним. Постукивая подушечкой пальца по верхнему документу, он прочищает горло и смотрит на меня, хмурясь.

— Первая вещь, которую вам следует знать, мисс Тейлор, что отец оставил приличную сумму на ваше имя. Более ста пятидесяти тысяч долларов. Полаю, что вы захотите продать дом, что он завещал на ваше имя, тогда у вас получится примерно пятьсот тысяч.

Я думаю о том, что позже, когда вернусь в отель и заберусь в ванную, как будет приятно ощутить онемение во всем теле от ледяных объятий воды.

— Мне нет дела до денег. Я не желаю их.

Эзра замолкает, обдумывая информацию. Он просматривает темный текст, напечатанный на одном из его документов, и, судя по всему, ищет что-то.

— Ах, да. Я знал, что видел инструкцию к подобной реакции. Просто думал, что это не будет такой проблемой, поэтому толком не прочитал. В завещании говорится, чтобы получить вещи вашей матери, вы обязаны принять все, что оставляет вам ваш отец, сюда входят деньги и имущество.

— Это не имеет совершенно никакого смысла. Он упаковал все вещи моей матери и оставил их гнить на чердаке. Ему было плевать на то, хочу ли я оставить их себе. — Даже несмотря на то, что я абсолютно уверена в своих словах, понимаю, что это не правда. Отец знал, что вещи матери — это единственное, что будет интересовать меня после того, как он умрет. Прекрасно понимал, что это последний способ контролировать меня. — А что будет, если я откажусь принимать наследство? Что случится с мамиными вещами?

Эзра хмурится, смотря на документ.

— Твой отец оставил особые указания, которые включают в себя необходимость сожжения чердака.

Злобный ублюдок. Я ощущаю, как кровь яростным потоком устремляется по телу, заставляя руки и ноги покалывать от раздражения.

— Отлично. Я все принимаю, тогда получу вещи матери? Все?

— Да, все. Так же твой отец оставил сумму в количестве десяти тысяч долларов на поминальную службу и оплату похорон. Он обратился с просьбой, чтобы его поминальная служба была проведена в Католической церкви Святого Реджиса Глендейла и Крэнфорта, а также там будет проведена всенощная месса (прим. пер.: всенощная месса — церковная служба, совершаемая над телом умершего, а также в годовщину его смерти или рождения).

— Он же не может сделать этого. Он же не может просто взять и потребовать всенощную мессу в его память! Или может?

— Священник, который в тот момент находился на месте в церкви Святого Реджиса, подписал разрешение, которое указал в завещании ваш отец. Если у тебя есть какие-то вопросы, то тебе нужно посетить церковь и обсудить с ним все. Я не очень хорошо разбираюсь в том, что можно и нельзя делать в католической церкви. В иудаизме мы соблюдаем период Шивы на протяжении семи дней по любимым, поэтому одна всенощная месса не кажется мне чем-то чрезмерным, если тебе интересно мое мнение (прим. пер.: период Шивы — это время, выделенное для горя. В этот период человек переходит от состояния самого сильного горя, к новому, в котором он уже психологически готов говорить о своей потере и принимать соболезнования от друзей и соседей).

— Католичкой была моя мать. Мой отец никогда не ходил в церковь, когда я была ребенком, мама всегда брала меня, а он сидел дома и напивался.

Было абсолютно ясно по тому, как дернулись плечи Эзры к его ушам, что от обсуждения этой темы — темы того, что мой отец полный мудак — ему было совершенно не комфортно. Но знаете что, пошел он на хрен. Потому как это также некомфортно и для меня. И если мне придется сидеть и терпеть все это дерьмо, чтобы притворяться, что мне есть дело до этого всего, и что я горюю, то тогда Эзре придется иметь дело с моей враждебностью.

— Вообще-то, твой отец стал постоянным членом католического сообщества здесь, в Порт-Рояле, Корали. Он был постоянным прихожанином, вот уже, так сколько... Примерно семь лет! Ого. Невероятно, как быстро летит время для тебя, когда ты не обращаешь на это внимание.

Я нахожу эту информацию шокирующей. Учитывая, что мой отец всегда срывался на матери, когда она брала меня с собой в церковь, я всегда думала, что он относится к людям, которые не придают значения вере. А оказывается, что он был постоянным прихожанином? Занятно.

— А есть что-то, что останавливает меня от того, чтобы провести кремацию и не проводить никакую церемонию? — спрашиваю я. Я бы больше предпочла сжечь старика и запихнуть его в дешевый пластиковый контейнер, чтобы могла забрать его прах с собой домой и высыпать в туалет, но Эзра сразу же качает головой.

— Я сожалею, но это совершенно не возможно. Твой отец четко обозначил свою волю, каждый ее аспект. Он пожертвовал огромное количество денег церкви Святого Реджиса, поэтому администрация церкви прекрасно оповещена о его желании. Тебя ожидают правовые последствия, если ты, будучи его официальным душеприказчиком, не исполнишь его последнюю волю.

Фактически, он говорит мне, если я хочу получить вещи своей матери, то мне следует смириться и вести себя прилично. Посетить службу по Малкольму в церкви, предоставить ему достойное погребение, а так же принять его деньги. Даже думать о том, чтобы сделать хоть что-то из этого, заставляет желчь подняться вверх по горлу, но я и так провела слишком много времени без какой-либо связи с моей матерью. И, вероятно, сделаю все, что угодно, чтобы только получить ее вещи обратно.

— Хорошо, так уж и быть. Что теперь? Мне нужно подписать что-то, или пойти и зарегистрировать? Я просто хочу разобраться с этим. Покончить, как можно скорее, если можно так выразиться.

— Да, да. Уверен, что тебе, вероятно, нужно возвращаться в свою жизнь. И ответ на твой вопрос: нет, тебе не нужно больше ничего делать. Естественно, кроме того, как организовать службу и вступить в права наследования над счетами, что завещал отец, все остальное сделаю я и соответствующие власти. Кстати, если тебе необходим доступ к деньгам своего отца, то тебе нужно поспешить, а то...

— Мне не нужно. Спасибо, Эзра. Я дам тебе знать касательно службы. — Я поднимаюсь на ноги, оправляю свою юбку-карандаш и пожимаю ладонь Эзры. Делаю то, что он и ожидает от меня.

— Я знаю, что твой отец был излишне строг к тебе, когда ты была ребенком, — говорит он мягко. — Но мне так хотелось, чтобы хоть раз после твоего исчезновения, ты приехала навестить его, Корали. Что-то произошло с ним. Он стал мягче, за неимением лучшего слова, когда он постарел. Отец-одиночка пытался вырастить маленькую девочку и сделать из нее достойную молодую женщину. Это не просто. Я уверен, что если бы ты провела с ним некоторое время, как взрослый че...

— Прощай, Эзра. Спасибо тебе за потраченное время. — Уверена, что если бы я провела свое время с отцом, когда уже стала взрослой, то убила бы его своими руками. Беру свою сумочку и документы, которые мне передает Эзра, и затем торопливо выхожу из его офиса, так быстро, как только это возможно в чрезмерно обтягивающей юбке. Я не привыкла носить туфли на высоком каблуке. Будучи художником, редко встречаюсь с заказчиками. Я стою перед полотном весь день в моей галерее, едва ли разговаривая хоть с кем-то. Я ношу джинсы и потертые футболки, и это в лучшем случае. Очень часто просто остаюсь в моей пижаме, поэтому все эти переодевания, все это притворство отвратительны для меня, как и близость дома, в котором я выросла.

Снаружи полуденное солнце стоит высоко над головой, опаляя своим жаром Порт-Роял, словно задаваясь отчетливой целью. Все пахнет озоном и жженой резиной. Тротуар ощущается немного липким под ногами, набойки на каблуках проваливаются в мягкий асфальт. Как только оказываюсь на сидении в арендованной машине, скидываю с себя идиотские туфли на каблуке и бросаю их на заднее сидение, но этого не достаточно, чтобы выместить мое расстройство. Я приподнимаю бедра и тянусь рукой назад, расстегивая молнию на юбке и стягивая ее по бедрам, отбрасывая прочь. Смятая юбка приземляется на заднее сидение, а я продолжаю сидеть, яростно выдыхая, в трусиках и свободной блузке, которую надела, чтобы встретиться с Эзрой, отчаянно борясь с желанием причинить боль кому-то или чему-то.

Эзра выходит из своего офиса десять минут спустя после меня. Его голова низко опущена, глаза смотрят в асфальт, притворяясь, будто он не видит меня, но я-то знаю, что видит.

Точно так же, как тогда, когда я была ребенком.

Корали

Самоубийство.

Настоящее

Переодевшись в отеле, чувствую себя гораздо комфортнее в свободном летнем платье. Меня так и подмывает забраться обратно в постель и смотреть телешоу, но я не смогу выбраться отсюда, пока все эти дурацкие правила, установленные моим отцом, не будут соблюдены. Если сейчас возьму себя в руки, то к сумеркам шестеренки, которые нужно привести в движение, закрутятся, и вполне возможно, что я смогу убраться отсюда через пару дней.

Уже восемь пропущенных звонков от Бена. Оставляю свой мобильный телефон на тумбочке у кровати в надежде, что батарея скоро разрядится.

Пожилая женщина с синими ухоженными волосами, которая вчера зарегистрировала меня в моем номере, машет мне, когда я спешу через вестибюль.

— Мисс Тейлор? О, мисс Тейлор? Сегодня вечером на закате у нас чудесный коктейльный фуршет. Мы будем очень рады, если вы присоединитесь к нам.

Я улыбаюсь, качая головой. Замедляю шаг, но не останавливаюсь.

— Звучит замечательно, но, боюсь, у меня другие планы. Но все же спасибо за приглашение.

Женщина — Эллен Мэй, судя по ее бейджику — одаривает меня еще одной широкой улыбкой, но вижу выражение ее глаз. Наверное, она хочет спросить, почему я намочила все полотенца и оставила их на кровати. Вероятно, хочет знать, почему сегодня утром заказала обильный завтрак, с двойной порцией бекона, а потом не притронулась к нему. Даже к кофе.

Весело машу ей рукой и выскакиваю из вращающихся дверей отеля. Сейчас уже почти три часа. Я выросла, бегая по лабиринту узких переулков в Порт-Ройале, провела свою юность до того, как умерла мама, пробираясь через болота и тростники, волоча палки вдоль бесконечных участков белого штакетника и катая марбл (прим. пер.: небольшая сферическая игрушка, обычно разноцветный шарик, изготовленный из стекла, глины, стали или агата) по всей длине мостков, наблюдая, как маленькие шары из цветного стекла падают через край в мутную воду внизу. Я знаю этот город, как свои пять пальцев. Знаю его виды, звуки, запах, атмосферу и все еще знаю каждое здание здесь.

Католическая церковь Сент-Региса, пожалуй, самая известная местная достопримечательность. Ее сланцевый шпиль ни в коем случае не является самым высоким или самым величественным из церковных шпилей, но это самая высокая точка на горизонте Порт-Ройала, и ее колокола все еще звонят в полдень каждую субботу и воскресенье. Когда мама была жива, она обычно возила меня сюда по выходным, чтобы мы могли посмотреть, как молодые пары, одетые в костюмы и пышные свадебные платья, выбегают из высоких арочных деревянных дверей, уклоняясь от пригоршней риса и разноцветных конфетти. Они всегда спешили к своим украшенным машинам с надписью «молодожены» на задних стеклах, смеялись всю дорогу, и я помню, как думала о том, что от такого счастья люди, по крайней мере внешне, теряют всякий здравый смысл и разум.

Скрипя зубами, еду в Сент-Регис. Не помню, чтобы рядом со старым каменным зданием была парковка, но когда въезжаю туда, то понимаю, что она здесь уже целую вечность. Три другие машины припаркованы на удалении друг от друга, их разделяют, по крайней мере, четыре или пять мест, и я чувствую себя обязанной придерживаться этого расстояния. Паркуюсь в самом дальнем конце, как можно дальше от всех остальных. Это кажется мне странным — по какой-то причине я бы подумала, что люди, паркующиеся на церковной стоянке, должны были бы все собраться вместе в знак солидарности или что-то в этом роде. Что-то вроде боголюбивого «дай пять» для владельцев транспортных средств. Оказывается, католикам не нравится мысль о том, что их краска будет поцарапана так же сильно, как и любому другому человеку.

Нахожу священника в доме пастора, делающего отжимания. Его серая футболка промокла от пота, ноги босые, хотя у входа в дом стоят пара кроссовок для бега, с всунутыми в них носками.

Он молод, около тридцати пяти лет. Я чувствую мозоли на его руке, когда он крепко пожимает мою.

— Рад наконец-то познакомиться с вами, мисс Тейлор. Извините, обычно в это время дня в моих обязанностях наступает затишье. Это единственное время, когда я могу тренироваться.

— Все хорошо. Священники тоже должны поддерживать форму. — Это звучит довольно забавно, поскольку подавляющее большинство священников, с которыми я встречалась, всегда имели избыточный вес и, вероятно, годами не наклонялись, чтобы забрать свои собственные газеты.

— Сэм. Я хорошо знал вашего отца и сожалею о вашей потере, — говорит он.

— Спасибо. Это очень любезно. — Быть сукой по отношению к священнику Сэму не входит в мои планы. Он улыбается одними глазами и, кажется, искренне переживает за меня. Обдать его холодом — все равно что пинать щенка. — Полагаю, вы здесь для того, чтобы организовать поминальную службу по вашему отцу. Малкольм вкратце изложил мне отрывки из Священного Писания, которые хотел бы, чтобы я прочел. Музыка, которая ему понравилась, тоже уже написана.

— Отлично. Так что же именно требуется от меня?

Священник Сэм пожимает плечами, все еще переводя дыхание после отжиманий.

— Как только в морге дадут разрешение забрать тело, вам просто нужно будет договориться о дате. Обычно требуется около десяти дней, чтобы все организовать.

— Десять дней? — Чувствую себя так, словно утоптанный коричневый ковер под моими ногами внезапно разверзся, и в земле образовалась зияющая дыра, которая пытается засосать меня. — Я не могу пробыть здесь десять дней.

Сэм сдвигает брови, его карие глаза затуманиваются беспокойством.

— Если есть что-то, что могу сделать, чтобы ускорить события со своей стороны, будьте уверены, я обязательно это сделаю. Обычно члены семьи стараются заблаговременно уведомить знакомых покойного, чтобы те могли организовать поездку. И флористы, поставщики провизии, персонал... на организацию всего этого требуется время.

Не знаю, какой именно персонал, по мнению Сэма, мне понадобится для этого дела, но, похоже, он ожидает большого количества фанфар.

— Что значит, в морге дадут разрешение забрать тело?

— Ну, если бы ваш отец скончался от чего-то очевидного, — он пожимает плечами, — вроде сердечного приступа или пневмонии, это было бы довольно просто. Поскольку он был убит…

Странный жужжащий звук начинает звенеть в моих ушах. Я вижу, как шевелятся губы священника, но ни черта не слышу из-за жужжания. Оно такое сильное и неистовое, что кажется, будто вот-вот превратит внутренности моей головы в кашу. Я поднимаю руку, останавливая Сэма на полуслове.

— Простите, вы не могли бы повторить? Часть про убийство.

Сэм бледнеет и распахивает глаза.

— Вы разве не знали?

— Мне позвонили и сообщили, что он скончался. Он был алкоголиком с тех пор, как помню. И я просто предположила…

Сэм мотает головой из стороны в сторону, внезапно осунувшись.

— Последние десять лет Малкольм был трезв, Корали. Конечно, я здесь всего три года, так что могу поручиться только за эти годы, но это то, что он мне сказал. Малкольм показывал мне жетон, который ему дали в Обществе анонимных алкоголиков. Нет, боюсь, что Малкольма зарезали. Его нашли лицом вниз на дороге у моста Палисейдс с кухонным ножом, торчащим из груди.

— У моста Палисейдс?

Сэм кивает.

— Шериф Мейсон сказал, что он пробыл там недолго. Может быть, пару часов. Они все еще ищут преступника. Или преступников. Малкольм был крупным мужчиной. Я так удивлен, что полиция не позвонила и не сказала вам. Разве это не стандартная процедура? — Он выглядит искренне озадаченным, и мне почти жаль его.

Я испытывала трепет подобных эмоций, пока он не сказал, где именно было найдено тело моего отца. Мост Палисейдс. Тот самый мост, на котором умерла моя мама. Было бы слишком большим совпадением, если бы на моего отца напали и зверски убили в том же самом месте, где умерла она. Что может означать только одно: он покончил с собой. Он сам воткнул этот нож себе в грудь в стиле Хари Кари, и полиция ничего не сказала бедному, ничего не подозревающему священнику Сэму по очень веской причине. Тем, кто покончил с собой, католические похороны запрещены. Людей, которые покончили с собой, нельзя хоронить в освященной земле. На одно мимолетное, ужасное мгновение я думаю о том, чтобы выложить все Сэму. Разрушение планов похорон моего отца вряд ли компенсирует годы страданий, через которые он заставил меня пройти, но это может заставить меня чувствовать себя немного лучше. Приоткрываю губы, мозг уже связывает слова вместе, но потом вспоминаю свою встречу с Эзрой и пункт, где я не получу вещи моей матери, если не окажу ему эту нелепую услугу, которую он так сильно хотел. Готова поспорить, что этот пункт все еще будет иметь значение, если Сэм откажется служить полуночную мессу для Малкольма.

— Вау. Я действительно понятия не имела, — бормочу я. — Обязательно заеду в участок после того, как закончу здесь. — Не очень убедительно пытаюсь изобразить удивление, но Сэм все равно кладет руку мне на плечо и успокаивающе сжимает его.

— Теперь Малкольм обрел покой, Корали. О нем больше не нужно беспокоиться. — Сэм не понимает, что мой отец, вероятно, танцует на горячих углях где-то к югу от библейской границы. Уверена, что Малькольм никогда не признавался в том кошмаре, через который он заставил пройти мою мать, а потом и меня, прежде чем нашел Иисуса и бросил бутылку. Если бы он это сделал, Сэм был бы немного более осведомлен о моем отношении к этому куску дерьма. Я делаю мысленную заметку позвонить Эзре и отчитать его за то, что не рассказал мне о самоубийстве.

Сэм обнимает меня на прощание, что заставляет меня чувствовать себя немного неловко, и я ухожу, ощущая себя совершенно неудовлетворенной. Нужно так много сделать, чтобы завязать эту штуку аккуратным бантом и убраться отсюда к чертовой матери. Похоже, я застряну здесь по меньшей мере на неделю, даже если мне удастся поторопиться.

Уже собираюсь открыть арендованный автомобиль и бросить сумочку на заднее сиденье, но замираю, внезапно охваченная всепоглощающим, парализующим страхом. Задняя часть стоянки, где я решила припарковать машину, выходит на кладбище позади церкви, и на залитом солнцем кладбище Каллан Кросс сидит в индийском стиле перед бледно-серым мраморным надгробием.

Мне видно только его затылок, но я узнаю его абсолютно везде. Когда мы были подростками, он обычно подстригал волосы так, чтобы я могла провести рукой по их короткой колючести, слегка царапая ногтями, пока он таял от ласки. Но мне нравилось, когда он позволял им немного отрастать. Когда они был достаточно длинным, чтобы начать завиваться в густые темные пряди, которые всегда заставляли у меня зависть. Вот как сейчас.

Его плечи стали шире, чем раньше. В семнадцать лет он был широкоплеч, но даже тогда было очевидно, что к двадцати годам он станет выше, крупнее и сильнее. Теперь я стою здесь, уставившись на его спину, и вспоминаю, как вонзала ногти в нее, когда мы впервые занималась сексом.

Мне немедленно хочется забраться в арендованный автомобиль и убраться отсюда к чертовой матери, но какая-то болезненная, жестокая часть меня хочет, чтобы я страдала. Хочет, чтобы стояла у увитой плющом стены, отделяющей кладбище от парковки, и шпионила за ним, как извращенка. И я делаю это, опираясь локтями на крошащийся камень и скручивая пальцы в зелени, игнорируя тот факт, что мое положение неудобно, позволяя глазам упиваться видом моей родственной души.

Мое сердце поет и плачет в равных долях.

Каллан что-то говорит, его плечи двигаются вверх и вниз, когда он дышит глубоко и медленно, и мне жаль, что я не могу слышать, что именно он говорит. Есть только один человек, с которым он мог бы так спокойно разговаривать на кладбище, и это Джолин Кросс. На протяжении многих лет на меня накатывали волны горя из-за того, что так и не попрощалась с Джо. Она была еще жива, когда я бежала из Порт-Ройала, хотя часто была прикована к постели и едва могла долго стоять на ногах. Чувствуя, как к горлу подступает рыдание, позволяю ему расти и бурлить там, но не выпускаю наружу. В эти дни разрешаю печали гореть внутри моего тела, но никогда — снаружи. Это слишком тяжело. Слишком тяжело вспоминать. Слишком тяжело страдать. Слишком много всего нужно запихнуть обратно внутрь себя, как только я перестану чувствовать тоску.

Каллан откидывается назад, опираясь на руки, которые упираются в траву позади него, и ловлю себя на том, что заворожена тем, как изгибаются крепкие и сильные мускулы на его руках. Мне кажется, что вижу черные линии татуировки, медленно поднимающиеся по всей длине его правого предплечья, но я слишком далеко, чтобы разглядеть как следует. Каллан часто просил меня рисовать на нем, когда мы были подростками. Часы, проведенные с высунутым изо рта языком, концентрируясь на кругах, каракулях и завитушках. Он был моим живым, ходячим и говорящим блокнотом, и, казалось, никогда не возражал.

— Все в порядке, Корали?

Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи при звуке голоса позади меня. Оборачиваюсь. Сэм все еще в тренировочном костюме, смотрит на меня, приподняв одну бровь. Он был полон соболезнований и предлагал свою помощь в доме пастора, но теперь, когда поймал меня шпионящей за людьми на кладбище, выглядит немного раздраженным. Думаю, в этом он прав.

— Простите. Просто перевожу дух, прежде чем вернуться в машину, — говорю я, пожимая плечом, пытаясь сделать вид, что не просто сверлю дырки в спине Каллана Кросса. — Здесь так спокойно. Умиротворенно. Учитывая все, что происходит в данный момент, мне просто нужна была минута покоя, чтобы собраться с мыслями.

Похоже, Сэм мне почти верит. По крайней мере до тех пор, пока не раздается голос Каллана, отдающийся эхом в небольшой лощине, образованной высокими деревьями, обрамляющими кладбище по периметру.

— Корали?

Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как этот человек произносил мое имя, и все же сейчас мне кажется, что он произнес его только вчера.

Ты должна остаться. Что мне сделать, чтобы ты осталась?

Я инстинктивно сутулюсь, плечи подтягиваются к ушам. Сэм хмурится, глядя поверх моей головы, на того, кто кричал мое имя. Затем хмурится еще сильнее.

— Вы знаете этого человека? — спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Ну, он идет сюда.

Мои руки лихорадочно двигаются, пытаясь вытащить ключи от автомобиля из сумочки.

— Еще раз спасибо, что уделили мне время, Сэм. Я буду на связи с информацией из…

Чья-то рука скользит по моему плечу, едва касаясь его, посылая сильную волну желания и боли через все тело. Когда мы были моложе, Каллан точно знал, как прикоснуться ко мне, чтобы я развалилась на части. Каждый день он мог заставить меня забыть обо всем, кроме него. Похоже, он не утратил этого навыка.

— Корали Тейлор, — тихо произносит Каллан. — Я знал, что ты рядом.

Я закрываю глаза. Перестаю дышать.

Слышу, как Сэм представляется, и как Каллан говорит позади меня, его дыхание скользит по моей шее и обнаженным лопаткам. Он всегда был горячим. Похоже, это тоже не изменилось. Я чувствую исходящий от него жар, обжигающий меня, заставляющий крошечные волоски на моей шее и руках встать дыбом.

— …моя мама. Там все выглядит великолепно. Спасибо, что так хорошо позаботились об этом месте, — Каллан говорит, но в его голосе слышатся отсутствующие нотки.

На самом деле он не думает о словах, слетающих с его губ. Не думает о Сэме или о том, что за могилой его матери хорошо ухаживают. Он прижимается ко мне, как я прижимаюсь к нему, словно наши души — чертовы магниты, неспособные сопротивляться сильному притяжению другого.

Я качаю головой, не готовая повернуться лицом к этому призраку, разрушившему мое сердце.

— Спасибо, Сэм. Мне действительно пора идти. Я зайду после того, как поговорю с людьми в похоронном бюро.

Прохожу мимо священника, сжимая обеими руками лямки сумочки, уставившись в землю и боясь поднять глаза. По крайней мере, теперь у меня в руках ключи. Арендованная машина пищит, когда я открываю ее. Протягиваю руку, чтобы открыть водительскую дверь, но другая рука оказывается там раньше моей, дергая за рычаг.

— Южные манеры не умерли, знаешь ли?

Поднимаю взгляд, и лицо Каллана оказывается так близко к моему. Его темно-карие глаза такие же, какими я их помню — глубокие, как бесконечная тьма, которую видишь, когда смотришь на дно колодца. Это может показаться романтичным, но это не так. Скорее нервирует. Как будто ты смотришь в вечность и, если рискнешь подойти слишком близко к краю, можешь просто упасть. Упасть в бездну. Когда я в последний раз заглядывала на его страницу в Facebook, ненавидя себя каждую секунду, у него была густая борода, которая ему шла. Но, должно быть, недавно он ее сбрил. Теперь на подбородке темная щетина, длиной всего в несколько миллиметров.

Ямочки, которые всегда были на его щеках, все еще там, и на самом деле стали глубже со времен средней школы. И эти губы, губы, которые с поразительной интенсивностью целовали меня в первый раз, все еще полные и покрасневшие. Они кривятся в нечестивой ухмылке, когда взгляд Каллана изучает мои черты, без сомнения вспоминая мельчайшие детали моего собственного лица.

— Эй, Синяя птица, — шепчет он. — Я думал о тебе.

Боже, не могу быть так близко к нему. Требуется столько усилий, чтобы отодвинуться. Но по иронии судьбы, то, как отклоняю плечи, смотря на него, означает, что моя спина автоматически выгибается, и я оказываюсь прижата грудью к его груди. И ничего не могу с этим поделать. Независимо от того, что происходит, мне всегда было труднее всего отрицать то, как реагирует мое тело, когда я рядом с этим человеком.

Каллан такой же, каким был всегда, и все же очень изменился. Боже, понятия не имела, что буду помнить или чувствовать так много, когда буду смотреть на него вот так. Я не готова к этому, просто не готова. Все это слишком тяжело.

— Привет, Каллан, — шепчу я. — Мне нужно идти.

Он качает головой.

— На самом деле нет.

— Мне нужно быть в другом месте.

Он снова качает головой, но ничего не говорит.

— Мне тоже пора, — говорит Сэм, совершенно не обращая внимания на напряжение, которое вот-вот пробьет дыру вселенских масштабов на парковке Сент-Региса.

Ни я, ни Каллан не смотрим на Сэма, когда он прощается и уходит, садясь в одну из припаркованных машин и уезжая. Мы просто стоим очень-очень тихо, глядя друг на друга.

— Ты собираешься что-нибудь сказать в ближайшее время, Синяя птица? — шепчет он.

Мой язык прилип к небу, отказываясь функционировать. Мне приходится выдавливать слова изо рта, когда каждая частичка меня хочет молчать вечно. Последние слова, которые я сказала Каллану Кроссу, были: «Не ходи за мной. Прости. Прощай».

Если скажу что-то еще, мои последние слова изменятся. Я приняла на себя всю тяжесть своей последней просьбы, когда бежала из его дома, спотыкаясь от боли снова и снова, чувствуя себя слабой и потерянной, и ненавидела себя за то, что сказала ему не приходить и не искать меня. Но теперь, когда в состоянии изменить это, не знаю, должна ли это делать. Годы, прошедшие с тех пор, как я покинула Порт-Ройал, были тяжелыми, но я выжила. Справилась с этим. Если хоть слово скажу Каллану сейчас, мне снова будет больно. Это почти гарантировано. А я больше никогда не выдержу такой боли. Просто не смогу.

Сглатываю, глядя на его руку, которая все еще лежит на ручке дверцы машины. Мой желудок сжимается, когда вижу черные линии каракулей, отмеченные на его коже.

Знакомые. Очень знакомые. Крошечная птичка в полете, быстро нарисованные линии, едва разделяющиеся местами, нанесенные на поверхность быстро и почти без раздумий. Я рисовала этих птиц повсюду. Не задумываясь, протягиваю руку и беру его за локоть, чтобы получше рассмотреть. Конечно, это одна из последних вещей, которые когда-либо рисовала на нем.

— Что... что это за чертовщина? — спрашиваю я.

Каллан отдергивает руку, торопливо прикрывая рисунок рукавом. Он смотрит вдаль, прищурившись. Теперь между его бровями появились тонкие морщинки, которых раньше не было. Интересно, они там появились из-за стресса или просто от времени, ускользнувшем между нашими пальцами?

— Это все, что ты оставила мне, — тихо говорит он. — Я должен был попросить татуировщика добавить кого-нибудь, стреляющего в эту чертову штуку в небе, верно? Возможно, там должно было быть много крови. Это было бы лучшей иллюстрацией.

— Тебе не следовало ее делать.

Вздрагиваю, глядя на татуировку, которую он сделал из моих каракулей, ненавидя тот факт, что он проследил ее линию за линией. Это был беспорядочный, торопливый момент, когда я отвлеклась, пытаясь сказать ему что-то ужасное. После того, как отсутствовала две недели в Нью-Йорке в институте изящных искусств. По крайней мере, так думал Каллан.

— Почему нет?

Каллан прислоняется к машине, не давая мне открыть дверцу. Преградить мне путь — это хорошо продуманный ход, чтобы остановить меня от бегства, но он делает вид, что просто устраивается поудобнее для разговора. Чтобы могли наверстать упущенное, как старые друзья.

— Потому что. Предполагалось, что ты забудешь обо мне. Ты не должен был получать постоянное напоминание.

— Это то, что ты сделала? Забыла обо мне? — Каллан никогда не был тем, кто смягчает свои слова. Он пристально смотрит на меня, связывая нас этой яростной связью, которая заставляет мои пальцы сжиматься в туфлях. Он улыбается невеселой, несчастной улыбкой. — Я так и думал. Тебе не нужна была татуировка, чтобы преследовать меня каждый чертов день. — Он поднимает руку, все-таки показывая мне оскорбительные чернила. — Не хотел, чтобы меня мучили воспоминания о прошлом, Корали. Для этого у меня есть собственный мозг. Я не смог бы забыть о тебе, даже если бы попытался. Моря могли замерзнуть. Небеса могли обрушиться на землю. Время могло остановиться, но я никогда не смог бы забыть о тебе. — Он втягивает нижнюю губу в рот, прикусывая ее так же, как всегда, и весь мой мир вращается вокруг его оси.

Я все еще не выкинула этого мужчину из своего сердца. Никогда забывала его. И никогда не забуду.

Но не могу быть с ним.

Я кладу свою руку поверх его, крепко сжимая.

— Мне нужно идти, Кэл. Мне очень-очень нужно идти.

Он опускает подбородок на грудь и смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, сузив глаза.

— Мы не в последний раз видимся, Синяя птица. Мы будем сталкиваться друг с другом в течение следующей недели или около того. Порт-Ройал — маленький городок. У нас общие друзья.

— Были, раньше. Я больше никого здесь не знаю.

— Так вот оно что? Ты не собираешься встречаться с Шейном или Тиной?

Когда он произносит их имена, у меня в груди словно взрываются бомбы. Я так давно не думала об этих ребятах. Не хотела по ним скучать. Но как только Каллан упоминает о них сейчас, меня захлестывает волна ностальгии.

— Я так не думаю, Каллан. Не думаю, что это хорошая идея.

Каллан корчит гримасу, на его лице отражается гнев и недоверие.

— Это полная хрень. Эти ребята были рядом с тобой в свое время. Они скучают по тебе, не видели тебя больше десяти лет, а ты даже не собираешься навестить их?

— А какой в этом смысл? Человек, которого они знали давным-давно, мертв и похоронен. Она умерла тысячью ужасных, мучительных, душераздирающих смертей, прежде чем в конце концов просто не вернулась к жизни. Теперь они меня даже не узнают.

Каллан наклоняется ближе, и я не могу даже думать ясно. Он пахнет иначе. Раньше он никогда не пользовался лосьоном после бритья или одеколоном, но теперь он носит что-то, что, кажется, подчеркивает его собственный естественный запах, наполняя мою голову, мешая сосредоточиться.

— Я чертовски хорошо тебя знаю, Корали Тейлор. — Он тычет себя в грудь указательным пальцем. — Я, бл*дь, знаю тебя. Только раз взглянул на тебя в той библиотеке и сразу узнал. Всегда знал и всегда буду. Это никогда не изменится. Ты можешь сбежать на десять лет. Можешь сменить прическу, носить другую одежду, но ты ни черта не сможешь сделать, чтобы скрыть свою душу от меня. Для этого уже слишком поздно.

Возвращение в Порт-Ройал было ужасной идеей до сих пор, но этот момент прямо здесь? Это один из худших моментов в моей жизни. Потому что Каллан прав. Мы так давно соединили наши судьбы, так безвозвратно соединили наши жизни, и я уверена, что никогда не смогу оправиться от этого. Не могу позволить себе быть с ним и поэтому знаю, что мне суждено чувствовать, что все отношения, которые начинаю — это полумера. Компромисс. Тень того, что могло бы быть, если бы я была с ним. Никогда не смогу отдать свое сердце кому-то еще, потому что оно все еще у Каллана Кросса, и он, похоже, не собирается отдавать его в ближайшее время.

— Просто забудь об этом, ладно? Мы с тобой оба знаем, что нет смысла ворошить прошлое. Это ни к чему нас не приведет, — говорю я ему.

— Чушь. Это может привести меня очень далеко. И пятиминутная беседа со мной, уверен, тоже сгладит некоторые неровности в твоей жизни.

— Мы за рамками пяти минут, Кэл. Мы за пределами всего этого. Тебе вообще не следовало возвращаться в Порт-Ройал. Ты ненавидел моего отца так же сильно, как и я. Никогда бы не подумала, что ты вернешься ради него.

Лицо Каллана на секунду становится пустым. Он выпрямляется, оттолкнувшись от машины, и наконец-то убираясь с дороги. Отступив на шаг, засовывает руки в карманы.

— Ты была нужна мне, когда умерла моя мать, Корали. Я нуждался в друге. Так что, да. Наверное, подумал, что буду здесь для тебя, буду рядом, если понадоблюсь тебе. Я здесь не для того, чтобы отдать дань уважения твоему отцу. Я здесь ради тебя.

Он вынимает руку из кармана и что-то протягивает мне.

— Мой номер. Знаю, что ты сейчас злишься, но это место... это место что-то делает с тобой так же, как и со мной. Я тебе понадоблюсь в какой-то момент, когда тяжесть всей нашей истории навалится на тебя, и ты почувствуешь, что не можешь дышать. Когда это случится, позвони мне. Даже если это только для того, чтобы ты могла кричать на меня.

Смотрю вниз на белый прямоугольник, не совсем ясно видя его сквозь затуманенное слезами зрение. Я всегда планировала быть здесь, когда Джо умрет. Всегда знала, что буду рядом с Калланом, что буду держать его за руку и нести столько его боли, сколько смогу. Мне показалось, что мое сердце вырвали прямо из груди, когда услышала, что она умерла. Я знаю, как сильно подвела ее. Несколько недель думала о том, чтобы вернуться сюда. Мысль о том, что Каллан страдает, была почти невыносима. Но я тоже страдала.

Отвожу взгляд, стиснув зубы. Каллан тяжело вздыхает и кладет визитную карточку со своим номером под дворник арендованного автомобиля.

— Будь осторожна на этой штуке, Синяя птица, — шепчет Каллан. — Ты всегда плохо водила.

Каллан

Правило третей.

Прошлое

— Правило третей — это перспектива. Нельзя просто сфокусировать изображение прямо в центре. Нет, если тебе нужна динамичная картинка. Нужно придерживаться правила третей. Композиция — это... ой! это все.

Я спотыкаюсь, ухитряюсь выпрямиться, а потом делаю глоток из теплой бутылки, которую крепко сжимаю в правой руке. Пиво в бутылке тоже теплое. Вкус отвратительный. Рядом со мной балансирует Шейн, пытаясь идти как по канату вдоль края тротуара, ухмыляясь, как гребаный идиот.

— Ну, если ты так говоришь, чувак. — Он показывает мне большой палец.

— Это правда. Если наклонить объект или фокус изображения вниз и немного вправо или влево, это даст фотографии… — Я делаю паузу, чтобы отрыгнуть. — Даст ей... энергию. Интерес. Напряжение.

— О, ты все знаешь о напряжении, верно? В сексуальном плане. Чувак, ты видел, как Тара Макфи смотрела на тебя глазами типа «иди-тр*хни-меня»? Я чертовски сильно ненавижу тебя, придурок. Ее сиськи просто чумовые.

— Как и волосы, — возражаю я. — Она выглядит так, будто засунула палец в розетку.

— Кому какое дело до ее волос, Кэл? Ты был бы слишком занят, задыхаясь в ее громадные сиськи, чтобы заметить что-нибудь, происходящее выше ее шеи.

Смеюсь над этим, потому что полагаю, что это правда. У Тары Макфи действительно огромные сиськи. По какой-то причине мне не хотелось оставаться на вечеринке и пытаться снять с нее лифчик. Я провел девяносто процентов ночи, наблюдая за дверью, ожидая, что войдет кое-кто еще. Маленькая мышка из библиотеки. Впрочем, меня не удивляет, что она так и не появилась. Я знал о ее существовании последние несколько лет, но никогда не видел ее в общественных местах. Она всегда тихо сидит где-нибудь одна, опустив голову, что-то пишет или занимается. Обычно и то, и другое. Я подсмотрел несколько ее рисунков через плечо, когда был в библиотеке. Конечно, она никогда об этом не узнает и никогда не узнает, что я считаю ее очень талантливой. Ей нравится рисовать птиц.

Мы продолжаем идти, передавая пиво взад и вперед между нами, пока оно не исчезнет, а затем Шейн бросает бутылку на асфальт. Вскрикивает, когда бутылка разбивается, и осколки разбитого стекла летят, словно тысячи необработанных алмазов, по асфальту. Мы бежим — или пьяно петляем — по главной улице, смеясь громче, чем принято в обществе, в три часа ночи. И вот мы уже рядом с домом.

В маминой спальне горит свет.

— Черт. — Я царапаю пальцами щеку, не зная, почему это приятно, или почему это, кажется, останавливает панику, которую чувствую прямо сейчас. Я вот-вот получу пинок под зад. — Мне сейчас надерут задницу, — говорю я Шейну.

Он кривится, глядя на меня.

— Черт, чувак. Сожалею. Хреново быть тобой.

— Плевать. Надеюсь, твоя мама тоже проснулась и достает ремень.

Шейн смеется. Хлопнув меня по плечу, подмигивает.

— Последние несколько месяцев она принимает снотворное. Ложится спать в десять и не просыпается до утра. Я мог бы прямо сейчас устроить рок-концерт в гостиной, а мама была бы наверху и храпела, как убитая.

— Да пошел ты.

— Язва.

Шейн уходит, и улучаю момент, чтобы понюхать свое дыхание, прежде чем войти в дом: дело плохо. Даже если бы у меня были мятные леденцы или жвачка, которых у меня нет, я не смог бы скрыть запаха спиртного. Внутри дома слышу, как тихо урчит мамин телевизор в спальне. В задней кухне горит свет, и недоеденная еда из микроволновки стоит на столе с вилкой, воткнутой вертикально в затвердевшую лазанью, которая остается внутри пластикового подноса. В раковине стоит пустая чашка из-под кофе.

Из-за большого количества смен мамы в больнице она приходит поздно. Обычно входит в дверь в полночь и разогревает что-нибудь в микроволновке, так как у нее не было возможности поесть весь день. Однако кофе не входит в ее обычный распорядок дня. Должно быть, она хотела, чтобы немного кофеина текло по ее венам, чтобы она могла бодрствовать. Это не сулит мне ничего хорошего. Я вытаскиваю вилку из лазаньи и кладу ее рядом с чашкой в раковину. Еда из микроволновки отправляется в мусорное ведро.

Наверху дверь маминой спальни распахнута настежь, а сама женщина растянулась на кровати, все еще в синем халате, с пультом от телевизора, небрежно зажатым в руке. «Субботний вечер в прямом эфире» повторяется на экране, хотя сегодня четверг. Она шевелится, когда я на цыпочках вхожу в комнату и выключаю телевизор, но не просыпается. Слава богу. Утром меня, конечно, поджарят, но сейчас она понятия не имеет, во сколько я вернулся и что вдрызг пьян.

Наношу немного зубной пасты на зубную щетку и иду в спальню, стараясь чистить зубы тихо, щетина, скребущая взад и вперед по моим зубам, звучит так громко, что может разбудить мертвого. Я пытаюсь дернуть цепочку на шторе левой рукой, черная ткань опускается криво и неровно, когда замечаю маленькую, свернувшуюся калачиком фигурку девушки, спящей на крыше веранды напротив моей спальни.

Крыша, о которой идет речь — узкая, шириной в три фута плоская битумная площадка над эркером первого этажа по соседству, — едва ли достаточно велика, чтобы вместить спящую девушку. Она укрыта тонким одеялом, руки обхватывают ее тело, колени подтянуты к подбородку. В темноте, при таком слабом свете луны, я едва различаю черты ее лица, хотя губы кажутся синими. Вспоминаю иллюстрацию, которую видел однажды, когда был ребенком. Белоснежка, окруженная семью зловещими гномами. Когда мне было семь лет, я был уверен, что эти гномы хотят причинить Белоснежке зло.

Кладу зубную щетку на стол, обеими руками поднимаю жесткую створку окна, а потом наклоняюсь в ночь и выплевываю зубную пасту, которую держу во рту.

— Эй. Эй, Корали.

Высовываюсь из окна чуть дальше, подоконник впивается мне в живот, отчего меня немного тошнит. Я все еще полон пива. Боже, завтра буду чувствовать себя дерьмово.

— Корали Тейлор! — шепчу я, еще больше высовываясь из окна.

Если она не проснется в ближайшее время, меня вырвет прямо на стену этого проклятого здания. Она остается, свернувшейся в клубок, завернутой в бледно-зеленое тонкое одеяло, несмотря на то, что я зову ее по имени.

Влезаю обратно в окно и хватаю со стола пару карандашей. Я играю в баскетбол уже четыре года, и у меня это чертовски хорошо получается. Тем не менее, благодаря алкоголю, плещущемуся у меня внутри прямо сейчас, мой прицел, кажется, немного сбивается, когда я бросаю первый карандаш. Он попадает в желоб под узкой крышей и отскакивает, падая на землю и исчезая в джунглях кустов рододендрона внизу.

— Дерьмо.

Делаю еще одну попытку и на этот раз бью Корали прямо по руке. Она вскакивает, задыхаясь, тянет руками зеленое одеяло, туго закутываясь в него. Я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел таким испуганным.

— Эй, эй, эй! Черт, прости. Корали. Эй, все в порядке. Это всего лишь я. Это Каллан.

Через щель между нашими домами Корали прищуривается и смотрит на меня в темноте.

— Каллан? Что ты делаешь?

— Что ты делаешь? Ты же можешь скатиться с этой крыши во сне.

— Нет... Или, по крайней мере, пока нет. — Она выглядит измученной. У нее темные круги под глазами, и ее губа разбита. Теперь, когда мои глаза немного привыкли к темноте, я могу видеть ее черты гораздо яснее, и похоже, что на правой стороне ее челюсти расцвел темно-фиолетовый синяк.

— Что с тобой случилось? С лицом?

Корали прикрывает подбородок рукой и смотрит в сторону.

— О. Ничего страшного. Упала с велосипеда.

Мой мозг был затуманен до этого момента, но по какой-то странной причине теперь я чувствую, как все обостряется, фокусируется, алкоголь сгорает в моем организме.

— С велосипеда? Никогда не видел тебя на велосипеде.

Она улыбается.

— Уверена, что ты многого не видишь, Каллан Кросс. Как прошла вечеринка?

— Забавно, — говорю я, вспоминая сиськи Тары Макфи. — И бессмысленно, и по-детски. Я задержался слишком поздно. Ты не пришла.

— Я хотела, — шепчет она.

Я ее почти не слышу. В четырех кварталах от нас одинокая машина рвется вниз по главной улице, выхлопные газы взрываются, как выстрел. Я едва слышу голос Корали Тейлор.

— Тебе лучше вернуться в дом. Ложись в постель, — говорю я ей.

Она ковыряет битумную крошку на крыше, не глядя на меня.

— Когда я там сплю, мне снятся кошмары.

— Тогда приходи спать в мою постель. Я буду держать свои руки при себе, клянусь. — Подмигиваю, и ее глаза, круглые, как блюдца, устремляются на меня. — Не волнуйся. Я шучу, — говорю я.

Она тяжело выдыхает.

— Хорошо.

— Но я зайду за тобой утром, Корали. Постучу в твою парадную дверь и провожу до школы.

— О боже, пожалуйста... не надо, это было бы очень плохо. — Она вдруг выглядит испуганной.

— Почему нет?

— Потому что мой отец... он не любит, когда люди приходят в дом. Особенно мальчики.

— Но я же твой сосед.

— Не важно. Он ненавидит чужаков и помешан на защите.

— Тебя?

Она бросает на меня странный взгляд.

— Всего на свете. Меня. Дома. Всего внутри него. Мне не разрешается пускать сюда людей.

— Никогда?

— Нет. Никогда.

— Ладно. Я не буду стучать. Но буду ждать тебя у своего дома в восемь. Ты пойдешь со мной?

Она на секунду задумывается. Затем наконец кивает.

— Только не приходи в дом.

— Не буду, обещаю.

— Ладно.

— Оставлю окном открытым. Если ты все-таки захочешь лечь спать в мою постель, просто крикни мне. Я не против лечь на полу.

Корали снова моргает, глядя на меня. Не могу сказать, собирается ли она принять это предложение, или ей интересно, как я могу быть таким озабоченным и настойчивым.

— Уверена, что буду в порядке прямо здесь, — говорит она медленно, голос дрожит.

— Ладно. Как я и сказал. Если ты передумаешь…

Откидываюсь назад и стою, наблюдая за ней в течение секунды. Она кажется такой хрупкой, когда сидит вот так, съежившись. Мне это не нравится. В течение последних нескольких лет я общался с девочками в школе, движимый только лишь сильным желанием убедить их сунуть руки мне в штаны. Однако сейчас мной движет не это желание. Меня застает врасплох то, как сильно хочу позаботиться об этой бледной, интересной девушке, сидящей на крыше напротив моей спальни.

Она похожа на редчайшую птицу, находящуюся под угрозой вымирания, и я хочу прижаться к ней всем телом, чтобы защитить, а не получить от нее какое-то сексуальное удовлетворение. Дело не в том, что она некрасива, нет. В ней есть что-то странное, неземное, отчего у меня слегка кружится голова. Если честно, то в действительности это может быть пиво, но неважно. Я хотел бы поцеловать ее. Но еще больше мне хотелось бы убедиться, что она в безопасности.

Стягиваю через голову футболку с логотипом Nirvana, бросаю ее на пол, а потом снимаю и джинсы. Падаю на кровать поверх простыней, гадая, найду ли рядом с собой помятую хрупкую бабочку, свернувшуюся клубочком, когда проснусь.

Но когда просыпаюсь утром — в комнате я один.

Корали

Гумбо.

Настоящее

Шериф Мейсон — женщина, что меня почему-то удивляет. Я ожидала увидеть старого пузатого парня с пышными усами и в ковбойской шляпе. Вместо этого Аманда Мэйсон — блондинка, лет тридцати, худая, как жердь, с родинкой странной формы на лице, ниже правой скулы, похожей на крошечную почтовую марку.

— Да, официальная версия — самоубийство. Но мы собирались подождать до похорон. Сомневаюсь, что Сэм выкопает его или что-то в этом роде. Не похоже, чтобы у него хватило бы на это духу.

Очень сомневаюсь, что у Сэма хватит на это смелости. Я улыбаюсь шерифу, постукивая пальцами по документам, которые мне нужно передать в окружной морг, чтобы забрать тело отца.

— Благодарю вас, шериф. Знаю, что это немного коварно, но я ценю это. Уверена, что и мой отец тоже.

Она одаривает меня слащаво-сладкой улыбкой, поджимая губы.

