Серия «Спецназ КГБ»

1947 год. Советский Союз восстанавливает силы после самой страшной войны в истории человечества. Этот период позже назовут “сталинским экономическим чудом”. Заново отстраивались разрушенные города, цены на продукты становились ниже. За год до этого вышло постановление Совмина “О повышении заработной платы и строительстве жилищ для рабочих и инженерно-технических работников предприятий и строек, расположенных на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке”. Этот документ позволял брать квартиры в ипотеку на 12 лет всего лишь под один процент. Сегодня это выглядит откровенно фантастично. У людей появляется надежда на нормальную, счастливую жизнь, а у КГБ — масса новых задач, главная из которых состояла в защите границ СССР.

В том же 47-м начался индо-пакистанский конфликт, который стал причиной многих индо-пактистанских войн и явился одной из самых драматичных страниц в истории Индии ХХ столетия. За 24 часа великое многонациональное государство, как древняя Троя, пало, поделившись на две части — Индию и Пакистан. Началась миграция населения, ставшая настоящим кровавым хаосом. На протяжении нескольких столетий Бхарат — так еще называли Индию — являлась колонией Британии. Уникальность этого государства заключалась в том, что на его территории проживало множество народов, исповедующих разные религии и имеющих свою культуру. Индуисты, мусульмане, сикхи, христиане сосуществовали в мире, не наступая друг другу “на ноги”. Но двадцатый, полыхающий войнами и революциями век внес свои коррективы в этот мир. Первые конфликты начались между индуистами и мусульманами, которые уступали им по численности. Лидер мусульманской лиги Али Джинна понимал, что в новой, независимой Индии мусульмане будут политическими и культурными изгоями.

Представитель Соединенного Королевства Джулиан Монтегю, назначенный Верховным комиссаром, должен был разработать границы новых государств. Раздел проводили в спешке, не считаясь с тем, что в итоге получат живущие здесь люди. Что в итоге? Бывшие добрые соседи вдруг стали заклятыми врагами, семьи разрывали родственные узы из-за религиозных убеждений и разности в менталитете. Яблоком раздора явился Кашмир, которым на тот момент правил индуист, махараджа Хари Сингх. Против его правления вспыхнуло восстание, вслед за которым с территории Пакистана в княжество вошли ополченцы из племен афридиев, юсуфзаев и асудов. Территория Кашмира была занята, так появилось суверенное образование — Свободный Кашмир, которое вошло в состав Пакистана. “Ответка” прилетела сразу: Хари Сингх, в свою очередь, заявил, что Кашмир присоединяется к Индии, и попросил военной поддержки правительства Бхарата. Раздел Индии заложил фундамент для множества проблем, которые сохранились на десятилетия.

Разумеется, такой гигант, как Советский Союз, не мог оставаться в стороне от этих конфликтов, и в конце 50-х годов он забрал под свою защиту Индию, а Пакистан примкнул к “западным” военно-политическим блокам СЕНТО и СЕАТО.

В августе 1979 года группу Иваницкого отправили на очередное задание — в Пакистан. Но уже через две недели спецподразделение перестало выходить на связь. Люди пропали. Будто и не было никогда славной десятки тренированных, опытных, обстрелянных бойцов, побывавших до этого в самых сложных передрягах.

Пакистанское правительство приняло решение построить крупный завод по производству танков. За основу решено было взять китайскую версию танка Тип–59, которая, в свою очередь, являлась копией знаменитого Т–54. Пакистанские разработчики решили создать новые смертоносные машины со сваренной башней и двигателем от Leopard 1 мощностью 1200 лошадиных сил. Основным орудием должна была стать 125-мм гладкоствольная пушка, копия советской 2А46, но со значительными улучшениями. Индия на тот момент уже закупала танки у СССР и знала, что в Пакистане планируется строительство завода. Разумеется, субсидировала создание предприятия западная сторона.

Индией в то время правил Нилам Санджива Редди, занявший пост президента в 1977 году. Он начинал как один из лидеров национального движения, в начале 30-х годов вступил в партию ИНК — Индийский национальный конгресс, некоторое время был ее руководителем. Принимал активное участие в кампании гражданского неповиновения. Редди являлся серьезным противником Индиры Ганди, которая в 1969 году сделала все, чтобы Санджива не стал президентом, призвав однопартийцев “голосовать по совести”. И у нее это получилось, тогда Редди не прошел во власть, однако в 1977 году он смог набрать необходимое количество голосов на выборах и получил доступ к управлению страной.

Редди обратился к советскому руководству с просьбой о помощи, и, таким образом, группа Иваницкого отправилась в опасную командировку. В ее задачу входило уничтожение почти построенного танкового завода. Все было продумано и выверено до мелочей.

Но группа бесследно исчезла.