— Честно говоря, Корали, я не очень-то любила твоего отца. Он устроил довольно неплохое представление, посещая церковь и помогая в общине, но чувствую плохую душу, когда вижу ее. Назовем это южным чутьем. И люди, конечно, сплетничали. Болтали, как он обращался с тобой и твоей мамой. Мужчина, который поднимает руку на женщину, теряет право называться так, если вы спросите меня. Но я не хочу никаких головных болей. К тому же люди должны быть похоронены там, где они хотят быть похоронены, независимо от того, как они умирают. Не нам судить людей в этой жизни. Это, несомненно, произойдет на другой стороне, когда мы встретим нашего Создателя.

Странно слышать, как кто-то такой молодой говорит о Боге. Наверное, я так долго отсутствовала, что забыла, что в этих краях люди чаще всего верующие. Кажется так... старомодно.

Выхожу из участка, все еще чувствуя себя измученной от столкновения с Калланом. Сейчас конец дня, так что окружной морг уже закрыт. Я не могу отвезти туда документы, не имея возможности передать их кому-то лично, и мне действительно не хочется возвращаться в отель, поэтому еду к Фрайдей. Это кажется опасным. Дом Каллана находится прямо через дорогу, как и мой старый дом. Находясь в миле от любого из этих домов, чувствую, что приглашаю неприятности и боль в свою жизнь, но мне нужно увидеть ее. Она единственный человек, способный помочь мне взять себя в руки. Такое ощущение, что все вокруг стремительно выходит из-под контроля, и если я сейчас не исправлю свою траекторию, то к концу недели буду просто развалиной.

Фрайдей открывает входную дверь, на ней огромный халат, похожий на палатку, и пара старых тапочек, волосы в огромных бигуди, и женщина размахивает лопаточкой в руке, протягивая ее мне.

— Отлично. Ты помешивай, пока я закончу хлеб, дитя.

Она, конечно, понятия не имела, что я приеду, но опять же это Порт-Ройал — кто-то всегда придет на ужин, если приготовить достаточно еды. На кухне маленький прямоугольный обеденный стол, за которым я ела в детстве, уже накрыт на пять персон.

— Ожидаешь большой вечеринки сегодня вечером, Фрайдей? — спрашиваю я.

Она подталкивает меня к огромной кастрюле с гумбо (прим. перев.: блюдо американской кухни, распространенное в штате Луизиана. Представляет собой густой суп со специями, похожий по консистенции на рагу), который пахнет невероятно.

— Ну, конечно. Ты одна из приглашенных.

На самом деле я не хочу оставаться здесь, если появятся другие люди, но опять же, какая-то компания может быть именно тем, что мне нужно. Я делаю все, что в моих силах, чтобы не напиться до одури прямо сейчас, лежа в своей стерильной двуспальной кровати.

— Ты все еще можешь приготовить так, как я тебя учила, дитя? — спрашивает Фрайдей.

Я издаю мычащий звук, вдыхая теплый, пряный, восхитительный запах, исходящий от большого чана с тушеным мясом на горячей плите.

— Конечно, могу. Хотя не так часто, как хотелось бы. Мой парень, Бен, не любит острой пищи. У него несварение желудка.

Фрайдей прекращает яростно месить тесто и кладет руки на бедра, бросая на меня крайне недовольный взгляд.

— Дитя, ты не можешь быть с мужчиной, который не ест острой пищи. Должно быть, он ужасен в постели. Никакой страсти. Никакого огня.

Я смеюсь. Мы с Фрайдей никогда не говорили о моей сексуальной жизни. Невероятно странно, что она говорит об этом сейчас.

— У нас все хорошо, спасибо.

— Просто хорошо — этого недостаточно, Корали. Ты теперь пылкая, страстная женщина. Взрослая. У тебя есть потребности, которые должны быть удовлетворены. Модный мальчик из Лос-Анджелеса, который не ест острую пищу, не сможет удовлетворять эти потребности, это ясно как божий день.

Правда в том, что Бен никогда не заставлял меня кончать. Не совсем так. Ему удавалось это пару раз пальцами и один раз ртом, но я не хочу делиться этой информацией с пожилой женщиной, стоящей по другую сторону кухни. Это будет только топливо для костра.

— Я счастлива, Фрайдей. Это ведь хорошо, да?

— Что-то не вижу, чтобы ты крутила колесо от счастья.

— Я слишком стара для этого.

Фрайдей хмыкает, яростно стуча кулаком по хлебному тесту.

— Чушь собачья! Ты никогда не бываешь слишком стар для счастья. Черт возьми, моя старшая сестра сейчас делает сальто и стойку голове. В следующем месяце ей исполняется семьдесят, и она нашла мужчину, который выпускает пар из ее ушей.

— Тьюсдей? С кем-то встречается?

Мать Фрайдей была прагматичной женщиной. Она назвала своих дочерей по дням недели, в которые они родились: Фрайдей, Тьюсдей, и Уэнсдей (прим. перевю: пятница, вторник и среда). Уэнздей умерла от пневмонии за год до моего рождения, но я прекрасно знаю Тьюсдей.

Фрайдей кивает со всей серьезностью.

— Да, мэм. Она познакомилась со своим кавалером вечером на мосту в округе Пикенс. Он пожарный в отставке, можешь поверить.

Фрайдей всегда предполагает, что мне будет трудно поверить в то, что она мне говорит. Это, конечно, оборот речи, но я чувствую тепло каждый раз, когда слышу, как она это произносит. Это напоминает мне о том, как я часами слушала ее сплетни, когда была моложе, когда мы вместе готовили, читали или смотрели телевизор в те короткие промежутки времени, когда отец разрешал мне приходить сюда.

Через некоторое время она начинает напевать, и мы погружаемся в спокойное молчание. Трудно поверить, что прошло двенадцать лет с тех пор, как мы это делали в последний раз. Хотя я поддерживала с ней связь посредством писем (нечастых) и телефонных звонков (по крайней мере, раз в месяц). Начинаю чувствовать, как меня охватывает спокойствие, пока я помешиваю, а она напевает.

В конце концов тишину нарушает громкий стук в дверь. Фрайдей бросает взгляд через плечо.

— Открой пожалуйста, дитя мое. Иначе я никогда не поставлю этот хлеб в духовку.

— Конечно. — Я иду и открываю входную дверь, сжимая лопатку так же, как это делала она, когда открывала мне дверь. И подхожу очень близко к тому, чтобы использовать ее как оружие, когда вижу человека, стоящего по другую сторону двери. — Ты, должно быть, шутишь.

Каллан Кросс держит бутылку вина, его губы складываются в натянутую улыбку. Выглядит чертовски потрясающе. На нем темно-бордовая рубашка на пуговицах с черным узором пейсли. Манжеты, которые он закатал до локтей, чуть более темного оттенка, близкого к фиолетовому. Черные узкие джинсы и пара кроссовок придают ему непринужденную атмосферу Нью-Йоркского хипстера. Он использовал какое-то средство для укрощения своих локонов. В общем, выглядит великолепно.

— Знаю, — говорит он, морщась. — В винном магазине закончилось вино из Мальбека. Пришлось брать Бленд.

— Зачем ты здесь, Каллан?

— Потому что Фрайдей пригласила меня. И потому что я знал, что ты будешь здесь.

— Даже я не знала, что буду здесь.

— Ну конечно, — говорит он, протискиваясь мимо меня. — А где еще тебе быть во вторник вечером?

Конечно, это так. Вечер вторника всегда был вечером ужина в доме Бошам. Когда я училась в школе, то была здесь каждый вторник вечером в течение многих лет. Этот день всегда был непростым для Каллана: у него был баскетбол, а затем футбол, в зависимости от сезона, но он приходил сюда и забирал меня после каждой игры, потный и взлохмаченный, заставляя чувствовать то, с чем я не знала, как справиться в то время. Удивлена, что Каллан вспомнил мой вторничный ритуал, который был так давно, когда он полностью вылетел у меня из головы.

— Каллан. — Я строга, почти до грубости. — Я не хочу тебя сейчас видеть.

Каллан Кросс, мой прекрасный Кэл, парень, о котором так долго мечтала, пожимает плечами.

— Тем хуже. Я уже много лет не пробовал настоящего гумбо. Но если ты хочешь уехать, вперед, — он ухмыляется самым возмутительным образом, бочком проскальзывает мимо меня и неторопливо идет по коридору, крича на ходу. — Фрайдей! Фрайдей, где ты, сексуальная женщина? Я больше не могу сдерживаться. — Смотрю, как его спина исчезает в дверном проеме кухни, и это чувствуется таким обыденным. Так нормально, что он здесь, и ведет себя так, как будто все это просто должно было быть.

Я хочу выйти прямо из дома Фрайдей, спуститься по ступенькам ее крыльца, сесть в машину и уехать, но не могу. Ключи от машины в сумочке, которая стоит за обеденным столом Фрайдей. Если бы у меня была малейшая идея, как завести машину без ключа, и я не беспокоилась о возмещении ущерба арендной компании, то взломала бы проклятый «Порше» и просто оставила свои вещи здесь. К сожалению, угон автомобиля не был моим развлечением в подростковом возрасте.

Просто стою и слушаю, как понижается и повышается голос Каллана, когда тот разговаривает с Фрайдей на кухне. Он что-то говорит низким, знакомым рокочущим голосом, а она хохочет — он всегда знал, как добиться реакции от старушки. Внезапно вся эта ситуация становится просто невыносимой. Я не могу этого сделать. Одному богу известно, как это удается Каллану. Просто находиться с ним в одном городе, дышать одним воздухом, видеть один и тот же восход и один и тот же закат, переживать одни и те же воспоминания — это слишком тяжело. Я хочу вернуться в Калифорнию, в свой безопасный маленький пузырь. Не хочу сталкиваться с призраком моего отца и горько-сладкими воспоминаниями о человеке, которого когда-то так любила, что готова была умереть за него.

Сейчас я просто чувствую, что умираю, и не знаю, что делать.

— Корали?

Оборачиваюсь, и женщина, выбирающаяся с пассажирского сиденья красного седана, смотрит на меня так, будто это она увидела привидение. Невозможно не узнать ее прямые темные волосы. Высокий регистр голоса тоже не из тех, что я когда-либо забуду. Тина Фулсом.

В старших классах Тина была чирлидером. Не из тех, кто терроризирует низшие эшелоны кастовой системы старшей школы или властвует своей популярностью над другими, менее популярными детьми. Нет, в средней школе Порт-Ройала никогда не было таких чирлидерш. Тина была пышным ребенком, у нее были огромные сиськи еще до того, как у всех нас появились тренировочные лифчики, и она всегда, казалось, была в каком-то крестовом походе: крестовом походе за спасение тропических лесов / голодающих детей в Африке / бездомных Нью-Йорка / публичной библиотеки / приходящего в упадок яхт-клуба Порт-Ройала. В руке она всегда держала блокнот с ручкой на веревочке, и у нее был самый раздражающий способ заставить вас ходить по школьному двору, побуждая людей подписывать то, что казалось бесконечной, невероятно бессмысленной петицией.

Проблема Тины заключалась в том, что девушка была слишком чуткой. Она чувствовала боль всех остальных до такой степени, что ее родители заставили перестать смотреть новости в выпускном классе после того, как мать нашла дочь остановившейся на обочине дороги, рыдающей во все горло после особенно душераздирающей статьи о ситуации с бродячими собаками в Чарльстоне.

Прямо сейчас, когда Тина медленно приближается к дому Фрайдей, ее уже переполняют слезы.

— О, господи, я не могу поверить, что ты здесь, — говорит она. Ее голос дрожит, явно на грани срыва. — Мне так жаль, что тебе пришлось вернуться в Порт-Ройал.

Позади нее из седана вылезает еще одно знакомое лицо: Шейн Уиллоуби. Высокий, худощавый парень из средней школы, всегда пытающийся найти штаны, которые бы подошли его смехотворно длинным ногам. Дети обычно издевались над ним из-за трех-четырехдюймового зазора между лодыжками и низом джинсов. Первый раз, когда я увидела, как Каллан кого-то ударил, это когда он запустил правый хук в баскетболиста, который посмел издеваться над Шейном.

Шейн ничего не говорит. Он поднимается по ступенькам навстречу мне, и к тому времени, когда достигает третьей ступеньки, находится достаточно высоко, чтобы обнять меня и заключить в свои объятия. Когда я смотрю вниз, его штаны такие длинные, что ему пришлось закатать их пару раз.

— Ты должна была попрощаться, — мягко говорит он мне. — Двенадцать лет — слишком долго, чтобы не видеть твоего лица, Тейлор. Просто жестоко, на самом деле.

В оцепенении я протягиваю руку и обнимаю его в ответ.

— Иногда нужно быть жестоким, чтобы быть добрым, верно?

— Возможно, доброй к себе. Мы все очень страдали из-за того, что не знали, что с тобой случилось. Только что ты была здесь, а в следующую минуту...

Я отпускаю Шейна, опустив взгляд в землю.

— Мне очень жаль. Иногда, как бы ты ни старался, этого все равно недостаточно, понимаешь? Мне нужно было уйти. Если бы я осталась, случилось бы что-то ужасное.

— Я пыталась найти тебя на Facebook, — говорит Тина.

Слезы текут по ее щекам, гоняясь за созвездием веснушек, которые, как она всегда надеялась, исчезнут, когда станет старше. Но я испытываю некоторое облегчение, видя, что они остались. Без них она каким-то образом стала бы другим человеком. Прошло так много времени, что Тина, несомненно, стала другим человеком, и уверена, но вид коричневых пятен на ее переносице и щеках в некотором смысле успокаивает.

— Я никогда особо не заморачивалась со всеми этими социальными сетями, — говорю я. — Не в моем стиле.

Если, конечно, не ищу бывших бойфрендов.

Тина кивает, как будто понимает, раскрывает объятия, чтобы обнять меня. На ней свободная рубашка, так что я не замечаю округлившийся животик до тех пор, пока не чувствую, как он прижимается к моему собственному животу. И удивленно отстраняюсь.

— О, ничего себе! Ты беременна?

Тина кивает. Она выглядит настолько счастливой, что готова взорваться прямо здесь и сейчас.

— Двадцать две недели. Очень неожиданно, но в то же время очень приятно.

Я смотрю на живот Тины, изумленно и слегка испуганно. Как странно. Тина берет меня за руку и прижимает ее к своему животу, прижимая мою ладонь к маленькой твердой округлости, и кровь приливает к моему лицу. Было бы невероятно грубо отдернуть руку, но меня внезапно охватывает страх. Не хочу прикасаться к ней вот так. Действительно не хочу.

Тина делает извиняющееся лицо.

— Прости, Корали. Думаю, что сейчас он спит. Хотя обычно просыпается после того, как я ем. Очень непоседливый. Мы всегда можем попробовать еще раз позже.

— Ты можешь... ты можешь сказать, когда он спит?

Тина смеется, звонко и громко.

— Конечно. Замечаешь, когда он перестает брыкаться и извиваться. Поначалу страшновато. Когда он делает сальто назад круглосуточно, это утомляет, но в то же время успокаивает. По крайней мере, ты знаешь, что он жив. Когда ребенок останавливается на все более и более длительные периоды времени, то начинаешь беспокоиться, что что-то не так. Оказывается, он просто спит более длительными периодами, когда растет.

Морщусь, прежде чем успеваю остановиться. Обычно я мастер скрывать свои мысли, но эта проскальзывает мимо меня прежде, чем успеваю ее обуздать. Тина, естественно, это замечает. Она улыбается улыбкой женщины, опьяненной детскими гормонами.

— Это не так странно, как кажется. К этому очень быстро привыкаешь. Большинство женщин любят быть беременными. Это такой приятный опыт. Я так понимаю, у тебя еще нет детей, Корали?

— Нет. Нет, я просто... у меня не было времени. — Я словно выдолбленная оболочка человека.

— Просто у нее еще не было подходящего парня. — За моей спиной к нам подкралась Фрайдей. Сумасшедшие, жесткие волосы, которые слишком коротки, чтобы собрать их в хвост, стоят дыбом, торча во все стороны. Когда-то эти волосы были черными, как смоль, но теперь они совершенно белые. Она сменила домашний халат на красивую цветастую рубашку и юбку до колен. — Вам, ребята, лучше войти внутрь. Каллан открыл бутылку вина, и клянусь, что он собирается выпить все это еще до того, как еда будет готова.

— Иисус. — Шейн торопливо поднимается по оставшимся ступенькам и идет на кухню, вероятно, чтобы положить конец пьянству Каллана, прежде чем он действительно допьет бутылку.

Тина следует за ним, быстро обнимая Фрайдей, прежде чем исчезнуть внутри.

— Я так и знала, что ты об этом подумаешь, — говорит Фрайдей, кладя мою сумочку на качели на крыльце. — О том, чтобы сбежать от меня.

— Так и было. — Облегчение захлестывает меня. Я могу уйти. Могу уйти, не видя Каллана снова этим вечером, что заставляет меня чувствовать легкую головокружение. На секунду я так счастлива, что могу поцеловать Фрайдей за то, что она дала мне такой прекрасный выход, но потом вижу выражение ее лица, и мое счастье исчезает. Она не хочет, чтобы я уходила.

— И сколько времени тебе понадобится, чтобы простить меня, если я уйду? — спрашиваю я.

— Уже к утру ты будешь прощена, девочка. Ты же меня знаешь. Но ты лучше, чем это. Бегство никому не принесет пользы. Ни тебе. Ни мальчику. Ни твоим друзьям. Ни мне. Никому.

Я задумываюсь на секунду.

— Он не успокоится, Фрайдей. Вряд ли мы сможем пережить эту трапезу без того, чтобы он не сделал или не сказал чего-то, что расстроит меня. И сегодня он уже сделал это.

— Так пусть он тебя расстроит. Попытайся понять. Если это самое худшее, что, по-твоему, может случиться, тогда тебе придется остаться. Теперь вы выросли. Оба взрослые люди. Вы можете обсудить свои проблемы и пройти мимо них, независимо от того, каковы они. И если вам не суждено быть друзьями или любовниками, или даже знакомыми, то вы можете, по крайней мере, сказать, что сделали все возможное, чтобы исправить ситуацию. Это уже что-то, не так ли?

Исправить ситуацию? На это уйдет больше времени и сил, чем у меня есть. Для этого потребуется чудо. А вот Фрайдей похожа на щенка, которого пнули. Я никогда не видела ее такой. Она всегда была более склонна запугивать или принуждать меня делать то, что она считает для меня хорошим, но в данный момент она выглядит грустной.

— Тьфу. Ладно. Но, пожалуйста... не сажай меня рядом с ним. Я не могу…

Фрайдей сияет, сверкая на меня ослепительно белыми зубами.

— Не волнуйся, дитя мое. Сама сяду рядом с тобой. И если этот парень даже подумает о том, чтобы доставить тебе неприятности, я не прочь пнуть его задницу, поверь мне.

Каллан

Я больше люблю виски, чем вино, но принести бутылку виски к Фрайдей было бы ужасной идеей. Она бы просто конфисковала его, стоило мне переступить порог. Никогда не видел, чтобы старушка пила что-нибудь, кроме крошечного стаканчика мятного ликера, и то не часто.

Но когда Корали возвращается на кухню, мне ужасно хочется выпить чего-нибудь покрепче. И говоря о крепости... определенная часть моего тела движется в этом направлении тревожно высокими темпами, и не думаю, что смогу что-то с этим поделать. Корали так чертовски красива. Она всегда необычно выглядела, когда мы были моложе. Я помню, как Даррен Уэзерс был совершенно сбит с толку, когда я сказал, что веду Корали на танцы для старшеклассников. Он спросил, почему ее, а не любую другую девушку, которую мог бы взять, и я сказал ему правду. Сказал, что она была самым очаровательным человеком, которого мне когда-либо посчастливилось увидеть. Он нахмурился, прищурившись, глядя на нее, склонив голову набок, и сказал, что так и думает, но каждому свое. Меня тянуло к ней, и отрицать это было невозможно. Сейчас, по прошествии стольких лет, она немного повзрослела, но на нее все равно приятно смотреть.

Ее зеленые глаза все такие же колдовские, как и всегда. Темное пятно в ее радужной оболочке, которое, как я сказал, похоже на шторм, бушующий на Юпитере, все еще там. Нижняя губа все еще немного полнее с одной стороны, чем с другой, хотя и не так заметна, как когда ей было пятнадцать.

Я не могу перестать пялиться на ее чертовы ключицы, когда она берет с плиты огромную кастрюлю с гумбо для Фрайдей и ставит на стол посреди кухни. Мне всегда нравились ее ключицы. Они были ярко выражены и чертовски чувствительны. Я покусывал их зубами, стараясь не кончить, как неопытный юнец, когда она стонала и извивалась подо мной.

Поднимаю глаза, и Корали хмуро смотрит на меня, очевидно, точно зная, о чем я думаю, смотря на изящную колонну ее шеи.

— Итак. Корали. Ты живешь в Лос-Анджелесе? Чем зарабатываешь на жизнь? — спрашивает Шейн.

— Я все еще художница, — говорит она отрывисто.

— Ну, конечно! Не могу поверить, что забыла об этом. Ты всегда была такой талантливой. Значит, выставляешь работы в галереях?

Тина даже не взглянула на меня с тех пор, как вошла в дом — определенно все еще злится из-за всей этой истории с шафером, — но она, кажется, слишком заинтересована в том, чтобы сосредоточить свое внимание на Корали.

Корали садится на единственное оставшееся место за столом — напротив меня. Она выглядит очень сердитой, когда бросает на Фрайдей не слишком дружелюбный взгляд. Старушка улыбается в ответ, делая вид, что не чувствует арктического холода, пробегающего по ее коже.

— Да, иногда, — говорит она. — Хотя обычно я продаю свои работы за комиссионные. Вещи обычно покупаются и оплачиваются еще до того, как я их начинаю.

Тина выглядит изумленной.

— Вау. Это невероятно. Ты, должно быть, очень востребована.

Корали неловко пожимает плечами. Ей всегда было трудно принимать комплименты по поводу ее работы. Похоже, это не изменилось.

— Ты должно быть встречаешься со многими известными людьми? — фонтанирует Тина.

Я знаю, что Шейн любит эту женщину, но у меня всегда была мечта, что однажды утром он проснется и решит, что влюбиться в Тину и жениться на ней было самой большой ошибкой в его жизни. Дерьмово, знаю. Вот такой я дерьмовый человек.

Корали накладывает себе на тарелку немного гумбо, не сводя глаз с еды.

— Нет. Почти никогда. Я работаю дома. У меня есть студия в задней части дома. Это... безмятежно. Мне так больше нравится.

Тина выглядит опустошенной.

— Какая жалость.

— Вообще-то мне почти ни с кем не приходится встречаться, — тихо говорит Корали. — И это меня вполне устраивает.

Корали вручает столовую ложку Тине, которая передает ее непосредственно Шейну, чтобы он мог кормить ее, как гребаного ребенка.

— Не думаю, что мне понравилось бы сидеть в комнате в одиночестве целый день, — говорит она. — Полагаю, твоя работа очень похожа на эту, не так ли, Каллан?

О. И вот, наконец, она заговорила со мной. Я одариваю ее натянутой, дерьмовой улыбкой.

— Нет. Я весь день окружен людьми. Парень, который приносит кофе. Парень, который отвечает на звонки. Парень, который меняет освещение. Визажисты и парикмахеры.

— Вообще-то я имела в виду съемки дикой природы. Как та, которая помешала тебе прийти на нашу свадьбу.

— О. Да. Полагаю, съемки природы могут быть довольно одинокими. — Я не выгляжу пристыженным, сожалеющим или даже слегка раскаивающемся. Если это то, чего она ждет, тогда она не на того напала.

Шейн сердито смотрит на жену, которая отказывается признать его молчаливую просьбу о вежливости и вместо этого грустно улыбается Корали.

— Прости, что мы не пригласили тебя на свадьбу, Корали. Мы просто понятия не имели, куда отправить приглашение. Мы спросили Каллана, но...

— Каллан не виноват, что мы не смогли послать ей приглашение на свадьбу, Ти, — говорит Шейн. — Давай просто пресечем это в зародыше прямо сейчас, хорошо? Прошло очень много времени с тех пор, как мы все вместе ели. Давай не будем все портить.

Откинувшись на спинку стула, Тина скрещивает руки на груди и, поджав губы, пристально смотрит на меня.

— А как насчет этого? Я не стану упоминать о том, что Каллан подвел тебя в самый последний момент, если он извинится. Искренне.

— Он уже это сделал.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Ну, он не извинился передо мной.

— Тина, я искренне сожалею, что вынужден был выполнять свои рабочие обязанности. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем присутствовать на вашей свадьбе. Фотографирование черепах, вылупившихся из яиц на пляже в Коста-Рике, и рядом не стоит с тем, как ты размазываешь свадебный торт по лицу этого бедного ублюдка.

— О, боже мой! Почему ты такой мудак? — Тина откидывается на спинку стула, и я вижу, что не только Шейн немного округлился в талии.

Я думаю упомянуть об этом, но потом ловлю взгляд Фрайдей и закрываю рот. Господи, эта женщина могла бы заморозить ад своим взглядом, если бы действительно захотела.

Прежде чем она может потребовать, чтобы я извинился перед Тиной в более искренней, менее саркастической манере, решаю, что, возможно, будет лучше сделать это самостоятельно.

— Окей. Ладно. Ты права, — говорю я ей. — Это было дерьмово, что я не пришел. Должен был подумать об этом. Мне действительно очень жаль. Полагаю, эти вещи более важны для людей, чем я думаю. Если вы, ребята, возобновите свои клятвы через десять лет, буду там как штык. Даю тебе слово.

Тина выглядит немного шокированной. Она, вероятно, не ожидала, что я не отреагирую на то, что она назвала меня мудаком, сдерживая свое поведение и давая ей то, что она хотела. Если чему-то и научился за последние десять лет, работая с очень взвинченными женщинами, так это тому, что гораздо лучше признавать свои ошибки и уступать их требованиям, чем воевать с ними. Как бы ужасно это ни звучало, мне все равно, если у Тины лопнет кровеносный сосуд, и она устроит мне ад. Но меня волнует Фрайдей. Я не хочу портить ей вечер, и она одобрительно кивает мне.

Следующие полчаса Тина и Шейн проводят за едой, задавая Корали один вопрос за другим. Действительно ли в Калифорнии каждый день солнечно? Видела ли она Ди Каприо в продуктовом магазине? Есть ли у нее парень?

Я чуть не давлюсь своим гумбо, когда она отвечает «да» на последний вопрос. Она молода и безумно красива, так что, конечно же, у нее есть парень. Меня не должно шокировать, что она с кем-то встречается, в конце концов, за эти годы я успел переспать с половиной женского населения Нью-Йорка. Наверное, просто никогда не ожидал, что мне придется услышать от нее самой, что она в отношениях с кем-то другим. Мне никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день сяду за один обеденный стол с ней и услышу ее рассказ о каком-то придурке по имени Бен.

Ненавижу имя Бен.

— Да. Он юрист. Работает в основном на общественных началах для города, — говорит Корали, засовывая ложку еды в рот. Она выглядит так, будто ее сейчас стошнит.

— Так круто! Значит, он много занимается благотворительностью? — воркует Тина.

Корали кивает.

Итак, этот придурок Бен — чертов святой, судя по всему. Он стабилен, делает добрые дела в обществе и помогает нуждающимся. Он уже заставляет меня хотеть ударить кого-нибудь. Я никогда не хочу с ним встречаться.

— Думаешь, что в конце концов ты выйдешь за него замуж? — спрашивает Тина.

Корали роняет ложку в тарелку, и та издает громкий звон. Гумбо разливается повсюду, по всей скатерти.

— Черт, мне так жаль. Фрайдей, сиди, я все уберу.

Но старушка уже встала и схватила мокрую тряпку из раковины.

— Все в порядке, дитя. Садись. Ответь на вопрос Тины.

— Конечно, нет, — говорю я. — Она не выйдет замуж за Бена.

Все оборачиваются и смотрят на меня. Шейн поднимает брови вверх. Фрайдей выглядит ошеломленной. Может быть, мне не следовало быть таким категоричным в своем заявлении, но это правда. Корали сжимает белую салфетку в руках, и я вижу панику в ее глазах.

— Почему бы мне не выйти замуж за Бена?

— Потому что. Двенадцать лет назад ты сказала, что никогда не выйдешь замуж. В то время ты казалась довольно непреклонной.

— Это было двенадцать лет назад, Каллан. Я ведь могла уже передумать, верно?

Я отрицательно качаю головой.

— Прости, но это невозможно.

— Ерунда. Почему это невозможно? Раньше я ненавидела майонез. Теперь не могу есть картошку без него.

— Это не одно и то же, и ты это знаешь.

Чувствую, как температура в комнате поднимается, приближаясь к точке кипения. Она просто не сможет этого сделать…

Корали отодвигает стул, откашливается и встает из-за стола.

— Я недостаточно хороша для того, чтобы выйти замуж? — спрашивает она. — Слишком сломлена? Слишком сумасшедшая? Тащу за собой слишком много багажа? Поэтому, Каллан?

— Нет, я не об этом говорю. Даже близко нет.

— Тогда что? Ты не можешь знать глубины моих отношений с моим парнем и не можешь утверждать, выйду ли я за него замуж.

Я наклоняюсь через стол.

— О, но я знаю. Мне это прекрасно известно. Ты могла бы сказать «да», если бы он спросил. Возможно, ты даже добралась до гребаной церкви в день своей свадьбы. Но ты не хуже меня знаешь, что в тот момент, когда ты пойдешь к алтарю, поймешь, что это неправильно. Что ты не должна этого делать. Потому что есть только один человек на этой планете, за которого ты должна выйти замуж, и это точно не Бен-добрый-самаритянин. Это я.

Дыши.

Дыши.

Дыши, черт возьми.

Я осторожно кладу ложку в миску, мои уши горят, как в огне. Чувствую, как мои вены и капилляры расширяются, открываясь шире для прилива крови, которая растекается по моим рукам и ногам, туловищу и голове. Черт, чувствую, что... я не чувствовал себя так уже много лет. Ни разу с тех пор, как был подростком, все еще боролся со своими буйными гормонами и безудержными эмоциями.

Шейн, Тина и Фрайдей... все трое сидят в абсолютной тишине, уставившись в свою еду. Корали нависает надо мной с другой стороны стола. Кажется, за последние несколько секунд она выросла на целый фут. Девушка смертельно неподвижна, застывшая, как грозная мраморная статуя Боудикки, которую я однажды видел в Лондонском музее, ее глаза сверкают огнем и серой, руки дрожат по бокам.

— Ты... ты не имеешь права так со мной разговаривать, Каллан. Ты... ты не имеешь права... говорить со мной о браке. Тебя вообще не должно быть здесь. Почему ты вернулся? Зачем? Чтобы мучить меня? Чтобы разбить мне сердце? Потому что, позволь сказать тебе... — Она хватает свою сумку и пытается перекинуть лямки через плечо. — Я не могу больше мучиться. И мое сердце не может больше разбиться. Обе задачи уже выполнены.

Я не могу смотреть, как она уходит. Мне надоело смотреть, как Корали стремительно уходит из моей жизни. Смотрю на картину на стене, сжимая челюсти, когда она шепчет извинения на ухо Фрайдей и целует ее в щеку. Продолжаю смотреть на картину, когда бормочет очень тихое прощание Шейну и Тине, и все еще смотрю на картину, когда выбегает из комнаты, входная дверь в дом хлопает пять секунд спустя.

На картине изображена Элджи, маленькая тявкающая собачонка, которая была у Фрайдей и которая, по-видимому, уже давно умерла. Она выглядит так, будто смеется надо мной с портрета маслом — маленькая засранка всегда любила Корали больше, чем меня.

Шейн прочищает горло, отправляя в рот еще одну ложку гумбо.

— Ну, — говорит он, не отрываясь от тушеного мяса. — Признаюсь, все прошло гораздо лучше, чем я ожидал.

Корали

С Днем рождения, чудик.

Прошлое

В первый раз, когда Каллан Кросс стучит в мою дверь, я не так напугана, как должна была бы. В течение последних шести месяцев он каждое утро провожал меня в школу, но при этом встречал достаточно далеко от моего дома, чтобы у отца не было никакой возможности увидеть нас вместе. Каждое утро он появляется рядом со мной, задыхаясь, ухмыляясь от уха до уха, с наушниками Walkman, запутавшимися вокруг шеи, на грани удушения, и каждое утро обязательно говорил мне, что я должна «перестать строить ему глазки», иначе он собирается поцеловать меня.

Я отрицаю, что строю глазки, но втайне хочу, чтобы Калан поцеловал меня. Мы даже не держались за руки, но мне кажется, а иногда и ему кажется, что мы больше, чем просто друзья.

Так что да. Сегодня утром все по-другому, потому что Каллан не догоняет меня на улице. Сегодня суббота, и он подходит к входной двери и вежливо стучит по ней, как будто это совершенно нормально и совсем не повод для беспокойства. В любой другой день его действия стали бы серьезной проблемой, но не сегодня. Сегодня особенный день. Я открываю дверь и вижу его во всем его великолепии в рваных джинсах и футболке, с убийственной улыбкой на лице и свертком, завернутым в синюю бумагу в руках.

— С Днем рождения, чудик, — говорит он мне.

Мое сердце, словно воздушный шарик, парит в груди.

— Сам ты чудик.

Я отступаю назад, чтобы впустить его в дом, и Каллан входит, даже не пытаясь скрыть свое любопытство, когда оглядывает коридор и гостиную справа от нас.

— Знаешь, — говорит он, протягивая мне сверток, — действительно хреново, что твой отец каждый год уезжает из города в твой день рождения, и это ужасно. Большинство родителей хотят остаться и отпраздновать рождение своих детей вместе с ними.

Я принимаю его подарок, стараясь не слишком сильно краснеть, когда наши пальцы соприкасаются.

— Очевидно, мой отец не такой, как все остальные.

На лице Каллана отражается непонимание.

— Да уж. Очевидно.

Странно, но в последнее время отец все чаще и чаще уезжает. И он не поднимал на меня руку так часто, как обычно. Это не значит, что он полностью оставил меня в покое, но мои синяки стали более редким явлением. Менее яркие в истории черно-синих и фиолетовых. Но я не хочу говорить о своем отце. Даже думать о нем не хочу. Не сегодня.

Я обхватываю пальцами сверток, ощущая внутри странные слои и формы.

— Мне открыть сейчас? — шепотом спрашиваю я.

— Ты просто обязана открыть его прямо сейчас. Я всю неделю представлял себе выражение твоего лица, когда ты увидишь, что там внутри. И должен получить свое удовлетворение. Даже настаиваю.

Оглядываюсь, прикусывая губу.

— Здесь? В коридоре?

Каллан поднимает брови.

— Нет. Наверху, в твоей спальне. Я хочу посмотреть, что ты за личность.

— Ты уже знаешь меня.

— Ошибаешься. Я смогу сказать это только тогда, когда увижу, плакаты каких групп висят у тебя на стенах.

Какая ирония, что он думает, будто мне позволено такое. Тем не менее киваю на широкую лестницу позади себя, жестом приглашая его следовать за мной. Мне нравится идея Каллана Кросса в моей комнате. Насвистывая, он следует за мной в спальню, и на его лице появляется смущение, а затем отчаяние когда он переступает порог.

— Господи, Корали. Я и не знал, что ты из династии строгих протестантов. Где черт возьми все твои вещи?

Я окидываю взглядом свою комнату, пытаясь представить, как он видит ее впервые: простые белые стены; простые белые простыни и пододеяльник; простой деревянный комод в дальнем конце комнаты; письменный стол, на котором аккуратно разложены мои школьные задания; крошечный пуфик, стоящий в конце кровати, которая когда-то принадлежала моей матери, расшитый птицами.

— Знаю, здесь очень просто и... скучно.

Каллан выглядит ошеломленным, когда поворачивается, рассматривая свое окружение.

— Для того, кто так хорошо рисует, этому место серьезно не хватает цвета.

— Знаю. Если бы это зависело от меня...

Каллан выдыхает, выталкивая воздух из легких в медленном, долгом вздохе.

— Точно. Малькольм. Он не позволяет тебе оформить все так, как ты хочешь?

Я отрицательно качаю головой.

— Он говорит, что, когда я уеду и поступлю в колледж, он никогда и не вспомнит, что я была здесь.

— Черт.

— Да.

Каллан подходит к окну и смотрит вниз, на небольшой участок крыши, где я иногда сплю.

— Она выдержит нас обоих? — спрашивает он.

— Возможно.

— Хорошо. — Он открывает раздвижное окно и вылезает, прежде чем я успеваю возразить. Усевшись по-индейски на крыше внизу, он поворачивается и улыбается мне через отверстие. — Тебе прекрасно видно мою спальню, — говорит он. — Ты что, шпионила за мной?

Уверена, что мое лицо приобретает ярко-красный оттенок.

— Нет! Зачем, во имя всего святого, мне это делать? — кричу я, вылезая из окна и садясь рядом с ним.

Наши коленные чашечки соприкасаются, не самое сексуальное место для соединения двух тел, но я получаю огромное удовольствие от этого. Иногда мы соприкасаемся локтями или предплечьями. Каллан иногда кладет руку мне на плечо, когда мы проходим по коридорам средней школы Порт-Ройала, и я уверена, что он совершенно не представляет, какое впечатление производит на меня.

— Это кажется комковатым, — говорю я, сжимая его подарок, пытаясь игнорировать давление между нашими коленями и давление, растущее в моих легких. — Что это?

— Ты привыкла к тому, что люди рассказывают, что купили для тебя, прежде чем откроешь свои подарки, мисс Тейлор? Потому что там, откуда я родом, люди обычно любят, чтобы это было сюрпризом.

Думаю, он пожалеет меня, если я расскажу о единственном подарке — нижнем белье, которое я получаю от своей тети каждое Рождество, поэтому не упоминаю об этом. Вместо этого показываю ему язык.

— Осторожнее, — советует он мне. — Я заполучу его на днях.

О боже. Целовать кого-то с языком — это странная идея, которая в прошлом всегда вызывала у меня отвращение. Но мыслей о моем языке во рту Каллана и его в моем… достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Головокружение настолько сильное, что я даже не могу смотреть на него прямо сейчас. Медленно провожу пальцем по краю оберточной бумаги, открывая пакет с одного конца. Затем методично открываю другие заклеенные участки бумаги и еще более аккуратно разворачиваю ее.

Внутри я нахожу книгу «Руководство художника по рисованию птиц. Том II». На обложке красивый цветной рисунок зяблика, запечатленного в полете, и я чувствую, как моя грудная клетка сжимается. Поверх книги лежат еще два трофея — металлическая жестянка с пятьюдесятью цветными карандашами, которые, по-видимому, превращаются в акварельную краску, когда их смачивают, и рядом с ней одноразовая камера «Кодак», помещенная в яркую желто-синюю коробку. Под книгой лежит огромный сверток материала. Я сразу же узнаю в нем миткаль.

— Это... это невероятно, — вздыхаю я.

— Я не смог найти первый том, — говорит Каллан, указывая на книгу и почесывая затылок. — Искал повсюду, но оказалось, что они прекратили тираж или что-то в этом роде. Не беспокойся. Женщина в магазине сказала, что не имеет никакого значения с какой книги ты начнешь. И еще я подумал, что ты уже очень хорошо рисуешь птиц, так что...

Мне хочется разрыдаться. Это нормальная реакция, когда кто-то дарит тебе подарок? Понятия не имею, но делаю все возможное, чтобы предотвратить слезы, когда листаю страницы, становясь все более и более взволнованной с каждой новой иллюстрацией и инструкцией.

— И материал. Знаю, что это не лучший вариант для рисования, но подумал, если растянуть его на холст, он может выглядеть в деревенском стиле или что-то в этом роде.

Несколько недель назад я сказала Каллану, что мой отец отказался покупать мне материалы для работы, потому что считал это пустой тратой денег. Когда я набралась храбрости и осмелилась попросить у него несколько полотен, он так сильно ткнул меня локтем в ребра, что целую неделю было больно дышать. Удивительно, что Каллан заплатил за все эти замечательные вещи для меня. Удивительно, что он вспомнил.

— Если бы ты была птицей, то какой бы хотела быть? — тихо спрашивает Каллан.

Он вдруг кажется ближе, как будто тянется ко мне. Его рука касается моей, посылая теплые, безумные иглы, стреляющие вверх по моей шее и вниз по спине.

— Даже не знаю. Наверное... наверное, я хотела бы быть сиалией (прим. перев.: голубая сиалия — певчая птица семейства дроздовых. Ее так же называют лазурной или синей птицей. У некоторых народов синяя птица издавна служит символом счастья, удачи и любви.), — говорю я, глядя на страницу книги. — Они мои любимые. У нас здесь, в Южной Каролине, полно синих птиц. Они очень... — Слова застревают у меня в горле, когда Каллан кладет подбородок на мое обнаженное плечо, заглядывая мне через плечо. Его дыхание скользит по моей руке, и мои чувства наполняются его близостью, теплом и запахом.

— Красивые? — заканчивает Каллан за меня. — Ты ведь знаешь, что я считаю тебя очень красивой?

Я закрываю глаза.

— Я… не…

— Ты очень красивая. И если ты говоришь, что хочешь быть синей птицей, то я бы очень хотел, чтобы ты была моей синей птицей.

В атмосфере Земли, кажется, не хватает кислорода, когда я неоднократно пытаюсь заполнить мои легкие. Вдох, выдох, вдох, выдох — независимо от того, насколько сильно пытаюсь расширить диафрагму, кажется, не могу перевести дыхание.

— Корали? Черт. Не хотел тебя расстраивать. Скажи мне, если веду себя как придурок. Боже, веду себя как гребаный мудак, да? Я просто подумал... — Он откидывается назад, выпрямляясь, наши тела больше не соприкасаются, и меня охватывает страх.

Я начинаю говорить, хотя понятия не имею, что именно хочу сказать.

— Нет. Нет, ты не ведешь себя как придурок. Я просто не... я не совсем...

— Я тебе не нравлюсь?

— Ты мне определенно нравишься, Каллан Кросс, — шепчу я.

Такое чувство, что целую вечность ждала, чтобы произнести эти слова, хотя никогда не думала, что у меня хватит смелости их выплюнуть. Теперь они так легко выскальзывают из моего рта, словно шелк с кончика языка, без смущения или страха. Чувствую, как Каллан напрягается рядом со мной.

— Ты мне тоже очень нравишься, Корали Тейлор.

— Думаю, это хорошо.

Каллан делает паузу, а затем говорит:

— Я тоже так думаю.

Я могу слышать улыбку в его голосе. Он звучит так, как звучит, когда счастлив, а не так, как звучит, когда дразнится и дурачится. Нет, обычно его голос звучит мягко и нежно только тогда, когда он говорит о чем-то, что для него что-то значит, а это случается нечасто. Мне кажется очень странным, что Каллан говорит о нас, обо мне и о нем таким тоном.

Мы оба сидим и впитываем в себя несколько фраз, с которыми только что расстались, пока, в конце концов, Каллан не говорит:

— Так что ты предлагаешь нам делать с этой взаимной симпатией друг к другу?

Набираюсь храбрости, чтобы посмотреть на него, поворачиваю голову в сторону, и мной овладевает немедленное и сильное желание снова отвести взгляд. Каллан только что сказал, что я красивая, но это он похож на картину Микеланджело. Это из-за него девочки в школе замирают в коридорах, хихикают и строят глазки. Почти невыносимо, что он так близко ко мне и смотрит на меня так, будто хочет притянуть в свои объятия и держать там вечно.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Я не собираюсь тебя целовать.

Меня захлестывает волна стыда. Выгляжу так, будто хотела этого? Боже.

— Нет, нет. Конечно, нет. Это было бы...

— Это было бы потрясающе. Корали, конечно, я собираюсь поцеловать тебя в конце концов. Просто мне кажется, что сейчас не тот момент, когда это должно произойти. Понимаешь?

Медленно киваю. Со всеми этими разговорами о том, что он мне нравится, а я нравлюсь ему, было бы немного наигранно, если бы мы сразу кинулись сосать лица друг друга.

— Да. В другой раз. Сейчас слишком много давления.

— Именно. Как насчет того, чтобы вместо этого обсудить вот это? — спрашивает он, одаривая меня широкой улыбкой, когда протягивает руку и берет одноразовый фотоаппарат «Кодак» с книги, лежащей у меня на коленях.

— Как раз собиралась спросить об этом. Фотография — твое увлечение, а не мое. Наверное, она случайно оказалась в моем подарке ко дню рождения? — Я беру у него камеру и подношу к лицу, чтобы через видоискатель увидеть его крошечную, искаженную версию.

Нечеткая версия Каллана качает головой.

— Нет, это было сделано намеренно. Да, фотография — мой конек, но… — Он поднимает указательный палец. — Надеялся, что тебе это тоже понравится. Я вроде как думал, что, может быть, ты примешь участие в небольшом испытании вместе со мной?

Я опускаю камеру и хмуро смотрю на него.

— Каком испытании?

— В лучшем из них. Таком, где ты — это ты, а я — это я, и увидим, сможем ли мы друг другу помочь. Сколько кадров на этой камере, Корали?

Я смотрю вниз и проверяю маленькое окошко в верхней части корпуса камеры.

— Тридцать один.

— Отлично. Изначально их было тридцать два, но я израсходовал один, прежде чем отдать тебе твой подарок.

— Серьезно? Сжульничал? И что ты сфотографировал?

— В конце месяца я покажу тебе, как проявить пленку, и это будет сюрприз, — ухмыляется он, кончик языка торчит между зубами. — Остальные кадры для тебя. Я подумал, может быть, в течение месяца ты могла бы каждый день делать новую фотографию, и я мог бы сделать то же самое, а затем в конце месяца мы могли бы сравнить все, что мы видели.

Я осторожно кручу камеру в руках, не уверенная в том, что именно он от меня хочет.

— Даже не знаю, Кэл. Я же видела твои фотографии. Они прекрасны. Я не разбираюсь в этих вещах. Уверена, что любая фотография, которую сделала бы, выглядела бы ужасно.

— Неправда. В любом случае, дело не в том, кто лучше сфотографирует. Речь идет о вещах, которые ты видишь в течение дня, и которые так или иначе влияют на тебя. То, что заставляет тебя что-то чувствовать. То, что трогает тебя. Я хочу знать все это. И... хочу поделиться этим с тобой.

Каллан смотрит на свои руки. Я никогда не видела его неуверенным в себе, как таковом, но парень выглядит так, как будто сейчас немного растерян. Есть много факторов, которые могли привести меня к смелости. Может быть, тот факт, что сейчас знаю, что он заботится обо мне, и это знание избавило от некоторой паники внутри меня, а может, это как-то связано с тем, что сегодня мой день рождения, и отец ушел на рыбалку, но в любом случае это происходит. Я храбро протягиваю ему руку. Каллан расплывается в улыбке, глядя на мою ладонь, а затем медленно поднимает свою руку и кладет ее в мою.

— И что скажешь? — говорит он, втягивая нижнюю губу в рот. На его левой щеке появляется глубокая ямочка, когда он пытается подавить улыбку. — Ты в игре?

Я колеблюсь лишь секунду.

— Конечно. Похоже, это будет весело.

Каллан кивает, все еще пытаясь скрыть тот факт, что он вот-вот засияет. Но не может скрыть удовольствия в своих глазах.

— Ненавижу это говорить, но мне скоро надо идти. Мама сказала, что она плохо себя чувствовала. Ей нужно, чтобы я выполнил для нее кое-какие поручения. Когда вернется твой отец?

— Наверное, не раньше позднего вечера.

— Хорошо. И... моя мама, она вроде как спросила, не хочешь ли ты прийти к нам на ужин. Она сказала, что хочет встретиться с тобой. — Каллан выглядит таким смущенным, говоря это.

Я иногда видела, как миссис Кросс рано утром уходит на работу в своей униформе. Она напевает, забирая счета и почту из почтового ящика в конце подъездной дорожки, продолжает напевать, садясь в свой побитый «Форд» и уезжая. Она высокая и стройная, темноволосая, как Каллан. У них одинаковые высокие скулы и горделивый лоб. Она очень красивая женщина. Кажется, словно вокруг нее сияет солнечный свет, так же когда-то вокруг моей мамы. Мои нервы снова взвинчены. Встреча с матерью Каллана звучит мило, но в то же время очень пугающе. Что, если она меня возненавидит? Что, если она подумает, что я слишком сломлена, чтобы встречаться с ее сыном?

— Нет причин так волноваться, — говорит Каллан, медленно потирая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Я знаю, что большинство парней моего возраста ненавидят своих родителей, но моя мама довольно крутая. Она просто потрясающая.

Забавно, как ему удается развеять мои страхи всего несколькими словами.

— Тогда ладно. Это было бы здорово, — говорю ему.

Провожаю Каллана вниз по лестнице, все еще прижимая к груди книгу, которую он мне подарил, и чувствую, словно плыву. Это прекрасное чувство. Каллан обнимает меня у входной двери, и мой пульс бешено ускоряется. Мы и раньше обнимались — время от времени коротко прижимались друг к другу на прощание, — но теперь наши тела сливаются, соединяются и остаются связанными. Каллан руками сжимает меня, его ладони покоятся на моей пояснице, и глубоко и медленно дышит в изгиб моей шеи. На сегодняшний день я живу уже шестнадцать лет, и эта небольшая коллекция секунд — безусловно, самый волнующий момент из всех секунд, минут, часов и дней моего короткого существования. Пока Каллан держит меня, мое лицо прижато к его груди, мое ухо прижато к эху его сердцебиения, я не волнуюсь. Не думаю ни о своем отце, ни о том, как мне выжить завтра, или на следующей неделе, или в следующем месяце. Я просто здесь, в его объятиях, и это прекрасно.

Перемещаясь, Каллан откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Так долго моей ежедневной целью было дистанцироваться от своего тела, быть вне его, где-то еще, чтобы наблюдать со стороны за болью и унижением, которые оно должно вынести. Но только не сейчас. Это первый раз, когда мое тело ощущается, как подарок, и я хочу быть в нем, слитая и запечатанная внутри моей кожи и костей, чтобы могла владеть этим моментом, когда Каллан смотрит на меня сверху вниз, как будто он только что выиграл в лотерею.

Медленно, дюйм за дюймом, он наклоняется, его глаза сверкают чем-то похожим на нервы и предвкушение. Часть меня знает, что Каллан собирается поцеловать меня, но мой мозг повторяет его слова с крыши — что он не собирался этого делать. Еще нет. И только когда его губы скользят по моим, едва касаясь моего рта, понимаю, что это действительно происходит. Я видела много детей, целующихся в коридорах средней школы, но понятия не имела, что это будет так. Как будто время остановилось, и душа начинает петь. Я падаю, таю, горю и лечу — все сразу. Целую его в ответ, открывая рот, ошеломленная силой чувств, которые испытываю к нему, когда он обхватывает мое лицо одной рукой. Его пальцы, едва касаясь, проводят мягкую линию под моим ухом, останавливаясь на затылке, и каждый волос на моем теле встает дыбом.

Я льну к нему, и Каллан выдыхает через нос, когда осторожно, нежно пробует меня своим языком.

— Каллан Кросс, немедленно отпусти эту девочку, слышишь?

Каллан отпускает меня, как будто я внезапно вспыхнула, делая гигантский шаг назад, с ужасом на лице. Через его плечо я вижу, как Фрайдей врывается в ворота переднего двора с желтым зонтиком в оборках, зажатым в правой руке. Она выглядит так, будто собирается совершить убийство. Элджи рвется по тропинке, лает и рычит, скаля зубы на Каллана.

— О, нет. Прости, я забыла, что она собиралась приготовить мне завтрак на день рождения.

Я прикрываю рот рукой, стараясь не рассмеяться, в то время как Фрайдей направляется прямиком к очень испуганному Каллану.

— Что это на вас двух дураков нашло? — спрашивает она, шлепая меня зонтиком. — Ты не можешь вот так прелюбодействовать на пороге, чтобы весь мир видел. Тем более в субботу, так близко к чертовому дню отдохновения. Клянусь, мне следовало бы свернуть вам обе шеи, — она улыбается в своей обычной сварливой манере, и я знаю, что на самом деле она не рассердилась.

— Простите, миссис Бошан. Хотя вряд ли мы прелюбодействовали, — говорит Каллан.

— С того места, где я стояла, все выглядело именно так. И не называй меня миссис Бошан. Я никогда не была замужем. У тебя сахарная вата вместо мозгов, мальчик? Зови меня Фрайдей или вообще никак.

Вряд ли это первый раз, когда Каллан встречается с Фрайдей — они живут через дорогу друг от друга, и в таком городе, как Порт-Ройал, это почти делает вас семьей — но, очевидно, первый раз, когда он был пойман целующимся с девушкой. Каллан не очень хорошо с этим справляется.

— Прости, Фрайдей. Мне, наверное, пора идти.

— Я тоже так считаю. — Фрайдей кладет руку на широкое бедро и хмуро смотрит на него. Когда Каллан не двигается, она издает недовольный рычащий звук и проскальзывает мимо меня в дом, держа зонтик в одной руке и сетчатый пакет с продуктами в другой. — Не задерживайтесь надолго, мисс, — говорит она мне. Позвав за собой Элджи, исчезает.

Как только она уходит, Каллан начинает смеяться.

— Черт. Это было совсем не так, как я планировал.

— Знаю. Она... что-то с чем-то.

— Мм, хм. — Каллан вздыхает и делает шаг ко мне. Он берет меня за руку и слегка сжимает ее. — Мне действительно нужно идти. Увидимся позже за ужином? — Я киваю, и он нежно целует меня в лоб, прямо между глаз. — С Днем рождения, Синяя птица.

Корали

Капитуляция.

Настоящее

Я пытаюсь дозвониться до Бена, но телефон занят. С кем, черт возьми, он разговаривает в десять тридцать вечера во вторник? Мать Бена иногда звонит ему поздно, но только по средам и субботам, и даже она не может болтать больше часа, пока у нее не кончаются слова. Когда набираю ему снова в полночь, линия все еще занята.

Беспокойно расхаживаю по своему гостиничному номеру, кровь бурлит, как кипящий котел. У Каллана действительно нет права так со мной разговаривать. Мы больше не близки и не были в течение очень долгого времени. Даже если бы мы оставались на связи и время от времени разговаривали, ему все равно было бы крайне неуместно говорить, что он единственный мужчина, за которого я должна выйти замуж. О чем, черт возьми, Каллан думал? Просто выпалить такое на глазах у всех? Безумие. Чистое, абсолютное гребаное безумие.

Я звоню на стойку регистрации и заказываю бутылку Pinot grigio. Женщина за стойкой говорит, что пришлет одну прямо сейчас, и что лицензия отеля заканчивается ровно в двенадцать, так что не смогу сделать никаких дальнейших заказов. Я передумываю и прошу принести две бутылки Pinot grigio. Она не выглядит счастливой, но говорит, что скоро доставит. Когда приносят охлажденное вино, я сажусь на пол в ванной, рядом с душем, и пью. Пью, пока одна из бутылок не пустеет, и изо всех сил пытаюсь открыть завинчивающуюся крышку на второй. Классика.

Мой сотовый звонит в час ночи. Голос Бена звучит напряженно и нервно.

— Привет, Кора. Что происходит? Пытаюсь дозвониться до тебя уже два дня. Я был очень расстроен.

— Прости. Я просто ужасно провожу здесь время. У меня было так много дел, и мне приходилось иметь дело с... людьми. — Я овладела искусством казаться трезвой, даже когда это не так.

Мой голос звучит совершенно нормально, когда говорю в трубку. Однако то же самое нельзя сказать о Бене.

— Отлично. Я… могу... тебенужна... нужнапомощь? — Когда он пьет, то всегда связывает свои слова воедино. Хотя странно, что он не спит и так пьян в будний день. Этот человек всегда сводит потребление алкоголя до двух бокалов вина за ужином, когда должен быть на работе на следующее утро.

— Нет, ты ничем не можешь помочь, — говорю я ему. — Ты что, пил?

— Ммм, всего пару кружек пива... с ребятами после работы.

Бен никогда не пьет с ребятами с работы. И неоднократно говорил, что они все пьяные идиоты, и какого черта он будет тусоваться с ними после рабочего дня? Подозрение зудит в глубине моего сознания, но я предпочитаю игнорировать его.

— Ладно. Тогда, может быть, тебе лучше лечь в постель? Ты же знаешь, как плохо бывает с похмелья, если не выспишься. — Мое собственное похмелье, наверняка, будет эпическим, но завтра мне нечего делать, кроме как сдать эти бумаги в морг.

— Да, ты права. Спокойнойночи, Кора. Люблю тебя.

— Ммм. Тебе тоже.

Вешаю трубку и в миллионный раз слышу голос Бена: «Кора, ты снова не сказала это. Ты не сказала, что любишь меня. Да что с ним такое?»

Я трижды говорила ему, что люблю его, и каждый раз это была ложь.

Мне так и не удалось забыть Каллана. Даже близко нет. За ужином, когда он сказал, что я никогда не выйду замуж, он был прав. Могу обманывать себя, думая, что это то, что мне нужно, чтобы двигаться вперед в жизни, но в глубине души я бы знала. Знала, что поступаю неправильно, потому что, как бы ни старалась, мне не удалось разлюбить Каллана. В моем сердце не было места ни для кого другого, потому что этот ублюдок владел мной с самого первого дня. Даже не пытаясь, и с целой страной, разделяющей нас, Каллан оказывал мощную и ужасающую власть надо мной, которую я не смогла поколебать. Хуже того, даже не пыталась от нее избавиться. Так долго позволяла ей властвовать надо мной и губить меня. С моей стороны было самонадеянно верить, что я ничего не могу с этим поделать, хотя на самом деле могла бы сделать многое.

Могла бы пойти к нему. Получить какое-то завершение. Могла бы говорить о своих отношениях с ним во время терапии вместо того, чтобы категорически отказываться каждый раз, когда речь заходила о нем. Могла бы попытаться полюбить кого-нибудь другого. Или, по крайней мере, постараться изо всех сил.

Конечно, есть и другие причины, по которым не могу его отпустить. Темные, ужасные, мучительные причины, о которых он даже не догадывается. Я скрывала их от него, и пока он сидел на восточном побережье все эти годы, накручивая себя из-за той дурацкой фотографии, я сидела на западном побережье, изнемогая от чего-то гораздо худшего. Но я не смогла ему сказать тогда, и уж точно не скажу сейчас. К чему это приведет? Абсолютно ни к чему хорошему.

Я планирую выпить вторую бутылку вина и лечь спать.

На середине второй бутылки планирую положить остатки в мини-холодильник, позвонить Каллану и наорать на него. Несмотря на то, как сильно хотела ее сжечь, я сохранила ту модную визитную карточку, которую он положил под дворник «Порше», так что у меня есть его номер. Могу это сделать. У меня есть так много причин, за которые я могла бы выплеснуть на него.

Остатки вина так и не попадают в холодильник. Допиваю бутылку, размышляя над вопросом, есть ли у меня проблемы с алкоголем. Дома, в Лос-Анджелесе, могу выпить несколько бокалов за ужином, но не каждый вечер. Раз или два в неделю. Нет, не думаю, что у меня есть проблемы с алкоголем. У меня проблемы с Порт-Ройалем, с Калланом, с моим покойным отцом, с призраками, с воспоминаниями и с болью, поджидающей меня на каждом шагу. Алкоголь — это временный механизм преодоления, точно так же, как заставить себя блевать по дороге в аэропорт.

Когда смываю размазанную тушь с лица, понимаю, что не могу полагаться на алкоголь или возрождение моего расстройства пищевого поведения, чтобы справиться с этой ситуацией. Это должно прекратиться. Было бы легко слишком сильно опереться на эти костыли, и тогда где я окажусь? В реабилитационном центре? Бен организует вмешательство для меня, потому что я не могу съесть никакой твердой пищи, не заставляя себя выблевать ее обратно? Ему бы это не понравилось. Как и мне. К черту это. Я боролась на протяжении многих лет терапии. Уже дважды была в кризисе и больше никогда не хочу возвращаться в это темное место. Я уже все это пережила.

Если бы только Каллан остался в Нью-Йорке. Разобраться с отцовскими распоряжениями было бы нелегко, но думаю, что справилась бы. Наверное, была бы в состоянии пройти через фарс похорон и службы, не ломая и не разрушая все в поле зрения. Может быть. Но когда он здесь, все становится в десять раз сложнее. Чувствую, что с каждой секундой злюсь все больше и больше, когда понимаю, что его появление здесь на самом деле было самым эгоистичным, коварным, жестоким поступком, который он когда-либо мог сделать со мной.

Я явно не в своем уме, когда беру телефон и звоню на стойку регистрации, чтобы вызвать такси. Позвонить Каллану и устроить ему взбучку — этого недостаточно. Мне нужно встретиться с ним лицом к лицу, чтобы он мог видеть выражение моих глаз, когда все ему выскажу. Мне нужно смотреть ему прямо в глаза, умоляя вернуться домой в Нью-Йорк.

Консьерж говорит, что они позвонят, когда приедет такси, но я слишком взвинчена, чтобы ждать в своей комнате. Накидываю куртку, хотя на улице, наверное, жарче, чем в аду, и спускаюсь в главный вестибюль, чтобы дождаться машину. Через пятнадцать минут ко главному входу подкатывает бело-голубое такси, и я сажусь в него, даже не потрудившись проверить, мое ли оно вообще. Даю водителю адрес и устраиваюсь на заднее сиденье, уставившись невидящим взглядом в окно. Кажется, водитель спрашивает меня о чем-то, но, когда я не отвечаю, он в молчании проделывает остаток пути через город.

Выйдя у дома Каллана, расплачиваюсь с ним двадцаткой и велю оставить сдачу себе. Чувствую себя отвратительно внутри, когда спешу по дорожке к входной двери, изо всех сил стараясь не смотреть на здание справа от меня. Мой старый дом с таким же успехом мог бы быть домом ужасов из Амитивилля (прим. перев.: фильм «Ужас Амитивилля» о доме с призраками). Не могу смотреть на него без паники и желания убежать от него далеко и быстро. Даже просто находясь рядом с ним, покрываюсь холодным потом от ужаса.

В доме Каллана не горит свет. Стучу в парадную дверь, используя ладонь для максимального удара, и звук глухого грохота разносится по спящему району. Такими темпами разбужу Фрайдей так же, как и всех остальных на улице, но мне все равно. Буду тарабанить в дверь, пока Каллан не проснется и не впустит меня, и мне все равно, кого еще разбужу.

В спальне наверху, через три дома от меня, загорается свет, но на втором этаже дома Каллана он упрямо остается выключенным.

— Пошел ты, Кросс, — шиплю я, хлопая по двери еще сильнее.

Никаких огней. Тишина. Вообще никакого движения внутри. Делаю шаг назад и осматриваю дом, кипя от злости. Хорошо. Он не хочет открывать эту чертову дверь? Без проблем. Так или иначе я попаду внутрь, и тогда у него не будет другого выбора, кроме как иметь дело со мной.

Огибая дом, опускаю голову и отворачиваюсь налево, все еще отказываясь смотреть на дом по соседству. Пытаюсь найти камень на клочке земли рядом с домом Каллана — голом клочке земли, который когда-то был полон цветов и прекрасных вечнозеленых кустарников, которыми Джо когда-то так гордилась. И, конечно же, прямо там, где он всегда был, замечаю большой черный камень с металлическим синим блеском — вулканит, совершенно неуместный в цветочной клумбе в Южной Каролине. Поднимаю камень, уже готовая запустить его в окно нижнего этажа, если понадобится, но когда прищуриваюсь в темноте, то вижу ту же связку ключей, которую Каллан всегда держал там для меня. Теперь они заржавели, металлическая петля, к которой прикреплены ключи, покрыта грязью, но они точно такие же.

При виде их впадаю в панику. О, черт. Может быть, мне не стоит этого делать? Может не стоит бегать среди ночи и вламываться в чужие дома? Меня могут арестовать за это. Есть все шансы, что Каллан захочет выдвинуть обвинение к тому времени, как я вытащу его из постели и начну угрожать физической расправой.

На секунду обдумываю перспективу посидеть в общей тюремной камере в участке шерифа Мейсон, а затем прихожу к выводу, что это будет стоить того, если мне удастся убедить Каллана, и он уйдет. Использую ключи, втыкая самый тонкий в замок на входной двери с такой силой, что металл сопротивляется, дверь распахивается, скрипя точно так же, как это было в детстве. Странно, что все остается по-прежнему, когда так много всего изменилось.

— Каллан! — кричу я в темноту.

Вхожу в дом, не останавливаясь, чтобы подумать, чтобы подготовиться к нападению на мои чувства, и запах этого места ударяет в меня, как удар в живот. Не старый, не сырой, не затхлый, и даже не такой, каким дом пах давным-давно. Сейчас здесь пахнет Калланом. В дальнем конце коридора старые напольные дедушкины часы, которые так любила Джо, накрыты белой простыней. После робкого осмотра первого этажа вижу, что каждый предмет мебели в этом месте также покрыт пыльными простынями. Но Каллана нигде не видно.

Бегу вверх по лестнице на второй этаж, немного колеблясь теперь, когда знаю, что он совсем недавно был здесь. Дверь в старую комнату Джо закрыта. Но дверь в ванную приоткрыта. Лунный свет льется в крошечное окошко, отбрасывая длинные серебристые лучи на шкафчик и раковину, где одинокая голубая зубная щетка лежит на боку рядом с дорожным тюбиком зубной пасты.

Я просто стою и смотрю на него. Где-то в Нью-Йорке остальные вещи Каллана аккуратно сложены в шкафы и ящики. Его книги аккуратно расставлены на полках. Пластинки, как и всегда, разложены в алфавитном порядке рядом с древним проигрывателем. Ботинки, вероятно, в беспорядке валяются под кроватью, как и всегда. Мое сердце внезапно становится тяжелым, слишком тяжелым, чтобы биться дальше. Однажды, в другой реальности, моя зубная щетка должна была бы стоять рядом с его зубной щеткой. Мои туфли были бы в беспорядке вместе с его под кроватью. Мы говорили об этом. На самом деле мечтали. В наших головах создали эту исключительную далекую совместную жизнь, и она была удивительной. Конечно, были бы ссоры и разногласия. Их было бы много, но сладкие моменты, когда мы любили друг друга и делали жизнь друг друга лучше, просто ради радости сделать другого человека счастливым — это моменты, ради которых мы бы жили.

Пока стою там, все еще глядя на его дурацкую зубную щетку, вспоминая все, что мы когда-то говорили, понимаю, что чувствую себя ограбленной. Эта жизнь была отнята у меня, и жизнь, которой живу сейчас, настолько далека от моих мечтаний, что даже не признаю ее чем-то, что когда-либо действительно хотела для себя. Вхожу в ванную, беру зубную щетку Каллана и бросаю ее в унитаз. Она отказывается исчезать, когда смываю воду, поэтому просто оставляю ее там, не заботясь о том, что он найдет ее в какой-то момент и узнает, насколько мелочной я была.

Прежде чем открыть дверь в спальню Каллана, набираюсь храбрости. Видеть его полностью одетым и спорить с ним за обеденным столом — это одно, но видеть его полуголым и спящим, уязвимым — это совсем другое. Не знаю, достаточно ли сильна, чтобы справиться с противоречивыми эмоциями, которые вызовет такое видение.

В любом случае, как оказалось, собрать себя в кулак было бессмысленной задачей. Когда вхожу в комнату, затаив дыхание, сразу замечаю, что его кровать застелена, а его самого там нет. Его нет дома? Сейчас половина третьего ночи, и это будний день. Насколько могу судить, он уже давно здесь не живет, так где же он, черт возьми? Напивается в каком-нибудь ночном баре с девушкой?

Ненавижу то, что это первая мысль, которую выдает мой разум. Каллан — очень сексуальный мужчина. Всегда был таким, и нет никаких сомнений, что таким и остался. Удивительно, что до сих пор я даже не задумывалась о том, что у него может быть девушка в Нью-Йорке. Его сегодняшняя речь о браке была определенно хорошим показателем того, что он не вовлечен ни во что серьезное в данный момент, но, несмотря на это, вполне может быть, что какая-то симпатичная маленькая хипстерская девушка в очках в черной оправе ожидает его в Трайбеке, или Бруклин-Хайтс, или в любом другом перспективном районе, в котором тот поселился.

Она, вероятно, писательница или что-то в этом роде. Возможно, ведет блог.

У меня такое чувство, будто проглотила толченое стекло. Пытаюсь подавить это чувство, когда вхожу во владения Каллана и шагаю по половицам, осматривая вещи и позволяя воспоминаниям возвращаться в мой разум по частям: плакат «Nevermind» на стене, который я повесила после того, как Каллан случайно пробил дыру в гипсокартоне; пробковая доска, полная корешков от билетов в кино и на концерты. Боже. Так много фильмов мы ходили смотреть вместе: «Бойцовский клуб», «Властелин колец», «10 причин моей ненависти», «Зеленая миля». Мы даже не были достаточно взрослыми, чтобы видеть большинство из них в то время, но Шейн работал в театре Village 8 и тайком впускал нас после небольшого подкупа.

Не могу поверить, что он сохранил те же простыни. Выцветшие и застиранные, они скорее серые, чем голубые, но все те же. Чувствую себя так, будто только что накачалась наркотиками, и я Алиса, падающая в давно потерянную кроличью нору, которая раньше была мне так знакома, но теперь кажется странной и чужой. По идее, мне стоило бы попытаться выбраться из этой проклятой дыры, но я этого не делаю. Свободно падаю, даже не заботясь, теряясь в дыму и зеркалах пыльных воспоминаний, которые обрушиваются на меня.

Сажусь на край кровати Каллана, переполненная любовью и болью, которые когда-то существовали между нами в этой комнате. Некоторые из самых важных моментов моего подросткового возраста произошли именно здесь. Другие происходили по соседству, в моей собственной спальне. Один из них произошел в подвале моего отца.

Я доблестно боролась, чтобы убедить себя, что пребывание здесь, в Порт-Ройале, теперь не более чем неудобство для моей жизни, но правда в том, что я так напугана и травмирована, оказавшись здесь, что едва могу дышать. Даже не осознаю, что делаю, когда ложусь на матрас, сбрасываю туфли, сворачиваясь калачиком в позе эмбриона, прижимая колени к груди.

Я вдруг так устала. Кости ощущаются тяжелыми внутри моего тела, тянут меня вниз в матрас, отказываясь позволить мне двигаться. Лежать — это худшая идея, которая приходила мне в голову за долгое время, но не могу собраться с силами, чтобы даже волноваться об этом. Каллан флиртует с девушкой в баре или сидит на скамейке, разговаривая со своей девушкой-блогером в очках в черной оправе по мобильному телефону, и я ничего не могу с этим поделать. И не хочу ничего с этим делать.

Черт бы его побрал. К черту Каллана за то, что он вернулся сюда. К черту его за то, что причиняет мне боль, за то, что любит меня, и выглядит так чертовски идеально, и за то, что заставляет меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать.

И к черту меня за то, что чувствую это.

Каллан

У меня такое чувство, будто мой мозг замариновали в спирте. Фрайдей не была впечатлена моим поведением за ужином, но опять же не думаю, что она была впечатлена кем-то из нас. После ухода Корали, женщина выругалась себе под нос, встала и наполнила пластиковые контейнеры гумбо.

— Вот. Возьмите это. На дорожку, — сказала она мне, сунув в руки емкость, а затем еще одну, побольше, в руки Шейна. — Если вы не способны вести вежливый разговор в моем доме, то не возвращайтесь, пока не овладеете искусством светского этикета.

Затем она бесцеремонно выгнала меня, Шейна и Тину на тротуар, хмыкая на нас, когда захлопнула входную дверь, и это было последнее, что мы видели от нее. С тех пор прошло пять часов. И эти пять часов были заполнены Тиной, кричащей на меня за то, что я такой мудак, Шейном, запихивающим Тину в свою машину и говорящим ей ехать домой, а затем Шейн и я напиваемся в хлам в каком-то новом, модном баре, полном детей, которых здесь не было, когда я уезжал из города в последний раз.

— Ты уверен, что хочешь сейчас домой? — спрашиваю, тыча Шейна в живот своим контейнером с холодным гумбо. Мы стоим в конце подъездной дорожки к моему дому, покачиваясь, как вялые стебли кукурузы. — Ты пьяный. Тина убьет тебя.

— Тина меня не убьет. Она... — Он икает. — Она убьет тебя, когда увидит в следующий раз. Она прекрасно понимает, что я не виноват. Она говорит, что тебе нельзя доверять.

— Хм. Ну, ты уж прости меня, если я не буду гореть желанием тусоваться с твоей женой до того момента, как покину этот городишко.

— Я все понимаю. — Шейн отрыгивает, ударяя себя в грудь сжатым кулаком. — На твоем месте тоже не стал бы этого делать. Итак. Что ты собираешься делать с...? — Шейн кивает головой в сторону соседнего дома и шевелит бровями. — Ну, ты знаешь, с Корали Тейлор, и этим ее «никогда больше со мной не разговаривай»?

— Она не говорила, чтобы я больше никогда с ней не разговаривал.

— В этом не было необходимости. Это было чертовски очевидно, Кэл. Она скорее воткнет себе в глаза раскаленную кочергу, чем еще раз поболтает с тобой, судя по выражению ее лица, когда она убегала от тебя к чертовой матери.

Он прав, и я ненавижу это. Боже, у меня чертовски щиплет глаза. Я так пьян и так устал, и чудовищность этого дня все время грозит поставить меня на колени. Если позволю эмоциям взять верх, то разобью всю мебель в доме, как только переступлю порог, а я этого не хочу. Не хочу злиться и впадать в ярость только потому, что встреча с Корали впервые за долгое время прошла не так, как надеялся. Все прошло именно так, как я и ожидал, и это...

Она злится на меня. Она в ярости. Публикация этой фотографии была настоящим идиотским шагом с моей стороны.

— Тебе лучше вернуться к своей беременной жене, прежде чем она пошлет поисковую группу, требуя моей крови, — говорю я, хлопая Шейна по руке.

Он притягивает меня к себе, тычет костяшкой указательного пальца мне в ребра, а потом уходит по улице, тихо смеясь себе под нос.

Подойдя к входной двери, обнаруживаю, что она приоткрыта на дюйм.

Какого черта? Прожив так долго в Нью-Йорке, я не совершаю ошибки, оставляя входную дверь открытой. У меня настоящий пунктик по поводу безопасности, что делает тот факт, что эта дверь не заперта, крайне необычным. И тревожным.

Когда я был ребенком, то играл в бейсбол, просто для удовольствия. Обычно брал одну из маминых сумок для покупок в дальний конец сада и собирал все яблоки, упавшие с деревьев, а потом мы с папой стояли на узкой лодочной пристани в конце нашего двора. Он подбрасывал яблоки в воздух, а я бил по ним бейсбольной битой, издавая обрывки смеха, когда размягченные плоды взрывались каждый раз, когда кедровое дерево касалось их. Река, протекающая через Порт-Ройал, извиваясь за домами на нашей улице, была вся усеяна кусочками яблок, и у папы было такое выражение лица, как будто он считал себя величайшим отцом на этой гребаной планете. Воздух был полон сахара и солнечного света, и я бы подумал, что, может быть, он все-таки не уйдет. Не оставит нас.

Но он ушел. Я больше никогда не выбивал яблоки в реку, хотя бейсбольную биту сохранил. Как единственный мужчина в доме, знал, что должен защищать свою маму, поэтому держал биту спрятанной в узкой щели между входной дверью и книжным шкафом в прихожей, где она все еще собирает пыль.

Тянусь к ней, обхватывая пальцами истертую веками древесину, вглядываясь в чернильную черноту расфокусированными глазами. Ни хрена не видно. Я чертовски пьян, и как бы ни старался, не могу приспособить свое зрение, чтобы видеть в темноте. Однако включение света может оказаться роковым решением. Если кто-то прячется там, ожидая, когда пройду мимо, чтобы они могли разбить лампу о мою голову, последнее, что мне нужно, это помочь им, показав, где именно нахожусь.

Боже. Почему именно сегодня мне приходиться разбираться со взломом? Утром я буду в бешенстве и с похмелья. Тогда, наверное, был бы готов к бою. Сейчас же чувствую, что вот-вот отключусь у подножия лестницы.

Мне удается поставить одну ногу перед другой, когда обхожу нижний уровень дома, ища злоумышленников. Тот, кто вломился сюда, либо очень ловок и молчалив, как ниндзя, либо его здесь нет. Во всех комнатах пусто.

Значит, на втором этаже. Стараюсь не шуметь, поднимаясь на цыпочках по лестнице, но старое дерево скрипит с каждым шагом. Окно ванной комнаты по-прежнему плотно закрыто. Я начинаю подозревать, что ветер каким-то образом открыл входную дверь (очень маловероятно), но затем вижу свою зубную щетку в унитазе, и знаю, что кто-то точно тут был. Кто-то с извращенным чувством юмора.

Придурки.

Поднимаю биту высоко над головой, готовясь напасть на любого, кто окажется в моей спальне, но когда пинком открываю дверь, то сразу же узнаю маленького, свернувшегося калачиком человека посреди моей кровати. Я уже много раз находил ее вот так, когда мы были подростками.

Зубная щетка в унитазе теперь имеет смысл.

Я наделал достаточно шума, чтобы разбудить мертвеца, когда только распахнул дверь, и все же Корали спит, не подозревая, что последние десять минут рыскаю по дому, как умалишенный. Опускаю биту, чувствуя, как напряжение, еще секунду назад кипевшее в моих венах, тает, сменяясь странным чувством пустоты.

Корали лежит на моей кровати. Почему? Какого хрена она лежит на моей кровати? Она накричала на меня за ужином, выбежала из дома, как будто я воплощение дьявола, и ей не терпелось сбежать от меня. А теперь она вошла в мой дом, забралась на мою кровать и заснула, как будто это самая нормальная вещь в мире? Бывали времена в Нью-Йорке, или Камбодже, или Исландии, или еще где-нибудь в мире, когда я возвращался в свою постель и жалел, что не открыл дверь и не нашел ее вот так.

Однажды снимал в Зимбабве для статьи в журнале «Тайм». У меня был самый ужасный гребаный день, когда меня держали под дулом пистолета, пока машину журналиста Карла грабили, а потом подожгли. Нам с Карлом пришлось стоять на обочине грязной дороги и смотреть, как горит наше единственное транспортное средство. Мы держали рот на замке. Я и глазом не моргнул, когда нападавшие сорвали с моей шеи фотоаппарат и принялись передавать его по кругу, осторожно поднося видоискатель к лицам, словно ожидали увидеть через стекло какие-то волшебные вещи. В некоторых странах камеру разбили бы о землю, но только не в Африке. В Африке все чего-то стоит. Я знал, что смогу выкупить свой «Кэнон» обратно на местном рынке через пару дней, если буду держать язык за зубами. Нам с Карлом пришлось пройти восемнадцать миль обратно в наш базовый лагерь по невыносимой жаре. К тому времени, когда мы вернулись в обветшалый отель, в котором нас поселили, я был слишком измучен и несчастен, чтобы даже войти в свой номер.

Знал, что ее не может быть там. Знал, что это невозможно, и все же какая-то часть меня надеялась, что найду ее в своей постели. Не хотел входить в дверь и осознавать, что я один, все еще без нее, и поэтому простоял в коридоре три часа, прижавшись лбом к облупившейся краске, пытаясь дышать сквозь боль.

Здесь и сейчас, вернувшись в Порт-Ройал, я никак не могу переварить образ Корали, наконец-то уснувшей на моей кровати. Делаю шаг к ней, и до меня доходит, насколько я чертовски пьян. Дерьмо. Хочу разбудить ее. Поговорить с ней. Выяснить, что привело ее сюда. Должно быть, случилось что-то действительно дерьмовое, раз она пробралась в этот дом, так близко к жилищу ее отца по соседству. Но не могу разбудить ее, когда нахожусь в таком состоянии. Это только разозлит ее. Беру угол одеяла на своей кровати, накрываю ее, а затем выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

Мне нужен гигантский чан кофе. И немедленно. Я не могу все испортить. Если она проснется, рассердится на меня и сбежит, это будет в последний раз. Уверен.

Корали

Мне снится, что я тону. Когда просыпаюсь, хватаю ртом воздух, цепляясь за тяжелые одеяла, которые лежат на мне, а Каллан сидит в старом кресле-качалке своей матери рядом с кроватью, наблюдая за мной. На его лице суровое выражение, а на коленях бейсбольная бита. Он перекатывает ее туда-сюда, вверх-вниз по бедрам.

— Раньше ты спала крепко, — шепчет он. — Все было очень хреново, но ты крепко спала.

Пустой кофейник стоит на ночном столике рядом с моей головой. Мое сердце начинает выпрыгивать из груди, когда я вижу кружку рядом с ним, стоящую на потрепанном экземпляре «Уловка-22». Хорошо помню эту кружку. Я купила ее для Каллана, когда нам было по шестнадцать, сразу после того, как его матери поставили диагноз лимфома Ходжкина. Я даже смотреть не могу на нее.

— Знаешь, я тоже имею полное право злиться на тебя, — мягко говорит Каллан.

Он выглядит усталым. Темно-красная рубашка, которую он надел на ужин в доме Фрайдей — кажется, целую вечность назад, — расстегнута, и под ней виднеется простая белая футболка. Под глазами — темные круги, а щетина стала гуще, чем была за обедом. Я хочу выползти из кровати прямо в его объятия.

Вместо этого шепчу:

— Что? — Мой голос хриплый ото сна.

— Ты, — говорит он. — Я сидел здесь, смотрел на тебя, и это было чертовски напряженно, Корали. — Он качает головой, отводя взгляд. У меня такое чувство, что Кэл впервые отвел его с тех пор, как нашел меня здесь, в своем доме, в своей постели. — Уже очень долгое время я думал о том, чтобы сказать тебе, чтобы ты меня простила. Обдумывал все аргументы, которые мог бы использовать, чтобы убедить тебя, что не заслуживаю того, что ты бросила меня.

Не чувствую себя готовой встать, но должна это сделать. Я сейчас в невыгодном положении, лежа, поэтому сажусь, морщась, когда в голове начинает стучать.

— И? Что ты придумал? — спрашиваю его.

Он пожимает плечами.

— Мой план всегда сводился к обильным извинениям. Думал, что просто буду извиняться, пока ты действительно не почувствуешь это, действительно не поверишь, что имею это в виду. Я бы предложил пройти по раскаленным углям. Сделать все, чтобы загладить ту боль, которую тебе причинил.

— Но? — Здесь определенно есть «но». Я слышу это в его голосе.

Каллан берет свою кружку и выпивает остатки кофе. И судя по его кислому лицу, догадываюсь, что напиток уже давно остыл.

— Но потом, — говорит он, — я сидел здесь и смотрел, как ты ворочаешься во сне, и кое-что понял. Я понял, что тоже имею полное право злиться на тебя. Ты солгала мне, Корали.

Жар заливает мое лицо. Я чувствую себя дерьмово из-за выпитого накануне. Но не похмелье является причиной спазмов в желудке и головной боли. Это паника, страх и стыд.

— Что ты имеешь в виду?

Каллан наклоняется вперед, подперев рукой подбородок.

— Ты солгала мне. В течение двух лет ты лгала и говорила, что получала травмы случайно, занимаясь чертовым спортом. Я был твоим парнем, Корали. Ты сказала, что любишь меня. Поклялась, что ничто и никогда не встанет между нами. Сказала, что ты моя. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Я, бл*дь, не могу с этим смириться. Когда он здесь, смотрит на меня так пристально, разговаривает со мной таким образом, говорит такие слова, это возвращает слишком много воспоминаний. Это причиняет мне такую боль, какой я уже давно не испытывала.

— Понимаю, — говорю я ему. — Это значит, что мы были глупыми детьми. У нас никогда бы ничего не получилось, Каллан. В какой-то момент мы бы все равно расстались.

— Чушь собачья, — говорит он так спокойно, небрежно, как будто просит передать соль или что-то в этом роде. — У нас бы все получилось. Мы никогда не были просто глупыми детьми, Корали. Когда Шекспир писал «Ромео и Джульетту», он даже близко не описал то, что было между нами. Ты же знаешь, что я прав, — он тяжело вздыхает. — Нет, это значит, что ты была моей ответственностью. Я был твоим парнем. Парнем, который должен был присматривать за тобой и заботиться о тебе, а ты не дала мне ни единого гребаного шанса. Ты лгала, говорила, что все в порядке. Говорила, что твой отец хорошо обращался с тобой, чрезмерно опекая, конечно, но не делая ничего плохого. Когда все это время он манипулировал тобой и причинял боль в тех местах, где никто... — Он давится словами. — Никто никогда не увидит. Я должен был убить его за то, что он сделал с тобой. Должен был, бл*дь, разорвать его на куски и защитить тебя, но ты отняла у меня эту возможность.

Огонь пронзает меня, дикий и неудержимый. Мне хочется вскочить с кровати и влепить ему пощечину. Как он посмел наседать на меня за то, что случилось со мной? Это я пострадала. Я та, кто страдал в тишине. Единственная, кто жил со страхом, паникой и кошмарами.

— Я спасла тебя от этого, — шиплю в ответ. — Не сказала тебе, чтобы ты не волновался. Не хотела...

Резко останавливаюсь, когда вижу, что по лицу Каллана катится слеза. Я совершенно ошеломлена. Каллан сердито вытирает слезу со щеки тыльной стороной ладони и хмурится.

— Ты не имела права. Ты заставила меня почувствовать себя никчемным. Меня не нужно было спасать от правды, Корали. Мне нужно было знать, что с тобой все в порядке, а это было не так. В сущности, это моя вина. — Он встает, потирая лицо руками. — Как бы то ни было, мне очень жаль. Прости, что продал твою фотографию. Прости, что не видел правды, когда она была прямо перед моим носом. Я был так поглощен заботой о маме, что, возможно, не видел все так ясно тогда. Но никогда не притворяйся, что то, что было между нами было не по-настоящему, Корали. Никогда не притворяйся, что то, что мы чувствовали, не было долголетнем, всепоглощающем, мощным чувством, потому что знаю, что ты все еще чувствуешь это, черт возьми.

— Каким образом? Как, черт возьми, ты можешь знать это обо мне, Каллан? — Я едва могу говорить.

Мне хочется кричать на него, колотить кулаками по его груди, но у меня нет сил. Меня охватывает боль, и на глаза наворачиваются слезы. Я ругаю их, не хочу казаться слабой, но этот момент уже давно наступил. С таким же успехом могла бы попытаться повернуть вспять пески времени.

— Потому что! — Каллан хватает коробку со стола и бросает ее на кровать. Крышка соскальзывает, и внутри стопки фотографии, где мы вместе, держимся за руки, целуемся, где я сплю, смеюсь, высовываю язык... так много фотографий. — Иногда я просыпаюсь и не могу дышать, Корали. Так же, как и ты. Иду по улице и вижу тебя повсюду. Так же, как ты видишь меня. Занимаюсь сексом с какой-то женщиной, с которой только что познакомился, и это твой рот чувствую на своем, твои руки чувствую на своем теле, твой голос слышу, выкрикивающий мое гребаное имя. Ты не можешь сказать мне, что не представляешь меня внутри себя каждый раз, когда занимаешься сексом с кем-то другим, Корали. Ты просто не можешь, потому что я знаю, что это неправда. — Он расхаживает взад и вперед, приглаживая руками волосы, не моргая, уставившись в пол перед собой.

Если я скажу, что он прав, это будет все равно что признаться самой себе в чем-то окончательном и ужасном. Признаться, что никогда не забуду его, где бы ни была и с кем бы ни была. Он всегда будет мне нужен. Я не готова к этому.

— Это не... неправда, Каллан. Мне жаль.

Каллан перестает расхаживать по комнате и поворачивается ко мне. Похоже он расстроен.

— Опять же, — говорит он. — Это чушь собачья.

— Мы уже не в старшей школе, Кэл.

— Я полностью отдаю себе в этом отчет.

— Тогда ты не можешь просто назвать это чушью.

— Могу. Если ты не любишь меня, Корали, какого хрена ты здесь делаешь? Зачем ты пришла в мой дом и забралась в мою гребаную постель, зная, что я найду тебя здесь?

Откидываю одеяло и вскакиваю, чтобы встать с ним лицом к лицу.

— Я пришла сюда, чтобы попросить тебя уехать, ясно? Не хочу, чтобы ты был здесь. Ты мне здесь не нужен. Ты…

Он подходит ближе, так что его грудь прижимается вплотную к моей.

— Я что? — рычит он.

— Ты все усложняешь. Это тяжелее, чем должно быть!

Каллан вздыхает и слегка наклоняет голову. Он намного выше меня. Так было всегда. Но сейчас он кажется больше, каким-то более внушительным. Я чувствую, что Кэл мог бы без труда поглотить меня, если бы действительно захотел.

— Ты делаешь это сама, Корали Тейлор, — шепчет он. — Бороться всегда тяжело. И злиться очень тяжело. Ненавидеть себя и меня тоже тяжело. И знаешь что? Лгать самой себе тоже трудно, потому что ты знаешь правду так же хорошо, как и я. Отказ признаться в этом самой себе, должно быть, самая трудная вещь из всех.

— Пошел ты, Каллан. — Я хлопаю ладонями по его груди, пытаясь оттолкнуть, но он хватает меня за запястья. — Отпусти меня.

Он медленно качает головой из стороны в сторону.

— Я уже однажды совершил эту ошибку, Синяя птица. Больше нет.

— И что, ты собираешься делать? Похитить меня? Приковать к своей чертовой кровати и заставить любить тебя? — Снова пытаюсь вырваться, но он крепко держит меня. Если бы кто-то другой удерживал меня вот так, я бы сейчас превратилась в кричащую фурию. Пинала бы его коленями по яйцам и искала что-нибудь острое, чтобы ударить.

— Прекрати, — рявкает Каллан. — Хватит. Если бы ты действительно не хотела быть здесь, ты бы вообще не пришла. И ты знала еще до того, как переступила порог дома, что я никуда не уйду. Ты же не могла всерьез подумать, что я уйду. Значит, ты просто хотела меня.

— Ты бредишь! О боже, ты действительно сошел с ума. Я не хочу тебя. — Не могу поверить, что он вообще так думает. Должно быть, он пристрастился к наркотикам в Нью-Йорке и сейчас находится под кайфом, чтобы даже подумать об этом.

Каллан смотрит на меня сверху вниз, его глаза сверкают яростью и чем-то еще более пугающим.

— Тогда почему все твое тело дрожит прямо сейчас? Почему чувствую, как твое сердце колотится в груди? И не говори мне, что это потому, что ты злишься. Хватит врать!

Я смотрю на себя и вижу, что он прав. Каллан все еще держит меня за запястья, но уже почти не давит. Мои руки дрожат, как сумасшедшие, вместе с ними и ноги, и все остальное тоже. Я чувствую, что не могу перевести дыхание.

— Скажи мне, что ты чувствуешь. Прямо сейчас. Что ты чувствуешь, Корали?

— Я… я просто... — Даже не могу нормально думать. Это действительно несправедливо с его стороны-так поступать со мной. — Я не хочу…

— Знаю, что ты не хочешь этого делать. Я не идиот. Но мне надоело чувствовать себя дерьмом, ясно? И мне надоело гадать, где бы мы оба оказались, если бы просто сдались и стали уязвимыми всего на пять гребаных секунд. Так что признай это. Просто скажи мне, что ты чувствуешь.

Я обдумываю идею пнуть его коленом по яйцам. Представляю, как приятно будет ощутить быстрое движение вверх, когда Каллан камнем рухнет на пол своей спальни. Только когда представляю себе это, то совсем не чувствую удовлетворения. Это кажется неоправданным и безрассудным, не говоря уже о бессмысленности. С тех пор как покинула Порт-Ройал, мое сердце ожесточилось, я стала сильной, справляясь со всем, что происходило здесь, и это было моей единственной целью. У меня не было времени ни на что другое. Прямо сейчас я теряю контроль. Каллан толкает шаровой таран к высокой кирпичной стене, которую так долго возводила, и кажется, что она вот-вот рухнет.

— Я чувствую себя... потерянной, — шепчу я. — Мне больно. Мне очень больно.

Смотрю в лицо человеку, который уже давно украл мое сердце, и знаю без тени сомнения, что все еще безгранично люблю его. Это ужасное осознание, которое я так долго отрицала. Выражение лица Каллана одновременно свирепое, покровительственное и собственническое. Как он может чувствовать себя так после стольких лет? Как он может все еще хотеть любить меня? Или даже быть рядом со мной после всего, через что мы оба прошли?

— Мне тоже больно, — тихо говорит он. — Но у тебя есть способность остановить эту боль, Синяя птица. Так же, как я могу забрать твою боль. Всю до последней капли. И не успокоюсь, пока прошлое не умрет и не будет похоронено, и ты не будешь счастлива, если позволишь мне. Пожалуйста... пожалуйста, просто позволь мне.

Будь я сейчас хоть немного в здравом уме, то бы сказала «нет» и выскочила из дома, прежде чем он успел бы меня остановить. Это было бы самым безопасным и разумным решением для меня. И все же не хочу этого делать. Мне так надоело стараться изо всех сил. И так устала бороться против всех своих желаний и стремлений. Мне так надоело притворяться, что не теряю голову от этого человека, и мне так чертовски надоело быть без него. Медленно, наполненная ужасом и облегчением, позволяю своему телу упасть на него. Уткнувшись лбом в его широкую грудь, испускаю глубокий вздох, который, казалось, исходит из самых глубин моей души.

— Я не знаю, как это сделать, — шепчу я. — Уже нет.

И снова почти закрываюсь в себе, когда Каллан отпускает мои запястья. Он медленно обхватывает мое лицо ладонями, но не заставляет меня смотреть на него. Лишь позволяет мне прильнуть к нему, и тепло его рук успокаивает меня, возвращая во многие другие места и времена, где он делал то же самое. Я почти чувствую, как любовь изливается из него в мое тело, и мне кажется, что не заслуживаю этой передышки.

— Это просто. — Кожа на моем виске горит там, где Каллан прижимается губами. Он касается меня, когда говорит тихо и нежно: — Просто отпусти. Перестань бороться. Перестань так усердно стараться ненавидеть меня. Ненавидеть меня — это безопасно, я знаю, но любить меня было бы намного лучше. Как может что-то ужасное исходить от чего-то столь прекрасного? То, как я люблю тебя, кажется мне прекрасным, Синяя птица. Это не пугает меня, не злит меня и не заставляет чувствовать себя обманутым. Любовь к тебе — это лишь часть того, что делает меня тем, кто я есть. Я понял это в тот момент, когда встретил тебя, и ты тоже.

Закрываю глаза. Он говорит это так легко, как будто быть с ним было бы так же просто, как дышать, но как это может быть? Мне нужно сказать ему, что должна уйти. Мне нужно сказать, что действительно хочу, чтобы он покинул Порт-Ройал, ради меня. Но как это сделать? Впервые за много лет чувствую себя дома. Крошечные электрические искры паники кусают меня, когда просто думаю о том, что он меня отпускает.

— Я скоро поцелую тебя, Синяя птица, — шепчет Каллан мне в волосы. — И если ты не остановишь меня, то прикоснусь к тебе. Я собираюсь снять с тебя одежду и поцеловать каждый дюйм твоего тела. Хочу чувствовать, как ты таешь для меня. Хочу почувствовать, как твое тело поет для меня. Я не собираюсь тебя тр*хать. Даже оставлю всю свою одежду, если тебе от этого станет легче. Мне просто нужно обнять тебя и почувствовать твою кожу под моими руками.

— Не думаю, что…

— А сейчас я тебя поцелую.

Каллан медленно наклоняется, поднимая мое лицо к своему, давая мне время вывернуться и отодвинуться, но я в ловушке, приклеенная к одному месту, неспособная управлять своим телом, неспособная сделать что-либо, кроме как стоять очень тихо, когда он опускает свой рот к моему. Чувствую себя ошеломленной. Бездыханной. Опьяненной. Чувствую так много эмоций одновременно, все они бурлят во мне, требуя внимания. Но все превращается в фоновый шум, когда он слегка касается губами моих. Каллан вырос и стал настоящим мужчиной. Он выше, шире в плечах, мускулистее, чем был раньше, и все же вкус у него тот же. Каллан целует меня все с той же яростной интенсивностью, которая заставляла мои пальцы поджиматься.

Хочется плакать.

Мне так долго этого не хватало. Когда он двигает своим ртом над моим, его полные губы оказывают самое восхитительное давление, и я подавляю рыдание, пытаясь не развалиться на части. Каллан мягко фыркает, обнимая меня и прижимая к себе.

Это так странно. Я перестала хотеть этого. Думала, что это никогда не повторится. Это нереально, что он обнимает меня прямо сейчас, целует меня, заставляет чувствовать себя так, когда думала, что никогда больше его не увижу. Каллан сдерживает свое слово и медленно начинает снимать с меня одежду. Моя рубашка идет первой. Помогая ему раздеть меня, кажется, подбадриваю его, но опять же едва ли могу попытаться остановить его, когда ткань скользит через мою голову.