Советская резидентура, пытаясь разузнать, что случилось с Иваницким и его бойцами, сбилась с ног, но на след исчезнувшей спецгруппы так и не вышла. Подключился российский дипломатический корпус в Пакистане, но и он не смог получить хоть какой-нибудь стоящей информации об исчезнувших бойцах.

Миновал почти год, как исчез Иваницкий со своими людьми, но никаких известий о них так и не было. Десятерых бойцов спецназа и их командира внесли в скорбные списки пропавших без вести. А по сути, стали считать погибшими.

И вдруг случилось неожиданное: появилась надежда на то, что группа Иваницкого, возможно, и не погибла или погибла не в полном составе. Надежда появилась в результате информации, добытой советской резидентурой в Пакистане. Собственно, это была не полноценная информация, которой можно было бы безоглядно верить, а больше слухи. Но все же… Ведь до сей поры об Иваницком и его товарищах не было даже слухов.

А взялись они из агентурного донесения, которое получил советский разведчик с литературным псевдонимом Алексей Толстой. Агент обладал широкой агентурной сетью среди местных жителей. Одним из таких агентов был некий субъект неопределенных лет и таких же неопределенных занятий — Саанп. Такое труднопроизносимое и непривычное для русского уха имя в переводе с урду звучало как “змея”. Тип этот был мутный, но вместе с тем пронырливый. За те деньги, которые платил ему Толстой, он, случалось, добывал весьма ценные сведения. Откуда и каким образом, разведчик не знал, поскольку Саанп предпочитал не рассказывать о средствах, которые он использовал для достижения своих целей. К слову сказать, он и был чем-то похож на змею, этот самый Саанп: отчасти внешностью, но больше всего повадками. Но агентом он был ценным, и Толстой это ценил.

Эта встреча проходила в харчевне на одном из исламабадских рынков — шумной, многолюдной и разноязыкой, без особых претензий на изыски. Здесь все кричали, и, казалось, никто никого не слушал. Говорить на секретные темы в таком месте было удобно. Никто на тебя не обращает внимания, тем более Толстой был одет, как одеваются местные, да и внешне напоминал местного жителя.

— Ну и что ты мне скажешь? — спросил Толстой у агента. — Что слышно в Исламабаде? А в Пакистане в целом?

Разговор шел на языке урду, хотя мог идти и на английском: и Толстой, и Саанп оба знали эти языки. Но говорить в присутственных местах по-английски было довольно-таки опасно. Еще свежа была в памяти народной эпоха английского владычества, и помнил еще народ все то горе, которое она причинила. Сгоряча могли и побить, если бы кто-то обратил на это внимание.

— На этот раз я тебе не скажу ничего, — почти не разжимая губ (такова у него была манера разговаривать) произнес Саанп. — Так, всякие мелочи. Слухи…

— Иногда слухи бывают важными, — заметил Толстой. — Тебе ли этого не знать?

— Знаю, — ответил Саанп. — Но это, кажется, не тот случай. Да и недостоверные они. Я их слышал вчера на базаре. А на базаре, сам знаешь, болтают всякое. Даже о конце света, который должен наступить ровно через три недели.

— И что, ты будешь сейчас рассказывать мне о конце света? — усмехнулся Толстой.

— Нет, — продолжил агент. — Я хочу рассказать о другом. О восстании…

— О каком еще восстании? — насторожился Толстой. — Кто восстал на этот раз? Против кого? Где?

— Говорят, что в пустыне Тар, — сказал Саанп. — Слышал о такой?

Разумеется, Толстой слышал о пустыне Тар. Он прекрасно знал географию Пакистана, как и полагалось опытному разведчику. Пустыня Тар находилась на востоке страны. Большая ее часть принадлежала Индии, остальное — Пакистану. Суровое и малолюдное это было место, как и полагается настоящей пустыне. И тем более было удивительно, что там кто-то против кого-то восстал.

— Слышал я о такой пустыне, — сказал Толстой. — Имею представление. Ну и что там случилось? Что говорит народ? И откуда он знает об этом? Где Исламабад, а где пустыня Тар? Далековато будет…

— Может, ветром принесло? — ухмыльнулся Саанп. — Или перелетные птицы сообщили. Народ — он всегда все знает.

— Убедил, — сказал Толстой. — Так что все-таки говорит народ?

— Народ говорит, что в пустыне Тар имеется какая-то тюрьма. Специальная тюрьма, где содержатся какие-то особенные преступники. Говорят, это страшное место… Чем оно страшное и почему, я от народа не услышал. Но, говорят, попасть туда можно запросто, а вот выбраться — никак. Это путь в один конец. Что-то вроде того света. Туда тоже можно попасть в любую минуту, а кто видел тех, кто оттуда вернулся? Вот так и тюрьма в пустыне Тар…

— И все-таки там восстали? — уточнил Толстой.

— Так говорят люди на базаре, — ответил Саанп. — А если говорят, значит, неспроста. Значит, это было громкое восстание. Такое громкое, что слухи о нем докатились до Исламабада.