Каллан издает глубокий гортанный стон, откидывается назад, впиваясь взглядом в мое тело. Еще ни один мужчина не смотрел на меня так. Были времена, когда я чувствовала себя невидимой, особенно с Беном. Кажется, он вообще меня не видел. Прямо сейчас взгляд Каллана пожирает меня, как будто я самый экзотический деликатес, известный человеку, и он не может насытиться.

— Черт, Корали. Ты мне нужна голой. Прямо, бл*дь, сейчас.

Он хватает меня, его руки работают быстро, когда расстегивает мои джинсы и тянет их вниз по моим ногам, почти поднимая меня, чтобы можно было стащить материал с моего тела. Я уже в нижнем белье, стою неподвижно, как только могу, и гадаю, что же, черт возьми, он собирается делать дальше. Неужели он на самом деле собирается сорвать с меня лифчик и трусики так же, как и всю остальную одежду? Тот Каллан, которого я знала раньше, так бы и сделал, но он бы немного стеснялся этого. Этот Каллан для меня в новинку, полная загадка. Он мужчина. Он не выглядит неуверенным или испуганным. Каллан неистовый и опьяняющий, сводящий меня с ума, даже не прикасаясь ко мне должным образом. Достаточно того, как он смотрит на меня сверху вниз. Господи, этот взгляд в его глазах равносилен преступлению. Ни одна женщина не смогла бы устоять перед ним. Он — чистый, грубый секс. Я нахожусь в очень невыгодном положении. Я все еще так зла на него, что чувствую, как злость кипит внутри меня, где-то на заднем плане, но черт возьми, это едва заметно за оглушительным ревом моей потребности.

Каллан зацепляет пальцами бретельки моего лифчика, наблюдая за мной немигающим взглядом темных бездонных глаз. Он проводит руками по моим плечам, под лямками, по лопаткам, пока не добирается до защелки сзади. Я перестаю дышать. Он часами расстегивал застежку на моем лифчике, считая это забавным, особенно если мы были в школе. Теперь он уже не теребит ее. Она открывается при первом же прикосновении, едва сопротивляясь ему. Моя грудь высвобождается, лифчик соскальзывает, и Каллан снимает его с моего тела.

— Черт возьми, Корали. Ты еще красивее, чем я помню. — Его голос звучит напряженно, чуть громче шепота, но я слышу его желание, хриплое и тяжелое.

— Я все такая же, — говорю ему. — Не изменилась.

Покачав головой, Каллан осторожно дотрагивается до моих сосков. Он мягко сжимает их, отчего у меня перехватывает дыхание.

— И ты, и я — мы оба изменились. Уже не те люди, какими были раньше, Синяя птица.

Не знаю, прав он или нет. Не знаю, к лучшему это или к худшему. Все, что я знаю прямо сейчас, это то, что мое тело все еще помнит его, все еще узнает и хочет его так, как никого другого. Он наклоняется и берет мой сосок в рот, поглаживая языком напряженную плоть, и у меня кружится голова.

— Черт, Каллан. Я... — Не знаю, что и сказать. Нет. Это ложь. Я хочу его. Хочу его так чертовски сильно, но не знаю, как попросить его об этом. Он сказал, что не собирается меня тр*хать. Сказал, что оставит свою одежду, а все, что хочу прямо сейчас, это почувствовать его кожу на своей, почувствовать, как он скользит в меня, когда он держит меня в своих объятиях и говорит, что любит меня.

— Что, Синяя птица? Скажи мне, чего ты хочешь. Скажите мне. — Каллан проводит руками по моему телу и обхватывает мою задницу, сжимая. Он рывком притягивает меня к себе, и я чувствую, как его эрекция прижимается ко мне, зажатая между нашими телами. Он стонет, глубоко дыша через нос, и я испускаю свой собственный стон из глубины горла.

— Я не хочу... я ничего не хочу. Я просто…

— Твой рот говорит одно, а тело — совсем другое, Корали. И я планирую слушать тело.

Каллан разворачивает меня и хватает за бедра, приподнимая. Я задыхаюсь, когда он хватает мои трусики и стягивает их вниз, с силой поднимая мои ноги, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Теперь я обнажена, беззащитна. Каллан проводит руками по моей спине, бедрам и ягодицам. Чувствую себя такой уязвимой. Разрываюсь между двумя полярными крайностями: дать ему пощечину, схватить свою одежду и убежать отсюда, или запрыгнуть на него, тр*хать до потери сознания, позволить делать со мной все, что захочет.

Обдумываю, какой из этих вариантов действий мне следует выбрать, когда Каллан принимает решение за меня. Я мокрая, возбужденная и взволнованная, а Каллан делает все в сто раз хуже, когда осторожно, медленно вводит в меня палец. Я теряю всякую способность мыслить здраво. На самом деле, мой мозг вообще перестает работать.

— Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы это был мой член, Корали. Скажи мне, и я буду знать, что ты лжешь. Чувствую, как ты возбуждена. Чувствую, как сильно ты этого хочешь. — Он просовывает еще один палец в мою киску, и больше ничего не могу с собой поделать. Мое тело действует само по себе, я раскачиваюсь, трусь о его руку.

— Так я и думал. — Каллан внезапно замолкает, прекращая всякое общение. Только что он был так близко, как только мог, касался меня, был внутри меня. А в следующую секунду он просто... исчез. Я всхлипываю, моя спина выгибается, кожа покрывается мурашками. — Все, что тебе нужно сделать, сказать это, Синяя птица. Все, что нужно сделать, попросить об этом. Я дам тебе свой член. Дам тебе все, что нужно, и даже больше. Знаю, как о тебе позаботиться. Ты мне доверяешь?

Странный вопрос: доверяю ли я ему? Мы так долго не виделись. Я его почти не знаю. И все же, знаю его. Я знаю его на уровне, который превосходит дружбу или даже семью. Он часть меня, и поэтому, конечно, доверяю. Хотя не должна, это небезопасно.

— Корали. Скажи мне. Я ни хрена не играю. Скажи.

— Ладно. Отлично! Я хочу тебя. Я чертовски сильно хочу тебя, ясно? — Не могу поверить, что он заставил меня признаться в этом. Чувствую себя слабой и сильной одновременно.

Каллан рычит, как дикий зверь, когда хватает меня. Его грубые руки тянут меня назад. На мгновение отпускает меня, и я оборачиваюсь. Он стягивает рубашку через голову, и меня внезапно переполняет адреналин. Я действительно делаю это. Это действительно должно произойти. Каллан Кросс собирается тр*хнуть меня. Он сбрасывает джинсы и боксеры, одновременно стягивая их вниз, а потом оказывается голым. Каллан обнажен и стоит передо мной, сжимая ладонью свой член, рыча себе под нос. Он великолепен.

— Ложись на спину и раздвинь ноги, Синяя птица, — приказывает он. Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, но все равно делаю это. Каллан стоит надо мной, изучая каждый дюйм моего тела, с самым напряженным выражением на лице. Он качает головой, уголок его рта приподнимается в ухмылке. — Ты сейчас кончишь так сильно, — говорит он мне. — Ты даже не представляешь.

И он мне это доказывает. Каллан больше не трогает мою киску, а нависает надо мной, все еще качая головой, а потом вонзается в меня. Он чувствуется таким огромным, таким твердым и жестким. У меня такое чувство, будто из меня вышибло дух. Каллан обнажает зубы, стискивая их вместе, и медленно начинает входить и выходить из меня. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него, когда он ускоряется, тр*хая меня сильнее. Ни один из нас долго не протянет, это точно.

Каллан шипит и ругается, когда впиваюсь ногтями ему в спину. Вскоре я задыхаюсь, едва держа себя в руках, а Каллан дрожит. Он облизывает и кусает мою шею, сильно посасывая, сжимая мою грудь, пока вколачивается в меня. Наши тела идеально подходят друг к другу. Мне кажется, что мой клитор горит, когда Каллан трется своим тазом о мой, вызывая потрясающее трение…

— Черт, Каллан. Я собираюсь кончить. Я сейчас… — Речь становится невозможной.

Выгибаю спину над матрасом, и Каллан чертыхается. Он прижимается своим лбом к моему, его взгляд впивается в мои, челюсти сжаты, когда он тр*хает меня еще сильнее. Я распадаюсь на части, мое зрение затуманивается, когда мой оргазм проносится сквозь меня. Задыхаюсь, кричу его имя и умоляю не отпускать меня.

— Никогда не отпущу тебя, Синяя птица, — шепчет он мне в волосы. — Не волнуйся. Я никуда не уйду.

Каллан

Фрайдей.

Настоящее

Когда просыпаюсь, ее уже нет рядом, и я ненавижу это. Отвратительная мелодия моего мобильного телефона взрывается на полную громкость. Лицо Рей приветствует меня на экране, когда проверяю номер звонящего. Бог знает, когда она прикрепила эту фотографию к своему номеру в моих контактах, но у нее то же самое блаженное лицо, которое бывает всегда, когда я тр*хаю ее. Ее голова наклонена набок, губы слегка приоткрыты, волосы веером рассыпаны вокруг ее головы на подушке. Я бы не удивился, если бы она тр*хала себя вибратором, когда делала снимок.

Отвечаю на звонок, потому что знаю Рей. Если не отвечу сейчас, она будет взрывать мой телефон каждые пять минут до конца дня, пока я не сделаю этого.

— Что случилось? — спрашиваю в трубку, поглаживая свой член.

Я не тверд, но мой член пульсирует, как ублюдок. Прошлая ночь была сумасшедшей. Я уже очень, очень давно никого не тр*хал с такой интенсивностью. И вполне ожидаю, что Корали будет испытывать трудности с ходьбой, где бы она ни была.

— Привет, красавчик. Просто решила проверить, когда ты вернешься домой. По-моему, я оставила свои трусики у тебя на днях.

— Ты всегда оставляешь свое нижнее белье у меня дома.

— Знаю. Но эти мои любимые, я хочу их вернуть.

Стону, протирая глаза. Часы на прикроватном столике показывают час дня. Солнце уже всходило, когда мы с Корали закончили наше увлекательное занятие. Я определенно не чувствую, что достаточно выспался.

— Рей... я не знаю, что тебе сказать. Ты можешь попросить швейцара впустить тебя, если действительно хочешь их вернуть. В противном случае, буду дома через неделю или около того. — Практически слышу, как она дуется на другом конце провода.

— Но что хорошего в том, что меня впустят? Если швейцар впустит меня, тебя там не будет, чтобы меня тр*хнуть.

— Пусть швейцар тебя тр*хнет. Уверен, что он будет более чем счастлив сделать это.

— Хм. — Рей делает паузу, как будто рассматривает это как вариант. Скорее всего, так оно и есть. — Тогда ладно, Кросс. Увидимся, когда вернешься домой.

Она вешает трубку, и на линии воцаряется тишина. Я на секунду задумываюсь, не перезвонить ли ей и не сказать, чтобы она хотя бы не тр*халась со швейцаром в моей постели, но потом решаю не делать этого и встаю.

Спускаюсь вниз в одних трусах, и мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда вижу фигуру, сидящую за обеденным столом. Сначала думаю, что это Корали. Но это не так. За столом сидит Фрайдей и ест хлопья из миски, которую я не узнаю. Должно быть, она принесла ее из дома.

— Господи Иисусе, Фрайдей. Ты меня до смерти напугала. Принесла сюда свои хлопья?

Старуха не поднимает головы, чтобы посмотреть на меня. Она кладет в рот очередную гору хлопьев и, нахмурившись, смотрит прямо перед собой в окно на другой стороне комнаты.

— Над тобой и этой девочкой нависло множество призраков, Каллан Кросс. Ты это знаешь?

Фрайдей всегда была немного не в себе. Даже когда мы были детьми, она говорила очень странные вещи о духах и о том, что она называла «призраками». Если кто-то пил слишком много, или бил своих животных, или проваливал тест, это было потому, что он был жертвой призрака. В детстве мне было забавно слушать такие вещи, но теперь я понимаю, что это был просто способ простить кому-то его недостатки. Возможно, в некоторых случаях ошибочно.

— О чем ты говоришь, Фрайдей? — Я шаркаю мимо нее к окну, где шторы частично задернуты, позволяя только узкому столбу золотистого света прорезать тусклую комнату. — Я не верю в призраков. Они не настоящие.

— Конечно, настоящие, дитя, — говорит Фрайдей в свою еду. — Они такие же настоящие, как ты и я. Только меньше... — Она перестает жевать и смотрит в потолок, ее тело неподвижно, как будто она прислушивается к чему-то. Через пару секунд она пожимает плечами и продолжает есть. — Не могу вспомнить, что я сейчас говорила. Не бери в голову.

Я стою, уперев руки в бока, и смотрю, как она кладет себе в рот очередную порцию еды.

— Не то чтобы не люблю гостей, Фрайдей, но могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

Она выгибает бровь, оглядывая меня с головы до ног.

— Можешь. Для начала надень какие-нибудь штаны. Есть одна мысль.

Забавно, что она думает, что впускать себя в дом — это нормально. Бог знает, почему вообще беспокоюсь о том, чтобы запереть эту чертову дверь, кажется, все знают, где запасной ключ. Но тот факт, что она хочет, чтобы я надел штаны, почти невыносим.

— Фрайдей…

— Ты что-нибудь слышишь? — спрашивает она, поднимая руку. Она делает то же самое отсутствующее лицо, что и минуту назад. — Похоже, наверху кто-то смеется, дитя. Женщина. У тебя есть кто-то там наверху?

Я довольно хорошо осмотрел верхний этаж, перед тем, как спуститься, просто чтобы убедиться, что Корали нет в комнате моей матери или еще где-нибудь, но ее там не было, и даже если бы и была где-то там, очень сомневаюсь, что она бы сейчас смеялась.

— Клянусь тебе, что я здесь один. Или, по крайней мере, так думал, пока не спустился и не нашел тебя здесь. И для протокола, я ничего не слышу.

Фрайдей поджимает губы.

— Говорят, что люди перестают слышать, когда становятся старше. Мне кажется, что я слышу все больше и больше. — Она с ворчанием кладет в рот очередную порцию хлопьев. — Зашла узнать, не уговорил ли ты ее зайти в тот дом, — бормочет она.

— В соседней? Нет. Да и как я мог? Как могу заставить ее что-нибудь сделать? Ты видела ее вчера вечером. Она не хочет иметь со мной ничего общего.

Фрайдей указывает на меня ложкой, выгибая одну бровь.

— Не будь таким грубым со мной, мальчик. Я видела, как она спешила отсюда сегодня утром, еще до восхода солнца. И знаю, что ты виделся с ней после того, как вы спорили, как дети, у меня дома.

— И все же ты подумала, что у меня наверху есть другая женщина?

Она слегка качает головой.

— Не мое дело, что люди вытворяют. А в наши дни вы, жители Нью-Йорка... Бог знает, что творится в большом городе. То, что неприемлемо здесь, может быть просто прекрасно там.

Спорить о морали двадцать первого века с женщиной, обладающей мышлением восемнадцатого века — бессмысленная и утомительная задача. Я прислоняюсь к спинке стула напротив Фрайдей и сурово смотрю на нее.

— Зачем мне уговаривать Корали пойти в соседний дом, Фрайдей? У нее нет причин это делать. Нет причин заставлять ее чувствовать себя хуже, чем она уже чувствует, просто вернувшись сюда.

— Это важно, — отвечает она. — Она должна смириться с тем, что там произошло, дитя, иначе это будет висеть над ее головой, как меч, до конца ее дней. Она никогда не продвинется вперед.

— Тогда, может, тебе стоит поговорить с ней? Пойти с ней. Я очень сомневаюсь, что она захочет взять меня с собой.

Фрайдей бросает на меня взгляд, который подразумевает, что мой IQ ниже некуда.

— Будь умнее, мальчик. Какой от меня будет толк, если я столкнусь с ее демонами вместе с ней? Он не был моим отцом. Это были не мои отношения. — Она делает паузу. Похоже, взвешивает свои слова, пытаясь решить, что сказать дальше. В конце концов, она говорит. — И это был не мой ребенок, не так ли?

Меня никогда раньше не били током, но думаю, что это было бы очень похоже на это. Каждое мое нервное окончание, даже то, о существовании которого и не подозревал, мгновенно разрывается и выстреливает самым болезненным образом. Я буквально задыхаюсь от ее слов.

— Я... я не думал, что кто-то знает об этом. Не думал, что она рассказала, — шепчу я.

Фрайдей отодвигает миску и встает из-за стола. Она медленно идет ко мне, слегка морщась, как будто это движение причиняет ей боль. Учитывая ее увеличивающийся размер и возраст, вероятно, так и есть. Она останавливается передо мной и кладет свои обветренные руки мне на голые плечи.

— Корали никогда ничего от меня не скрывала, Каллан. Ни разу за все те годы, что я помогала ее растить. Но она никогда не говорила мне об этом.

— Тогда как…

— В этой жизни есть так много вещей, которые могут так глубоко ранить человека, мальчик. Я видела, как эта девушка потеряла свою мать. Видела, как она страдала от рук своего отца. Но когда она покинула Порт-Ройал, казалось, что ее душу начисто вырвали из тела. Для Корали это было самой страшной болью. И только потеря ребенка может сделать это.

Корали

Жизнь.

Прошлое

— Джо знает, что я здесь?

За те шесть месяцев, что тайком пробираюсь в дом Кроссов после наступления темноты, мне ни разу не приходило в голову, что мать Каллана может об этом не знать.

— Ммм, — говорит Каллан, прижимаясь губами к моим волосам. — Твой режим невидимости впечатляет. Но да. Она знает. Я сказал ей. Надеюсь, ты не против.

В то время как большинство мальчиков-подростков делают все, что в их силах, чтобы скрыть что-то от своих родителей, Каллан и его мать имеют уникальные отношения. Наблюдать за ними вместе — это нечто особенное. Их динамика больше похожа на близких друзей, чем на отношения между матерью и сыном. Когда впервые встретила Джо, мне было страшно. Я жутко нервничала. Но когда вошла в их кухню, сцепив руки перед собой, впиваясь ногтями в собственную кожу, она обхватила мое лицо ладонями и сказала: «Такая красивая девочка, ты очень похожа на свою мать. Какой дар!» И я знала, что буду любить ее почти так же сильно, как своего парня.

Она никогда не спрашивала о моем отце.

— Нет. Я не против. И что она думает об этом? — Было бы ужасно, если бы Джо решила, что ей не нравится, когда я на цыпочках пробираюсь в спальню ее семнадцатилетнего сына далеко за полночь. Спать с ним в одной постели, когда он обнимает меня, когда я проваливаюсь в сон, — это единственное, что иногда помогает мне оставаться в здравом уме. Трудно не сказать Каллану правду. Но если бы он узнал, что мой отец причиняет мне боль, он бы сошел с ума. Он не сможет этого вынести, а я не смогу вынести, когда мой отец разорвет его на куски, когда парень придет в дом, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Конечно, скрыть синяки трудно. Но Каллан был терпелив и ни разу не подталкивал меня. Мне становится все труднее и труднее сдерживаться, когда мы целуемся. Я люблю его больше всего на свете. Когда его руки на мне, под моей одеждой, на моей груди, его пальцы дразнят меня под трусиками, хочу гораздо большего. Хочу отдаться ему целиком. Хочу его больше, чем когда-либо думала, что могу хотеть чего-либо, и все же каждый раз мне удается отстраниться. Я знаю, если бы это зависело от него, мы с Калланом переспали бы еще несколько месяцев назад. Но, как я уже сказала, он терпелив, добр... и, в свою очередь, никогда не видел черных и фиолетовых отпечатков пальцев на моем животе, на моей спине, на моих руках и бедрах.

Мне кажется, что я живу двумя жизнями: жизнью, в которой я беззаботна и легка с Калланом, в школе и после наступления темноты, когда отец уже давно отключился в пьяном угаре, и жизнью, в которой меня бьют и манипулируют, толкают и запугивают, постоянно находясь в ловушке страха, что однажды случится что-то гораздо худшее.

Вздрагиваю от своих мыслей, пробегая пальцами вверх и вниз по груди Каллана, когда лежу, положив голову на него сверху. Он издает довольный, слегка разочарованный звук, но не двигается, чтобы прикоснуться ко мне.

— Я тут подумал, — говорит он.

— Насчет чего?

— О нашем маленьком фотовызове. Не думаю, что мы должны продолжать.

— Видишь. Я же говорила, что мои будут ужасными.

Я съеживаюсь, вспоминая тот факт, что большинство моих изображений были либо полностью черными, либо полностью белыми, либо смазанными в начале. Со временем Каллан помог мне разобраться с освещением, и в первый раз, когда мы проявили одну из моих фотографий, и она вышла четкой, он так громко закричал, что Джо забарабанила в дверь его спальни, беспокоясь, что случилось что-то ужасное.

— Твои фотографии потрясающие, Синяя птица, — шепчет он. — Просто у меня появилась идея получше. А что, если мы не будем проявлять их годами? Мы должны сохранить их до нашей десятой годовщины или что-то в этом роде.

— Вау, — смеюсь я. — А почему ты думаешь, что смогу терпеть тебя десять лет?

Каллан игриво отталкивает меня от себя, приподнимаясь так, что он склоняется надо мной с возмущенным выражением на лице.

— О, я хочу больше десяти лет. Хочу еще много чего. Я растолстею и состарюсь, и у меня будет нелепая прическа, как у мистера Харрисона из биологии, и все еще буду ожидать, что ты будешь фотографировать для меня.

Каллан щекочет меня, и я сворачиваюсь в клубок, пытаясь отбиться от него, не обмочиться и в то же время не стянуть рубашку. Каким-то чудом справляюсь со всеми тремя пунктами.

— Я никогда не смогу быть с парнем, у которого такая прическа, — выдыхаю я.

— Ну, тогда, думаю, мне просто придется купить парик, — усмехается Каллан, когда опускается вниз, его тело нависает надо мной.

Он целует меня, медленно и глубоко, отчего у меня кружится голова. У него всегда такой вкус, будто он только что почистил зубы. Между моих ног, где расположился Каллан, чувствую, как сильно он хочет меня. В первый раз, когда почувствовала его твердый член, я немного испугалась. Мы встречались всего две недели, и целоваться наедине было все еще ново и сногсшибательно. Я отстранилась, и Каллан покраснел так, что это было почти смешно. Думала, что он был парализован смущением, пока не взял мою руку и не положил ее на себя через штаны.

— Вот что ты делаешь со мной, Синяя птица, — прошептал он мне на ухо. — Ты сводишь меня с ума.

И с тех пор он много раз сводил меня с ума. Я подавляю стон, когда Каллан прижимается ко мне, тяжело дыша мне в рот.

— В один прекрасный день... — говорит он мне напряженным голосом. — Когда-нибудь... — Но не спрашивает, когда именно. Он не хочет знать, когда наступит этот день. Что-то внутри него знает, что я не готова. Все его существо каким-то образом настроено на меня, что иногда пугает меня до чертиков, потому что чувствую то же самое с ним. Я чувствую его. Кажется, какая-то часть меня осознает все, что он когда-либо чувствовал и будет чувствовать. Мы зеркала друг друга. Находимся на дороге, немощеной дороге с ямами и выбоинами, и мы продолжаем натыкаться на развилку за развилкой, где нужно принять решение, и либо удачей, судьбой, либо чистой силой воли продолжаем принимать решения, которые означают, что останемся вместе. Решения, которые означают, что должны оставаться зеркалом друг друга.

Страшно чувствовать себя таким молодым. По крайней мере, так говорит мне Фрайдей, во всяком случае, должна быть уверена в своих решениях. Однако никак не могу собраться с силами, чтобы поднять панику до должного уровня. Я испытываю огромное облегчение, зная, что Каллан Кросс — это вторая половина моей души, и мне повезло родиться рядом с ним.

Он нежно прикусывает мою губу, слегка рыча.

— Ну, и что ты думаешь? — спрашивает он. — Мы продолжаем фотографировать. Через десять лет проявим их все сразу? — Он проводит зубами по моей шее, хихикая, когда я задыхаюсь.

— Но мне нравится сидеть с тобой взаперти в темной комнате часами напролет, — задыхаясь, говорю я.

— Не волнуйся. Мы все еще можем это сделать.

— Тогда хорошо. По-моему, это звучит забавно.

Мы целуемся еще немного, но Каллан наконец отстраняется от меня, разворачивает и притягивает к себе так, что держит меня сзади в своих объятиях.

— Ты понимаешь, что я мастурбирую больше, чем любой другой семнадцатилетний парень на этой планете, — сонно говорит он.

Мы засыпаем со смехом.

Утром, когда я пытаюсь бесшумно выскользнуть из дома, меня окликает Джо. Еще рано, даже шести нет. Обычно в это время она крепко спит, измученная работой в такие длинные смены, но не сегодня. Джо сидит на кухне, обхватив руками кружку с кофе.

— Корали? Корали, милая, ты не могла бы зайти сюда на секунду?

Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

— Господи, боже. Джо, извините, я… я вас не заметила.

— Прости, не хотела тебя напугать, малышка.

Я пытаюсь понять выражение ее лица, когда осторожно вхожу в кухню, стараясь не волноваться раньше времени. Мне не следовало упоминать, что Джо знала о моем ночном пребывании. Если бы я этого не сделала, Вселенная, несомненно, не смущала бы меня так прямо сейчас.

— Знаю, что тебе нужно собираться в школу, — говорит Джо, — но сначала хочу кое о чем с тобой поговорить.

У нее темные круги под глазами, а волосы немного растрепаны и выбиваются из свободного пучка, завязанного на затылке. В последнее время она выглядит все более и более уставшей. Я ничего не говорила Каллану, не хотела показаться грубой, но сегодня утром она выглядит так, будто пробежала марафон, а потом целую неделю отказывалась спать.

— Хорошо. Конечно. Если речь о том, что я остаюсь…

— Нет, нет, дело не в этом. — Джо качает головой, глядя на дно своей кофейной чашки. Содержимое внутри собралось наверху молочной пленкой, очень сомневаюсь, что жидкость все еще теплая. Она жестом приглашает меня сесть рядом с ней, что я и делаю, с каждой секундой все больше и больше нервничая. — Речь о другом, — говорит она. — Мне определенно не следует говорить с тобой об этом до Каллана, но я просто… не знаю, что еще мне делать.

В ее глазах стоят слезы, в тех же темно-карих, теплых, добрых глазах, точно таких же, как и у ее сына, и тяжелая, темная тяжесть давит на меня изнутри. Знаю, что она собирается сказать. Понятия не имею, как, но внезапно понимаю, что это совсем не хорошо.

Джо делает глубокий вдох.

— Я больна, — выпаливает она. — Действительно очень больна. Я знала уже некоторое время, но я... я хотела подождать. Мой врач надеялся, что химиотерапия все исправит. К сожалению... к сожалению, это не так.

Я сижу неподвижно, ошеломленная, не в силах ничего сказать, моргнуть, сглотнуть, даже смутно понять, что она мне говорит.

— Подумала, что лучше подождать, пока точно не узнаю, сколько времени у меня осталось, прежде чем рассказать вам обоим. А теперь, ну, теперь я знаю. Мои врачи считают, что мне осталось около восьми месяцев. Может быть, год, если продолжу лечение. Не знаю, смогу ли я…

Я разрыдалась, не в силах удержаться. Из моего рта не выходит ни звука, но на меня обрушивается мощная волна печали. Лицо Джо морщится в маску боли и страдания. Она берет мои руки в свои, проводит по ним пальцами вверх и вниз.

— О, милая девочка. Милая девочка, иди сюда.

Джо обнимает меня, и я рыдаю в ее рубашку. От нее пахнет дезинфицирующим средством и стиральным порошком. Медленно поглаживая мои волосы, она шепчет мне что-то успокаивающее, и удивляюсь, как я никогда не замечала, что кожа ее рук такая бледная, почти прозрачная, тонкая, как крыло бабочки, и что кажется, что вот-вот упадет в обморок от усталости.

— Мне очень жаль, Корали. Действительно не могу выразить, как мне жаль. Я надеялась быть на вашей свадьбе. Увидеть, как ты выходишь замуж за моего сына. Я хотела помочь тебе, когда родится первый ребенок. Я хотела… — слова застревают в горле, и на секунду она замолкает. — Я хотела увидеть... замечательную жизнь, которую вы двое строите вместе. Но у меня такое чувство, что... я как-нибудь увижу это. О, боже, мне очень жаль. Ш-ш-ш, ну же.

Джо сжимает меня в объятиях, и меня переполняет это ужасное чувство несправедливости.

С тех пор как умерла моя мама, я ни разу не испытывала к ней неприязни. Не в реальном или значимом смысле. Мне было бесконечно грустно, что ее не было рядом, но я никогда не ненавидела ее за то, что она решила сделать. Она больше не могла этого выносить, и я всегда это понимала. Но сейчас так зла на нее.

Мама съехала с моста, решила отказаться от своей жизни и попрощаться со всеми. Она отдала дарованную ей жизнь. А теперь Джо, женщина, которая, по сути, относилась ко мне, как к своей дочери с тех пор, как я ее встретила, говорит мне, что она умирает и ей больно, потому что не сможет присутствовать на всех монументальных событиях в моей жизни. Это реально больно. Это так чертовски больно, что я не знаю, как смогу это пережить.

— Но почему? — спрашиваю я. — Что случилось? Почему они ничего не могут сделать?

Тот факт, что Джо — врач, делает ситуацию в десять миллионов раз хуже. Кажется, что специалисты в больнице должны что-то сделать для одного из своих коллег. Знаю, что мысль, что практикующие врачи воздерживаются от действительно хороших методов лечения для людей, которые им нравятся, нелепая, но она все же приходит в мою голову.

— Лимфома Ходжкина, — тихо говорит Джо. — Это трудно обнаружить на начальных стадиях. Рак распространяется повсюду, прежде чем кто-либо узнает об этом. Никто не виноват, Корали. Никто не виноват. Это просто... жизнь. Умирать — часть жизни, верно? Просто я отправляюсь в это путешествие немного раньше, чем планировала.

Чувствую, как сдавленный всхлип пытается вырваться из моего горла. Мне приходится перестать дышать, чтобы не завыть и не разбудить Каллана.

— Когда вы собираетесь ему сказать?

— После того, как ты уйдешь, — говорит Джо. — Надеюсь, ты простишь меня за то, что я взвалила это на твои плечи раньше, чем на его, но теперь ты ему понадобишься, Корали. Сильный и храбрый, мой прекрасный, замечательный сын, но он не сможет справиться с этим самостоятельно. Ты... ты ведь сможешь быть рядом с ним, когда... он будет нуждаться в тебе? — Она едва может говорить.

Я почти ничего не вижу сквозь слезы. Вместе мы полная неразбериха. Киваю, пытаясь подавить боль и страх, которые чувствую, когда Джо прижимает меня к себе.

— Ты хорошая девочка, Корали. У тебя добрая душа. Мне очень не хочется с тобой прощаться.

Я больше не могу этого выносить. Вырываюсь из ее объятий и выбегаю из дома, пока окончательно не потеряла самообладание. Снаружи пошел мелкий дождь, пятнами покрывая тротуар и дорожку, ведущую к моему дому. Странный, зловещий свет окутал все вокруг, пурпурный и синий, злой, как будто рассвет тоскует по Джо, и по мне и скоро по Каллану.

Я взбираюсь по водосточной трубе, опоясывающей мою спальню, влезаю в открытое окно и бросаюсь в постель, стараясь не издавать ни звука, когда плачу. Два часа спустя я крадучись выхожу из дома в школу, надеясь не разбудить отца.

Каллан не ждет меня в двух кварталах, как обычно.

Он не приходит в школу следующие три дня.

Корали

Как Будто Ты Тоже Меня Любишь.

Прошлое

Каждый год отец уезжает на встречу со своими старыми военными приятелями. Целых две недели в доме тишина, и я не вздрагиваю от каждого скрипа и напряжения, которые издает старый дом. Вечером приходит Фрайдей и приносит мне ужин. Заверяю, что в этом нет необходимости, ведь я все равно готовлю каждый день, но она говорит, что это делает ее счастливой. Она приводит Элджи, и он рыщет по нижнему этажу дома, его ногти издают постукивание по полированным половицам.

Отец очень любит путешествовать. Недели, предшествовавшие его отъезду, на самом деле прошли нормально. Он ни разу не прикоснулся ко мне, и поэтому впервые за очень долгое время на моем теле нет ни единой отметины. Каллан приходит и забирает меня утром перед школой, входя в дом, и это как-то освобождает, как будто всего на секунду я нормальная девочка-подросток, и моему парню разрешено тусоваться со мной, не боясь, что ему отрубят яйца ржавой ложкой.

После отъезда отца прошло три дня, мы возвращаемся домой из школы, когда Каллан обнимает меня и прижимает к себе, целуя прямо на улице. Мой вдох, словно вода, медленно наполняет меня, поднимаясь от живота до самой макушки головы. Кожа покрывается мурашками, и Каллан, должно быть, чувствует перемену во мне, потому что смеется, проводя по моим рукам вверх и вниз.

— Странное ощущение, правда? Не беспокоиться из-за твоего старика, — говорит он.

Мы не часто говорим об этом, но отец всегда бросает на нас огромную тень. Каллан принимал мои резкие, твердые отказы всякий раз, когда предлагал подойти и представиться Малькольму. Возможно, я не так хорошо маскирую свой ужас, когда он поднимает эту тему, но Каллан никогда не давит. Он сразу же бросает эту тему, и через две секунды мы уже как будто никогда и не говорили о моей домашней жизни.

— Все кажется правильным, да? Хорошо, что не надо прятаться, — говорит Каллан мне в волосы. Он покусывает мочку моего уха, собирая мои волосы обеими руками и убирая их за спину, чтобы иметь лучший доступ к шее.

— Мы все еще на публике, — говорю я, слегка задыхаясь. — И по-прежнему должны соблюдать законы приличия. — Хотя, я не хочу, чтобы Каллан прекращал то, что он делает. Его рот на моей коже чувствуется так хорошо, что с трудом соображаю.

— Соблюдать законы приличия? Ты говоришь, как пятидесятилетняя, — смеется Каллан. Вряд ли он знает, что эта фраза исходит прямо из уст моего отца, которому уже под пятьдесят. Он говорит это все время, когда видит людей, держащихся за руки на улице. — Мы молоды. Мы должны целоваться на улице, заставляя стариков чувствовать себя неловко. Впрочем, они тоже так делали, Синяя птица. Гарантирую, что миссис Лоуэркрофт, часто тр*хали пальцами, когда она была подростком.

Миссис Лоуэркрофт, женщина, о которой он говорит, идет по другой стороне улицы с сумками в обоих руках. Сейчас ей должно быть чуть больше шестидесяти, седые волосы величественно уложены в завитушки настоящей южной красавицы. Проходя мимо, она бросает на нас довольно едкий взгляд искоса, высокие каблуки издают громкий стук по тротуару.

— Она ни за чтобы не позволила бы мальчику дотронуться до своей вагины, — говорю я. — Эта женщина слишком порядочна. Ее муж, вероятно, все еще девственник.

Каллан издает один жесткий смешок.

— У них был сын. Но он умер много лет назад.

— Неужели? Я этого не знала.

— Да. У него был рак. Ему было всего двадцать три года. Мама рассказывала мне, что когда-то была по уши влюблена в него. Она долго плакала, после того как он умер.

Я могу себе представить, как Джо это делает. Она такой чуткий человек. Ее собственная боль, должно быть, захватывает дух.

— Бедная Джо. Давай принесем ей цветы.

Мы огибаем коптильню и перепрыгиваем через забор в поле, хихикая, как идиоты, пока миссис Лоуэркрофт стоит на углу и смотрит на нас так, словно мы сошли с ума. Я бы беспокоилась, что она может рассказать моему отцу о моем поведении, но она всегда ненавидела его. Что бы я ни делала, она скорее будет сплетничать со своими подружками, чем прямо поговорить с моим отцом о заблудшем ребенке, которого он вырастил.

Мы с Калланом бежим, и высокая трава хлещет нас по ногам. Поля тянутся бесконечно, вплоть до водоема, в котором мама водила меня купаться, когда я была совсем маленькой. Солнце палит, заставляя пот каплями стекать по моей спине, пока мы собираем стебли желтой космеи, петуний, лимонной мяты и лилейника. Я достаю одноразовый фотоаппарат, который Каллан подарил мне на прошлой неделе — это, должно быть, уже седьмая наша камера, — и отстраняюсь, чтобы сфотографировать его, идущего впереди меня, с цветами в руках, свободной рукой, скользящей по верхушкам дикой пшеницы и травы. Я пьяна от солнца и так счастлива, что готова лопнуть, когда мы добираемся до воды. Свет отражается от плоской поверхности водоема, широкого, глубокого водоема, такого спокойного и неподвижного, что он похож на зеркало.

Каллан бросает сумку с книгами на землю и аккуратно кладет на нее собранный букет цветов. Когда он выпрямляется, то озорно смотрит на меня.

— И? — говорит он.

— Что и?

— Искупаемся? Здесь жарче, чем в аду, и я знаю, что ты просто умираешь от желания снять с меня одежду. — Он шевелит бровями.

— Тебе не может так повезти, Каллан Кросс.

Шлепаю его, но мои щеки вспыхивают ярким румянцем. Мне стыдно. Я действительно хочу снять с него одежду, но не знаю, как это сделать. У меня нет опыта, и понятия не имею, как соблазнить парня. Когда мы целовались и касались друг друга в доме Каллана, это казалось таинственно, как будто на самом деле этого не происходит, потому что все происходило в темноте. Когда Каллан заставил меня кончить своими пальцами, мы цеплялись друг за друга, как будто тонули, пытаясь удержаться на плаву, и чудо, которое произошло между нами, было священным, чем-то, о чем не следует говорить.

Когда я заставила Каллана кончить в первый раз, была так ошеломлена, что перевернулась на другой бок и притворилась спящей. Что было просто смешно. Каллан тихо рассмеялся себе под нос и встал, чтобы принести рулон туалетной бумаги. Он нежно вытер сперму с моего живота и бедер, обвился вокруг меня сзади, а затем поцеловал мое плечо и гладил мои волосы, пока я действительно не заснула.

— Фрайдей рассердится, если я приду домой мокрая, Каллан.

Бросаю свою сумку на землю рядом с его, ожидая, что меня уговорят. И Каллан видит меня насквозь.

— Ты не будешь мокрой. К тому времени, как мы вернемся, ты уже высохнешь. Обещаю.

— Не думаю, что мне следует это делать…

Каллан делает шаг и накрывает мой рот своим, его руки тяжело ложатся одна на другую у основания моего позвоночника. Он целует меня глубоко, более страстно, чем тогда, когда дразнил меня своими губами на улице. Если бы миссис Лоуэркрофт была свидетелем этого, она, вероятно, вызвала бы полицию. Его язык проникает в мой рот, мягко поглаживая мой собственный язык. Каллан медленно выдыхает, но дыхание у него прерывистое. Он старается быть спокойным и собранным, хотя его усилия, похоже, не приносят результата.

Руками пробирается под мою рубашку, пальцы легко скользят по спине, поднимаясь вверх между плеч. У меня голый живот. Нагретый металл пряжки ремня Каллана прижимается к моему животунему, и у меня возникает странная реакция на этот контакт. Я дрожу, ощущение начинается с шеи, распространяется вниз по груди и в то же время поднимается по щекам. Каллан протягивает руку через вырез моей рубашки и держит основание моего черепа, его большой палец снова слегка трется о мочку моего уха.

— Ты можешь остановить меня, — говорит он. — Если ты не хочешь этого, можешь остановить. Ты же знаешь, что все будет хорошо, правда?

Смотрю на него и понимаю, что он говорит правду. Я слышу разговоры в школе. Многие парни в нашем классе настолько полны решимости заняться сексом, что заставляют своих подруг заниматься сексом. Это никак нельзя назвать изнасилованием, но в то же время это вряд ли взаимное решение. Не могу себе представить, чтобы Каллан пытался меня к чему-то принудить. Он сильный, уверенный в себе, и у него дерзкий рот, но он никогда не попросит меня сделать что-то, что мне неудобно.

— Я в порядке, — тихо говорю я ему. — Все в порядке.

— Это хорошо.

Он улыбается, сверкнув зубами, и мое сердце подпрыгивает. У него голливудская улыбка. Дело не в том, что у него идеально белые и идеально ровные зубы, потому что это не так. Все дело в том, как его полные губы раздвигаются, а затем сжимаются вместе, и на его щеке образуется невероятная ямочка. От этого у меня болит во рту, как будто я только что съела что-то слишком сладкое. Когда Каллан улыбается мне вот так, могу сказать, что он думает о гнусных вещах — выглядит так, как будто хочет поглотить меня самым сексуальным образом.

— А теперь сниму свою одежду. Всю до единого. Если тебя пугает мое адонисоподобное тело, то я определенно могу одеться снова. Но действительно хотел бы искупаться с тобой нагишом, Синяя птица. И думаю, что ты тоже этого хочешь. Или я ошибаюсь?

Я такая трусиха. Мне требуется целых двадцать секунд, прежде чем кивнуть, прикусив губу.

— Ладно, хорошо. Купание нагишом. Я могу это сделать.

Каллан ухмыляется. Его руки выскальзывают из моей рубашки, и он начинает раздеваться сам, начиная с пряжки ремня на талии. Сбрасывает ботинки и одновременно стягивает через голову футболку. Каллан спит в футболке и шортах, когда я рядом, хотя знаю, что он ненавидит это. Это буквально первый раз, когда вижу его без рубашки и потрясена тем, как это заставляет меня чувствовать себя: головокружение, стеснение, возбуждение и страх одновременно. Каллан аккуратно складывает рубашку рядом с сумкой, а затем расстегивает джинсы, сбрасывая их ногой. Носки следующие в очереди. Он стоит, засунув пальцы за пояс боксеров, и снова одаривает меня своей губительной улыбкой.

— Готова?

Пожимаю плечами, как будто в этом нет ничего особенного. Но это не так. Конечно, я прикасалась к нему. Чувствовала, как он твердеет в моих руках, удивлялась ощущению и гладкости его тела, но никогда не видела его обнаженным при ярком свете дня.

— Да, конечно, — беззаботно отвечаю я. Однако мой голос дрожит, разрушая мои надежды на то, что буду выглядеть невозмутимой.

Каллан сдерживает смех. Он стягивает с себя нижнее белье и выходит из него, смущенно улыбаясь. У него стояк. Его эрекция огромна и стоит по стойке смирно, почти касаясь пупка.

— Извини, — говорит он. — Ну, знаешь... парень-подросток. Красивая девушка. Поцелуи и прикосновения. Это должно было случиться.

— Конечно. Все нормально. — Я стараюсь не пялиться на его член в изумлении. Есть очень хороший шанс, что оно будет выглядеть, как ужас, а я не хочу, чтобы он думал, что я боюсь. Иначе он снова оденется, и все будет кончено. — Должна ли я... — замолкаю. — Полагаю, я тоже должна снять свою одежду, — говорю, исправляя себя. Спрашивать его, что мне делать, не сексуально. Тина достоверно сообщила мне, что парни любят уверенных в себе женщин, так что именно такой и должна быть сейчас. Единственная проблема в том, что понятия не имею, как создать уверенную, сексуальную женщину, учитывая, что у меня не было опыта.

Скрывая тот факт, что мои руки дрожат, быстро снимая рубашку и джинсовые шорты. Колеблюсь секунду, пока вожусь с застежкой лифчика.

— Эй. — Каллан подходит ближе и касается моей руки. — Эй, Синяя птица. Не волнуйся. Посмотри на меня. — Я смотрю на него. Каллан расслаблен, улыбается, его кожа купается в солнечных лучах, его темные волосы становятся почти карамельными от теплого света. — Успокойся. Ничего не будет, если, конечно, ты сама этого не хочешь.

Я смеюсь, мои нервы немного успокаиваются. Прижимаюсь лбом к его обнаженной груди и глубоко вздыхаю.

— Прости. Ты, должно быть, думаешь, что ходячая катастрофа.

— Очень красивая ходячая катастрофа, — говорит он, целуя меня в макушку. — Моя чудесная, прекрасная катастрофа.

Каллан снова целует меня, и все остальное медленно тает. Я все еще чувствую нервозность где-то на заднем плане, но ее становится легко игнорировать. Растворяюсь в Каллане, теряюсь в нем. Пока мы целуемся, он расстегивает мой лифчик и стягивает лямки с моих плеч, и я больше не волнуюсь. Выпрямляюсь, наслаждаясь солнцем на своем почти обнаженном теле. Однако, когда Каллан опускает взгляд и осматривает мою грудь, температура повышается в сто раз. Чувствую, как мое лицо краснеет. Мои соски заострены, напряжены и чувствительны.

Каллан смотрит на них, как зачарованный. Он обхватывает мою правую грудь, медленно наклоняясь, чтобы взять сосок в рот. Тепло интенсивное и удивительное, и это так приятно. Я дрожу, когда он проводит рукой по другой моей груди, сжимая и перекатывая сосок между пальцами.

— Боже, Корали. Ты так чертовски идеальна. Я этого не вынесу.

Все мысли о воде и купании нагишом забыты. Каллан укладывает меня на траву колючую и сухую, немного неудобно, но мне все равно. Он улыбается, когда опускается рядом со мной. Забавно, но Каллан и сам немного нервничает. Кладет голову на руку, используя ее как подушку, и наблюдает за мной, медленно двигая рукой вверх и вниз по моему телу.

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, да? Люблю каждую частичку тебя. — Он улыбается, подталкивая меня в плечо кончиком носа. — Мне нравятся твои безумные, странные глаза и твое несимметричное лицо. Нравится, как ты смотришь на вещи, пытаясь понять, как ты собираешься их нарисовать, и как ты напеваешь, когда пытаешься сосредоточиться. И мне очень нравится, как ты смотришь на меня, Корали.

— Как я на тебя смотрю?

— Как будто ты тоже меня любишь. Как будто во мне есть что-то такое, что заставляет твое сердце выпрыгивать из груди. Как будто ты любишь меня настолько, чтобы быть со мной всю оставшуюся жизнь. — Он берет прядь моих волос и нежно накручивает ее на пальцы. — Это то, что ты чувствуешь? — шепчет он. — Ты этого хочешь?

Это первый раз, когда он говорит о любви. Это слово было эфемерным между нами, но мне никогда не приходило в голову, что ни один из нас его не произносил. Его и не нужно было говорить. Я чувствую, как с каждым днем любовь становится все сильнее и сильнее. Ни на секунду не сомневалась, что Каллан влюблен в меня, также как и не сомневалась, что люблю его. Чувствую приятное давление во всем теле, когда отвечаю ему:

— Да, именно так я себя и чувствую. Так сильно люблю тебя, Каллан. Никогда не хочу быть без тебя. Как ты думаешь, мы сможем это сделать? Как думаешь, мы останемся вместе навсегда?

Каллан берет меня за руку и целует по очереди мои пальцы. Он останавливается на моем безымянном пальце, нежно покусывая его.

— Я бы женился на тебе хоть завтра, Синяя птица. Если бы ты только захотела, мы бы что-нибудь придумали.

У меня кружится голова. Это очень много, чтобы осмыслить все сразу. Каллан тихо напевает и снова целует мне руку.

— Конечно, подождать до окончания колледжа, наверное, хорошая идея, — говорит он, и в уголках его глаз появляются морщинки. — Мы были бы худшим южным стереотипом, если бы явились на наш первый урок как супружеская пара из Южной Каролины.

— Значит, после колледжа.

Меня наполняет счастьем. Это такое странное, незнакомое мне ощущение — быть такой счастливой. Никогда не думала, что буду испытывать радость жизни так же, как и все остальные. Во всяком случае, когда рядом мой отец. Бесконечные дни печали и боли — вот, как я представляла себе свое будущее. То есть до Каллана. Теперь осмеливаюсь мечтать. Теперь я лежу без сна по ночам, взволнованная тем, что ждет нас обоих в следующем году. Мы закончим школу, и я стану взрослой. Малькольм больше не будет иметь надо мной власти. Буду свободна и буду с Калланом.

Каллан рукой целеустремленно скользит вниз по моему животу, где встречается с кружевной лентой в верхней части моих трусиков. Сначала он не скользит рукой внутрь. Вместо этого двигается дальше вниз, между моих ног, слегка касаясь меня поверх материала. Я уже мокрая, что немного смущает, но Каллан, кажется, находит это возбуждающим. Он рычит, надавливая, посылая волны жара вверх по моему телу. Я люблю, когда он прикасается ко мне вот так. Чем больше возбуждаюсь, тем более собственническим и решительным он становится. То же самое происходит и сегодня, за исключением того, что теперь я могу смотреть ему в глаза, когда он целует меня. Вижу, как яростно он заботится обо мне, когда в конце концов снимает мои трусики и толкает палец глубоко внутрь меня.

— Боже. Каллан, — тяжело дышу, чувствуя легкое головокружение. Всякий раз, когда он толкает палец внутрь, ощущая, как во мне нарастает мощное давление. Это так приятно, но могу сказать, что будет очень больно, если мы двинемся дальше. Должно быть Каллан чувствует, как мое тело напрягается, и начинает поглаживать мой клитор подушечкой большого пальца. Я хорошо знакома со своим телом, я прикасалась к себе много раз, но когда Каллан прикасается ко мне, это совсем другое. Это более значимо, более мощно. И это сводит меня с ума.

Я тянусь вниз и беру его член в свою руку, медленно двигая ладонью вверх и вниз по всей длине, слегка сжимая. Он, кажется, действительно наслаждается этим, толкает свои бедра вперед, толкаясь в мою руку, слегка постанывая, и дрожь возбуждения проносится через меня. Судя по всему, я заставляю его чувствовать себя таким же сумасшедшим.

Вскоре мы оба тяжело дышим, руки блуждают по телам друг друга, когда мы теряем наши запреты. Каллан отводит бедра назад, отстраняясь, что сбивает меня с толку, пока он не говорит:

— Помедленнее, иначе скоро кончу.

Я очень хочу, чтобы он кончил, но знаю, что это не конечная цель здесь. Он хочет быть внутри меня. Тоже хочу, чтобы он был там, больше всего на свете, но слишком застенчива, чтобы спровоцировать это. К счастью, Каллан уже это знает. Он садится на колени, роется в сумке с книгами, пока не находит то, что ищет — презерватив. Он достает из бумажника блестящий серебряный квадратик, открывает его и, не сводя с меня глаз, раскатывает его по члену.

— Похоже, ты уже делал это раньше, — тихо говорю я.

— Делал. Примерно пятьдесят семь миллионов раз. Все парни тренируются, Синяя птица. Ты бы все еще захотела заняться со мной сексом, если бы эта штука оторвалась и попала мне в глаз, когда я пытался ее надеть?

— Да уж. Это было бы не сексуально, — я смеюсь, и это убивает последние остатки моего беспокойства.

Каллан закатывает глаза, но через секунду становится серьезным.

— Я не облажаюсь, ясно? — он говорит. — Это будет прекрасно, клянусь.

И я ему верю. Это уже прекрасно, потому что это я и он, и в этом нет ничего плохого. Он снова целует меня, подсунув одну руку мне под поясницу, чтобы перевернуть на бок. Мы лежали на земле, лицом друг к другу, обожая друг друга, поглаживая и облизывая, посасывая губы друг друга, используя зубы. Мы ласкаем и гладим друг друга, пока я просто не могу больше этого выносить. Мой мозг, кажется, совсем перестал работать. Прижимаюсь к Каллану, когда он забирается на меня сверху, направляя член между моих ног.

Я обхватываю его бедрами, и вся ситуация начинает казаться очень реальной. Это происходит. Это происходит прямо сейчас, и меня это более чем устраивает. Каллан делает глубокий вдох и крепко обнимает меня.

— Ты уверена? — хрипит он.

Задыхаюсь и немного ошеломлена, поэтому просто киваю. В его глазах столько любви. Чувствую, как он прижимается к моей киске, почти проникая внутрь, и мое сердце начинает бешено колотиться. Медленно-медленно он начинает оказывать большее давление…

И вдруг я чувствую себя такой наполненной. Одно дело, когда его пальцы были внутри меня, но это совершенно другая игра. Каллан чертыхается, нависая надо мной и замирая.

— Черт, Синяя птица. Ты такая узкая. Черт! — Он стискивает зубы и крепко зажмуривается. Я почти уверена, что он даже не наполовину внутри меня, а там уже начинает жечь.

Затягивать эту часть будет полным отстоем. Я обнимаю Каллана, впиваясь ногтями ему в спину.

— Просто сделай это, Кэл. Пожалуйста... — Каллан шипит и снова чертыхается. — Пожалуйста, детка…

Когда я умоляю его во второй раз, он делает это. Толкается вперед, и я чувствую сопротивление, а затем боль, когда полностью входит в меня. Вскрикиваю, и Каллан прижимает меня к своей груди, прижимая к себе изо всех сил, шепча нежные, прекрасные слова в мои волосы, шею, ухо. Он держит меня так, пока боль не утихает. Над его плечом проносятся крошечные птички, перекликаясь друг с другом, кружась в диких маневрах воздушного боя.

Через несколько минут острая, жгучая боль превращается в тупую пульсацию. Я наклоняю бедра, проверяю, насколько сильной будет боль, если двигаться против него. Удивительно, но это не так уж и плохо. Каллан стонет, когда я снова двигаюсь под ним, на этот раз отступая достаточно, чтобы могла почувствовать трение между нами, когда он скользит обратно в меня. Это вроде как приятно. На мне Каллан делает все возможное, чтобы вообще не двигаться. По тому, как он затаил дыхание, могу сказать, что это тяжело для него.

— Боже, я так сильно хочу тр*хнуть тебя, Корали. Это так чертовски тяжело.

— Тогда сделай это. Тр*хни меня, Каллан. Пожалуйста... я так хочу.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Не причинишь... пожалуйста.

Это все, что нужно. Каллан полностью выходит из меня, затем осторожно входит обратно, а затем повторяет процесс. Он не груб, хотя я могу сказать, что хочет быть грубым. Я двигаюсь против него, прижимаясь бедрами к его бедрам, побуждая его ускориться.

— Черт возьми, Корали, — шипит он сквозь стиснутые зубы, а затем резко выдыхает через нос.

Бог знает, почему, но его потребность так возбуждает меня. Едва могу держать себя в руках, когда качаюсь под нем. Знаю, что он близок, могу прочесть это повсюду — по тому, как подергиваются и трясутся мышцы на его руках. То, как прищурены его глаза, едва приоткрытые. И как между бровями у него образовались две глубокие морщины. А также по тому, как его член ощущается внутри меня. Каждое маленькое движение, каждый маленький пульс посылает ударную волну через меня, и он становится все тверже и тверже с каждой секундой.

Кэл сдерживается, но я не хочу этого. Хочу увидеть, как он кончает, чувствовать, как это происходит внутри меня, чтобы утолить эту безумную жажду, я должна быть как можно ближе к нему физически. Наклоняюсь и поворачиваюсь, слегка изгибаясь под ним, чтобы взять Каллана за яйца. Как будто я ударила его током.

— Господи, Корали. Ты заставишь меня кончить, если сделаешь это еще раз. Черт.

— Хорошо. — Не знаю, откуда взялась эта бесстыдная девчонка, но она мне нравится. Я слегка выгибаю спину, касаясь голой грудью груди Каллана, и осторожно массирую и дразню его яйца, пока он тр*хает меня. Через несколько мгновений спина Каллана тоже выгибается, и он утыкается лицом в мое плечо, стонет, когда кончает. Я чувствую все это, и это невероятно.

Он держится за меня и не отпускает. Не то чтобы я этого хотела. Никогда в жизни не чувствовала такой связи ни с кем. Но до появления Каллана я была одна. У меня никого не было. Только призрак моей матери и пыльные коробки воспоминаний. С ним в моей жизни у меня есть Джо, Тина и Шейн. У меня есть надежда.

— Я так тебя люблю, — говорю, легонько проводя пальцами по его волосам.

— Я тоже тебя люблю, Синяя птица.

Три месяца спустя он повторяет это мне в волосы, когда я наконец набираюсь смелости сказать ему, что беременна. Мы были осторожны и предохранялись, но иногда, независимо от того, насколько вы умны и осторожны, у судьбы есть другие планы на вас.

Корали

Предельная Скорость.

Настоящее

Предельная скорость. Я знаю о предельной скорости еще со школы, но никогда по-настоящему не ощущала ее влияния на свою жизнь. Не напрямую.

Постоянная скорость, которую в конечном счете достигает свободно падающий объект, когда сопротивление среды, через которую он падает, препятствует дальнейшему ускорению.

Это определение вы получите, когда посмотрите на термин в словаре. Наступает момент, когда вы двигаетесь так быстро, как только можете, и вещи вокруг вас, которые мешали вам увеличить скорость к месту назначения, больше не имеют никакого отношения к вашей траектории полета.

Вот как я чувствую себя сейчас.

Бен, моя карьера, Фрайдей, моя потребность полностью и окончательно не испортить свою жизнь — эти вещи не давали мне выйти из-под контроля с тех пор, как я покинула Порт-Ройал, но теперь, кажется, ничто больше не имеет значения. Мне не следовало спать с Калланом. Ничто больше не имеет перспективы. Остальное неважно. Завтра я могу потерять Бена и буду этому рада. Я никогда не смогу продать ни одну из своих картин и не потеряю из-за этого сон. Но теперь, когда покину Порт-Ройал, как надеюсь, в самый последний раз, как я смогу навсегда попрощаться с Калланом? Для меня это будет концом света.

Все еще чувствую, как остатки алкоголя, выпитого прошлой ночью, тихо гудят в моих венах. Я трезва, но если меня подвергнут алкотесту, то точно провалюсь, поэтому оставляю «Порше» там, где он стоит на стоянке отеля, и беру второе за день такси до окружного морга.

Я приняла душ и переоделась, но, должно быть, выгляжу ужасно, потому что женщина за стойкой буквально подпрыгивает, когда замечает меня перед собой. На ней футболка с изображением НЛО спереди и надписью «залезай, неудачник», что кажется странным, учитывая официальную атмосферу вокруг. Передаю ей документы из управления шерифа и объясняю, зачем пришла.

— Отлично. Спасибо. Теперь осталось только опознать останки вашего отца, и мы сможем отдать его тело, — советует мне девушка-НЛО.

Я тупо смотрю на нее.

— Простите. Что?

— Да. Вы должны опознать тело, и мы сможем официально подтвердить, что это ваш отец. Потом приедет распорядитель похорон и заберет тело, а вы сможете организовать похороны.

— Вы, должно быть, издеваетесь надо мной.

— Простите, вы не..? — Она замолкает, выглядя озадаченной. — Некоторые люди находят целебным видеть тела своих умерших близких, — говорит она. В конце ее голос повышается, как вопрос, как будто она уже знает по выражению моего лица, что совершает серьезную ошибку, даже предполагая такое.

— Я не буду смотреть на его тело, — говорю я.

— Ну, вам необходимо это сделать, чтобы закончить наши документы, мисс Тейлор. Мне очень жаль, но другого выхода нет…

Я поворачиваюсь и стремительно выхожу из офиса. Ни за что на свете не стану смотреть на холодное безжизненное тело человека, который так долго мучил меня. Этого просто не будет. Выйдя на стоянку, сгибаюсь пополам, и меня тошнит.

Я не чувствую себя виноватой. На этот раз не стала совать пальцы в горло. Это произошло не потому, что хотела взять ситуацию под контроль, а потому, что сама перспектива снова увидеть его напугала меня до полусмерти. Меня трясет, когда начинаю идти. Окружной морг находится в добрых двадцати минутах езды от центра Порт-Ройала, но каким-то образом минуты и мили пролетают незаметно, и в конце концов я снова оказываюсь на главной улице города.

Не знаю, куда иду. Не знаю, что делаю. Продолжаю шагать, пока не обнаруживаю, что стою перед магазином «Уиллоуби», скобяной лавкой, в которой Каллан работал очень давно. Раньше этим местом управляла семья Шейна, уверена, что это осталось неизменным. Направляюсь внутрь, не зная, что планирую сделать, увидев Шейна после вчерашнего представления. Я нахожу его прислонившимся к стойке, его лоб упирается в опорную балку прямо рядом с ней. Его глаза закрыты, и кажется, что он спит.

Вдруг чувствую себя очень глупо. Я не должна быть здесь. А должна быть в морге, кричать на девушку-НЛО, пока она не согласится освободить тело Малкольма. Мне нужно выбраться из этого богом забытого города как можно быстрее. Я уже собираюсь развернуться и выйти из магазина, когда Шейн открывает глаза и улыбается мне, как будто мое присутствие было ожидаемым.

— Привет, Кора, — говорит он. — У меня было странное чувство, что увижу тебя сегодня.

— Серьезно?

— Угу. Каллан утром первым делом позвонил, бесился, что ты исчезла от него, и я подумал: «Да. В какой-то момент она найдет дорогу сюда. В этом нет никаких сомнений».

— Он сказал тебе, что я была у него вчера вечером?

Шейн глубокомысленно кивает.

— Черт, я его ненавижу.

— Это самая большая ложь, которую когда-либо слышал из твоих уст, девочка. А я наслушался ее в свое время.

Много лет назад я могла бы обидеться, могла бы спросить, что, черт возьми, он имеет в виду, но теперь прошло так много времени, что ложь, которую обычно рассказывала о том, почему должна была быть дома каждый вечер, почему не могла приходить на вечеринки, о том, откуда взялся очередной странный синяк... все это больше не имеет значения, как и то количество времени, которое прошло с тех пор, как я говорила им, что все в порядке. Воспринимаю его замечание спокойно.

— И что же он сказал? — спрашиваю я.

Шейн отталкивается от стойки, весело смотря на меня.

— Ты хочешь знать, что сказал один парень о том, как ты вломилась в его дом посреди ночи и устроилась поудобнее в его постели?

— Он бы не вдавался в подробности, — говорю я. — Кэл никогда бы так не поступил. Я имею в виду насчет исчезающей части.

— Он был в бешенстве.

— Хорошо.

— И он сказал, что сегодня выследит тебя и похитит. И что собирается заставить тебя выслушать его, пока все это дерьмо не будет улажено.

— Поздновато для этого, тебе не кажется?

Шейн ухмыляется.

— Это ты мне скажи. Вы, ребята, выглядели так, как будто хотели расцарапать друг другу лица у Фрайдей, но, судя по всему, вы двое были немного более сговорчивы в предрассветные утренние часы.

Я решаю проигнорировать и эту колкость.

— Я была ошеломлена. И пьяна. И мне было грустно. Это место... как, черт возьми, ты оставался здесь так долго, Шейн?

Шейн вздыхает.

— Когда я был ребенком, у меня здесь все было прекрасно. Провел лучшие годы своей жизни, прыгая в ручьи, ловя лягушек, лазая по деревьям. Здесь встретил любовь всей своей жизни. Женился. У меня здесь свой бизнес. Скоро появится мой первый ребенок. С чего бы мне вообще захотеть уезжать?

Когда он так говорит, начинаю злиться, потому что всегда хочу убежать. Это нелепо, словно бросок костей и чистая удача могут дать вам совершенно другой опыт в жизни. Это происходит постоянно. Люди рождаются в странах без основных прав человека, угнетенные, голодающие и убитые тысячами под покровом темноты, в то время как другие рождаются в Беверли-Хиллз, избалованные сверх всякой меры, знающие только избыток и возможности. В микрокосме, которым является Порт-Ройал, рождение через две улицы от меня означало, что у Шейна было самое идиллическое детство. Тем временем я потеряла свою мать, женщину, которая заняла ее место, парня, которого любила, свою невинность и большую часть всего хорошего внутри меня.

Шейн, похоже, жалеет меня.

— Знаешь... мы были просто детьми, но ты могла бы сказать мне. Могла бы рассказать об этом любому из нас. Тебе не нужно было проходить через все это с отцом в одиночку.

Оглядываюсь назад и понимаю, что он прав. Это было чистое безумие, что я не доверилась кому-то, но длительное насилие делает странные вещи с умом. Особенно молодыми, впечатлительными умами, которые знали только это насилие. Киваю, глядя в пол. Даже не знаю, что на это ответить, — все, что я могу ему сказать, теперь, спустя годы, совершенно бессмысленно.

— Они не отдают его тело, — говорю я, — пока не опознаю его. А я не могу вернуться домой, пока не похороню его.

— Почему бы и нет? Если ты действительно здесь так несчастна, тебе следует просто оставить его в том шкафу в морге. — Шейн убирает волосы с лица, на лбу образуются глубокие морщины. — Вряд ли они будут держать его там вечно, Корали. В какой-то момент им придется закопать его в землю.

— Если не позабочусь о том, чтобы его похоронили так, как он хотел, не получу вещи моей матери, — отвечаю устало. — Когда я была моложе, он никогда не позволял мне их носить. Мне не разрешалось видеть их, прикасаться к ним. Из всех игр разума, в которые отец играл, он знал, что это ранит меня больше всего. И продолжает играть со мной сейчас, даже после смерти. Все еще пытается контролировать, заставить делать то, что он хочет, подчинить своей воле.

— Вот дерьмо.

— Да. Так что... я должна решить, что важнее получить мамины вещи или избегать травмы, опознавая его тело.

— Прости, что я так говорю, но разве ты не жила без вещей своей мамы последние двадцать лет, Кора? Будет ли так уж плохо, если ты никогда не получишь их обратно?

Сильный аргумент.

— Дело даже не в ее вещах. Это всего лишь книги. Обувь. Платья. Вещи, которые мне не нужны, чтобы выжить. Но если позволю ему победить, как мне это пережить? Второго раунда уже не будет. У меня больше не будет времени противостоять ему. Он будет не более чем трупом, гниющим в земле, а я застряну с сознанием того, что позволила ему взять верх надо мной в последний раз.

Шейн обходит стойку и кладет руку мне на плечи.

— Тогда, мне кажется, ты точно знаешь, что тебе нужно делать, — говорит он.

— Да. Наверное. Но не сегодня. У меня нет сил.

Каллан

Терпение.

Настоящее

Я нетерпеливый человек. Не люблю ждать, никогда не любил, и все же ждал Корали больше половины своей взрослой жизни. Смотрю, как она выходит из «Уиллоуби», низко опустив голову, не сводя глаз с тротуара, и мне приходится бороться, чтобы еще немного потерпеть. Бежать через улицу, чтобы поговорить с ней, просто чтобы она посмотрела мне в глаза, чтобы была рядом со мной, — это все конечно хорошо. Но что это даст?

Сегодня утром она явно запаниковала, иначе не поднялась бы и не ушла до того, как я проснулся. С моей стороны было бы неразумно гоняться за ней по улицам Порт-Ройала в такой момент, когда ей нужно немного времени для размышлений. Отпускаю ее. Все время, пока она уходит, у меня внутри все зудит, меня пугает перспектива того, что Кора в любой момент может сесть на самолет обратно в Лос-Анджелес, и я вернусь туда, откуда начал, за много миль от нее, все еще выворачиваясь наизнанку из-за этого.

Шейн выходит из «Уиллоуби» вскоре после того, как фигура Корали исчезает из виду. Он направляется прямо ко мне — в отличие от Корали, он, должно быть, видел меня, прислонившегося к огромному дубу, на который мы карабкались, когда были детьми.

— Все, что тебе нужно — это плащ и бинокль, и ты действительно сойдешь за сталкера, — говорит он мне.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты реально выпустил своего внутреннего преследователя. Вот что это значит.

Шейн протягивает мне пиво, а затем делает большой глоток из своей бутылки. Я уже забыл, что здесь обычное дело, когда люди стоят на углу улиц и сплетничают, пока медленно напиваются и пьянеют. Я делаю глоток, глядя вдаль, подражая Шейну.

Он косится на меня краешком глаза.

— Если отец Корали прятал от нее мамины вещи, то где, по-твоему, они могут быть сейчас? — спрашивает он.

— Понятия не имею. Как он их ей вернет? Он мертв.

— Ну, его адвокат сказал бы ей, где они, да?

— Да. — Я думаю об этом. — Тогда, конечно же, адвокат знает, верно?

Шейн кивает. Пьет свое пиво.

— Я собираюсь закрыть магазин на вторую половину дня. Думаю, нам следует навестить Эзру Менделя.

— Не имею права обсуждать это с вами, джентльмены. Мне очень жаль, но я здесь только для того, чтобы обеспечить исполнение желаний моего клиента. — У Эзры такой взгляд. Он знает, что Шейн и я, вероятно, не из тех парней, которые покинут его убогий маленький офис с таким ответом. Шейн — гребаный плюшевый мишка, но он также довольно приличный актер. Он играл Питера Пэна в школьной постановке три года подряд, потому что все остальные дети в средней школе Порт-Ройала были ужасны. Сейчас он выглядит как злодей из фильма Гая Ричи.

— Твой клиент мертв, Эзра, — говорю я. — Мы стоим перед тобой, очень живые, очень злые и просим сделать нам одолжение. Почему бы тебе просто не оказать нам услугу и не дать нам то, что мы хотим.

Эзра грозит мне пальцем, нервная улыбка играет на его лице.

— Вы не можете просто угрожать мне, джентльмены. Я знаю вас. Как только вы уйдете отсюда, позвоню шерифу, можете не сомневаться.

Я поворачиваюсь к Шейну, изображая замешательство.

— Ничего не понимаю. Он все время называет нас джентльменами. Меня никогда раньше так не обзывали. А тебя?

Шейн качает головой.

— Нет. Может быть, психопат. Чокнутый. Но никогда не джентльмен.

Я заскочил домой и забрал бейсбольную биту, прежде чем мы отправились в адвокатскую контору Менделя, и старик теперь смотрит на нее, как на свернувшуюся змею, готовую ужалить. Честно говоря, верчу ее в руках, как будто собираюсь использовать в любую секунду.

— О, не обращай на нее внимания. Я говорил своему другу, что было бы очень весело пойти и разбить несколько шаров. После того, как мы закончим здесь, разумеется. — Я смотрю на его промежность, чтобы убедиться, что он точно знает, какие шары я имею в виду.

Эзра смотрит на телефон на своем столе, паника написана на его лице, но Шейн и я — стена мышц, стоящая между ним и его спасательным кругом. Он ни за что не позвонит, не пройдя сначала через нас, и, ну... этого просто не будет.

— Я нарушу закон, если отдам вам вещи мистера Тейлора без его разрешения, — говорит Эзра. — Я не имею на это права.

— И мистер Тейлор не имел права подвергать свою дочь физическому насилию в течение семнадцати лет. Но сейчас тут мало что можно сделать, не так ли? Я бы сказал, что перераспределение нескольких коробок с одеждой — это честный поворот, не так ли?

— Не знаю, где вы это слышали, мистер Кросс, но...

— Каллан. Зови меня Каллан. Мы все здесь друзья, верно? — Я хлопаю битой по ладони.

— Да, конечно. Каллан. Я знал Малкольма Тейлора несколько лет. Уверяю вас, хотя он, возможно, и был довольно суровым человеком, действительно не думаю, что он поднял бы руку на свою…

Мне даже невыносимо слышать, как он заканчивает фразу. Я поднимаю биту над головой и обрушиваю ее на его стол. Комната наполняется звуком трескающегося дерева и пластика. Чувствую, как кровь стучит в моих венах, слишком сильное давление в моей голове, когда я пытаюсь успокоиться.

— Если ты знаешь, что для тебя хорошо, — цежу я сквозь зубы, — больше не скажешь ни слова о Малкольме Тейлоре. А теперь, черт возьми, где вещи Корали?

Эзра Мендель сглатывает, его кадык дико подпрыгивает в горле. Шейн смеется себе под нос, широко раскрыв глаза, как будто не может поверить в то, что я только что сделал.

— Господи Иисусе, Кэл, — шепчет он.

— Эзра, я вот-вот совсем слечу с катушек. И меня мало волнует обвинение в умышленном уничтожение собственности. Также как и обвинение в нападении. Я ясно выражаюсь?

Эзра спотыкается о собственные ноги, обходя нас стороной и роясь в верхнем ящике стола.

— Да. Да, конечно. Вот. Вот, возьми это. — Он протягивает ключ Шейну, находясь при этом так далеко от меня, как только возможно. — Внизу есть замок. Коробки помечены.

— Спасибо, Эзра. Ведь это было не так уж трудно, не так ли?

Мы оставляем его там, прижавшегося к стене, белого как полотно.

Шейн толкает меня в плечо, когда я открываю замок на нижнем этаже.

— Ты же знаешь, что он всерьез собирается звонить в полицию, — говорит он.

— Он никому не позвонит. Гордость ему не позволит. — Внутри мы находим то, что ищем, и загружаем коробки в пикап Шейна. — Можем заглянуть в окружной морг на обратном пути? — спрашиваю я.

Шейн делает паузу, бросая на меня настороженный взгляд.

— Зачем? Ты не можешь разгромить морг, Каллан. Это правительственное здание. Это так не работает.

— Не волнуйся, не собираюсь я ничего громить. Просто хочу спокойно поговорить с ними.

— Черт. — Шейн выглядит так, будто у него вот-вот случится нервный срыв. — Знаешь, если меня арестуют, Тина тебя кастрирует. А потом она кастрирует меня, а я люблю свое барахло, чувак.

— Да, эта мысль приходила мне в голову. Я обещаю, что никого не арестуют.

Несмотря на это, я оставляю Шейна в машине у морга. Если эти парни не дадут мне то, что я хочу, у меня может возникнуть искушение устроить сцену, и я действительно не хочу возбуждать гнев его беременной жены. Угрожать людям бейсбольными битами и кричать на клерков морга — совсем не то, что я представлял себе сегодня, когда проснулся раньше, чертовски пьяный, все еще думая, что Корали лежит рядом со мной в постели.

Когда я толкаю дверь в морг, ошеломленная девушка лет двадцати с небольшим смотрит на меня, моргая сквозь очки с бутылкой кока-колы, как будто ее только что поймали за просмотром порно.

— Я могу помочь вам?

— Да. Мне нужно опознать тело Малкольма Тейлора.

Она тупо смотрит на меня.

— Вы член семьи?

— Нет.

— Тогда мне очень жаль, сэр, но...

— Как долго ты хочешь сидеть на этом замороженном мясе там... — Я сканирую ее странную футболку с НЛО, пытаясь найти значок с именем. Но его нет.

— Рэйнор, — говорит она.

— Рэйнор.

— По закону мы должны удерживать невостребованное тело в течение шестидесяти дней, прежде чем выпустить его для погребения.

— Ладно. Так ты хочешь, чтобы я приходил сюда каждый день в течение двух месяцев, беспокоил тебя, задавал тебе один и тот же вопрос утром, днем и ночью? Потому что именно это и произойдет.

— Э-э... я не знаю…

— Рэйнор, а что будет, если здесь отключат электричество? Что происходит со всеми телами?

— У нас есть резервный генератор, который поддерживает температуру, — медленно говорит она.

— А если и с ним будут проблемы? Кто первым придет утром и обнаружит на полу разлагающеюся, разжиженную человеческую плоть? И как сильно это будет пахнуть в разгар лета?

Рэйнор встает из-за стола, ужас растягивает ее лицо в пяти разных направлениях.

— Это было бы очень, очень плохо, — говорит она.

— Тогда, может быть, ты напишешь в своих бумагах, что я сын Малькольма Тейлора, и покажешь мне его сморщенную, покрытую инеем синюю тушу, прежде чем отправлюсь на поиски предохранителя.

Бедняжка Рэйнор. Она выглядит озадаченной.

— Не знаю, смогу ли я это сделать.

— Конечно, можешь. Ты ведь отвечаешь за бумажную работу, верно?

Она кивает.

— Тогда все проще простого. — Я приклеиваю на лицо свою самую очаровательную, самую мудацкую улыбку — ту, которая, как я знаю, нравится женщинам по какой-то странной, мазохистской причине — и крошечная улыбка трепещет на лице Рэйнор в ответ. Боже, я понятия не имею, как девушки могут смотреть в дуло заряженного пистолета и все еще хлопать ресницами, как будто они слепы к опасности, в которой находятся.

— Э-э-э... ладно, но я все еще не уверена. Это может доставить мне массу неприятностей.

— Я никому ни слова об этом не скажу, Рэй-Рэй, клянусь.

Она, кажется, забыла, что всего три секунды назад я намекал, что превращу нынешних обитателей морга в жижу, если не добьюсь своего. Вместо этого она протягивает мне какие-то бумаги, а сама звонит в морг техникам и просит их подготовить отца Корали к осмотру.

Мне приходится ждать двадцать минут, прежде чем парень в больничном халате появляется в двойных дверях позади Рэйнор и жестом приглашает меня следовать за ним.

Комната, в которую меня ведут, холодная и стерильная. Здесь нет ничего, кроме металлической каталки, в комплекте с бугристой формой тела на ней, покрытого бледно-голубой простынью. Парень, который привел меня сюда, откашливается и складывает перед собой руки в резиновых перчатках. На нем защитные очки, как будто ему попадают брызги в лицо, когда он выполняет свою работу.

— Дайте знать, когда будете готовы, — говорит он.

Я засовываю руки в карманы.

— Ага. Я готов. — Я натянуто улыбаюсь ему, покачиваясь на носках.

— Вы уверены, что вам не нужно время, чтобы собраться с мыслями? Это может быть травмирующим опытом для некоторых людей, особенно если они не совсем уверены, чего ожидать.

— Нет. Я понимаю, чего ждать. Смертельная бледность. Синие губы. Восковой цвет лица. Давайте начнем.

Судя по выражению его лица, парень думает, что я сошел с ума, но он осторожно, медленно отодвигает простынь, закрывающий верхнюю часть тела Малкольма, и делает шаг назад, чтобы я мог видеть.

Малкольм, ублюдок, выглядит почти так же, как и в прошлый раз, когда я его видел, если не считать цвета кожи. Хотя безжизненный, он кажется меньше. Может быть, он усох в последние годы своей жизни. Но все тот же жестокий изгиб рта. Между бровями по-прежнему та же злобная складка. Я наклоняюсь так близко, как только можно наклониться к останкам мертвеца недельной давности, и изучаю то, что от него осталось. Он причинил Корали столько боли. Физической и моральной. Разрушил все для нас во многих отношениях. Внезапно меня охватывает такое огромное и ужасное чувство ненависти, что не могу удержать его в себе. Я откашливаюсь и плюю ему в лицо. Слюна стекает по его правой щеке, растекаясь по алебастровой коже, пока не попадает в ухо. Это унижение заставляет меня улыбнуться.

— Прошу прощения, сэр. Вы не можете этого сделать. Не можешь плевать…

— Все в порядке. Можете сделать отметку и отдать мне документы. Мы все здесь закончили.

Корали

Нерешенная проблема.

Настоящее

Проходит два дня. Медленно бреду вдоль реки, лениво вьющейся через Порт-Ройал, отказываясь ступить на главную улицу. Бен снова звонил, но у меня нет сил написать ему и сказать, что я в порядке. У меня даже нет силы воли притвориться, что все еще люблю его и хочу быть с ним. Странно, но у меня такое чувство, что он знает правду. В конце концов Бен перестал звонить.

Я представляю, как он тр*хает какую-то другую девушку в нашей постели, которую мы делим в Калифорнии, и подозреваю, что именно этим он и занимался, но ничего не чувствую. Возможно, лишь облегчение. Конечно, не ревность и не печаль. Я знаю, что это ненормально, учитывая тот факт, что мы так долго были вместе, но эта история с Калланом вытесняет Бена. Она заменяет собой все.

Прошло пять дней с тех пор, как я прибыла в Порт-Ройал, и абсолютно ничего не добилась за это время. Помимо того, что постоянно ввязываюсь в споры и злюсь, мне кажется, что мое пребывание здесь было пустой тратой времени.

Я сижу на берегу реки, погруженная в свои мысли, в воспоминания о нас с Калланом, о наших нескольких летних каникулах, проведенных вместе здесь, фотографируясь, дурачась и влюбляясь, когда священник Сэм появляется из ниоткуда, весь в поту. Он снова в кроссовках, шортах и футболке. Насколько могу судить, этот человек никогда не занимается настоящим священнослужением.

— Корали? Корали Тейлор? Это вы. Ох, как прекрасно!

— Да? — Я щурюсь на него, прикрывая глаза от солнца.

— Я как раз хотел поговорить с вами о цветочных композициях. Знаю, что ваш друг сказал, что выбор за мной, но это кажется немного странным, если честно. Малкольм действительно дал довольно конкретные инструкции, но обычно близкие покойного хотят играть определенную роль в организации службы.

— Я думала, что еще ничего не могу... неважно. — Меня уже тошнит от этой дурацкой игры в домино. — Погодите, какой еще друг?

Сэм широко улыбается мне.

— Ваш друг с кладбища. Мистер Кросс. На днях он пришел с директором похоронного бюро и назначил дату. В следующий понедельник. То есть... — Его улыбка исчезает. — Вы ведь этого хотели, да? Он казался довольно непреклонным в том, что вы хотите, чтобы служба состоялась как можно быстрее.

Не могу в это поверить. Понятия не имею, как Каллану удалось устроить похороны Малкольма, но мне вдруг становится так легко. И вместе с тем, я испытываю противоречивые чувства. Он не должен был бегть вокруг, строить планы за моей спиной, но я так благодарна ему за это.

— Нет, нет, это прекрасно. Вы действительно можете выбрать цветы на ваше усмотрение. Каллан прав.

Священник Сэм кивает, хотя сейчас он выглядит немного неуверенным в себе.

— Если вам нужно больше времени...

— Нет! Мне определенно не нужно больше времени. Спасибо, Сэм. Я зайду в церковь позже и выпишу чек на все, что мне нужно оплатить.

Сэм снова бежит трусцой, вставляя наушник обратно в правое ухо.

— Не надо, — бросает он через плечо. — Ваш друг обо всем позаботился.

Я нахожу Каллана на заднем дворе дома его матери с бензопилой в руках. Он не слышит меня из-за громкого рычания мотора. Его старая «Лейка» лежит на ступеньке сама по себе, и как только я ее вижу, на меня обрушивается поток воспоминаний. Не могу поверить, что у него все еще есть эта штука. Он владел им задолго до того, как встретил меня. Кажется, камера уже должна была бы развалиться на куски. Незаметно сажусь на ступеньку и беру фотоаппарат. Я почти ничего не помню из того, чему меня учил Каллан, но знаю достаточно, чтобы изменить настройки освещения, сфокусировать объектив и сфотографировать его, когда он быстро движется по саду, срезая разросшиеся кусты и растения, за которыми так любовно ухаживала его мать.

Стараюсь не обращать на это внимания, но тот факт, что на Каллане нет рубашки, и по его спине струится пот, трудно не заметить. Он уже не такой загорелый, как раньше, когда мы бегали по Порт-Ройалу почти без одежды. Нью-Йорк не производит впечатления места, где люди ходят топлесс. Наблюдаю за ним, занятым работой, не обращающим внимания на то, что я присоединилась к нему, и на секунду восхищаюсь им.

Та совместная ночь была суматошной и торопливой. Мы срывали одежду друг друга, и у меня не было времени оценить его по достоинству, поразиться его сильным, мускулистым телом. И оценить, насколько он вырос с тех пор, как в первый раз разделся и предстал передо мной во всем своем беззастенчивом великолепии.

Теперь у основания его позвоночника есть две глубокие ямочки, по одной с каждой стороны, где линии его спины выгибаются, чтобы встретиться с лопатками. Я смотрю, как двигаются и напрягаются мышцы, пока он работает, и невольно вспоминаю, каково это — прижиматься к нему, когда он тр*хал меня прошлой ночью. Его тело феноменально. Я уже достаточно долго живу в Калифорнии, чтобы немного потерять чувствительность к горячим телам — их сотни буквально повсюду, — но это Каллан. Это тот человек, в которого я влюбилась, когда он был еще совсем мальчишкой. С ним всегда все будет по-другому.

— Ты так и будешь сидеть там, шпионить за мной и фотографировать, или принесешь мне стакан воды? — кричит Каллан.

Значит, меня все-таки застукали. В конце концов, должна была догадаться, что он не спустит глаз с его драгоценной «Лейке». Осторожно кладу камеру и поднимаюсь на ноги. Уверена, что должна ему что-то сказать. Я ужасно вела себя с ним, когда мы виделись в последний раз, и, похоже, с тех пор Кэл был очень занят тем, чтобы разобраться в моей жизни. Он не обязан был этого делать. По всем правилам, Каллан должен был лететь первым же рейсом обратно в Нью-Йорк, а я все еще пыталась бы выяснить, как разобраться во всей этой неразберихе.

Но пока не могу сказать ему спасибо. Я вообще ничего не могу сказать, поэтому отряхиваю юбку и иду через заднюю дверь на кухню, чтобы принести ему воды. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу пыльные картонные коробки, сложенные одна на другую на кухонном столе.

— О, боже мой! — закрываю рот ладонями.

Прошло очень много времени, но я бы узнала эти коробки где угодно. Я открывала и заклеивала их достаточно раз, чтобы они навсегда запечатлелись в моей памяти. Вещи моей мамы. Но как? Как, черт возьми, он их заполучил?

Я разворачиваюсь, собираясь выбежать на улицу и спросить его, но не могу, потому что он прямо здесь, стоит позади меня, возвышается надо мной весь в поту.

— Ты достал их для меня, — шепчу я.

— Ага.

— Как?

Каллан почесывает затылок, на щеке появляется ямочка.

— Я вежливо попросил, — он говорит это таким тоном, который заставляет меня думать иначе.

— Не могу поверить, что ты их вернул.

— Всегда пожалуйста.

— Но почему? Я ничего не понимаю. Зачем тебе было устраивать похороны, если коробки уже были у тебя?

Я знаю все характерные особенности Каллана как свои пять пальцев. Память о них была похоронена под годами причуд и черт характера других людей. Однако, когда я вижу, как губы Каллана изгибаются в подобии улыбки, зацикливаюсь на этой знакомой улыбке. Она словно прекрасная, отрезвляющая пощечина.

— Я знаю, ты думаешь, что было бы легче уйти от всего этого и никогда не оглядываться назад, Корали, — говорит он. — Но ты нуждаешься в завершении. Ты должна знать, что с этим покончено раз и навсегда. Единственный способ добиться этого — увидеть, как его хоронят, посмотреть, как земля скапливается на его могиле, чтобы знать, что он никогда не вернется.

Я бы не согласилась, но как же хорошо умею убегать. Это моя первая реакция, когда кажется, что все становится неуправляемым. Знаю, что избегать своего страха — это определенно не лучший способ справиться с ними. Мне тысячу раз говорил об этом мой психотерапевт. Я должна начать слушать. Должна начать встречаться со своими демонами лицом к лицу.

— Ты прав, — тихо говорю я. — Я просто не очень сильный человек, Каллан. И не из тех, кто может поднять подбородок и приготовиться к удару. Я принимала их слишком много и знаю, как тяжело вставать каждый раз.

Каллан проводит рукой по углу одной из картонных коробок, лежащих на кухонном столе Джо. Интересно.... Это здесь она сказала ему, что умирает? Почему-то так не думаю. В то утро я вылезла из его постели и оставила его спать. Представляю себе, как Джо тихо входит в его комнату и ложится рядом с ним на кровать, гладит его по волосам, грустно улыбается, ожидая, когда он проснется. Она смотрела на него таким взглядом, который ошеломлял меня, словно заново переживала тот день, когда родила его и впервые встретилась с ним, своим чудесным ребенком.

Я пыталась наблюдать за другими родителями с их детьми, чтобы увидеть, все ли матери и отцы любят своих детей так же сильно, но никогда не видела этого на их лицах. И решила, что, может быть, это просто любовное общение, которое происходит между людьми за закрытыми дверями, и что я достаточно счастлива, достаточно благословлена, чтобы быть свидетелем этого между Джо и мальчиком, которого любила.

— Ты гораздо сильнее, чем думаешь, — говорит Каллан.

Его глаза кажутся темнее внутри, колеблясь от теплого шоколада до почти черного. Раньше я знала, что он чувствует, основываясь на цвете его радужек — чем темнее они были, тем более значимо было то, что он изучал в тот момент. Обычно меня.

— Если бы я была сильной, то осталась бы.

В глазах Каллана вспыхивает тревожный огонек.

— Когда ты ушла, Синяя птица, мне было больнее всего на свете. Но сквозь гнев и боль я понял, почему ты это сделала. Многие годы ты пряталась от своих друзей. От школы. — Он качает головой. — От меня. А потом потеряла ребенка…

Какого хрена? Я отшатываюсь от него, ударяясь спиной о кухонный стол. Какого черта он заговорит о ребенке? Не должен был. Он не должен даже думать об этом. Я чувствую себя опустошенной, но в то же время наполненной ледяной водой. Как он может произнести эти слова вслух, не вздрогнув? Как он вообще может вспоминать об этом?

— Не надо, — умоляю я. — Пожалуйста, боже мой, не надо.

— Корали…

— Каллан, я серьезно.

— Господи, Корали, это было двенадцать лет назад. Мы сами были детьми. Я думаю, мы сможем обсудить это, не срываясь друг на друге.

Я трясу головой так сильно, что кажется, будто мой мозг грохочет внутри моего черепа.

— Ты не понимаешь. Мы не можем… — Это единственное, о чем я не могу с ним говорить. Если сделаю это, то скажу что-то такое, чего не должна говорить, скажу что-то не то, и он поймет, что я солгала. Боже, я должна убраться отсюда к чертовой матери прямо сейчас.

Гнев сменяет разочарование в глазах Каллана. Он стискивает челюсти, тяжело дыша в нос.

— Почему? Потому что потеря нашего ребенка не причинила мне боли? Потому что я парень? Потому что я ни хрена не горевал?

— Нет. Нет, просто… для меня все по-другому. Ты не прошел через это. Ты не почувствовал, как это закончилось.

— Как это, черт возьми, я не почувствовал, — рявкает он. — Я остро это почувствовал. Я держал тебя в своих объятиях в школе, когда ты сказала мне, и чувствовал, что ты тоже немного умираешь. Это ранило больше, чем мог понять в то время.

Боже, я хочу объяснить ему все как следует. Хочу объяснить, что произошло, но знаю, как он отреагирует. Он обвинит меня, и будет прав. Это была моя вина. Если бы я сказала что-нибудь о своем отце раньше, если бы я была достаточно храброй, Малькольм никогда не смог бы причинить мне такую боль. Он не смог бы сбросить меня с лестницы. Ударить меня в живот. Шлепать и пинать меня так сильно, что казалось, будто мое тело раскалывается на миллион кусочков.

Я смотрю в пол, не сводя глаз с черного пятна на носке моих красных кроссовок.

— Спасибо, что принес мне мамины вещи, Каллан. Позже мне придется заехать на своей машине и забрать их. Надеюсь, все в порядке.

— Не будь такой гребаной киской, Корали. Знаю, что не должен был продавать ту фотографию. Это была самая дерьмовая вещь, которую я когда-либо делал, но не хотел причинить тебе боль. Мне было семнадцать, и казалось, что наступил конец света.

— Дело вовсе не в этой дурацкой фотографии, Кэл! — Я задыхаюсь, пытаясь взять себя в руки. — Я ушла не из-за этого. — Слова вылетают прежде, чем успеваю их остановить.

Я закрываю рот, жалея, что не могу перемотать последние несколько секунд назад, чтобы вернуть их. Но теперь уже слишком поздно. Я уже нажала на курок, а Каллан выглядит так, будто его только что подстрелили.

— В смысле? Что ты имеешь в виду?

— Я не... черт.

Каллан наклоняется вперед и смотрит на меня сверху вниз.

— Что ты хочешь этим сказать? Скажи мне прямо сейчас, или я сойду с ума. — Вижу, что он говорит правду. В его глазах появляется дикий огонек, совершенно новый для меня.

— Это из-за фотографии, — бормочу я. — Мне было все равно. Весь Порт-Ройал видел мой подбитый глаз. В то время для меня не имело значения, видел ли это весь мир. Я просто сказала, что расстроилась из-за этого, потому что... потому что больше не любила тебя, Каллан. Я не хотела быть с тобой!

Выпрямившись, Каллан моргает, глядя на меня. Он сжимает челюсть, голова дергается назад через мгновение, как будто то, что я только что сказала, наконец дошло до него. Жду, чтобы он выглядел удрученным или еще что-нибудь. Но этот момент не наступает. Каллан продолжает смотреть на меня так, будто у меня две головы. Постепенно в его глазах появляется сталь. Он протягивает мне руку ладонью вверх.

— Пойдем со мной, Синяя птица.

— Нет, Каллан. Мне нужно идти.

— Хочешь, чтобы я перекинул тебя через плечо? Я могу.

— Не смей этого делать!

— Ладно, тогда думаю, что мы сделаем это здесь.

Он подходит ближе, прежде чем я успеваю остановить его или отойти. Я все еще жду, что он будет раздавлен моей вопиющей ложью, и не в себе из-за внезапной близости. Его присутствие подавляюще, поглощает меня, заставляя тело гудеть от энергии. Его запах наполняет меня. Жар, исходящий от тела, зажигает меня, голова кружится. Он так близко, что я вижу, как бешено бьется его пульс в углублении горла.

— Я не твой дружок из Лос-Анджелеса, — ворчит Каллан. — Я не Фрайдей, не Шейн и не Тина. Я не из тех, кто проглатывает что-то просто потому, что слова вываливаются у тебя изо рта. Я знаю тебя, вижу тебя насквозь. Твое сердце — это мое сердце. Твое дыхание — мое дыхание. Твоя душа — моя душа. Твоя боль... твоя боль — это моя гребаная боль. Так что не жди, что я поверю тебе, когда ты говоришь, что разлюбила меня, потому что смотрел тебе в глаза, когда ты прощалась со мной, Синяя птица. Мое сердце разбилось вместе с твоим. Мои легкие перестали дышать вместе с твоими. Моя душа болела, когда болела твоя. Мне казалось, что моя боль убивает меня, как и твоя. Тогда ты меня любила. И никогда не переставала. Ты все еще любишь меня, так же, как я, бл*дь, люблю тебя.

Каллан обрушивает свой рот на мой, его губы крепко прижимаются к моим, и я чувствую все это сразу — все, о чем он говорил. Наши души, сердца, тела и умы по-настоящему едины, разрываясь и склеиваясь вместе снова и снова. Я не могу пошевелиться, когда он целует меня. У меня такое чувство, будто ноги замурованы в цемент. Мне хочется отшатнуться, дать ему пощечину, выскочить из кухни и захлопнуть за собой дверь, но я не могу: в этот момент все мое существо соединяется с ним, потерянное и найденное одновременно, пойманное в водоворот, с которым невозможно бороться. Это сила природы. У меня было бы больше шансов выдержать ураган.

Я чувствую себя маленькой, уязвимой. Чувствую себя спасенной.

Каллан обнимает меня, крепко прижимая к своей обнаженной груди. У меня перехватывает дыхание, я задыхаюсь от его поцелуев. Мой разум плывет, раскачиваясь от страха к облегчению, когда он клеймит мой рот, доказывая свои слова.

Но уже знаю, что он был прав. И полностью осознаю, что без Каллана я лишь наполовину человек, эмоционально изуродованный и отвергнутый в этом мире. В конце концов, что-то обрывается внутри меня. Больше не могу с этим бороться. Да и не хочу. Быть без него слишком тяжело. Как будто я в ловушке, бегу по железнодорожным путям. На горизонте появляется скоростной поезд, который приближается все ближе и ближе, как бы быстро ни бежала. Спасения нет. Как бы быстро ни двигалась, поезд всегда догонит меня. Каллан всегда будет рядом, и я всегда буду любить его. Так в чем же смысл? Какой гребаный смысл скрывать от него что-то?

Я целую его в ответ, мое сердце выпрыгивает из груди, руки дрожат, когда впиваюсь ногтями в его широкую мускулистую спину. Его кожа горячая и скользкая от пота под моими ладонями. Когда открываю рот шире, позволяя Каллану провести языком по моим губам, он вздрагивает и стонет. Этого достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Я тоже скольжу языком ему в рот, пробуя его так же, как он пробует меня, и едва удерживаюсь на ногах. Кэл сжимает меня крепче, как будто чувствует, что я слабею. Он стягивает мои волосы в кулак на затылке, чтобы запрокинуть мою голову назад и быстро двинуться вниз, целуя линию подбородка, шею, ключицу.

— Черт, Синяя птица. Ты единственное, чего я хочу в этой жизни. — Он задыхается, скользит руками вниз по моей шее, рукам, грудной клетке, дергает ткань моей рубашки, пытаясь проникнуть под нее. — Ты нужна мне. Мне нужно быть внутри тебя прямо сейчас.

До встречи с Беном у меня было несколько бойфрендов. Некоторые из них почти достигли двенадцатимесячной отметки, прежде чем я пугалась и рвала с ними по той или иной причине. Знала, что у нас ничего не получится, потому что ни один из них никогда не вызывал у меня таких чувств. Ни от кого из них у меня не возникало ощущения, что они возвращают меня к жизни, давая то, что никогда не смогу найти сама. Я оставила эти попытки с Беном, это был единственный способ остаться с ним, но теперь, когда чувствую это мощное, невероятное буйство эмоций с Калланом, знаю, что никогда не смогу вернуться.

Он издает гортанный звук, когда его руки пробираются по моему голому животу к груди. Каллан скользит пальцами по краю моего лифчика, слегка впиваясь в мою спину, и я изгибаю свое тело, прижимаясь к нему сильнее. Он знает, как прикоснуться ко мне. Знает, как заставить меня жаждать его. На самом деле, прямо сейчас чувствую, как изголодалась по нему.

— Боже, Каллан. Черт, — выдыхаю я.

Каллан встречается со мной взглядом. Его глаза глубокие, темные и тревожные. Он перестает двигаться. Ничего не говорит. Молчание между нами простирается на мили в глубину и в ширину, и кажется, что оно может быть еще дальше, если кто-то из нас позволит это. Каллан бросает на меня взгляд, который испугал бы меня, семнадцатилетнюю.

— Мы столько пережили, — шепчет он. — Ты была моей первой, а я твоим. — Его голос напряжен, сдержан, как будто ему трудно держать себя в руках. — Но мы уже взрослые, Корали. Тогда я любил тебя как подросток. Теперь я планирую любить тебя как мужчина. Ты знаешь, что это значит? Думаешь, сможешь справиться с этим?

Честно говоря, для меня это перебор. Но сейчас я не могу ни отступить, ни отвернуться, даже если бы захотела. Для меня уже слишком поздно. Большую часть времени чувствую себя не в своей тарелке; сейчас разница в том, что я ощущаю себя нормально, находясь не в своей тарелке. Каллан понимает меня. Знаю, что он не позволит мне утонуть, травмироваться, страдать, даже если мне кажется, что это все, чего я заслуживаю.

— Не знаю, — честно отвечаю шепотом. — Не знаю, смогу ли я с этим справиться. Но хочу это выяснить.

Каллан изгибает губы в одну сторону, снова образуя ямочку на щеке.

— Вот она, — тихо говорит он. — Видишь. Ты думаешь, что ты не храбрая, но это так. А храбрость вознаграждается, Синяя птица.

Кэл подхватывает меня на руки, и я прижимаюсь к нему, пока он несет меня к кухонному столу. Одним быстрым движением он сбивает на пол коробки с вещами моей матери. Ругается себе под нос, когда понимает, что только что вывалил содержимое на пол, но это не мешает ему уложить меня поверх истертого дерева.

— Я хочу использовать «Лейку», Синяя птица, — рычит Каллан в изгиб моей шеи, облизывая и целуя мою кожу. Руками зарываюсь в его густые волосы, сжимая пальцы в кулаки и тяну немного сильнее, когда он говорит это. — Ааах. Я хочу показать тебе все, что вижу. Хочу, чтобы ты увидела, какая ты чертовски красивая.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, прижимая подушечку к нижним зубам, слегка приоткрывая рот. Затем проводит языком по моей нижней губе, зажимая ее между своими собственными зубами и дергая.

— Какого черта мне позволять тебе фотографировать меня? — задыхаюсь я.

— Потому что... очевидно, тебе было все равно, когда я сделал это в последний раз. Если это правда, ты не будешь возражать, если я сфотографирую сейчас. Ты можешь сохранить каждую из них, когда они будут готовы. Ты даже можешь получить негативы.

Он снова кусает меня за губу, так сильно, что я вскрикиваю. Звук моего удовольствия, смешанного с болью, кажется, сводит его с ума. Его руки повсюду, тянут мою одежду, снова находят путь под рубашку, чтобы он мог ущипнуть и перекатывать соски через лифчик. Мое тело отвечает ему, спина выгибается над столом, ноги сгибаются, мышцы бедер сокращаются. Каллан сдвигается так, что оказывается у меня между ног. Он берет меня за бедра и рывком притягивает к себе, так что моя киска крепко прижимается к его эрекции.

— Что скажешь, Синяя птица? Хочешь позировать мне?

Должна ли я позволить ему сделать то, что он предлагает? Должна ли позволить себе снова стать уязвимой для него? Отдать ему свое тело — это одно, но позволить ему сфотографировать его — совсем другое. Сейчас я не лгала. На самом деле та фотография меня не беспокоит. Конечно, для меня было бы гораздо лучше, если бы тысячи людей не видели меня избитой и в синяках, но это не был конец света. Я бы легко простила его. Все мои травмы теперь трансформированы во внутренние; они не должны появляться на фотографии, но у меня такое чувство, что Каллан каким-то образом сумеет обнажить их на фото. Его искусство всегда обладает этим качеством. Люди на его портретах кажутся сломленными, окрыленными, восторженными или подавленными. Кто бы ни был субъект, фотография всегда передает его внутреннюю боль или радость почти идеально, независимо от того, выражают ли они себя в изображении или нет.

Каллан немного откидывается назад, сдвигая мою свободную рубашку, чтобы обнажить лифчик. Он опускает правую чашку и начинает водить языком вокруг моего затвердевшего соска, не сводя с меня глаз. Затем медленно обнажает зубы и прикусывает маленький розовый бутон плоти. Боль, которая следует за этим, восхитительно невыносима, но я принимаю ее, преодолевая пик контакта, когда ощущения поднимаются и нарастают во мне.

— Хорошо, — говорю я, закрывая глаза. — Ладно, можешь воспользоваться камерой. Но я все сохраню.

Глаза Каллана полны огня, когда он делает шаг назад, чтобы схватить камеру.

— Сними рубашку, — приказывает он.

Она почти уже снята, высоко задрана, обнажая мою грудь. Я осторожно сажусь, не сводя с него глаз, и стягиваю хлопчатобумажную ткань через голову. Мой лифчик простой и черный, но Каллан жадно смотрит на мою грудь, как будто мои сиськи заключены в самый дорогой, самый сексуальный набор от Victoria's Secret.

— Откинь голову назад, — говорит он.

Я подчиняюсь, откидывая голову назад так, чтобы мой подбородок был высоко поднят. Эта позиция заставляет меня чувствовать себя уверенно, наполненной желанием. Каллан подносит «Лейку» к лицу и быстро щелкает затвором, издавая глубокий рокочущий звук у основания горла. Похоже, ему нравится то, что он видит.

— Медленно спусти бретельки лифчика с плеч, Синяя птица.

Я делаю то, что он просит.

— Отлично. Вот так. — Каллан быстро делает еще один снимок и кивает. — Ты потрясающая, — говорит он мне. — Самое совершенное создание, которое я когда-либо видел.

Я так привыкла ничего не чувствовать, когда занимаюсь сексом. Так привыкла чувствовать комфортное оцепенение всякий раз, когда Бен прикасается ко мне. Этот пламенеющий огонь, который зажегся, когда Каллан направил на меня объектив своей камеры, стал шоком для меня.

— Теперь твоя юбка, Корали, — говорит он. — Сдвинь ее вверх. Дай мне посмотреть, насколько ты там совершенна. Покажи мне.

Взяв подол юбки в руки, я медленно подтягиваю легкую ткань к бедрам, обнажая плоть дюйм за дюймом, пока Каллан смотрит с выражением чистой похоти на лице. Его глаза темные, напряженные, полны желания. Его руки остаются твердыми, когда он поднимает камеру еще раз, но я могу сказать, что это влияет на него.

— Твои трусики, Корали. Сними их. Мне нужно увидеть тебя.

Проклятье. Мое сердце стучит, как птица, пойманная в клетку, бьется о ребра с пугающей скоростью. Я вне своего тела, над собой, смотрю вниз на сцену внизу, наблюдая за своими руками, когда мои большие пальцы осторожно зацепляются за кружево на бедрах и, дразня, стягивают материал по коже, вниз по ногам. Я не узнаю себя. Никогда в жизни не сделала бы этого ради Бена. Нет на свете другого мужчины, ради которого я бы это сделала. Сбрасываю нижнее белье, жар заливает мои щеки, несомненно окрашивая их в красный цвет.

— Боже, — стонет Каллан. — Откройся. Раздвинь для меня ноги.

Его рука тянется вниз, где он обхватывает себя, очертания его эрекции твердеют в его руке. Он сжимает член, и мои руки дергаются, как будто я сама чувствую его — каким напряженным и твердым стало его тело. Я хочу отсосать у него. Облизать его. Дразнить своим ртом. Ощутить его сладость на своем языке. Почувствовать, как его член становится все тверже и тверже, когда он приближается к самому краю. Моя потребность в нем удивляет меня, почти захватывая дух. Я широко раздвигаю ноги, поднимая бедра вверх, чтобы он мог увидеть меня как следует, и Каллан делает глубокий вдох, задерживает воздух в груди, делает три шага ко мне и готовит камеру.

— Я никогда не забывал, — говорит он. — Ты была первой девушкой, к которой я прикоснулся. Первой девушкой, которую я попробовал. Первой девушкой, внутри которой я оказался. Каждая женщина, с которой был с тех пор, была твоей тенью. Они никогда не были так же совершенны. Никогда не хотел изнурять себя, заставляя их кончать моим языком, как собираюсь сделать с тобой. Никогда не хотел чувствовать, как они, кончая, сжимаются вокруг моего члена, выкрикивая мое имя. Никогда не хотел почувствовать, как они кончают, когда я изливаюсь внутри них. Секс всегда был механическим актом. Моего сердца никогда не было в нем, потому что все это время оно было с тобой. — Он уже достаточно близко, чтобы взять меня за руку. Каллан направляет ее вниз, так что я касаюсь себя между ног, мои пальцы влажные и скользкие, и я понимаю, насколько возбуждена. — Я хочу посмотреть, — выдыхает он. — Погладь свой клитор для меня, Корали. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

Я больше не являюсь собой. Кто-то другой, кто-то гораздо более храбрый и гораздо более сексуально раскрепощенный. Корали Тейлор не из тех девушек, которые мастурбируют на глазах у всех. Она из тех девушек, которые заставляют себя кончать в душе, быстро, эффективно, всегда стараясь дистанцироваться от своей потребности в освобождении. Девушка, которой я являюсь сейчас, эта странная, ненормальная особа, слегка касается кончиками пальцев своей киски, медленно, лениво водя указательным пальцем по клитору, как и велел ей стоящий перед ней красивый мужчина.

Каллан вздыхает, тяжело выдыхая, издает страдальческий, гортанный звук.

— Боже, Корали. Скоро это будет мой язык. Ты даже не представляешь, как хорошо я заставлю тебя себя чувствовать. Заставлю тебя развалиться на части, и когда это случится, не остановлюсь. Буду тр*хать тебя до тех пор, пока ты не забудешь даже свое имя. Я собираюсь тр*хнуть тебя так сильно, что последние двенадцать лет больше не будут иметь значения. Заставлю тебя кончить так сильно на мой член, что ты никогда больше не захочешь быть без меня.

Пока он говорит мне это, быстрее двигаю пальцем по кругу, чувствуя, как мой клитор становится все более набухшим и чувствительным. Я уже дрожу, мое тело дрожит, когда волна за волной удовольствия обрушиваются на меня, заставляя крошечные волоски на затылке вставать дыбом.

— Черт, Каллан. Это... это безумие.

— Сейчас все станет еще безумнее. — Каллан наклоняется очень близко и пригибается. Чертыхаясь, фотографирует мои пальцы, скользящие в киску. — А, к черту все это. — Кэл кладет камеру на кухонный стол, ворча себе под нос. — Я больше не могу ждать. Перестань себя трогать, Корали.

Но уже трудно остановиться. Я так сильно хочу его. Хочу почувствовать его внутри себя. Медленный ожог, покалывающий мое тело, вызывает почти привыкание. Я продолжаю пристально смотреть на него, когда запихиваю пальцы внутрь себя — знаю, что сейчас выгляжу вызывающе, призывая его сделать что-то с моим плохим поведением. Каллан не разочаровывает. Он хватает меня за запястье и заставляет поднять руку. Мои пальцы блестят от моих соков, Каллан смотрит на них и стонет, вибрация идет глубоко из его груди.

— Я так долго ждал этого, Синяя птица. Просыпался в холодном поту бессчетное количество раз, представляя, какова ты на вкус на моем языке. Покажи мне, что я упустил, детка. Накорми меня.

Каллан не отпускает мою руку. Вместо этого подносит ее ближе ко рту, достаточно близко, чтобы могла согнуть пальцы и потереться подушечкой указательного пальца о его губы. Каллан едва сдерживается. Я вижу напряжение на его лице, осторожно поднося кончик пальца ближе ко рту. Он собирается лизнуть его, кончик языка уже скользит мимо губ, но я отдергиваю пальцы, улыбаясь.

— Черт возьми, Корали. Не играй со мной.

Я даю ему то, что ему нужно. Сжимаю пальцы вместе, позволяя ему взять их в рот, и Каллан сосет их, его тело вибрирует от похоти.

— Этого недостаточно, — шепчет он, проводя зубами по собственным губам. — Мне нужно больше. Мне всегда будет нужно больше. — Он двигается быстро, снова хватая меня за ноги, притягивая ближе, а затем опускается вниз, на колени, обхватывает мои бедра руками и погружает свой язык в мою киску.

Я вскрикиваю, ошеломленная теплом его рта и жаром, который пробегает между моих ног, по всему моему телу, заставляя мои мышцы изгибаться и сокращаться. Каллан снова и снова облизывает меня языком, посылая по моему телу сильные ударные волны, такие мощные и неоспоримые, что даже не знаю, как реагировать. Мои руки и ноги работают без моего ведома, пальцы запутались в его волосах, притягивая его голову самым бесстыдным образом, я обвиваю его ногами, фиксируя на месте.

Интенсивность моей ответной реакции, кажется, подпитывает Каллана. Он берет меня за бедра и погружает свой язык глубже, увеличивая скорость, с которой лижет и сосет мой клитор. Ему нравилось лизать меня, когда мы были подростками, но, кажется, с тех пор он прошел мастер-класс. Такому уровню мастерства он научился без меня. Мне было бы грустно, если бы я не была так безумна в своем удовольствии. Мир как будто просто тает. Каллан хмыкает, его спина выгибается, когда он перемещается. Двумя секундами позже он толкает один из своих пальцев внутрь меня, продолжая свою дикую атаку на мой клитор, и я кричу, моя собственная спина изгибается так сильно, что кажется, будто позвоночник сломается в любой момент. Используя свободную руку, Каллан прижимает ладонь к моей нижней части живота, двигая пальцем внутри меня в манящем движении, и внезапно все углубляется, усиливается, становится почти неуправляемой силой. Я никогда раньше так себя не чувствовала. Это совсем другое. Это странно, удивительно и восхитительно одновременно.

Бездонное, странное давление начинает нарастать между моих ног.

— Каллан! О... боже мой.

Сжимаю ноги вокруг его головы. Каллан смотрит на меня снизу вверх, половина его лица скрыта в тени. Он на секунду перестает двигать языком и говорит, задыхаясь:

— Не волнуйся, Синяя птица. Просто расслабься. Отпусти. Это нормально.

Не знаю, откуда он знает, что я сейчас чувствую, но это далеко не нормально.

— Я чувствую, что собираюсь…

— Ты не описаешься, обещаю. Я просто заставлю тебя кончить, как следует. Но ты сможете сделать это, только если расслабишься. Ты должна мне доверять.

Смущение трепещет где-то на краю моего подсознания, но затем Каллан целенаправленно медленно проводит кончиком языка вверх по моему клитору, давая мне самую порочную ухмылку, делая это, и не могу отличить одну эмоцию от другой. Как будто чувствую все в цвете. Комната приобретает странный оттенок красного, с оттенком пурпурного, когда то же самое странное ощущение возникает снова.

— Вот дерьмо. Бл*дь, Каллан. Я не думаю... я не могу остановиться… — и это происходит. Не могу сдержать волну силы, которая пронзает меня, как электричество. Когда беззвучно кричу, кажется, что мое дыхание высасывают из легких. Я слышу, как где-то ругается Каллан, чувствую, как его пальцы все еще внутри меня, чувствую, как он тр*хает меня ими, пока корчусь и мечусь на кухонном столе.

— Дерьмо. Черт! — Я теряюсь в пустоте. Мои уши словно забиты ватой, приглушены, а где-то в другой комнате раздается отдаленный звон. Мои губы покалывает. Нервные окончания горят и безжалостно щелкают по всему телу. В конце концов мой слух начинает проясняться.

Когда открываю глаза, Каллан нежно целует мои бедра. Он выглядит невероятно довольным собой, и я чувствую себя неловко мокрой. Я пытаюсь сжать ноги вместе, но Каллан снова раздвигает их.

— Не смей, — рычит он. — Это мое.

Каллан медленно облизывает меня, проводя языком по моей киске и внутренней стороне моих ног, нежно покусывая мою кожу, заставляя мое тело подпрыгивать и дергаться.

— Это... нормально? — шепчу я. Горло саднит, как будто кричала несколько часов подряд.

Каллан окидывает загадочным взглядом все мое тело и кивает головой.

— Только если ты действительно хорошо провела время, — говорит он. — Я очень на это надеюсь.

— У меня онемело лицо. Не думаю, что смогу двигаться.

— Потрясающе, — он усмехается, выпрямляясь и устремляя на меня пронизывающий взгляд. — Помнишь, что я сказал, Корали? Я говорил, что хочу почувствовать, как твоя киска сжимается вокруг моего члена. Сейчас мы узнаем, сможешь ли ты справиться со мной. Готова?

Не думаю, что мое тело готово принять еще один такой оргазм, но я, должно быть, жажду наказания. Ловлю себя на том, что киваю.

— Хорошая девочка.

Каллан расстегивает джинсы и сбрасывает их, открывая пару черных боксеров под ними. Они достаточно тугие, и мне не нужно напрягать воображение, чтобы понять, что происходит под натянутой тканью.

— Ты хочешь отсосать у меня, Корали? — спрашивает он. Он снова сжимает свой член, слегка дрожа, когда касается себя.

— Да. Боже, да.

Это все, что ему нужно услышать. Каллан снимает боксеры одним быстрым движением, освобождая свой уже твердый член. Он высвобождается, задевая мышцы его живота, когда Каллан обходит вокруг стола. Я не могу оторвать от него глаз. Когда мы занимались сексом прошлой ночью в его старой спальне, ни один из нас не обращал внимания на детали. Мы были так безумны, отчаянно хотели снова заявить права друг на друга, почувствовать, как другая половина нас встает на свои места, что потратить секунду на то, чтобы оценить тела друг друга, на самом деле не было вариантом. Теперь, когда я лежу практически голая на столе, у меня есть секунда, чтобы полюбоваться видом, и какой это великолепный вид. Каллан безупречен. Мой взгляд скользит по его широким плечам вниз к твердым мышцам, которые выглядят так, как будто вырезаны на его груди и животе. На нем нигде нет ни капли жира. Его бедра и ягодицы такие же подтянутые, как и все остальное, а его член... я не могу оторвать от него взгляд.

Он пропорционален остальной части его тела, хотя и крупный. Намного больше, чем у Бена или любого другого парня, с которым я спала за эти годы. Холодная дрожь пробегает по моей коже, когда думаю о том, как он забрал мою девственность с этой штукой. Тогда мне было больно, да, но я была готова к тому, что он войдет в меня. Это была настоящая боль. Прекрасная боль, которую я лелеяла в то время.

Каллан ухмыляется мне сверху вниз, его руки ловко работают, чтобы снять мою скомканную рубашку и лифчик, освобождая мою грудь должным образом.

— Хочешь фотографию? — спрашивает он. — Могу устроить. Я знаю одного парня.

— Нет. — Я улыбаюсь, но как только отклоняю предложение, почти жалею об этом.

Каллан приподнимает бровь, как будто точно знает, что происходит у меня в голове.

— Если передумаешь...

Я вскрикиваю, когда он подхватывает меня на руки и поднимает со стола, осторожно ставя на ноги. Моя юбка, задранная вокруг талии еще секунду назад, внезапно оказывается на полу, и Каллан присаживается на корточки позади меня, проводя языком по изгибу и выпуклости моего зада. Его сильные руки удерживают меня на месте, пальцы впиваются в плоть моих ягодиц, когда он облизывает и кусает. Жар накатывает на меня, когда Каллан стонет, раздвигая ягодицы, чтобы использовать свой язык на потаенном участке моего тела, к которой еще никто не прикасался. Это потрясающее чувство. Совершенно не то, что я могла себе представить. Падаю вперед, упираясь руками в кухонный стол, тяжело дыша.

— Каллан, о, черт, Каллан, прекрати. Ты мне нужен. Пожалуйста… пожалуйста…

— Где я тебе нужен, Синяя птица? Здесь? — Он скользит пальцем в мою киску, заставляя меня сделать глубокий вдох. — Или здесь. — Он убирает палец и отводит его назад. Палец скользкий от моих соков, но Каллан все же не толкает его в мою задницу. Он водит пальцем по кругу, слегка надавливая, дразня. Никогда не думала, что это будет настолько приятно. Мне никогда не приходило в голову, что я действительно могу сказать ему, что хочу, чтобы он был там.

Каллан смеется, когда я просто вздыхаю в ответ.

— Я хочу тебя у себя во рту, — шепчу я. Он убирает мои волосы с плеч, собирая их в свои руки. Прижимается ко мне сзади, его член впивается в мою задницу, заставляя меня покраснеть.

— Тогда тебе лучше встать на колени, — шепчет он мне на ухо.

Он слегка дергает меня за волосы, не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы показать, чего он хочет. Я поворачиваюсь и опускаюсь перед ним на колени. Когда беру член в рот, Каллан крепче сжимает мои волосы. Сомневаюсь, что это осознано, но грубость меня заводит. У него потрясающий вкус. Эрекция твердая, кожа гладкая. Я просовываю его глубоко в свое горло, не заботясь о том, что не могу дышать. Чувствую, как он напрягается, становится все тверже и тверже, когда я провожу языком по головке его члена. Это потрясающе. Самое приятное ощущение. Каллан пытается оставаться неподвижным — могу сказать это по тому, как он отпускает волосы и сжимает руки в кулаки по бокам — но в конце концов он начинает толкаться в мой рот, ругаясь каждый раз, когда выскальзывает, а затем снова входит.

Чувствую, как он теряет себя. После того, как он только что заставил меня кончить, кажется невероятным, что я могу заставить его чувствовать себя так. Увеличиваю скорость, открывая рот шире, принимая его глубже, а затем Каллан внезапно оттягивает бедра назад, так что я не могу продолжать.

— Черт. — Он стискивает зубы. — Я больше не могу. Ты заставишь меня кончить.

— В этом и есть смысл. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Каллан качает головой из стороны в сторону, гладя член рукой.

— Не в этот раз, Синяя птица. Я собираюсь тр*хнуть тебя прямо сейчас. Я собираюсь жестко тр*хнуть тебя и кончить в тебя. Это тебя устраивает?

Я принимаю противозачаточные средства. Когда я потеряла нашего ребенка, то поклялась, что больше не хочу сильно страдать, с тех пор всегда старалась быть умной. Мысль о том, что Каллан войдет в меня прямо сейчас, такая сильная и возбуждающая. Я киваю, прикусывая нижнюю губу. Каллан наклоняется и перебрасывает меня через плечо, заставляя визжать. Он несет меня в гостиную и кладет прямо на пол. Мебель по-прежнему покрыта пыльными простынями, все по-прежнему завернуто и спрятано, как будто воспоминания об этом месте нужно держать в страхе, пока ничто не будет таким, как прежде. Каллан нависает надо мной, наклоняясь, чтобы поцеловать и укусить в шею.

— Когда мы закончим, Корали, ты признаешь, что хочешь быть со мной. А потом мы вместе с этим разберемся. Мне, бл*дь, все равно как. Ты переедешь в Нью-Йорк, или я перееду в Лос-Анджелес. Для меня это не имеет значения. До тех пор, пока мы не перестанем тратить свое время и не признаем, что нам нужно быть вместе. Согласна?

На нашем пути так много препятствий, так много воды под мостом, что сказать «да» прямо сейчас кажется ложью. Но я так увлечена им, что хочу верить, что у нас есть способ пройти через это. Мне нужно верить, что так или иначе, после всего, мы сможем найти способ наконец-то быть вместе. Страх проносится у меня в голове, но я борюсь, чтобы его отключить. Только не здесь. Не сейчас.

— Хорошо, — говорю я, легонько целуя его в грудь. — Согласна.

Затем Каллан входит меня. Он обнимает меня так крепко, как будто входит в меня в первый раз. Меня переполняют самые горько-сладкие эмоции, когда он прижимается своим лбом к моему, ловя меня в плен своего пристального взгляда, пока занимается со мной любовью. Я держусь за него так, словно от этого зависит моя жизнь. Постепенно наша потребность друг в друге берет верх. Его движения становятся все более и более требовательными, толчки становятся все сильнее и глубже.

Я двигаюсь в унисон с ним, чувствуя, как во мне поднимается оргазм, угрожая снова украсть мои чувства. Каллан обхватывает мое лицо одной рукой, стискивая челюсти.

— Останься со мной, Синяя птица. Останься со мной.

Я держу глаза открытыми, наблюдая, как он яростно тр*хает меня. Каллан — произведение искусства. Недостающая часть меня. Эталон совершенства. Он откидывает голову назад, его губы слегка приоткрываются, и я чувствую, как его член становится невероятно твердым внутри меня. Почти уверена, что такая жесткость на самом деле причиняет ему боль, но он не выказывает никаких признаков дискомфорта, пока врезается в меня снова и снова.

— Скажи мне, — цедит он сквозь зубы. — Скажи, когда кончишь.

Я бы выразилась словами прямо сейчас, но не могу говорить. Стону, кивая головой, показывая ему то, что он, должно быть, видит в моих глазах, когда во мне начинает пульсировать оргазм.

— Черт. — Каллан ускоряет темп, а потом мы вдвоем прижимаемся друг к другу, его лицо утыкается в мою шею, и мы оба кончаем. Я впиваюсь ногтями ему в спину, едва удерживаясь, когда он рычит, взрываясь оргазмом. Его член пульсирует внутри меня, оставаясь твердым, основание все еще трется о мой набухший клитор, когда разваливаюсь на части.

Каллан падает на меня, не в силах больше удерживать свой вес, и мы оба лежим совершенно неподвижно, тяжело дыша, пытаясь отдышаться.

Мы долго молчим. Тяжелое спокойствие окутывает нас, тянет к себе, манит в полузабытье, но ни один из нас не сдается. Каллан гладит меня по волосам так нежно, что на глаза наворачиваются слезы. Спустя долгое время он выходит из меня и ложится рядом, наблюдая за мной, продолжая гладить по голове. Он не должен видеть слезы в моих глазах. Не хочу показаться жалкой. Не хочу быть настолько эмоционально искалеченной тем, что только что произошло, но этого невозможно избежать. Каллан хочет попытаться исправить нашу жизнь прямо сейчас. Он хочет попытаться придумать какой-нибудь план, который позволит нам быть вместе до конца наших дней.

Я нуждаюсь в этом больше, чем мое тело нуждается в кислороде, чтобы выжить, но это не может произойти, пока он не узнает всю правду. Каллан словно читает мои мысли. Когда тихая слеза скатывается по моему лицу, он кладет руку мне под голову и притягивает к себе на грудь. Целует меня в висок и вздыхает.

— Давай, Корали, — шепчет он мне на ухо. — Теперь все зависит от тебя, малышка. Скажи мне то, что должна мне сказать.

Так я и делаю. Сделав глубокий вдох, собираю последние остатки мужества, которые у меня есть, и выкладываю правду.

— Я не просто потеряла ребенка, Каллан. Мой отец... он узнал, что я беременна, и слетел с катушек. Он... он избил меня. Сделал мне больно, мучил меня часами, пока... пока наш ребенок не умер. Это все моя вина, Каллан. Если бы я сказала что-то кому-то раньше, этого бы никогда не произошло. Он умер из-за меня, Каллан. Это моя вина. С таким же успехом я могла бы убить его сама.

Корали

Миткаль.

Прошлое

Мне следовало бы знать, что отец заметит, как округлился мой живот. Но я не ожидала, что он набросится на меня с кулаками. Месяцем раньше, когда я была всего на третьем месяце беременности, все еще довольно плоская и хорошо скрывала свою утреннюю тошноту, моя учительница рисования загнала отца в угол в продуктовом магазине и сказала, что мое последнее задание в ее классе выиграло мне поездку в Нью-Йоркский институт искусств в качестве потенциального стипендиата. Он не мог сказать ей, что не отпустит меня, так как все расходы были оплачены. Каллан только что поступил в Колумбийский университет на факультет фотожурналистики, так что мы оба мечтали о совместной жизни за пределами Порт-Ройала.

Я ждала такси у входной двери, которое должно было отвезти меня в аэропорт, и не заметила, как Малкольм подкрался ко мне по коридору. Он завопил, как баньши, схватив меня сзади, зажимая рукой мой рот, не давая мне издать собственный крик.

— Ты омерзительна, знаешь это? — выплюнул он мне в ухо. — Грязная, лживая маленькая шлюха. Ты ничего не сможешь от меня скрыть, Корали. Будь уверена в этом. — Он ударил меня кулаком в живот, яростно рыча.

Через открытую входную дверь я видела, как желтое такси остановилось у тротуара, готовое увезти меня, но я больше не собиралась ехать в Нью-Йорк. Меня тащили в подвал, и мой отец собирался избить меня до полусмерти.

Теперь вокруг темно. Не знаю, потому ли это, что я все еще в подвале, или потому, что мои веки распухли. Малькольм несколько часов ходил взад-вперед, а я лежала на голой земле, почти без сознания. В конце концов, к счастью, провалилась в темноту. Теперь, когда очнулась и ничего не вижу, не могу точно сказать, здесь ли он все еще или нет, просто лежу молча, выжидая. У меня все болит.

Меньше чем в пятидесяти футах от меня Каллан, вероятно, помогает матери готовить ужин. Или он наверху, в своей комнате, с плотными черными занавесками, задернутыми на окне, полотенцем, подсунутым под дверь, проявляет некоторые из своих негативов. Он, наверное, думает о том, как мы планируем рассказать Джо о ребенке, как только я вернусь из поездки.

Наверху скрипит половица, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи. Оживает низкий гул телевизора, и меня охватывает облегчение. Его нет здесь со мной. Он наверху, в гостиной, без сомнения, сидит с пивом в своем кресле, как будто ничего не произошло. Напрягаюсь, чтобы открыть глаза. Веки распухли почти до такой степени, что я вообще не могу их открыть, но мне удается приоткрыть их достаточно широко, чтобы разглядеть очертания верстака моего отца в почти кромешной тьме. Мне требуется некоторое время, чтобы подняться, а потом еще больше, чтобы встать на ноги. Острая, стреляющая боль пронзает мой живот, заставляя сгибаться пополам каждый раз, когда появляется новая судорога. Агония захватывает дух. Я считаю шаги, которые делаю, прежде чем, наконец, достигаю нижней ступеньки лестницы, ведущей на первый этаж дома. Там есть выключатель, который я легко нахожу. На секунду я впадаю в панику, предполагая, что отец просто вывернул лампочку из светильника, чтобы наказать меня еще больше, но когда маленькая комната заливается светом, я испытываю облегчение.

То есть до тех пор, пока я не смотрю на себя и не вижу кровь.

Она повсюду, почти черная, пропитывает мои джинсы между ног. На земле в нескольких футах от меня, вероятно, там, где я лежала минуту назад, в грязи скопилось темно-красное пятно, наполовину высохшее, наполовину еще влажное... ее там так много. Подношу руки к лицу, чтобы прикрыть рот, чтобы не закричать от ужаса, но мои руки тоже в крови, кожа в ярко-красных пятнах и липкая, и это последняя капля. Падаю на землю, сгибаюсь и прижимаюсь лбом к прохладной земле, всхлипывая, струйки слюны и соплей стекают по моему лицу. Я обхватываю руками живот, теперь понимая, почему мне так больно.

Ребенок. Ребенка больше нет.

Не знаю, сколько я так пролежала. Через некоторое время боль в животе становится такой сильной, что думаю, что она убьет меня. Я счастлива этим, больше всего на свете мне хочется умереть. Через какое-то время впадаю в забытье. Когда просыпаюсь, бог знает, сколько времени спустя, боль становится еще сильнее, но мое тело начинает чувствовать онемение, как будто мои нервные окончания истощены, неспособные зарегистрировать огромную глубину и ширину боли, которую испытываю.

Стягиваю джинсы и нижнее белье, охваченная внезапной и неоспоримой потребностью тужиться. Кричу, рыдаю и зову на помощь. Умоляю отца вызвать врача. Но дом надо мной безмолвен. Я снова забываюсь в полном изнеможении.

В следующий раз, когда просыпаюсь, один из обеденных подносов уже стоит на земле рядом со мной, а на нем — полстакана воды и бутерброд с сыром. Ничего больше. Никаких обезболивающих. Никакой чистой одежды. Ничего. Я швыряю стакан с водой в стену, рыдая, когда вода проливается и стекло разбивается. Меня слишком тошнит, чтобы съесть бутерброд, поэтому он отправляется туда же. Каким-то образом мне удается подняться на ноги, но к тому времени, когда я достигаю нижней ступеньки лестницы, у меня уже нет сил подниматься по ней. Я ползу.

Наверху обнаруживаю, что дверь заперта, и как бы сильно я ни дергала ее или ни кричала в узкую щели под ней, никто не приходит, чтобы открыть ее.

Думаю о Каллане, живущем по соседству, о его повседневной жизни. Должно быть, прошло уже несколько дней с тех пор, как должна была уехать в институт изящных искусств. Должно быть, он удивляется, почему я до сих пор ему не позвонила. Впрочем, он не будет сильно волноваться. Он будет думать, что просто наслаждаюсь, учусь, сосредоточив все свое внимание на открывающейся передо мной возможности, как он и сказал мне. Я рыдаю часами, потому что знаю, что никто за мной не придет.

Боль, кажется, утихает на некоторое время, но затем возвращается с удвоенной силой через несколько часов. Меня переполняет желание тужиться еще раз, и я делаю это, плача, чувствуя, как моя душа вырывается из тела, когда выталкиваю своего ребенка.

Сначала я не могу смотреть. Это слишком больно. Когда набираюсь храбрости, мое сердце разрывается, глядя на крошечное, наполовину сформировавшееся существо, которое должно было вырасти внутри меня. Какое-то время не знаю, что делать. Странно, но я чувствую себя намного лучше, хотя и невероятно слаба. Нахожу несколько моих старых картин, сложенных одна на другую в темном углу комнаты. Выбираю самую красивую картину — Синюю птицу, полную ярких красок и жизни — и срываю миткаль с рамы. Использую материал, чтобы сделать крошечный саван, а затем хороню своего ребенка в грязи, где я его потеряла. Не знаю, был ли это мальчик, но почему-то уверена, что это так. Я лежу на том месте, где похоронила его, и рыдаю, пока снова не засыпаю.

Молюсь, чтобы не проснуться. Но когда просыпаюсь, то обнаруживаю, что нахожусь в чистой пижаме в своей постели, и солнечный свет льется через окно моей спальни. Отец сидит в моем кресле в другом конце комнаты и читает книгу. Увидев, что я проснулась, он встает и подходит к кровати. Садясь на краю матраса рядом со мной, он прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу. Я замечаю, что костяшки его пальцев покраснели и покрылись струпьями.

— У тебя был жар, — говорит он мне. — Ты проспала три дня. Но сейчас тебе, кажется, становится лучше.

Я хочу отпрянуть от его прикосновения, но мое тело словно налилось свинцом на кровати.

— Какой сегодня день? — хриплю я.

— Пятница. — Голос моего отца странно теплый. — Не волнуйся. У тебя есть еще неделя до того, как ты вернешься из Нью-Йорка. К тому времени твои синяки исчезнут. Ты будешь чувствовать себя намного лучше, — он лучезарно улыбается мне, как будто все складывается просто идеально, и он не может быть счастливее. — Конечно, на твоем лице, вероятно, будет пара темных пятен. Тебе придется скрывать их косметикой. Ты ведь можешь сделать это для меня, правда, Корали?

Я молча киваю. Не хочу делать ничего, что могло бы испортить его воодушевленное настроение. По моей коже бегут мурашки, а внутри все кипит от его близости.

— Ты, должно быть, очень голодна, — говорит он, почесывая щетину. — Ты потеряла много крови. И не съела еду, которую я тебе принес, глупая девочка. Мне придется присматривать за тобой, чтобы убедиться, что ты сохраняешь свои силы.

И сделает это. Следующая неделя будет сущим адом. Он не собирается выпускать меня из виду. Даже если бы я была в состоянии встать с этой кровати и направиться к соседней двери — чего определенно не сделаю — он будет парить надо мной, как ястреб. Я застряла здесь до тех пор, пока отец не сочтет необходимым или уместным, чтобы я вышла.

— Знаю, ты, наверное, все еще не очень хорошо себя чувствуешь, дитя, но нам с тобой нужно немного поговорить, тебе не кажется? — Он говорит это, печально улыбаясь, как будто только что застукал меня целующейся с мальчиком в первый раз и собирается рассказать мне о пестиках и тычинках. Я вздрагиваю от перспективы того, что вот-вот произойдет. — Ты солгала мне, Корали. Ты сказала, что хочешь подождать до свадьбы, прежде чем заводить интимные отношения с мальчиком, но это явно не так. Ты все время шныряешь у меня за спиной. Ты хоть представляешь, как мне от этого больно?

Я должна быть очень осторожной. Если не справлюсь с этой ситуацией должным образом, он сойдет с ума. Неважно, что я уже лежу в постели, не в силах даже сесть. Он снова выйдет из себя, и на этот раз я не потеряю своего ребенка. Потеряю свою собственную жизнь.

— Прости меня, папа. Я не хотела причинять тебе боль.

— И все же сделала это, Корали. Ты разбила мое чертово сердце. Но я вижу в себе силы простить тебя. Для нас важно укреплять наши отношения и двигаться вперед, не так ли?

— Конечно. Это действительно важно.

— Хорошо. Тогда давай сделаем так, чтобы это произошло. Скажи мне, кто это сделал с тобой, и мы пойдем дальше.

— Что? — я едва выговариваю это слово. Он хочет знать, чтобы пойти и убить их в их постелях, без сомнения.

— Никто из нас не может двигаться дальше, пока человек, который развратил тебя, не будет наказан, Корали. Я не смогу простить тебя, пока ты не признаешься во всех своих грехах. Мне нужно знать, что он сделал с тобой, где он прикасался к тебе, как он прикасался к тебе. Все до последней детали. Ты должна сказать мне, и тогда я все улажу. — Он говорит недоверчиво, как будто это должно быть очевидно для меня. Как будто это имеет смысл, что ему нужно, чтобы я прошла через это с ним.

— Не думаю, что смогу, папа, — тихо говорю я.

— Почему нет? — В его голосе слышится гнев.

Прищурившись, он смотрит на меня, наклоняясь вперед так, что я вижу, что у него лопнул кровеносный сосуд в правом глазу. Должно быть, тогда, когда он орал на меня.

Я должна действовать осторожно. Боже, должна измерять и взвешивать каждое слово, которое выходит из моих уст. Я борюсь, пытаясь придумать какой-нибудь способ исправить эту ситуацию. Не собираюсь рассказывать ему о Каллане. Ни за что. Вот уже почти два года мы очень осторожны. Я не упоминала его имени, не смотрела на него искоса. Не сделала ничего, чтобы привлечь к нему внимание, даже не дала отцу понять, что знаю о его существовании. Теперь не собираюсь добровольно делиться информацией, это уж точно. Я бы предпочла получить еще одну порку.

Черт! Что, черт возьми, я должна сказать? Что, черт возьми, могу сказать такого, что будет приемлемо в глазах моего отца?

И вдруг в голову приходит мысль, и это не обычная ложь.

— На меня напали, — шепчу. — Однажды вечером я шла домой из школы, и кто-то схватил меня сзади.

Отец косится на меня. Это было явно не то, что он ожидал услышать от меня. Не то, что он хотел от меня услышать. Он хочет найти виновного в этом преступлении, в этом явном неуважении к нему. Просто забить меня до смерти было недостаточно. Он хочет, чтобы кто-то другой тоже заплатил за это.

— Что значит, на тебя напали?

— Было темно. Я возвращалась из библиотеки, и у меня были наушники. Я не слышала, чтобы кто-то шел за мной. Должна была быть внимательной, но думала о своих экзаменах, и…

— Что он тебе сделал?

Я не могу сказать, то ли он уже раскусил мою ложь, то ли его начинает злить перспектива того, что кто-то приставал ко мне на улице. Однако он скрежещет зубами так, словно собирается стереть их в порошок.

— Он закрыл мне рот рукой. Я не могла кричать. Он... он засунул руку мне под рубашку. — Я начинаю плакать. Очень важно, чтобы он поверил, что я пережила травматический опыт. Слезы приходят быстро и легко.

— И что потом? — требует он.

Я рассказываю историю борьбы и насилия. В моих устах это звучит ужасно и мучительно. Мой отец дергается на краю кровати, впитывая все, что я говорю, пока моя история не заканчивается. Задерживаю дыхание, ожидая, что он вот-вот сорвется и разгромит комнату. Встав, он проводит руками по волосам и, шипя, расхаживает взад-вперед.

— Ты должна была сказать мне, когда это случилось, — огрызается он.

— Знаю. Мне стало стыдно. Я... я была унижена. И не хотела тебя расстраивать.

Затем он говорит то, что ошеломляет меня.

— Ты не сделала ничего плохого, Корали. Ты добрая и чистая. Невинная. Я всегда это знал, — говорит он, грозя мне пальцем. — Всегда знал, что ты хорошая девочка. Но если бы ты сказала мне сразу, я бы убил этого ублюдка. Я твой отец. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно. Это моя работа — защищать тебя.

Если бы не была напугана до полусмерти, я бы сейчас истерически хохотала. Он единственный, кого так долго боялась. Это он постоянно причинял мне боль, год за годом. Это он заставлял меня просыпаться в холодном поту с тех пор, как себя помню, в ужасе от того, что он где-то здесь, притаился в моей комнате, ожидая, чтобы выйти из тени.

— Я знаю, папа. Мне так жаль, — выдавливаю я. — Просто была в таком замешательстве. И... и с тех пор мне очень страшно.

Он кипит от ярости шагая по комнате.

— И ты не видела его лица? Не представляешь, как он выглядит?

Я отрицательно качаю головой.

— Было очень темно. Он все время был позади меня.

— Я хочу содрать с этого ублюдка кожу живьем, — выплевывает он. — Хочу убить кого-нибудь.

Он не признает, что уже убил кого-то. Или, может быть, ему просто все равно. Он не спрашивал меня о том, что случилось в подвале, хотя наверняка знает. Должно быть, он слышал мой крик. Должно быть, видел кровь, когда спускался вниз, чтобы оставить еду и воду. Он предпочитает делать вид, что ничего не произошло и подкрепляет это, говоря:

— Ты все еще девственница, Корали. Несмотря ни на что. Ты все еще благоразумна, на мой взгляд. — Это кажется ему критически важным замечанием. Я просто киваю. — С этого момента я буду забирать тебя из школы каждый день. И ты больше никуда не будешь выходить после наступления темноты. Никогда.

Моя жизнь, по сути, закончилась. Когда я лежу в постели, все мое тело болит и пульсирует, чувствуя пустоту внутри, понимаю, что это конец. Я больше не могу здесь оставаться. И должна уйти. Несмотря на хождение взад-вперед и гневные слова, сейчас он относительно спокоен. Хотя я его знаю. Это не продлится долго. В какой-то момент отец передумает, решит, что это моя вина, и в следующий раз я не проснусь. Меня похоронят в подвале, как и моего сына.

И в отличие от него, никто не узнает, что я там.

Корали

Взлет и падение.

Прошлое

Я целую неделю остаюсь в постели. С трудом добираюсь даже до ванной. Сначала отец настаивает на том, чтобы помочь мне принять душ. Мне не удается убедить его, что не нуждаюсь в помощи, поэтому стою, ссутулив плечи, сгорбившись, закрыв глаза, и холодная вода хлещет по моему избитому телу. Однако после третьего дня я все еще истекаю кровью, и ее вид, кружащейся вокруг слива в поддоне для душа, кажется, отталкивает его. Тогда он говорит мне, что до тех пор, пока не поправлюсь, я должна оставаться в постели.

Он был прав насчет моих синяков. По крайней мере, темно-фиолетовые пятна на моем лице быстро исчезают. К тому времени, как я возвращаюсь в школу, они становятся болезненного зелено-желтого оттенка. С тонким слоем тонального крема почти не заметны.

Я могу почти нормально передвигаться, если буду идти медленно, но отец все равно отвозит меня в школу Порт-Ройал, как и обещал. Вижу Каллана, который, как обычно, ждет меня у дома Уиллоуби, но он не замечает, как пролетаю мимо в машине. Я делаю вид, что не замечаю его.

Никто не разговаривает со мной в коридорах школы. Другие ученики переходят из класса в класс болтая, смеясь и шутя, не обращая внимания на то, что для меня наступил конец света. У нас с Калланом нет совместных занятий, поэтому я не вижу его до обеда в кафетерии. Он бросается ко мне, как только видит и швыряет сумку на пустой стул.

— Вот она, моя маленькая Синяя птица.

Каллан обнимает меня и притягивает к себе для поцелуя, а я даже не знаю, что ответить. Я так рада его видеть. И одновременно меня выворачивает наизнанку, потому что должна рассказать ему то, что случилось, но не знаю, как это сделать. Не смогу найти правильные слова, чтобы сделать эту новость менее болезненной — это убьет его. Он легонько целует меня, обхватив ладонью мою шею сзади, и я чувствую, что уже разваливаюсь на части. На другой стороне кафетерия Шейн и Тина кричат и улюлюкают, когда Каллан целует меня, а я просто стою там, соглашаясь с этим, потому что Каллан кажется счастливым, и пока не хочу это менять. Его рука перемещается между нами, тайно поглаживая мой живот, пытаясь поздороваться с нашим ребенком. Нашим ребенком, которого больше нет.

Каллан достает из-за уха ручку и протягивает мне.

— Мне нужны свежие чернила, — говорит он, оттягивая рукав толстовки и обнажая руку. — Мне не хватало оригинальных работ Корали Тейлор.

— Каллан, мы можем просто...

Он машет ручкой перед моим лицом, ангельски улыбаясь.

— Ну пожалуйста!

Я беру у него ручку, не видя ни ее, ни маленького торопливого наброска, который делаю на его запястье в виде птицы. Точнее, Синей птицы. Я в трех секундах от того, чтобы разрыдаться.

Должно быть, Каллан читает это на моем лице.

— Стой... стой, какого черта, Корали. Что случилось? — Лицо Каллана вытягивается, и на мгновение мне кажется, что он понял, что я больше не беременна. Но потом он говорит: — Вот дерьмо. Ты уже знаешь, да? Ты его уже видела?

И я понимаю, что он ни о чем не догадывается.

— Что видела?

— Фотография с тобой, которую я сделал пару недель назад с синяком под глазом. Тот, который от игры в лакросс? Я... — Он морщится. — Боже, знаю, что мне следовало сначала спросить, но это была такая сырая фотография, и ты была в Нью-Йорке, и, ну… я вроде как продал ее.

Мой желудок сжимается. Слишком хорошо помню этот снимок, о котором он говорит. Однажды вечером я пришла домой, а Малькольм был пьян в стельку. Я не сделала ничего плохого. Он даже не стал оправдываться, когда ударил меня ремнем, попав пряжкой по голове сбоку. Еще сантиметр — и он бы лишил меня глаза. У меня не было возможности скрыть это, поэтому отец наставлял меня, говорить, что получила травму во время игры в лакросс. Каллан поверил. Я не давала ему повода сомневаться. Однако он умолял позволить ему сфотографировать меня. Сказал, что синяки будут безумно контрастировать на изображении. В конце концов сдалась и согласилась. Даже в самых смелых мечтах никогда не думала, что кто-то еще увидит ее.

— Что ты сделал?

— Черт, — шипит он себе под нос. — Я такой идиот. Я продал его, Корали. Продал его журналу «Взлет и падение». — Он продолжает объяснять, что это за журнал, но я очень хорошо его знаю: у кровати Каллана лежит целая стопка их изданий, датированных по меньшей мере четырьмя годами ранее. — У них был конкурс, и я подумал, почему бы и нет, черт возьми, все равно не выиграю или что-то в этом роде. А потом в прошлый четверг они позвонили и сказали, что выиграл, и... черт, они поместили фото на обложку. Номер вышел вчера.

Какого хрена? Я позволила Каллану сфотографировать меня, а он поместил фотографию на обложку журнала?

Хмурюсь, изучая его лицо, пытаясь понять, шутит ли он. Каллан больше не улыбается, он выглядит обеспокоенным.

— У меня в сумке есть копия, Синяя птица. Хочешь посмотреть?

Я молча киваю. Каллан берет свою сумку и достает номер журнала, о котором идет речь, и вот она я, глаза сияют от эмоций, рот чуть полнее с одной стороны, чем с другой, как всегда... и темный синяк под правым глазом. Три слова наложены на фото большими белыми заглавными буквами: «Наши проблемные подростки». А затем внизу: «Образы и оригинальные произведения искусства из трущеб — новая глава от молодых голосов Америки».

Я продолжаю смотреть на него, надеясь, что мое лицо на обложке превратится в чье-то еще. Кэл понятия не имеет, насколько все плохо. Если мой отец увидит это, он убьет Каллана, а потом убьет и меня.

— Ты злишься, да? Господи, мне так жаль, Синяя птица. Просто подумал, что ты не будешь возражать. Ты же не из тех девчонок, которые наносят тонны косметики. Ты не тщеславна, как девяносто девять и девять десятых процента здешних девушек. Честно говоря, я бы никогда не отправил эту фотографию, если бы думал, что ты будешь возражать. Веришь мне?

Мой взгляд по-прежнему прикован к журналу, который он протягивает мне.

— Я потеряла ребенка, — шепчу я.

Я смотрю, как журнал опускается вместе с рукой Каллана.

— Что? — Его голос едва слышен, он кажется задыхающимся, как будто я только что ударила его в грудь. — Что значит, ты потеряла его?

Полагаю, такая формулировка звучит неуместно.

— Я имею в виду... — Мое горло горит, болит, сжимается. Больно глотать. Мне просто нужно выговориться. Как только слова выйдут на открытое пространство между нами, это будет половина битвы. — Я хочу сказать, что больше не беременна. Я потеряла ребенка. Он умер.

— Ничего не понимаю. Когда? Почему ты мне не позвонила?

Каллан понятия не имеет, насколько болезнен этот вопрос, учитывая то, что я отдала бы все на свете, чтобы сделать именно это, когда была заперта в том подвале. Обида переполняет меня, оставляя горький привкус во рту. Мне приходится напоминать себе, что он ни в чем не виноват. Я должна была уехать. Он знал, что вряд ли получит от меня весточку. Кэл хотел, чтобы я наслаждалась временем, проведенным вне штата, вдали от моего властного отца.

— Не хотела говорить тебе об этом по телефону, — говорю я. Темные глаза Каллана сверкают, наполненные болью, гневом, печалью, отрицанием. Вижу, как эмоции сменяют друг друга, когда он засовывает журнал обратно в сумку и продевает руки в ремни.

— Нужно выбраться отсюда, — говорит он.

Шейн и Тина окликают нас, подзывая к своему столику, когда мы проходим мимо них, но Каллан продолжает идти, спотыкаясь, словно зомби. Снаружи солнце стоит высоко над головой, воздух искажен волнами тепла, асфальт мягкий и липкий под ногами, пахнущий озоном. Вокруг никого нет. Никто не настолько безумен, чтобы слоняться по улицам в такую жару.

— Ты в порядке? — Каллан резко оборачивается, его глаза блестят от непролитых слез. — Все было плохо? Ты в порядке? — повторяет он.

Просто киваю, не желая рисковать открыть рот. Мой голос сорвется, и это будет конец для меня — я начну плакать и не смогу остановиться.

— Жаль, что меня там не было, — бормочет он. — Я, бл*дь, должен был быть там с тобой.

— Ты ничего не смог бы сделать. — Это гораздо правдивее, чем он может себе представить. Если бы он был там, когда мой отец узнал наш секрет, то был бы в инвалидном кресле до конца своей жизни — если бы ему повезло, — и наш ребенок все равно бы умер.

— Но почему? Как это произошло?

Я прикусываю губу, мои глаза яростно щиплет.

— Иногда это просто... это просто происходит, Кэл. Иногда такое случается.

Он задумывается на секунду, глядя куда-то вдаль над моей головой, хотя я могу сказать, что он ничего не видит.

— Я знаю... знаю, что, вероятно, не смог бы остановить это, но должен был быть рядом с тобой, Корали. Ты ведь нуждалась во мне. — Снова киваю и чувствую, что съеживаюсь, и стоическое выражение, которое пыталась сохранить на лице, исчезает, когда я разражаюсь слезами. — Вот черт. Иди сюда. — Каллан обнимает меня и нежно целует в висок и щеку, покачивая из стороны в сторону. Чувствую, как его слезы заливают и мое лицо. Я видела его плачущим только один раз — когда забралась к нему в постель через пару ночей после того, как Джо сказала нам, что умирает. С тех пор он мужественно помогает ей, возит ее на химиотерапию и обратно. Он был сильным ради для нее, что не означало никаких слез. До сих пор.

Каллан держит мое лицо в своих руках, яркие бриллианты свисают с кончиков его темных ресниц.

— Мне очень жаль, Синяя птица. Мне так чертовски жаль. Знаю, что мы не планировали заводить ребенка. Знаю, что мы сами еще дети, но я бы позаботился о вас обоих. Поддерживал и любил вас обоих, несмотря ни на что. Позже, когда мы будем готовы, мы можем попробовать еще раз. Если захочешь. Если ты все еще хочешь семью со мной.

Чувствую боль, исходящую от него, как свою собственную. Я была так напугана, когда узнала, что беременна, но рассказ Каллану изменил это. Он успокоил меня, впервые заставив почувствовать приятное волнение. Больше всего на свете хочу иметь от него ребенка, но теперь этого никогда не случится. Я знаю, что должна сделать, и это меня погубит.

— Обед почти закончился, — говорит он, прислоняясь своим лбом к моему. — Ты сможешь прийти позже? Наверное, нам стоит еще немного поговорить об этом.

Я говорю ему, что приду, и целую на прощание.

Корали

Прощание.

Прошлое

Кухня в доме Каллана безупречно чистая. В промежутках между школой, заботой о маме и баскетболом (Джо отказывалась позволить ему уйти) Каллану каким-то образом удается поддерживать здесь идеальную чистоту и порядок. Я слышу, как он наверху разговаривает с матерью, пока та кашляет и отплевывается. Ей так трудно спать большую часть времени. Некоторое время назад у нее развилась пневмония, как побочный эффект лечения рака, и хотя она в конце концов прошла, Джо так и не удалось избавиться от мучительного кашля, который мучает ее всякий раз, когда она ложится.

Малькольм сегодня рано заснул. Он, казалось, был рад, что я вернулась в школу, и никто не спрашивал меня о том, почему его дочь отсутствовала или о слабом желтоватом оттенке синяков, которые скрывала на своем лице, и поэтому оставил меня в покое. Я все еще не распаковала сумку, которую собрала для поездки в Нью-Йорк, так что собрать вещи было просто. Бросила несколько лишних футболок в сумку и запихнула ее под кровать. Затем мне оставалось только сидеть на краю кровати и ждать наступления темноты.

Я провела там три часа, гадая, уйдет ли Каллан со мной после того, как расскажу ему о том, что сделал Малкольм. Теперь, когда стою у него на кухне и слушаю, как он наверху разговаривает с Джо, мне совершенно ясно, что он не может уйти со мной. Это невозможно. Он нужен ей здесь. Она легко могла позволить себе нанять кого-нибудь, чтобы помочь по дому. Попросить медсестру из отделения неотложной помощи прийти к ней домой и искупать ее, дать ей лекарства и убедиться, что у нее есть все необходимое. Но у нее не было бы сына, и это будет самое жестокое, что могу сделать с этой женщиной. Самое жестокое, что я могла сделать с Калланом. Я не имею права поставить его в такое положение.

Стою неподвижно очень долго, лямки сумки впиваются в кожу моей ладони, и я пытаюсь впитать все это. Образы и звуки в доме Кроссов стали для меня второй натурой, но скоро они станут не более чем воспоминанием. Никогда не смогу вернуться сюда. Больше никогда его не увижу.

Я чувствую, как мое тело разрывается на части. Понятия не имею, как собираюсь пройти через это. Совершенно не знаю. Мне кажется несправедливым заставлять Каллана пройти через это, или себя, если уж на то пошло, но не вижу другого выхода из этой ситуации. С каждым месяцем мой отец становится все более непредсказуемым и злобным. Он не сможет остановиться и скоро просто убьет меня, непреднамеренно или в приступе ярости. В любом случае, не хочу умереть от его руки и не хочу, чтобы Каллан увидел, как мое тело, накрытое простыней, выкатывают из соседнего дома на чертовой каталке.

Пусть уж лучше он меня возненавидит. Пусть лучше думает, что я злюсь на него и больше никогда его не увижу.

Я уже плачу, когда поднимаюсь на второй этаж дома. Каллан как раз выходит из комнаты матери, закрывая за собой дверь ее спальни, когда поднимаюсь на лестничную площадку. Лицо у него пепельное, под глазами темные круги. Он ничего не говорит, когда видит меня. Просто стоит очень тихо, все еще держа руку на дверной ручке, его глаза блуждают по моему телу, отмечая тот факт, что я несу сумку в руке, и слезы текут по моему лицу.

— Эй, Синяя птица, — шепчет он. — Что случилось? — Я качаю головой, пытаясь перевести дух, прежде чем сказать ему то, что собираюсь. Но у меня нет такой возможности. Каллан вздыхает и проводит рукой по лицу. — Ну, сегодня был действительно дерьмовый день, но у меня такое чувство, что он вот-вот станет в десять раз хуже, да?

Я смотрю себе под ноги.

— Я не могу остаться, — шепчу я. — Ты же знаешь, что не могу.

— Почему? — шепчет он.

— Потому что... я не счастлива. — Это ложь. Несмотря на все, что пережила и все, что выстрадала, я способна на счастье. Каллан делает меня счастливой. Он каким-то образом рассекает всю боль и постоянно помогает поверить, что есть надежда на мое будущее. Буду вечно благодарна ему за это. Но сейчас я так сильно пострадала. Не понимаю, как все, к чему прикасаюсь, лелею или люблю, может быть хорошим.

— Ты плохо соображаешь, — говорит Каллан. — Это все из-за ребенка? Потому что ты не единственная, кто здесь что-то потерял, Корали. Я тоже потерял его, — он говорит тихо, медленно и размеренно, как будто пытается сохранить спокойствие перед лицом непреодолимых трудностей. Ему больно. Я вижу это по его лицу, он едва держится. Я хочу подойти к нему, позволить ему обнять меня, поцеловать, позволить ему все исправить, но у него и так слишком много забот. Если так поступлю с ним, это сломит его, и во всем буду виновата я.

— Это не из-за ребенка, — говорю я. — Из-за фотографии. Я не смогла бы остаться, даже если бы захотела. Если мой отец увидит этот журнал, он, черт возьми, сойдет с ума. В следующий раз он не просто ударит, убьет меня на хрен.

Лицо Каллана искажается. Он делает шаг назад.

— Что? Что значит, не просто ударит тебя? Когда он тебя бил?

Дерьмо. Я не хотела этого говорить. Просто отвлеклась, стараясь не разразиться потоком слез, совсем не думала о словах, которые слетают с моих губ.

— Я не имела в виду...

Каллан поднимает руку, уводя меня от спальни своей матери и приглашая войти в свою. Он закрывает за нами дверь и поворачивается ко мне с горящими от ужаса глазами.

— Твой отец ударил тебя? Когда? Что произошло?

Я вздыхаю. Его реакция мгновенная, такая, какую обычно приберегают для экстренных новостей. Это свежо для него. Зверство, которое требует действий. Для меня жестокость настолько обыденна, что стала рутиной. Здесь нет ничего удивительного. Никакого возмущения.

Борьба полностью оставила меня. Я даже не могу собраться с силами, чтобы продолжать лгать об этом. Чувствую усталость не только в теле, но и в душе.

— Он всегда так делал, Кэл. Всегда. С тех пор, как умерла моя мама.

Каллан тяжело опускается на кровать. Несколько фотографий соскальзывают с его одеяла и падают на пол. Я вижу фотографию себя, лежащей на спине, окруженную высокой травой, с лицом, освещенным золотым солнечным светом. Улыбаюсь, показывая зубы, но вижу тихую боль, затаившуюся в моих глазах. Как он мог этого не видеть? Как он мог этого не замечать?

— Черт побери, Корали. Ты должна была что-то сказать.

— Я много чего должна была сделать.

— Значит, синяк был оттого, что он тебя ударил? Не от игры в лакросс?

— Да. — Мой рот принимает форму слова, но настоящего звука не выходит. По крайней мере, не думаю, что это так. В ушах звенит от пронзительного шума, который заглушает все остальное.

Каллан закрывает лицо руками и долго сидит так, его плечи поднимаются и опускаются, когда он глубоко дышит. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, его глаза налиты кровью, а лицо еще более серое, чем раньше.

— Ты должна остаться, — говорит он. — Что я могу сделать, чтобы ты осталась?

Я смотрю на него и вижу в своей жизни все, что приносит мне радость. Вижу часы, проведенные на берегу реки после школы. Вижу, как нежно он изучает меня, когда находится внутри меня. Вижу любовь и надежду. Вижу возможность. И это чертовски больно. Я подхожу к нему, кладу руку ему на щеку, чувствуя, как острая щетина царапает мою ладонь.

— Ничего, Каллан. Ты ничего не можешь сделать. — У меня сдавленный голос, когда я выдавливаю следующие слова: — Не ходи за мной. Прости... Прощай.

Я быстро целую его, прижимаясь губами к его губам. Каллан хватает меня за запястье, издавая болезненный сдавленный звук, но я отстраняюсь.

Поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь назад.

Каллан

Вина.

Настоящее

— Я ничего не понимаю. — Продолжаю смотреть на Корали, пытаясь понять, о чем, черт возьми, она говорит, но это просто не имеет никакого смысла. — Ты говорила мне тогда, в школе, что такое бывает. Что иногда у женщин просто случаются выкидыши. А теперь говоришь, что это сделал Малкольм? Он узнал, что ты носишь моего ребенка, и бил тебя, пока ты не потеряла его?

— Да. И это моя вина. Я должна была уйти. Я собиралась попросить тебя пойти со мной, но...

— Но что?

— Я пришла к тебе в тот вечер, Каллан, и твоя мама была так больна. Ты был единственным, кто мог ей помочь. Любил ее и терял. Что бы ты сделал, если бы я попросила тебя уйти?

— Я бы уговорил тебя остаться. Со мной. Могла бы переехать в этот дом. Ты же знаешь, что моя мама была бы не против. Особенно если бы она узнала, что с тобой происходит. Твою мать, Корали! Я не могу в это поверить. — Она выглядит измученной своим признанием. Медленно оборачивает одно из покрывал вокруг своего обнаженного тела, слезы текут по ее лицу.

— Я не могла оставаться рядом с этим домом больше ни секунды. Не могла жить здесь, в соседнем доме, зная, через что мне пришлось пережить в том подвале. Он никогда бы меня не отпустил. И ты бы это понял. Поехал бы со мной, Каллан, а Джо нуждалась в тебе. Вы оба нуждались друг в друге. Я не могла так поступить с вами обоим.

— Это было не твое решение, Корали. Боже. Не могу поверить, что ты мне не сказала.

Я встаю и иду обратно на кухню, где нахожу свою одежду. Надеваю боксеры и джинсы, а затем несу одежду Корали обратно к ней, где она сидит на диване, завернутая в потрепанную старую материю, которую стащила с кофейного столика. Она забирает у меня свои вещи и быстро одевается, не глядя на меня. Прислоняюсь к дверному косяку, наблюдая за ней, разрываясь между криком и плачем. Она прошла через это одна. Прошла через весь этот ужас одна, а я бы поддержал ее. Я бы позаботился о ней, будь у меня такая возможность, но она предпочла нести это бремя на своей спине, и посмотрите, что произошло.

— Так ты была здесь? Все это время, пока я думал, что ты в Нью-Йорке, ты была здесь? По соседству? В подвале?

Корали закрывает лицо руками, всхлипывает, качает головой вверх-вниз. Она не может говорить. Меня тошнит, я бегу на кухню и, наклонившись над раковиной, блюю, мой живот и спина напрягается, напрягается все тело, когда понимаю, что это значит. Она была совсем одна. Корали бесшумно появляется на кухне, все еще плача, хотя, кажется, уже пришла в себя. Она кладет руку мне на спину, и я оборачиваюсь, хватая ее за запястье.

— Ты любила меня? Тогда? — рявкаю я.

— Конечно, я любила тебя. Половину времени не могла дышать без тебя, Каллан.

— Тогда как ты могла держать меня в таком неведении? Почему ты не доверяла мне настолько, чтобы позволить защитить тебя?

Она опускает голову, тяжело сглатывая.

— Я всегда доверяла тебе, Каллан. Всегда. Но тогда все было ужасно, и знала, как это на тебя подействует. Правда о том, что произошло, вывернуло бы тебя наизнанку, и было уже слишком поздно, чтобы уберечь меня. Я была за гранью спасения. А ты... ты все еще мог спастись. Знала, что потеря Джо и так будет достаточно душераздирающей. Я не могла навалить на тебя еще больше боли и страданий. Просто не смогла этого сделать.

— Черт возьми. Я должен был знать, Корали.

Начинаю расхаживать взад и вперед по маленькой кухне, пытаясь избавиться от чувства разочарования, но оно не рассеивается. Оно становится все сильнее и сильнее, накапливаясь внутри меня, пока не захватывает меня целиком. Я так зол, что готов лопнуть от ярости, и не знаю, что с собой делать. В конце концов позволяю ярости захлестнуть меня. Отдаюсь шипящему, клокочущему хаосу внутри меня, и следующее, что знаю, это то, что вбиваю свой кулак в гипсокартон кухонной стены. Белая пыль летает повсюду, забивая воздух, но я, кажется, не могу заставить себя остановиться. Корали взвизгивает, отскакивает назад и обхватывает себя руками. Она выглядит такой испуганной, и на мгновение я пытаюсь понять, почему. Затем понимание щелкает, когда тихий голос в моей голове шепчет: «Ее избивали, идиот. Отец годами применял к ней насилие. Конечно, она испугается, если ты начнешь бить кулаком по вещам».

— Боже, Корали, прости меня. Господи. Иди сюда. — Она не двигается с места и дрожит, как лист, когда я хватаю ее и притягиваю к себе. — Я никогда, никогда не сделаю тебе больно, как бы ни злился, Синяя птица. Прости, мне не следовало этого делать.

Моя рука пульсирует от боли, костяшки пальцев ободраны и покрыты ссадинами, но это не так больно, как болит мое сердце. Корали плачет, прижимаясь ко мне, ее слезы текут по моей обнаженной груди, и мы вдвоем стоим так некоторое время. Я знаю, что ей больно. Было больно все эти годы. Мне больно за нее, за все, через что она прошла, но я также немного обижен. Если бы только она верила в нас. Если бы только доверила мне свою защиту. Конечно, в то время я был подростком-идиотом, но наша любовь была настоящей. Но отдал бы за нее жизнь, если бы хоть на секунду подумал, что она в опасности. Я бы сдвинул горы и сдержал моря, если бы только это означало, что она в безопасности.

В конце концов Корали перестает плакать. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, влажными от слез, и я теряюсь в этом проклятом темном пятне в ее радужке. Однажды я сказал ей, что это похоже на бушующий шторм на поверхности Юпитера, и это до сих пор так. Она самое потрясающее, очаровательное создание, которое я когда-либо встречал. Корали действительно похожа на птичку — маленькая, осторожная, замысловатая и красивая. И готова взлететь при первых признаках опасности.

— Мне нужно, чтобы ты сейчас ушла, — говорю я ей.

Ее лицо вытягивается, как будто она ждала этого с тех пор, как заговорила. Как будто она уже смирилась с этим.

— Да. Конечно. Все нормально. Я понимаю.

— Мне просто нужно время, чтобы все обдумать. Я не могу этого сделать, когда ты так на меня смотришь.

Корали кивает.

— Ты, вероятно, не сможешь простить меня, Каллан, но ты должен знать, что я сожалею о своем решении каждый день с тех пор, как попрощалась с тобой. Знаю, что должна была сказать тебе, и знаю, что должна была остаться.

Она отпускает меня и тихо выскальзывает из кухни. Я остаюсь, глядя сквозь гигантскую гребаную дыру, которую только что пробил в стене, в соседнюю гостиную, и впервые за двенадцать лет чувствую себя опустошенным. Это чертово облегчение.

Каллан

Никаких сюрпризов.

Настоящее

Я разговаривал с Малькольмом Тейлором только один раз. За все то время, что мы с Корали скрывались, фотографировали, яростно прижимались друг к другу в моей постели, избегали его, как только могли, когда старый ублюдок так упрямо контролировал ее, у меня был только один случай встретиться с ним лицом к лицу и поговорить по-настоящему. Сейчас мне это кажется странным, но тогда я почувствовал облегчение. Корали говорила, что он был твердолобым ослом, слишком заботливым, и я был готов поверить ей на слово и избегать его любой ценой.

— Но ты ведь никогда не подозревал, что он причиняет ей боль. В тот вечер, когда она уехала из города, она впервые заговорила об этом. Я помню, чувак. Помню, что тоже был шокирован, когда ты мне об этом сказал. Она всегда хорошо это скрывала. — Шейн дает мне третье пиво.

Я сидел дома и пытался все обдумать после того, как Корали ушла, но начал немного сходить с ума. Заглянул в «Уиллоуби» в поисках старого друга, с которым можно было бы поговорить, и мы отправились в «Чейз» — единственную забегаловку в городе, которой, похоже, удалось избежать модернизации. Мы с Шейном часто приходили сюда и напивались в хлам после смерти моей мамы. Даже не помню, сколько раз меня рвало в мужском туалете. С той скоростью, с которой мы пьем, я, вероятно, сегодня вернусь к этой традиции, хотя бы ради старых времен.

— Да. Я ни хрена не знал. Но часть меня чувствует, что я должен был знать так или иначе.

— Черт, чувак. Я все еще не могу поверить, что ты собирался стать отцом. Не могу поверить, что ты собирался стать отцом и не сказал мне об этом.

— Прости. Похоже, тогда мы все были полны секретов. — Я делаю очередной глоток своего пива, радуясь, что оно холодное, как лед, и не могу почувствовать, насколько оно дешевое и дерьмовое. — Не то чтобы мы тогда кричали об этом с крыш, понимаешь?

Шейн хмыкает.

— Ты злишься на нее? Винишь в том, что случилось?

Я замираю с бутылкой пива, прижатой к губам, глядя на жужжание желтого и красного света, отражающегося в зеркале бара от музыкального автомата позади нас. Мой разум, кажется, резко отключился.

— Не знаю, — отвечаю я, потому что это чистая правда.

Я не знаю, что, черт возьми, теперь должен думать и что чувствовать. Знаю, что люблю ее. И это никогда не изменится. Но считаю ли ее ответственной за смерть нашего ребенка? Было бы легко злиться и обвинять ее. Малкольм уже мертв, так что еще большая ненависть к нему не заставит меня чувствовать себя лучше. Ненависть к Корали, возможно, заставит меня почувствовать себя наконец-то праведным и свободным, способным вернуться в Нью-Йорк, не чувствуя, что потерпел неудачу в достижении чего-то с ней здесь, но это будет вынужденно. Она не лгала ради обмана. Она солгала, чтобы спасти меня от дальнейших страданий. Я качаю головой, поднимаю бутылку пива и выливаю половину ее содержимого себе в глотку.

— Я больше не знаю, что думаю или чувствую. Всегда верил, что все эти вещи были второстепенными в моих отношениях с Корали, но теперь мне кажется, что это единственное, что у меня в голове. Я, бл*дь, ни о чем другом думать не могу. — Качаю головой. — Господи, из нас получились бы ужасные родители.

— Нет, чувак. Вы, ребята, были бы великолепны. Каждый родитель думает, что он будет большим неудачником в воспитании ребенка, поверь мне. Я знаю. Тина плачет каждые пять минут, потому что думает, что она случайно позволит нашему новорожденному утонуть в ванне или что-то в этом роде. Но когда дело дойдет до этого, ты просто берешь себя в руки. Разбираешься в этом дерьме. Вы с Корали тоже бы справились. Во всяком случае, у тебя было бы больше шансов, чем у кого-либо из моих знакомых.

— С чего ты взял?

— Потому что вы, ребята, так сильно любили друг друга. Каждый ребенок в школе смотрел на вас вместе и сходил с ума, потому что вы были так увлечены друг другом. Не было просто Каллана, или просто Корали. Только Каллан и Корали.

Испускаю долгий вздох. Это так сентиментально — вспоминать те дни. В прошлом я так чертовски старался перестать думать о Корали вообще, но это всегда было бесполезным занятием.

— В то время мы не знали, что мы особенные, — говорю я, но это явное заблуждение. Мы оба это прекрасно знали. От этого невозможно было спрятаться.

— Послушай, чувак, я знаю, что она это все, что ты хотел за последние десять лет, но поверь мне. Покончить со своей школьной возлюбленной не так уж плохо. Ты знаешь ее вдоль и поперек, от начала до конца. Знаешь, о чем она все время думает. Можешь предугадать, что она наденет утром, основываясь на том, как она сказала доброе утро, когда вы встали с постели. Ты с точностью можешь сказать, что сорвется с ее губ, когда она злится, когда счастлива или когда ей грустно...

— И все это плохо, потому что..?

Шейн наклоняется ко мне, бросая настороженный взгляд на барменшу, как будто она советская шпионка.

— Никаких сюрпризов не осталось, Каллан. Ничего. Это ужасно.

Я смеюсь впервые с тех пор, как Корали покинула мой дом.

— Ты бы так не говорил, если бы у тебя их не было, придурок. Поверь мне.

— Не думаю, что могу доверять парню, который предпочел бы спать с одной женщиной всю оставшуюся жизнь вместо того, чтобы каждый день тр*хать новую нью-йоркскую киску.

Шейн просто треплется. Я его знаю всю жизнь. Он не такой парень. Он не знал бы, как заниматься случайным сексом, даже если бы перед ним на кровати лежала обнаженная женщина и говорила, что хочет тр*хнуться и никогда больше его не видеть. Шейн всегда был с Тиной. Я почти уверен, что она единственная женщина, с которой он когда-либо спал. Единственная женщина, с которой он когда-либо хотел спать. Шейн просто пытается заставить меня чувствовать себя лучше, и это, черт возьми, не работает.

— Просто перестань болтать, — говорю я ему.

Шейн корчит мне рожу, а затем жестом просит барменшу принести нам еще по пиву. Она бросает на него возмущенный взгляд и швыряет тряпку на стойку бара.

— Ты еще и половины не закончил, Шейн Уиллоуби, — говорит она.

— Я в курсе. Но с той скоростью, с которой ты двигаешься, Кэролин Андерсон, я закончу его. — Он пытается отобрать у меня пиво, но я бросаю на него взгляд, который ясно говорит ему, что с ним будет, если он снова попытается прикоснуться к этой чертовой бутылке.

Я собираюсь сказать Кэролин, барменше, чтобы она не беспокоилась о том, чтобы принести мне еще один напиток, но мой мобильный телефон начинает вибрировать в кармане. Когда достаю его, на экране высвечивается номер Анжелы Райкер. Одному богу известно, чего она хочет. Я уже давно ничего о ней не слышал. На самом деле уже больше года не работаю для журнала «Взлет и падение».

Отвечаю на звонок, делая извиняющееся лицо Шейну.

— В чем дело, Анджела?

— Каллан Кросс. Ты жесткий человек. Я звоню тебе уже несколько дней. — Скорее всего, так оно и есть, но я понятия не имел. Был слишком занят Корали и ее отцом. — Я даже заходила к тебе вчера вечером, но швейцар сказал, что тебя нет в городе. Южная Каролина? Я сказала ему, что он, должно быть, ошибся. Парни из больших городов никогда не возвращаются к своим корням после побега из маленьких городов.

— Ха! И все же я здесь.

На другом конце провода повисла долгая пауза. Анжела, кажется, ждет, что я скажу ей, какого черта здесь делаю. Ей придется озвучить свой вопрос, если это ее интересует, и даже тогда, вероятно, не скажу ей правду.

— Хорошо, — говорит она. — У меня есть работа, от которой ты не сможешь отказаться. Ты слишком долго увиливал от заданий журнала, Кэл. Но ты ни за что не откажешься от этой съемки. Ни за что на свете.

— Я не хочу этого, Анджела.

— Ты даже не знаешь, о чем речь. — Она из тех женщин, которые дуют губы. Я могу представить, как она делает это прямо сейчас, когда ее лоб морщится от разочарования. — Такой шанс выпадает раз в жизни. А зарплата просто феноменальная. Я не отстану от тебя, пока ты не дашь мне хотя бы объясниться.

— Ладно. Говори, чтобы я снова отказался и повесил трубку.

Анджела ворчит в трубку, издавая недовольные звуки. Она не привыкла предлагать работу фотографам. Обычно фотографы выцарапывают друг другу глаза, чтобы заполучить работу для журнала.

— Мы хотим, чтобы ты сделал несколько политических снимков. Альберто Капали приведен к присяге в качестве нового мэра Нью-Йорка, и мы хотим, чтобы ты пошел к нему домой и сфотографировал его семью, дом, его гребаную прогулку с его гребаной собакой, если хочешь. Но нам нужны откровенные кадры. Никакой пропаганды. Если увидишь что-то странное, снимай. Если он поссорится с женой или ребенком, снимай. Если думаешь, что Капали, стоящий на морозе в своих боксерских трусах, сделает фотографию потрясающей, то берешь и делаешь эту чертову фотографию. Он согласился быть открытой книгой.

— Я не занимаюсь политикой, Анджела. И ты это знаешь.

— Ерунда. Каждая фотография, которую ты делаешь политическая. И у журнала бюджет в тридцать тысяч за статью. — Она делает паузу. Когда я не отвечаю, она говорит: — Ты слышал меня, Кросс? Это тридцать тысяч за пару дней работы. Обычно, чтобы получить такую зарплату, приходится два месяца пахать, как проклятый.

Тридцать тысяч — это большие деньги. И она права: мне действительно требуется пара месяцев, чтобы получить такую зарплату.

— Ладно. Поскольку это работа в Нью-Йорке, я подумаю об этом. Отправь информацию. Когда вернусь, я хорошенько ее изучу и приму решение.

— Да ладно тебе, Кросс. Ты должно быть шутишь? Съемка должна произойти в эти выходные. Завтра утром я первым делом посажу тебя на самолет, и тебе придется ехать прямо из аэропорта к Капали. Это единственная возможность.

— Я понял. — Значит, так тому и быть. Если соглашусь на эту работу, у меня останется только сегодняшняя ночь в Порт-Ройале.

Шейн явно слышит, что говорят по телефону. Он приподнимает бровь, ожидая услышать мой ответ. Я вздыхаю, а затем делаю глоток своего пива.

— Ладно. Хорошо. Пришли мне билет. Утром я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Я вешаю трубку, и Шейн хлопает меня по руке.

— Чувак, не думал, что ты согласишься.

— В смысле? Пять секунд назад ты говорил, что я должен радоваться возвращению домой.

Он хмурится.

— Ну да, конечно. Просто… не знаю. Я реально не думал, что ты меня послушаешь. Думал, ты останешься здесь, разберешься с этим дерьмом вместе с ней. Ты упрямый ублюдок, Каллан. Когда ты на что-то настроен, то обычно не сдаешься так легко.

— Ммм. — Я допиваю пиво и перехожу к следующему. — Наверное. Но ты же знаешь, что говорят о явном помешательстве. Повторять одни и те же действия снова и снова, ожидая другого результата. Мне надоело гоняться за призраком, Шейн. Она была права с самого начала. Слишком много боли прошло между нами. Слишком много страданий. Я не знаю, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь преодолеть то, через что мы прошли. Я должен быть умнее. Должен знать, когда это закончить. И прямо сейчас, думаю, что это время пришло.

Корали

Конец пути.

Настоящее

Прошлое похоже на чужую страну. Кажется, что побывал там очень давно, но понятия не имеешь, как туда вернуться. И даже если бы я могла вернуться туда, не уверена, что когда-нибудь захочу совершить такое опасное, ужасное путешествие. Но иногда у меня нет выбора. Бывают случаи, когда меня тащат туда, и я не могу остановить процесс, как бы сильно ни брыкалась, ни кричала, ни плакала.

Все время возвращаюсь к той ночи в подвале. На какое-то время заставить себя блевать было единственным способом остановить жестокие воспоминания, снова и снова обрушивающиеся на меня. Рвота была единственным способом разорвать порочный круг.

Я думала, что как только покину Порт-Ройал, все наладится. Но этого не произошло. Долгие годы я была больна, обезумев от того, что случилось. И от потери Джо, без возможности попрощаться с ней. Но в основном, была разорвана на куски из-за потери Каллана. В голове вертелась мысль, что злюсь на него, что действительно ненавижу его за то, что он продал миру мою фотографию. Это облегчало его исчезновение. Мой уход.

Теперь мне кажется, что уходит он, и я его не виню. Имею в виду, что у меня было больше десяти лет, чтобы смириться с тем, что произошло, и я до сих пор не справилась с этим. Как же могу ожидать, что он поймет это и примет меньше чем за двадцать четыре часа? И как могу ожидать, что он простит меня за то, что держала это в секрете? Моему отцу следовало бы сесть в тюрьму за то, что он сделал и со мной, и с нашим ребенком, а я позволила ему уйти безнаказанным. Не смогла заявить о преступлении. Мне потребовались годы, чтобы признаться в этом даже психотерапевту, и у меня случился сильный приступ паники, когда я произнесла эти слова. Именно тогда мое расстройство пищевого поведения было в самом худшем состоянии. Когда моя зависимость вышла из-под контроля. Никогда не была так близка к тому, чтобы снова спуститься по спирали в эту кроличью нору, как в последние несколько недель. Но я больше не боюсь потерять контроль над собой. Я боялась, потому что знала, что мне придется рассказать Каллану, и теперь, когда сделала это, несмотря на то, как ужасно и тяжело было, чувствую себя немного легче. Не хочу вливать себе в глотку бутылку водки и блевать так сильно, чтобы разорвать пищевод.

Это облегчение.

— Ты глупое дитя, — говорит Фрайдей, протягивая мне стакан сладкого чая. — Ты должна была рассказать мне обо всей этой ситуации еще тогда, когда это случилось. Но я все понимаю. Правда. Иногда единственное, что может все исправить, — это время, и ты должна просто пройти через это. Это не то путешествие, которое другие люди могут совершить за тебя. Или составить тебе компанию.

Нечего на это сказать. Мне всегда было нелегко говорить о своих чувствах. Внутри всегда был этот блок, непреодолимая стена, которую я никогда не смогу осилить. Карабкаться по ней или пытаться ее пробить всегда было бесполезной задачей. Теперь, когда я, кажется, справилась с этим, довольна тем, что делаю все медленно, шаг за шагом.

— Ты и он никогда не должны были оставаться здесь, Корали. Вы оба должны были уехать и посмотреть, что происходит в мире. Обстоятельства, при которых вы оба уехали, были самые худшие, но это была ваша судьба. А теперь судьба снова привела вас сюда, чтобы залечить ваши раны.

— Раны Каллана слишком свежи. Ему потребуется много времени, чтобы исцелиться.

Фрайдей пожимает плечами, глядя вдаль. Позади нас я слышу тихое журчание реки, тот же ритм и шум, которые она издает с тех пор, как себя помню. Цикады в свою очередь издают причудливую и красивую симфония.

— Мужчины — странные существа, Корали, — тихо говорит Фрайдей. — Они восстанавливаются после травм не так, как женщины. Кто знает, сколько времени понадобится сердцу этого мальчика, чтобы снова собраться вместе. Может быть, не так долго, как ты думаешь.

Мы оба сидим, наблюдая, как мир медленно движется вокруг нас. Спустя долгое время Каллан подъезжает на своем побитом «Форде», сворачивает на подъездную дорожку на другой стороне улицы, и я впервые осознаю, что это старая машина его матери — та самая, на которой он ездил по ее поручениям, когда мы были детьми.

— Ты собираешься поговорить с ним, дитя? — спрашивает Фрайдей.

Задумываюсь на мгновение, а потом качаю головой.

— Я уже сказала все, что могла, Фрайдей. Дело сделано. Все кончено.

Бросаю взгляд на дом рядом с домом Каллана — старые колонны в колониальном стиле потрескались, краска облупилась, оконные рамы заросли плющом, кудзу изящно изгибается над крыльцом. Вижу это место впервые с тех пор, как вернулась. Я избегала смотреть на него, не желая видеть, чтобы вновь не переживать боль, которая там была, и теперь, когда смотрю на этот дом, ничего не происходит. Не так напугана, как думала. Вспоминаю, как мама катала меня на качелях, когда я была совсем маленькой. Вспоминаю, как по несколько часов ночами разговаривала с Калланом через семиметровую пропасть, разделяющую наши владения. И все. Ничего больше.

Каллан вылезает из машины и стоит рядом, уставившись в землю. Наконец, он поднимает голову и коротко машет нам рукой. Два дня назад он уже был бы здесь, пытаясь поговорить со мной, заставить меня выслушать его. Похоже, его приоритеты изменились. Он натянуто улыбается нам и направляется к себе. Я подумываю о том, чтобы разрыдаться.

— Дай ему остыть, дитя. Пусть он немного подумает над этим. Я наблюдаю за вами уже много лет. И знаю, что ничего не кончено. Поверь мне, у вас двоих впереди еще долгий путь, и вы пройдете его вместе, без сомнения.

Каллан закрывает за собой входную дверь, поглощенный темнотой внутри дома, и мое сердце разрывается еще сильнее.

— Не уверена, Фрайдей. Думаю, что наш путь подошел к концу. Теперь я иду своей дорогой, а он своей. На этот раз навсегда.

Каллан

Синяя птица.

Настоящее

Видеть Корали у Фрайдей было тяжело. Каждая молекула моего тела тянулась к ней, хотела, чтобы подошел и обнял ее, прижал к себе и никогда не отпускал. В течение многих лет я чувствовал это. Мне понадобится больше пяти минут, чтобы избавиться от этой потребности в ней, даже если больше не хочу этого чувствовать. И я не могу понять, хочу ли я вообще этого.

Боже. Почему она должна была хранить от меня такие секреты? С одной стороны, понимаю. Должно быть, для нее было ужасно пройти через это. Жертвы жестокого обращения часто настолько психически подавлены тем, что с ними произошло, что никогда никому в этом не признаются. Я читал об этом раньше и достаточно часто видел это в моделях, которых снимаю время от времени. Просто никогда не думал, что буду настолько слеп к этому, особенно в отношении того, с кем был так близок в то время. Чувствую, что подвел ее. А она подвела меня. Что за чертовщина.

Может, мне пойти туда и попрощаться с ней? Должен ли я вообще сказать ей, что уезжаю? Не знаю, что делать. Я так потрясен событиями последних нескольких дней, что не могу поверить в правильность своего решения. Расхаживаю по дому, пытаясь собраться с мыслями, но час спустя ничего не проясняется. Мой рейс обратно в Нью-Йорк через двенадцать часов. Эта работа с Капали должна стать хорошим отвлечением, но есть солидный шанс, что моя голова просто не будет в игре. Если это произойдет, работа будет напрасной.

Черт возьми. Может быть, мне стоит просто двигаться. Отправиться в аэропорт пораньше, посмотреть, есть ли более ранние рейсы. Я стою в гостиной, пораженный видениями того, что произошло здесь с Корали, когда она была здесь в последний раз, и снова разрываюсь на части. Но я подавляю свои чувства. Просто должен, бл*дь, уйти. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

Бегу наверх, направляюсь в свою комнату и хватаю сумку. Протягиваю руку над кроватью, собираясь нажать на выключатель, чтобы уйти, когда пинаю что-то тяжелое под кроватью. Часть моего мозга уже знает, что это такое, но я все равно смотрю, присаживаясь на корточки и откидывая одеяло, чтобы обнаружить плетеную корзину, в которой мама держала мои «Лего», когда я был моложе. Правда, выбросил их, когда мне было тринадцать. И начал использовать ее для моего фотографического оборудования. Рука лежит поверх плетеного дерева, и сердце внезапно колотится в груди. Если открою и посмотрю, что там внутри, я прекрасно знаю, что произойдет.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Считаю до двадцати, прежде чем решаюсь и вытаскиваю корзину. Я жду еще целую минуту, закрыв рот обеими руками, тяжело дыша, прежде чем расстегнуть замок и поднять крышку.

Одноразовые камеры. Не меньше тридцати. Половина из них мои, половина Корали, а внутри этих камер более чем восемнадцатимесячные воспоминания, любовь, радость, страдание и боль. Мы договорились, что подождем с их проявкой — вернемся к ним через десять лет в годовщину нашего знакомства. Они пролежали здесь на два года дольше, чем должны были. Когда мне было семнадцать лет, я с нетерпением ждал этого момента. Представил себе, как мы с Корали запираемся вместе в темной комнате и наблюдаем за каждой экспозицией, затаив дыхание, ожидая, пока снимок нашего прошлого расцветет в реальность. Это должен был быть прекрасный момент. Он должен был стать особенным.

Я смотрю на камеры с датами и подумываю о том, чтобы вынести их на задний двор, выбросить в мусорный бак и поджечь. На мгновение мне кажется, что это было бы как освобождение, как отпускание. Но потом представляю себе чувство потери после того, как пластик, картон и пленка были бы съедены пламенем, и чувствую пустоту внутри.

Встаю и спешу вниз, направляясь прямо на кухню. Я не покупал еды, в холодильнике ничего нет, но, к счастью, включил его, когда вернулся. В морозильнике достаточно кубиков льда для моей цели. Сгребаю их в старую миску и возвращаюсь наверх. Закрываю дверь в спальню, снимаю с крючка старый поношенный халат и швыряю его на пол, пиная ногой в щель, чтобы заслонить свет. Затем опускаю затемненные шторы, которые мама убедила меня установить, и включаю красный свет, висящий над моей кроватью. Затем комната освещается тусклым багровым светом, обеспечивающим достаточный контраст и тень, чтобы я мог видеть, что делаю. Все мое старое проявочное оборудование все еще в корзине вместе с камерами. Проявитель, моя старая стоп-ванна, фиксаж и фильтровальная бумага — все точно там, где я оставил. У моей кровати есть неоткрытая бутылка дистиллированной воды. Есть хороший шанс, что фиксатор и проявитель в моем наборе химически изменились за те годы, что они находились под кроватью, собирая пыль, но я готов рискнуть испортить несколько кадров, чтобы узнать наверняка.

Быстро устанавливаю на своем старом столе все необходимое оборудование: мерные стаканчики, катушки, открывалку для кассет, бачок для проявки, термометр и таймер. Я так хорошо разбираюсь в практике темных комнат, что мне больше не нужно использовать термометр и таймер. Все действия доведены до автоматизма. Настраиваю все так, как привык, когда был моложе, следуя точному процессу, которому следовал тогда. Это был почти религиозный ритуал для меня, то, чем я так чертовски гордился.

Проявитель слишком теплый. Я наливаю его в чашку и ставлю ее в свою импровизированную ледяную ванну, а затем жду. Выбрать камеру для этого эксперимента непросто. Есть большая вероятность, что это не сработает, и я в конечном итоге уничтожу кассету, поэтому должен смириться с потерей всего, что открываю. Так трудно вспомнить, что происходило, и когда за то время, что мы провели, накидываясь друг на друга и фотографируя. «Март»? Что, черт возьми, происходило в марте? Весна вступала в полную силу в начале того года. Было ненормально жарко. Я помню Корали, покрытую цветами, нас двоих, лежащих на спине на берегу реки, небо над головой такое синее. Помню, как Корали впервые пробралась в мой дом после того, как я пытался уговорить ее на это в течение нескольких недель. Зная то, что знаю сейчас, она была такой храброй, чтобы вообще сделать это. Я бы никогда не стал уговаривать ее сделать это, если бы знал, каким сумасшедшим был ее отец. Что бы это значило для нее, если бы ее поймали.

Откладываю «март» обратно в корзину. Следующий «июнь». Я учил ее водить машину в свободное время. Отец не разрешал ей брать машину, даже не платил за уроки. Он сказал, что она недостаточно компетентна, чтобы водить машину, и что только навредит себе. Хотя готов поспорить, что он не хотел давать ей необходимые навыки, чтобы сбежать от него.

«Октябрь». Октябрь был за месяц до того, как Корали сообщила мне, что беременна. Это был единственный раз, когда мы когда-либо спорили. Она все время казалась взвинченной и нервной. Мы постоянно спорили в течение трех дней, а потом не разговаривали целую неделю. Это был полный отстой. Если все-таки есть шанс потерять кадры, то невозможно найти лучшего месяца. Там, вероятно, полно снимков кукол вуду Каллана Кросса с булавками, торчащими из глазных яблок.

Вскрываю кассету и готовлю пленку. Проявитель готов, поэтому я смешиваю раствор и приступаю к работе. Расхаживаю взад-вперед, ожидая появления первого из образов. Я могу замочить только пять кадров за раз, поэтому мне приходится делать это поэтапно. В конце концов снимки начинают появляться на бумаге.

На первом снимке мы с Корали вместе, два идиота, ухмыляющиеся в объектив камеры. Выглядим такими молодыми. Такими счастливыми. Так нелепо влюбленными. Удивительно, как мало она изменилась с тех пор. Наверное, я выгляжу намного старше. Суровее, как будто между мной и внешним миром теперь есть барьер.

На второй — фотография Фрайдей и ее сумасшедшей собачонки. Корали скомпоновала изображение так, чтобы оно выглядело как семейный портрет викторианской эпохи. Фрайдей, поглаживая Элджи, сурово смотрит в объектив.

На третьем снимке — я в профиль. Фон яркий и раздутый, настолько, что я почти полностью в тени. Но все еще могу различить глубокую хмурость на моем лице. Выражение глубокой сосредоточенности в моих глазах. Понятия не имею, что делал в тот момент и почему выгляжу таким сосредоточенным. Через некоторое время Корали научилась правильно делать снимки. Она находила подходящий момент, когда я был по-настоящему отвлечен или занят каким-то делом, и именно тогда добиралась до меня, как чертов снайпер.

Перехожу к снимку номер четыре, и глубоко внутри меня поднимается разочарование. Кажется, я все-таки потеряю несколько фотографий. Бумага остается белой. Даю ей лишнюю минуту, чтобы убедиться, что на ней ничего не появится, но она остается пустой. Или, по крайней мере, я думаю, что это так, пока не вынимаю ее из проявителя, позволяя жидкости стечь, и замечаю маленькое темное пятно в левом нижнем углу. Я прищуриваюсь, пытаясь понять, был ли это случайный снимок, сделанный Корали или что-то еще. Маленькое темное пятно слишком мало, чтобы быть уверенным в любом случае, поэтому я вставляю его в фиксатор и оставляю, пока перехожу к следующему изображению. На нем тоже самое. Но на этот раз темное пятно побольше, черные каракули на белом фоне. Это определенно что-то. Может быть, надпись? Что-то, что она написала для меня?

Я двигаюсь быстро, перемещая бумагу и устанавливая пять новых изображений в проявителе. Каждый из них выходит таким же образом, со случайными темными формами и линиями на них. Я поворачиваю их в фиксаторе и сдвигаю другие изображения, чтобы повесить сушиться над головой. Не занимает много времени, чтобы закончить весь рулон пленки. Там есть еще фотографии меня, много счастливо улыбающейся Корали, но есть девять белых снимков с черными отметинами на них.

Как только бумага немного высыхает, я снимаю фотографии и раскладываю их на полу, три в ширину и три в высоту. Смотрю на них, ожидая, когда они обретут смысл. Требуется некоторая перестановка, но в конце концов я понимаю, где соединяются линии и пятна.

И в конце концов, я понимаю, что это не надпись. Это картина. Картина с изображением птицы. Она огромная, на холсте — должно быть, нарисована на материале, который я купил для нее, так как ее отец отказался покупать принадлежности для рисования. И она прекрасна. Теперь, присмотревшись внимательнее, я вижу, что это не одна птица, как мне показалось вначале, а целых три, одна внутри другой, самая маленькая — всего лишь крошечный силуэт, сделанный тремя взмахами кисти. Это такая простая картина, определенно не самая сложная вещь, которую когда-либо рисовала Корали, но она прекрасна, потому что я знаю, что она изображает. Это я и она. И наш ребенок.

Вот как она собиралась мне сказать. Однажды, когда мы ссорились, она пришла ко мне домой и попросила проявить ее фотоаппарат. Я был упрямым мудаком и отказался. Так вот что она хотела мне показать. Присаживаюсь на корточки, глядя на фотографии, и мое сердце начинает колотиться. Я не привык чувствовать себя таким раздираемым, словно меня тянут и дергают в разных направлениях одновременно.

Злюсь на нее. Корали все испортила. Но ведь я тоже все испортил. Мы оба виноваты. Если бы этого не случилось, возможно, мы бы сделали что-то позже, причинили друг другу боль, сделали что-то глупое, что заставило бы нас мчаться друг от друга по разным траекториям полета. Я был так уверен в нас тогда, что никогда не думал, что это могло бы случиться, но кто знает.

Я так хотел, чтобы наши пути снова пересеклись, чтобы мы нашли друг друга и залечили раны последних двенадцати лет, но признание Корали все изменило. Вопрос в том, изменило ли это все настолько, чтобы заставить меня отказаться от женщины, которую люблю? Я не могу оторвать глаз от картины, которую Корали старательно снимала для меня, чтобы сказать, что она носит моего ребенка. Она была так напугана в тот момент, словно окаменела. Я слишком хорошо все помню. Но эта картина не несет в себе плохих новостей. Это просто и хрупко, но мне кажется, что это послание надежды. Конечно, сначала она нервничала из-за того, как я отреагирую, но она была полна надежд. То, как крошечная птичка в центре снимка убаюкана двумя другими — это любовь и защита.

На этой фотографии мы — семья. Мы трое были бы совершенно несовершенной семьей, такой полной счастья и радости. Было бы нелегко. Было бы трудно, но оно бы того стоило.

Осторожно собираю фотографии и складываю их одну на другую, вздыхая себе под нос. Я так зациклился на том, что Корали не смогла рассказать мне правду о том, как она потеряла ребенка, что не могу сосредоточиться на настоящем человеке, на которого должен злиться.

Малькольм.

Этот ублюдок так много отнял у своей дочери. Он отнял у нее детство, лишил наивности, а потом забрал нашего ребенка.

Ярость захлестывает меня, отравляя изнутри. Что за человек поднимет кулаки на ребенка? Особенно его собственного ребенка? Корали была высокой для своего возраста, но стройной и едва ли сильной. Во всяком случае, по сравнению с ним. Она была уязвима, а он злоупотреблял своей силой, использовал ее, чтобы контролировать и подчинить своей воле. Мерзкий старик без единой сострадательной косточки в теле.

Мне потребовалось много времени, чтобы достичь точки кипения, но теперь я в огне, задыхаюсь от ярости и едва могу дышать. И не могу успокоиться.

Если бы Малкольм Тейлор был еще жив, я бы сам его прикончил.

Беру стоп-лоток, наполненный проявочным раствором, и швыряю через всю комнату, крича, выплескивая свою ярость. Маленькая лампа на моем прикроватном столике опрокидывается и падает на пол, где керамическая подставка разбивается вдребезги. Проявитель бежит по стене моей спальни, пропитывая билеты в кино и вырванные корешки из галерейных выставок.

— Бл*дь!

Не могу с этим справиться. Я, бл*дь, просто не могу. Корали на другой стороне улицы, ей так же больно, как и мне. Она потеряла столько же, сколько и я. Даже больше. Она должна была испытать это на себе, должна была чувствовать, как кулаки отца снова и снова ударяются о ее тело. Она должна была пережить потерю, чувствуя, как это происходит внутри нее, чувствуя, как жизнь угасает и тускнеет, превращаясь в ничто. Я даже не могу понять, как это было ужасно для нее. А потом чувствовать ответственность? Винить себя за все эти годы?

Господи, она ни в чем не виновата. Она была гребаным ребенком, который никогда не должен был оказаться в таком положении. Да, мой гнев из-за того, что она не сказала мне правду, был неуместен. До сих пор это было трудно понять. Чувствую себя совершенно беспомощным. Я хотел бы что-то сделать, чтобы все исправить, но не могу. В каком-то смысле он победил. Покончил с собой, так что теперь я не могу освободить его от этой задачи.

Следующие несколько минут кажутся сюрреалистичными. Открываю дверь в свою спальню, намерено разрушая несколько оставшихся фотографий, которые проявлены только наполовину. Обнаруживаю, что целенаправленно иду на улицу и в гараж, роясь в пыльных старых коробках и пластиковых контейнерах с болтами и винтами, пока не нахожу полную канистру бензина в конце заполненного пространства. Затем подхожу к старому дому Корали и вбиваю кулак в стеклянное окошко входной двери, протягивая руку, чтобы открыть ее и войти внутрь.

Мой разум не зациклен на крайне незаконной природе того, что собираюсь сделать. На самом деле даже не думаю об этом. Я думаю только о задаче, которую должен выполнить в подвале.

Внутри дома все до странности чисто и аккуратно. Кажется, что он должен был быть похож на мой дом, пыльный и пустой, но на самом деле кажется, что Малькольм все еще живет здесь. Как будто в любой момент он мог бы сбежать вниз по лестнице, сжав кулаки, с яростью в глазах, готовый выбить из меня все дерьмо. Я провел в этом доме так мало времени, что он не сохранил для меня никаких воспоминаний. Иду по широкому коридору, заглядывая через открытые двери в темные, тихие комнаты за ними.

Мое тело покрывается мурашками, когда я останавливаюсь у двери в подвал и ставлю канистру у своих ног. Вздрагиваю, когда вижу засов с этой стороны двери. Щербатая и расколотая деревянная дверь, где кто-то пытался открыть ее с другой стороны. Это была Корали. Это была женщина, которую я люблю, пойманная в ловушку и напуганная, зная то, что происходит внутри нее.

Малкольм, вероятно, стоял точно там же, где сейчас стою я, наблюдая, как дверь выпирает из петель, и, вероятно, улыбался. Могу себе представить, как он это делает. В этом человеке не было сострадания. Ни души. Ни сердца. Ему было бы все равно, если бы он услышал, как его дочь плачет и умоляет его о помощи. Он бы подождал, пока она замолчит, проведя несколько часов без сознания, прежде чем отодвинуть железный засов и вынести ее из этого места.

Глаза щиплет от слез, когда я открываю дверь и спускаюсь вниз.

Там кромешная тьма. Я долго не могу найти выключатель, и в эти минуты слепоты, одиночества, неведения о том, что меня может ждать, мне кажется, что темнота — это живое существо, густое, как будто плывущее сквозь клей, и оно пытается проскользнуть мне в горло, змеей пробирается в ноздри, пытается задушить меня и заглушить мой голос.

Она чувствовала то же самое, когда была здесь одна? Неужели Корали лежала в темноте, чувствуя, что не может дышать?

В конце концов пробегаюсь пальцами стене рядом со мной и нахожу то, что ищу. Но не сразу нажимаю на выключатель. Задерживаюсь на секунду, чтобы сделать последний неглубокий вдох, чтобы попытаться понять, каково это было для нее. Без сомнения, это было бы ужасно.

Не знаю, чего ожидаю, включая свет. Может быть, набор цепей в углу, привинченных к стене, грязный матрас в углу, ржавые спирали пружин, торчащие из изъеденной молью ткани, царапины по всем стенам. Но это не так. Когда включаю свет, тело напрягается и готовится к худшему, но я вижу, что здесь ничего нет. Буквально ничего. Никаких верстаков, инструментов, морозильников. Ничего из того, что можно найти в обычном подвале. Стены — голый бетон. Пол — утрамбованная земля. Открытые балки, поддерживающие потолок и стены, сделаны из необработанного дерева, и они выглядят так, как будто их когда-то покрыли каким-то лаком. Помещение выглядит так, будто его никогда ни для чего не использовали, не говоря уже о тюрьме для семнадцатилетней девушки.

Мне приходиться покинуть подвал и вернуться в свой гараж, чтобы найти лопату. На деревянной ручке выгравировано: «Джо Кросс». Мне кажется странным использовать для этой цели мамино садовое оборудование, но у меня нет терпения искать что-то еще. Я спускаюсь по ступенькам соседнего подвала с сердцем где-то между горлом и желудком, голова кружится от гнева. Я принимаюсь за работу.

Корали никогда не говорила, где она похоронила тело.

В какой-то момент снимаю рубашку, мой торс скользкий от пота, и я продолжаю работать в течение долгого времени. Понятия не имею, как глубоко она могла копать. Понятия не имею, пыталась ли она скрыть это место от Малкольма. Все, что я знаю, это то, что я не покину это зловещее, ужасное гребаное место, пока не найду тело моего ребенка.

Когда я достигаю своей цели, уже за полночь. Я осторожно поднял более половины пола подвала, копая и затем заполняя ямы, пока, наконец, не наткнулся на небольшой грязно-белый кусок материала примерно в футе под поверхностью. Он сложен и изношен, такой потрепанный и старый, что почти разваливается у меня в руках, когда я поднимаю его с земли.

Он такой легкий. Может быть, этот свернутый сверток ткани — не то, что я ищу. Но Корали была всего на четвертом с половиной месяце беременности. Ребенок едва успел бы сформироваться. И уж, конечно, весил бы не так уж много. И по прошествии всего этого времени…

Я думаю о том, чтобы открыть ткань. Но это так чертовски жутко. Я просто не могу этого сделать. Мой ребенок, кем бы он ни был, уже очень давно находится в состоянии покоя. Было бы неправильно, если бы я нарушил этот покой. Это разобьет мне сердце. И кроме того, когда я осторожно переворачиваю сверток в руках, я вижу что-то отчетливое, что дает мне понять, что это то, что я ищу — выцветшие, грязные очертания Синей птицы.

Мне кажется, что кто-то держит меня за горло, не давая дышать. Я, бл*дь, не могу поверить, что это происходит. Это слишком сюрреалистично, слишком ужасно. Слишком больно. Опустившись на землю, я прижимаю к себе тонкий пучок волокон, держа его обеими руками, и всхлипываю. Я, бл*дь, рыдаю, пока мое горло не хрипнет, а глаза перестают видеть.

Корали

Остаюсь у Фрайдей. Это странно, но знание того, что Каллан находится через дорогу, дает мне некоторое утешение. Я провела слишком много времени здесь, в Порт-Ройале, пытаясь убежать от него, быть как можно дальше от него, но теперь, когда рассказала ему все, все изменилось. Я хочу быть с ним. Мне нужно быть с ним. Хочу, чтобы меня простили. Но в глубине души думаю, что уже слишком поздно.

За окном спальни темно, когда Фрайдей врывается в крошечную гостевую комнату в задней части дома и будит меня.

— Корали. Корали, дитя. Немедленно поднимайся и вылезай из постели.

Я моргаю, пытаясь понять, где нахожусь.

— Что? Сколько времени? Все в порядке?

Фрайдей всегда казалась здоровой, как лошадь, но на самом деле ей уже далеко за восемьдесят. И она действительно не любит принимать лекарства от диабета. На мгновение я впадаю в панику, думая, что с ней что-то не так.

Ее глаза выпучены, белки видны, когда она отчаянно трясет меня на кровати.

— Что я сказала, дитя? Вставай и вылезай из постели сию же секунду. Что-то происходит на другой стороне улицы. Что-то плохое.

Я сразу же перестаю беспокоиться о диабете Фрайдей и начинаю дико беспокоиться о Каллане в старом доме его матери, который мог каким-то образом пострадать. Есть все шансы, что он напился, бушевал внутри, упал с лестницы и сломал свою дурацкую шею. Вылезаю из кровати и несусь по коридору, ныряя вокруг внушительных размеров Фрайдей, пытаясь выбраться на улицу. На мне одна из ее огромных ночных рубашек. Как только я рывком открываю входную дверь и выбегаю на крыльцо, сильный порыв теплого ветра подхватывает ткань, заставляя ее вздыматься вокруг меня в море белого хлопка. Позади меня Фрайдей пыхтит и ворчит, неуклюже спускаясь по лестнице. Через дорогу, на другой стороне дороги, мой старый дом заживо пожирает огонь.

Высокие столбы дыма поднимаются вверх, сердитые и серые на фоне темно-синего ночного неба над головой. Красные, оранжевые и белые пальцы пламени лижут окна, стекла которых разбиты вдребезги, позволяя аду подниматься подобно жидкому свету, бросая вызов гравитации, поднимаясь к звездам.

— Черт возьми.

— Все как и должно быть, — соглашается Фрайдей, стоя рядом со мной. Волосы собраны в бигуди и плотно прижаты к голове. Огонь отбрасывает оранжевый отблеск на кожу, отражаясь в озерах ее глаз. — Похоже, ад не был удовлетворен его телом, — говорит она. — Он пришел и забрал дом твоего отца тоже.

Я делаю один единственный шаг на лужайку перед домом с открытым ртом, пытаясь понять, что же могло произойти, чтобы мой дом детства каким-то образом оказался в огне. А потом я вижу темный силуэт кого-то, стоящего перед этим местом, темную фигуру на фоне хаоса и света, и я точно знаю, что случилось.

Каллан.

Случился Каллан Кросс.

Я спотыкаюсь на потрескавшемся асфальте, мои ноги босые, ночная рубашка Фрайдей все еще колышется вокруг меня, как парус. Ворота с лязгом захлопываются за моей спиной, и я впервые за двенадцать лет ступаю во двор. Каллан слышит — его плечи слегка напрягаются от звенящего металлического эха, разносящегося по пустынной улице.

Но он не оборачивается. Каллан продолжает смотреть на огонь, не сводя глаз с открытой входной двери и порожденного им безумия.

— Это должно было случиться, — шепчет он. — Ты не сердишься, — он говорит это как утверждение, просто на случай, если я подумываю рассердиться на него.

Однако я не собираюсь этого делать. Я ошеломленно стою рядом с ним, глядя на происходящее разрушение здания, где я мучилась столько лет.

Это необузданно и прекрасно, дико и ошеломляюще одновременно.

Я не могу сдержать слез. Лицо Каллана испачкано сажей и его собственными слезами. Он похож на дикого зверя. Отдаленный. Потерянный. Боль распространяется по всему телу, сжигает меня от низа живота до сердца, горла, рук, ног, везде. У меня болит душа. Это одновременно и больно, и освобождает. Боже, я понятия не имела, насколько свободной могу себя чувствовать до этого момента.

Дом никогда не был проблемой. Это был лишь фон для насилия и издевательств. Но теперь, когда он горит, стонет и раскалывается, разваливается на части, балки и стены рушатся внутри, мне кажется, что я действительно и по-настоящему свободна. Понятия не имею, как это могло случиться, но это правда.

Я вздрагиваю, когда Каллан берет меня за руку. Когда я ковыляла сюда, ноги не работали должным образом, ум был охвачен изумлением, и мне в голову пришла мысль, что Каллан, возможно, поджег это место в качестве акта гнева по отношению ко мне. Как злой акт мести, поскольку выручка от продажи дома должна была перейти ко мне.

Но нет... я вижу, когда поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, что это не имеет ко мне никакого отношения. Дело в горе, в преодолении боли. В возвращении себе контроля.

— Я должна была это сделать, — шепчу я. — Нужно было сделать это давным-давно.

— Ты не могла, — говорит Каллан. Его рука слегка сжимает мою, а затем он притягивает меня ближе, чтобы обнять за плечи. — Ты выросла в насилии, но твоя душа не жаждет его, Синяя птица. Несмотря ни на что, ты все еще нежная внутри. Ты по-прежнему остаешься собой.

Как он может видеть меня такой? Как он может видеть во мне хоть что-то нежное? В этом нет никакого смысла. Я плачу сильнее, поворачиваясь, чтобы зарыться лицом в его пахнущую дымом рубашку. Я чувствую запах бензина на нем, химический запах катализатора цепляется за его одежду почти так же сильно, как я сейчас цепляюсь за него. Каллан снова и снова машинально проводит рукой по моим волосам, наблюдая, как горит дом.

— Мне нужно вернуться в Нью-Йорк завтра, — тихо говорит он.

— Ты уезжаешь?

Господи, надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы он уходил сейчас.

К счастью, Каллан отрицательно качает головой.

— Нет. Нет, я никуда не уеду, Синяя птица. Я останусь здесь, и мы все уладим. И когда уедем, то уедем вместе. По-другому и быть не может. Я этого не допущу.

На этот раз я не спорю с ним. Он прав — по-другому и быть не может. Теперь другого пути нет. Он и я, вместе. Навсегда.

Мы с Калланом стоим и смотрим на пламя. Через некоторое время начинает всходить солнце, и строение дома рушится. Никто из нас не звонит в экстренную службу. К тому времени, как появляются пожарные машины, мой старый дом сровнялся с землей, и все следы Малкольма Тейлора исчезли.

Корали

Прощание. Часть II.

Настоящее

Похороны проходят через три дня.

На мне одно из платьев моей матери — черное, которое собиралась надеть в тот вечер, когда Каллан пригласил меня на вечеринку. Помню, как-то раз я подумала, что больше не влезу в мамину одежду, и мне стало невыносимо грустно. Однако, когда стала женщиной, мое тело вытянулось, стало гибким и компактным, и когда я открыла коробки, которые Каллан, по его собственному признанию, заполучил, запугивая Эзру, все ее вещи идеально мне подошли.

День ясный и свежий. Удушливая влажность, которая держала Порт-Ройал в своей удушливой хватке, ослабла, и нежный, прохладный ветерок дразнит ветви огромного живого дуба, который возвышается над кладбищем при католической церкви Сент-Региса. Кажется, что ветер шепчет нам, когда мы собираемся у крошечной могилы, склонив головы, грустные, но в то же время испытывая облегчение.

Фрайдей, Тина и Шейн были единственными людьми, которых мы попросили присутствовать. Больше никто не имел значения. Единственный человек, которого я хотела бы видеть здесь, — это Джо. Каллану тоже грустно, что его матери сейчас нет с нами. Я могу прочитать это по его лицу. Но в каком-то смысле она здесь, с нами. Крошечная могила, которую мы приготовили для нашего сына, находится прямо над ее могилой. Я знаю, где бы она ни была, она присматривает за нашим ребенком так же, как присматривает за нами каждый день.

Священник Сэм был буквально находкой, когда мы сказали ему, что хотим сделать. Он не задавал вопросов, когда мы сказали, что у нас нет документов. Он не сказал ни слова, когда мы сказали, что он не может осмотреть тело.

Они с Калланом вышли на рассвете и вырыли яму на вершине могилы Джо, более мелкую, ближе к поверхности, но все еще рядом с ней. Со временем придет каменщик и выгравирует имя нашего сына на надгробии, но сейчас Каллан попросил меня нарисовать на полированном мраморе птиц. Их смоет дождем или они исчезнут от ветра и солнца, но сейчас это подходящая дань уважения.

Тина безудержно рыдает. Сэм стоит над узкой пастью земли у его ног, читая молитву. Каллан и я одно целое, его руки обвивают меня, моя голова покоится на его груди. Мы находим утешение друг в друге.

— Я знаю, что никто из вас не ходит в церковь, так что даже не пытайтесь притворяться, — говорит Сэм, озадаченно оглядывая нашу маленькую группу. — Но я человек Божий и верю в его бесконечную милость. Дети — один из самых возвышенных его даров. Есть много цитат, которые я мог бы прочитать прямо сейчас, некоторые из них имеют непосредственное отношение к кончине невинных, но я подумал, что этот конкретный отрывок Писания более подходящий. Это из Песни Песней Соломона. — Он тихо откашливается и продолжает приглушенным голосом: — «Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!»

Сэм поворачивается к нам и грустно улыбается.

— Каллан, Корали, вашего сына давным-давно отозвали, но он все еще с вами. Когда две души собираются вместе, чтобы создать жизнь, каждая из них посвящает небольшую часть себя своему ребенку. Как только это происходит, смерть не сможет разорвать узы между вами. Вам не нужно верить в Бога, чтобы поверить в это. Может быть, это и не та теория, которой обрадовалось бы мое начальство, но независимо от того, кто мы и кто нас создал, мы все — энергия. А энергия, связанная любовью, не может быть разорвана. Ни временем. Ни горем и болью. Даже не завесой смерти.

Каллан сжимает меня крепче, стоя неподвижно, как статуя, пока Сэм заканчивает свою проповедь. Он говорит красноречиво, мягко и заставляет Фрайдей повернуться и уйти, вытирая глаза уголком носового платка. В конце концов, он говорит:

— Мы передаем тебе дух этого ребенка, Господь. Мы вверяем его твоей заботе, чтобы ты мог охранять его в вечности. Да, Благослови его и храни всегда. Мы называем его..?

Сэм вопросительно смотрит на нас с Калланом. Мы оба отвечаем одновременно.

— Мы называем его Джозеф.

— Ну, и что теперь? — Шейн выпивает очередной шот виски и кривится. Тина протягивает ему еще одну порцию, что удивительно, но я думаю, что она сама хотела бы напиться. Но поскольку не может, то помогает своему мужу, вливая ему в горло крепкий алкоголь. Шейн указывает пальцем на Каллана, а затем нацеливает его на меня, как будто это наступательное оружие. — Лос-Анджелес? Или Нью-Йорк? И не говорите мне, что вы, ребята, не собираетесь разобраться с этим раз и навсегда и, наконец, быть вместе, потому что я буквально пырну вас ножом.

Через три стула от нас шериф Мейсон замирает с кружкой пива на полпути ко рту. Она поворачивается, чтобы посмотреть на Шейна, нахмурившись.

— Не в буквальном смысле, конечно, Аманда. Более образно, — говорит Шейн.

— Рада это слышать.

Когда он снова поворачивается к нам с третьим шотом в руке, на его лице появляется свирепая гримаса.

— Я сделаю это, — шипит он. — Я знаю отличное место, где можно спрятать труп. Ммм. Кстати говоря, означает ли это, что ты не останешься на похороны своего отца?

— Ни за что на свете, — говорит Каллан. — Утром она возвращается в Лос-Анджелес, а я — в Нью-Йорк. У нас обоих есть некоторые... дела, с которыми нужно разобраться. После этого мы переезжаем в Колорадо.

Шейн чуть не выплевывает виски.

— Чего?

— Это где-то посередине, Шейн. И мы оба будем ближе к Порт-Ройалу, так что хватит жаловаться.

Никогда не думала, что захочу быть ближе к Порт-Ройалу, но теперь, когда моего отца нет, ну, думаю, что это так. Здесь похоронена моя мама, и Джо, а теперь и Джозефа похоронили здесь по всем правилам. Мне кажется правильным, что мы можем время от времени возвращаться сюда и навещать их.

— Полагаю, вам обоим повезло, — говорит Тина. — Вы творческие люди. Вы можете работать в любой точке мира.

— Именно. — Я поднимаю свою порцию виски, и парни чокаются со мной бокалами. — И в Колорадо есть много всего, что можно нарисовать и сфотографировать.

Каллан украдкой улыбается мне. Он легонько целует меня, убирая с моего лица выбившуюся прядь волос, и нежно касается губами моей щеки.

Мое сердце так переполнено. Когда Эзра позвонил и сказал, что мне нужно вернуться сюда, для меня это было самой тяжелой вещью в мире. Я не думала, что справлюсь. Тьма, которая ассоциировалась у меня с этим местом, тьма, которая подпитывала моих демонов, угрожала затащить меня под землю раз и навсегда. Я и представить себе не могла, что, вернувшись сюда, смогу что-то исправить. Упокоить некоторых из этих демонов. Не настолько глупа, чтобы думать, что свободна от багажа, который таскала с собой с тех пор, как уехала двенадцать лет назад, но теперь… я не знаю. Теперь, так или иначе, этот багаж кажется более управляемым. Надеюсь, что в какой-то момент в будущем у меня возникнет ощущение, что тяжесть моего бремени станет едва заметной.

Каллан снова осыпает меня поцелуями.

— Пойдем со мной, — шепчет он. — Я хочу тебе кое-что подарить. — Думаю, что паника должно быть отразилась на моем лице. Он смеется. — Не волнуйся. Ничего страшного.

Стоя перед баром, Каллан достает из кармана что-то, от чего у меня щиплет глаза: это одноразовая камера, точно такая же, как те, что он давал мне, когда мы были детьми. Он выглядит паникующим, даже почти смущенным.

— Я думал о том, чтобы просто дать тебе цифровую камеру. Тебе было бы гораздо проще использовать ее. Но... не знаю. — Он пожимает одним плечом, протягивая камеру мне. — Я надеялся, что ты возобновишь наше маленькое состязание. Но на этот раз, к черту десять лет. Мы должны проявить эти фотографии через год. И мы должны сделать это вместе.

Он рассказал мне, как проявил мои фотографии и нашел мою картину с тремя птицами. В какой-то момент мы переберем оставшиеся камеры и проявим их все. На этих пленках хранятся бесчисленные истории, шутки и секреты. Было бы стыдно не вернуться к ним, даже если они вызывают болезненные воспоминания из прошлого.

Я беру у него одноразовый фотоаппарат и ухмыляюсь.

— Конечно. Думаю, это было бы забавно. С нетерпением жду этого.

Посмотрев вниз на корпус камеры, я вижу, что маленькое окошко, показывающее, сколько снимков было сделано, уже снова настроено на тридцать один, точно так же, как это было, когда Каллан подарил мне ту самую первую камеру на мой день рождения.

— Ты опять жульничал? — спрашиваю я, указывая на маленькую белую цифру сквозь пластик. — Это еще одно послание «Я люблю тебя»? Потому что если это так, то ты немного отстал от жизни, Каллан Кросс. Я поняла это давным-давно.

Каллан сдерживает улыбку, заключая меня в объятия. Мне приходится вытянуть шею, чтобы посмотреть на него, слегка прищурившись, как будто я ему не доверяю. Каллан, возможно, делает фантастическую работу, притворяясь, что он не хочет улыбаться, как идиот, прямо сейчас, но он не может скрыть то, что в его глазах.

— Дело не в этом, я обещаю, — говорит он.

— Ты собираешься сказать мне, что это?

Он медленно качает головой из стороны в сторону.

— Тебе придется быть со мной достаточно долго, чтобы это выяснить.

— Похоже на то.

Подношу камеру к своему лицу, делая огромный шаг назад, чтобы я могла сделать снимок. Он смеется, когда я фотографирую его, запрокинув голову и подставив горло объективу. В этот момент он выглядит идеально — каким-то умиротворенным, расслабленным. Как будто все наконец встало на свои места. И я полагаю, что это действительно так.

Каллан забирает у меня камеру и, сверкая зубами, перематывает пленку. Между тем, его глаза сверкают озорством и желанием. Мы не спали вместе с той ночи, когда он сжег дом Малкольма. Мы проводили вместе каждую свободную минуту, целуясь и обнимая друг друга, лаская и любя, но он не был внутри меня. Но сегодня вечером, могу сказать, что все изменится.

— Ты переживаешь по поводу встречи с Полом? — спрашивает Каллан. — Как думаешь, есть ли шанс, что ты снова войдешь в ту дверь, снова безумно влюбишься в него и забудешь обо мне?

— Ты прекрасно знаешь, что его зовут Бен. И нет, я не беспокоюсь о том, что увижу его. Мы уже много лет не подходим друг другу. И сейчас я гораздо сильнее, чем была, когда уезжала из Калифорнии. И я собираюсь собрать свои вещи и уехать оттуда, даже не оглядываясь. А как насчет тебя? Как ее там? Стиви? — Я показываю ему язык.

— Рей. А мы с Рей никогда не встречались. Мы были просто друзьями.

— С привилегиями.

Фотоаппарат возвращается в карман. Он делает шаг вперед, обхватывая мое лицо обеими руками.

— Но я никогда не видел ее, Корали. Никогда никого не видел, кроме тебя. В первый раз, когда мы заговорили, когда ты лежала под всеми этими книгами, распростертая на полу, я видел только тебя. Ты была всем. И остаешься всем. Мне потребовалось день или два, чтобы оправиться от боли, которую ты мне причинила, Синяя птица. Но когда заперся в своей спальне и проявил те фотографии, которые ты сделала, боли не осталось. Не осталось гнева. Только грусть из-за того, что нам пришлось пережить, и твердая решимость, что никому из нас не придется проходить через что-то подобное снова. Ты можешь пообещать мне это, Корали? Боже, пообещай, рассказывать мне все, несмотря ни на что.

Пытаюсь опустить голову, мои глаза горят, когда я пытаюсь сдержать слезы, но Каллан не позволяет мне отвести взгляд. Он наклоняется так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и вижу, как сильно он нуждается в том, чтобы я дала ему это обещание. Не потому, что он мне не доверяет. Не потому, что не честен со мной и все еще злится. Ему нужно, чтобы я пообещала ему это, потому что он любит меня, а когда мне больно, больно ему. Он должен знать, что я дам ему возможность спасти меня, даже если моя гордость не хочет этого.

Я киваю, с трудом сглатывая.

— Клянусь.

Каллан целует меня снова, и на этот раз это не нежные, мимолетные поцелуи, которыми он целовал меня в баре. Поцелуй глубокий и проникающий. Он притягивает меня к своему рту, наши губы крепко прижаты друг к другу, его руки в моих волосах, его дыхание теплое и тяжелое. Когда он отстраняется, то прижимается своим лбом к моему, нежно улыбаясь.

— Настоящее и будущее не могут изменить прошлое, — шепчет он. — Но с течением времени боль притупляется. Все, что нам нужно, это смотреть вперед и идти на свет. Позади нас может быть тьма, Синяя птица, но впереди нас ждет прекрасное будущее.

Корали

Колорадо.

Я редко вспоминаю о своем пребывании в Лос-Анджелесе. Теперь это кажется таким сюрреалистичным — представить, что провела там так долго, живя такой странной, приглушенной жизнью. Вернувшись в Порт-Ройал, сказала Тине, что предпочитаю работать одна в своей студии, не видя никого изо дня в день, и в то время я верила в это. Но все изменилось, когда мы с Калланом переехали в Колорадо. Дом, который купили, выходит окнами на реку Норт-Платт, на бесконечное море лесов и гор, и я начала устраивать семинары для художников. Люди приезжают со всей страны, чтобы остановиться в крошечных домиках, которые мы построили на нашей земле, и я учу их рисовать. Это гораздо полезнее, чем одинокое существование, которое вела раньше.

Каллану все еще приходится ездить на съемки, но в последнее время он все чаще бывает дома. И вообще перестал заниматься модной фотографией и работает исключительно для журналов о дикой природе, что ему, кажется, нравятся гораздо больше, чем студийные вещи.

Мы просыпаемся, гуляем, плывем, занимаемся любовью. Очень часто занимаемся любовью. То, что я снова с Калланом, похоже, разбудило во мне сексуальность. Я была ребенком, когда потеряла с ним девственность. Секс был таким новым и ошеломляющим. Я всегда боялась, что сделаю что-то не так, что не смогу удовлетворить его. Впрочем, это уже не проблема. И знаю, как свести его с ума, а он знает, как довести меня до крайности. Мы провели час за часом, исследуя тела друг друга, рассказывая друг другу, что нам нравится. За последние десять месяцев мы столько времени провели в постели, что, по идее, нам больше нечего было бы узнать друг о друге, и все же, когда он прикасается ко мне, все кажется новым, захватывающим.

Перебираю свои материалы, заново переживая последний раз, когда Каллан занимался со мной любовью, когда я слышу, как хлопает входная дверь внизу. Я подпрыгиваю, роняя пластиковый контейнер с кистями на пол, и они вываливаются из коробки, катясь по голым половицам.

— Синяя птица! — зовет меня Каллан. Я слышу громкий стук, а затем еще два удара, когда он сбрасывает ботинки. Это его привычка — стена перед входом покрыта потертостями и отметинами там, где он сбрасывает свои ботинки, и они ударяются о краску каждый раз, когда он приходит домой. — Синяя птица, ты где?

Я ухмыляюсь, выбегая из студии на лестничную площадку. Перегнувшись через перила, вижу, что он прислонился к косяку кухонной двери и смотрит на меня с огромной ухмылкой, приклеенной к его лицу.

— А вот и она, — говорит он. — Что делаешь, Синяя птица?

— Уборку. А что? Ты же не должен был вернуться до завтра.

Я сбегаю вниз по лестнице и обнимаю его за плечи, смеясь, когда Каллан целует мое лицо, щеки, лоб и виски.

— Прилетел более ранним рейсом. Хотел тебя видеть, — говорит он мне. — Я скучал по тебе. И знаю, что ты скучала по мне. От твоего вибратора, наверное, идет пар из-за чрезмерного использования.

— Эй! Так нахально. — Шлепаю его по руке, но он вроде как прав. Я так привыкла к регулярному, дважды в день, сексу с ним теперь, что обходиться без него в течение недели чертовски тяжело. — Почему ты мне не позвонил? Я могла бы приехать и встретить тебя в аэропорту.

— Потому что я хотел сделать тебе сюрприз. — Он целует меня в кончик носа. — Сегодня у нас годовщина.

На мгновение я впадаю в панику, гадая, как, черт возьми, я могла забыть, но потом понимаю, что он ошибается. Мы вместе всего десять месяцев. Прошло десять месяцев с тех пор, как умер мой отец. Десять месяцев с тех пор, как я порвала с Беном, а Каллан порвал с Рей. Десять месяцев чистого блаженства вместе.

— Боюсь, ты немного поторопился, — говорю я ему, прикусывая нижнюю губу.

Глаза Каллана сверкают самым опасным образом.

— Когда это я торопился, Синяя птица? — шепчет он.

Скользнув рукой под мою рубашку, он проводит пальцами вверх, пока они не касаются моего лифчика. Он щиплет мой сосок через тонкую ткань, заставляя меня дрожать.

— Мы вместе меньше года, — говорю я ему. — У нас есть еще девять недель до августа. Значит. Ты поторопился. — Но я с трудом могу сосредоточиться на том, что говорю. Его руки на мне очень отвлекают, особенно когда он обхватывает и ласкает мою грудь.

Каллан впивается в меня взглядом, жадно глядя на меня, пока я тяжело дышу.

— Сегодня наша десятимесячная годовщина, — говорит он, улыбаясь. — И боюсь, я не могу больше ждать, чтобы вручить тебе твой подарок. Но сначала... — Он притягивает меня к своему рту, прижимаясь губами к моим, его язык проносится мимо моих зубов, чтобы лизнуть и попробовать меня на вкус.

Кэл прижимает меня к себе, его сильные руки, одна на моей пояснице, другая обхватывает мою шею, когда он глубоко целует меня. Это очень страстный поцелуй, который заставляет меня задыхаться, волноваться и возбуждаться в равной степени. Каллан, в конце концов, перестает пытаться заставить меня кончить только своим ртом и делает шаг назад.

— Пойдем в отсек, — говорит он. — Я хочу тебе кое-что показать.

Отсек — так он называл свою постоянную темную комнату на втором этаже. Я выгибаю бровь, посылая ему озадаченный взгляд.

— В чем моя выгода?

— В том, чтобы я не уложил тебя на колени и не отшлепал за непослушание. Этого достаточно? — Похоже, он действительно думает об этом, и, судя по выражению его лица, это была бы отличная идея. Возможно, он даже хочет, чтобы я была непокорна.

— Тогда, наверное, мне лучше поторопиться, а?

Каллан шлепает меня по заднице, когда я поворачиваюсь и бегу вверх по лестнице. Он дает мне фору, а затем бросается за мной, грохоча вверх по лестнице. Бросаю взгляд через плечо, чтобы увидеть, догоняет ли он меня, и ловлю его почти падающим, когда он ударяется о верхнюю площадку и скользит по полу в носках. Я ничего не могу с собой поделать и хохочу. Каллан чертыхается.

— Ты заплатишь за это, Тейлор.

Крича, я несусь по коридору. Достигаю двери в отсек за две секунды до Каллана — достаточно долго, чтобы нырнуть в комнату и попытаться захлопнуть дверь перед ним, но недостаточно долго, чтобы добиться успеха. Он втискивает свое тело в щель, смеясь, как сумасшедший, когда я пытаюсь вытолкнуть его и закрыть дверь.

— Сдайся, и я позволю тебе остаться в трусиках, когда буду шлепать тебя, — говорит он.

— Никогда. — Я задыхаюсь, ребра болят от такого сильного смеха.

— Как хочешь. — Он изо всех сил толкает дверь, и я больше не могу его удерживать. Я отшатываюсь назад, и он крадется в комнату, глядя на меня из-под темных бровей, словно хищник на охоте за своей добычей. — Теперь у тебя неприятности, — говорит он.

Мне некуда идти. Я оглядываю комнату, ища путь к отступлению, но комната не большая и загромождена верстаком для проявки и цифровым печатным оборудованием. Было время, когда я бы с ума сошла в такой ситуации. Если бы Бен попытался преследовать меня, угрожая поркой, я бы потеряла сознание. И, наверное, зарезала бы его кухонным ножом. Но с Калланом все по-другому. Я доверяю ему безоговорочно. Он никогда не причинит мне вреда. Никогда не сделает ничего, что могло бы подвергнуть меня опасности.

Кэл делает шаг вперед, поднимая руки, выглядя так, будто сдается, но я вижу злой блеск в его глазах и знаю, что это не так.

— Просто сдайся, Синяя птица. Я сделаю это приятным, клянусь.

Я знаю, что он говорит правду, это действительно будет приятно, но есть что-то такое волнующее в том, что он пришел за мной вот так. Сдаваться было бы совсем не весело. Прячусь за его верстак, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Тебе придется поймать меня, — говорю я, пожимая плечами.

— Ладно. Ты сама напросилась.

Ожидаю, что он подойдет ко мне слева, так что я уже иду в противоположную сторону, но Каллан кладет руки на стол между нами и перепрыгивает через него, оказываясь прямо передо мной. Он хватает меня, обнимает, и я понимаю, что все кончено. Попалась. Борюсь еще секунду, не в силах дышать, смеясь слишком сильно и умоляя его отпустить меня.

Каллан кусает меня за шею, и из его горла вырывается низкое рычание.

— Никакого помилования, Синяя птица. Трусики долой, отшлепаю тебя по идеальной маленькой попке, пока она не станет розовой.

Я кричу, пытаясь вырваться, но мужчина держит меня, как в тисках.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Отпусти меня. У меня много работы. Мне нужно пройтись по магазинам. Я еще не побрила ноги.

— Какое отношение все это имеет к тому, что я собираюсь сделать с тобой? — Он снова кусает меня в шею, посылая электрический разряд вниз по моим рукам и ногам.

— Каллан, не смей! — ахаю я.

Я все еще не перестаю смеяться. Все еще не могу нормально дышать. Он ухмыляется, как сам дьявол, когда целует меня. Снова пытаюсь вырваться, но его рот горяч и требователен, и сопротивляться невозможно. Я безвольно падаю в его объятия, освобождая себя, позволяя ему взять верх. Вскоре теряюсь в поцелуе, теряюсь в нем, когда он ослабляет хватку и начинает гладить руками вверх и вниз по моему телу.

— Черт, я так скучал по тебе, — шепчет он.

— Я тоже по тебе скучала.

Каллан быстро снимает с меня одежду. После всех этих погонь и притворства, я слишком хочу, чтобы его руки касались моей обнаженной кожи. Он пинком захлопывает дверь и включает красный свет. Каллан быстро раздевается, и я чувствую свое бешено колотящееся сердце, когда он снимает рубашку, а затем носки, джинсы и боксеры. Наши тела купаются в красном свете, мы оба — этюд света и тени. Каллан садится на барный стул, который держит под верстаком, и похлопывает себя по колену.

— Давай. Лучше покончить с этим. — Он выглядит таким зловещим в этом свете, ухмыляясь так, словно хочет съесть меня.

Мои соски затвердели, ноют, и я уже вся мокрая, возбужденная одной лишь мыслью о том, что сейчас произойдет.

— Ты бы лучше вел себя прилично, — говорю я ему.

— Посмотрю, что можно сделать.

Я склоняюсь над его коленями, чувствуя возбуждение. Я хочу его так чертовски сильно. Мое тело теперь так настроено на него, так привыкло к нему. Хочу, чтобы он был внутри меня. Нуждаюсь в нем внутри себя. Я знаю, что скоро получу то, что хочу, но сначала Каллан, кажется, намеревается добиться своего.

В первый раз, когда его рука опускается на мой зад, я вскрикиваю, не ожидая острой боли. Это больно, но в то же время до смешного приятно.

— Ш-ш-ш. Еще? — спрашивает Каллан. Он дает мне возможность отказаться, но знает, что я этого не сделаю.

— Еще.

— Ммм. Хорошо.

Его рука снова опускается на мой зад, на этот раз еще сильнее. Мне приходится прикусить губу, чтобы не закричать. Подо мной член Каллана, прижимающейся к моей груди, становится все тверже и тверже с каждой секундой. После четвертого удара я могу сказать, что он теряет силу воли. Он хочет тр*хнуть меня так же сильно, как я в этом нуждаюсь.

— Хочешь, чтобы я тебя тр*хнул, Синяя птица? — шепчет он, накручивая мои волосы на свой сжатый кулак. Он тянет, достаточно сильно, чтобы моя голова откинулась назад, и мне приходится смотреть на него.

— Да. Боже, пожалуйста, Каллан.

— Ты такая хорошая девочка, что так вежливо просишь. — Он обвивает рукой мою талию, поднимая меня со своих колен. Мои ноги не касаются пола. Усадив меня на свой верстак, он раздвигает мои ноги и пригибается, нежно вылизывая мою киску. Каллан стонет, когда его язык в первый раз касается меня, оказывая властное давление на мой клитор. — Черт, ты восхитительна на вкус, Синяя птица. Я хочу съесть тебя.

И он это делает. Он лижет, сосет и дразнит, заставляя мое тело дрожать и пульсировать, заставляя меня разваливаться на части. Он знает, когда я собираюсь кончить. И когда я начинаю падать через край, он толкает свои пальцы внутрь меня, и мне кажется, что в моей голове взрывается фейерверк.

— А! Черт, Каллан. Дерьмо. Черт!

— Давай, Корали. Кончи для меня. Дай мне попробовать. — Каллан погружает свои пальцы внутрь меня, пальцы его свободной руки впиваются в мое бедро, когда он удерживает меня и прижимает к месту.

Я задыхающаяся, потрясенная и потерянная. Каллан целует внутреннюю сторону моих бедер, нашептывая мне нежные, красивые вещи, когда спускаюсь с высоты. Я все еще в эйфории, когда он толкается в меня.

— Я заставлю тебя кончить снова, Корали. Готова? Будешь выкрикивать мое гребаное имя? — Он такой большой внутри меня, такой чертовски твердый.

Я не могу говорить, поэтому просто киваю, готовясь к тому, что он сделает, как обещал.

Это не займет много времени. Я все еще так чувствительна от его рта. Его присутствие внутри меня интенсивно — дрожу, с трудом могу контролировать свое собственное тело, пока Каллан тр*хает меня. Он не сдерживается. Я откидываюсь на верстаке, и он обхватывает ладонями мои груди, облизывая и покусывая мои соски, покачивая бедрами, входя в меня, все сильнее и сильнее с каждым разом. И снова чувствую приближение оргазма. Обвиваю ногами его талию, притягивая к себе, прижимаясь бедрами к его бедрам, и самые восхитительные стрелы удовольствия рикошетом пронзают меня, когда я начинаю кончать.

— Вот дерьмо. Черт, я сейчас кончу, Каллан. Не останавливайся. Пожалуйста, только не останавливайся.

Он напрягается. Я могу сказать, что он хочет отстраниться, расслабиться, затянуть это еще немного, но я не могу этого вынести. Мне нужно почувствовать, как он входит в меня. Мне нужно услышать, как он теряет рассудок, так же, как я теряю свой.

— Я дам тебе то, что ты хочешь, — рычит он.

Каллан начинает жестко тр*хать меня. Вонзается снова и снова, пока я не теряюсь, погружаясь в волны удовольствия. Каллан тонет вместе со мной, дышит вместе со мной, кричит вместе со мной. Мы цепляемся друг за друга, кончаем, потерявшись в этом моменте.

Я никогда не думала, что у меня будет это. Никогда не думала, что у меня будет такое с кем-то. Тот факт, что я могу поделиться этим с ним, просто поразителен. Между нами так много любви. Еще есть глубокий колодец боли, но никто из нас больше не черпает из него. Она объединяет нас, сближает. Мы определяемся нашей радостью и нашим счастьем, а не темнотой.

Когда мы переводим дыхание, пальцы нежно скользят по обнаженной коже друг друга, дразня и лаская, я знаю, что этот момент идеален. Никогда никого не буду любить больше, чем Каллана. Я никогда не буду такой счастливой и цельной, как сейчас.

Каллан лениво целует меня в ключицу, его голова покоится на моей груди.

— Ты готова к сюрпризу? — спрашивает он.

— Да, пожалуйста. Это было бы чудесно.

Каллан выходит из меня, улыбаясь и целуя мой левый сосок, а затем правый.

— Отлично. Оставайся здесь. Я буду с через минуту.

Он остается голым, когда направляется к другой стороне комнаты и берет одноразовую камеру с одной из полок на стене. Он ухмыляется, когда поднимает ее, чтобы я увидела.

— Узнаешь?

— Конечно. — Это камера, которую он дал мне возле бара в Порт-Ройале. В последующие недели я заполняла камеру снимками поездки в Колорадо, птицами, влюбленными парами и фотографиями Каллана. — Пора? — спрашиваю я.

Он кивает. Смотрю, как он разбирает камеру и проявляет пленку. Это долгий процесс, но я с удовольствием наблюдаю, как он работает. Каллан прекрасен. Никогда не устану смотреть, как мой мужчина это делает, особенно когда он голый, и я могу смотреть на его упругую задницу. В конце концов он начинает развешивать фотографии. Каллан смотрит на первую фотографию, повернутую ко мне тыльной стороной, и я начинаю нервничать. Понятия не имею, что это за снимок, но, очевидно, это тот, который он сделал, прежде чем передать камеру мне. Каллан стоит там, улыбаясь мне, изучая меня, ничего не говоря, пока фотография сохнет. Когда все готово, он отстегивает ее от веревки и прижимает к груди.

— Сядь со мной, Синяя птица.

Он садится на край барного стула, все еще голый. Встаю со скамейки и иду к нему, мое сердце слегка подпрыгивает. Понятия не имею, почему я вдруг так нервничаю. Может быть, это потому, что Каллан нервничает, что для него ненормально. Он всегда такой уверенный в себе. Нерешительный взгляд в его глазах заставляет меня чувствовать себя неловко.

Я сажусь к нему на колени и обвиваю руками его шею, чтобы он мог прижать меня к себе.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, — шепчет он.

— Знаю.

— И ты знаешь, что я сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Что всегда буду заботиться о тебе и защищать?

— Знаю.

— Хорошо. — Он делает глубокий вдох и переворачивает фотографию. На фотографии, которую он протягивает мне, запечатлена закрытая шкатулка для драгоценностей. — Я хотел проявить ее на нашей месячной годовщине, Синяя птица. И каждый месяц после этого. В конце концов, я больше не могу ждать.

Я смотрю на фотографию, гадая, действительно ли это то, о чем я думаю. Я слишком хорошо знаю, что это такое, но мой мозг, кажется, не обрабатывает информацию.

— Ты серьезно? — шепчу я.

Каллан медленно кивает.

— Я потерял тебя на двенадцать лет, Корали. И больше никогда не хочу быть без тебя. Я хочу быть твоим мужем. Хочу заботиться о тебе и строить с тобой семью. Хочу подарить тебе самую совершенную жизнь. — Он осторожно берет фотографию из моих рук и роняет ее на пол. Поднимает меня и несет к ряду ящиков на другой стороне комнаты, где открывает верхний ящик и достает точно такую же маленькую бархатную коробочку, которую он только что показал мне на фотографии. На секунду он выглядит обеспокоенным, как будто ему не терпится отдать ее.

— Я люблю тебя, Корали. Что скажешь? Ты выйдешь за меня замуж?

Ему даже не нужно открывать эту коробочку. Он мог бы спросить, даже не имея кольца, и я бы сказала ему то же самое. Чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

— Да. Да, конечно же, я выйду за тебя, глупый мальчишка.

Мне вдруг снова пятнадцать лет. Сижу на полу библиотеки где-то очень далеко, и мальчик смотрит на меня так, словно я самое загадочное существо, которое он когда-либо видел. Я теряю с ним девственность. Говорю ему, что люблю его. Говорю, что беременна. Говорю ему, что ухожу от него. Он говорит, что больше никогда меня не отпустит. Говорит мне, что теперь все всегда будет идеально. Он доказывает мне, что это правда. Я представляю себе перспективу того, что будет дальше. Дети, которые у нас будут. Дороги, по которым нам еще предстоит пройти. Приключения, которые мы разделим.

Слезы наворачиваются на глаза, когда Каллан Кросс целует меня, и чувствую головокружение, невесомость, как будто парю. Как будто я птица.

Это наша жизнь!

***КОНЕЦ***