— Расскажи обо всем подробнее, — попросил Толстой. — Не упуская ни одной мелочи.

— Да и рассказывать-то почти нечего, — сказал Саанп и повертел головой. — Говорят, кто-то попытался из той тюрьмы сбежать, но вроде как неудачно. Не знаю почему. Те самые беглецы разоружили тюремную охрану, запаслись оружием и заперлись в тюремной башне. Да так надежно, что никто не может их оттуда выкурить вот уже неделю. Хотя и солдат туда нагнали едва ли не целую армию. Да еще, говорят, на помощь солдатам прибыли какие-то иноземцы. То ли американцы, то ли англичане. Говорят, что это не простые иноземцы, а какие-то особенные…

— Что значит “особенные”? — спросил Толстой.

— Народ говорит, что они умеют даже бегать по стенам, — с иронией произнес Саанп. — И чуть ли не по потолку. Вот такие это люди. А все равно выкурить повстанцев из башни не могут.

— Угу… — в задумчивости кивнул Толстой. — По стенам и даже по потолку… А все равно выкурить не могут…

— Так говорит народ на базаре, — повторил Саанп.

— А что говорит народ о самих повстанцах?

— Разное говорят, — сказал Саанп, — но ничего конкретного. Правда, краем уха я слышал, будто кто-то называл тех повстанцев “холодными людьми”.

– “Холодными”? Что это значит?

— Так у нас называют тех, кто проживает в холодных краях. Например, в горах. Или на севере. Ну или тех, кто там родился. Холодные люди. Люди из снега и льда.

— Вот как? Значит, холодные люди… Которые родились на севере… Ну а сам-то ты что думаешь по этому поводу?

— На пустом месте слухи не рождаются, — рассудительным тоном произнес Саанп. — У каждого слуха есть источник. Думаю, в пустыне Тар и впрямь случилось что-то этакое. Кто-то попытался вырваться с того света. Из ада. И похоже, до сих пор пытается. Да только что толку. Все равно их погубят в этой башне. А может, уже погубили… Пустыня Тар от нас далеко, и слухи оттуда идут долго. Очень может быть, что все, о чем судачит народ, случилось неделю назад. А может, и две. А вот что там сейчас, в той тюрьме, — кто может знать?

Толстой был опытным разведчиком, поэтому к тому, что ему рассказал Саанп, отнесся исключительно серьезно. Расставшись со своим осведомителем, он принялся думать. Ну а где размышления — там и выводы.

Итак, в пустыне Тар, которая находится на востоке Пакистана, на самом его краю, имеется некая тюрьма. Толстой об этом уже слышал, но не придал значения, а просто зафиксировал этот факт в цепкой памяти разведчика. Слышал он также и о том, что в той тюрьме находятся какие-то особые преступники. Враги режима, враги государства. В общем, что-то в этом роде.

Исходя из элементарной логики, так оно и должно быть. В каждом государстве имеются специальные тюрьмы, в которых содержатся те, кого это государство считает своими врагами. Обычно такие тюрьмы расположены в отдаленных, труднодоступных, суровых местах. Пустыня — как раз и есть такое место. И стало быть, народная молва, распространяющаяся по базарам Исламабада, имеет под собой основу. Саанп прав: на пустом месте слухи не рождаются — это дело абсолютно невозможное.

Возникает вопрос: кто там содержится? Саанп рассказал, что в той тюрьме заключенные устроили бунт. То есть вначале они попытались из тюрьмы сбежать, но по какой-то причине это у них не получилось. Тогда они разоружили охрану, запаслись оружием и, по всей видимости, провиантом и водой, потому что без еды и воды долго не повоюешь, особенно в пустыне, и заперлись в какой-то башне. Что это за башня, откуда ей взяться в тюрьме, расположенной в пустыне? Разве что в Мирпуре…

Толстой слышал про это гиблое место. Из этого заведения можно было вообще никогда не выйти живым. На узников сразу же надевают кандалы с цепью и пристегивают к стене, как собак. В случае сопротивления или малейшего возмущения надевают еще и обруч на голову, а в зубы засовывают уздечку. Так приходится ходить до тех пор, пока охранники не сжалятся или не выпишут сотню палок для профилактики, а потом снимут оковы.

Кормят лепешками из травы и гнилой водой, иногда, в качестве поощрения, дают кашу. Эта тюрьма настолько изолирована от остальной цивилизации, что все заключенные, которым удалось сбежать, погибли, пытаясь пересечь пустыню. Объект неприступен до такой степени, что его часто сравнивают с американским центром содержания под стражей Гуантанамо на Кубе. Рядом нет никакого жилья, так что помочь в случае побега некому. И если в сибирской тайге можно собрать ягоды, грибы, а при наличии ножа и поохотиться, набрести на охотничью избушку, то в пустыне, кроме изнурящей жары, скорпионов и змей, нет ничего. Нужно пройти по песку несколько сотен километров без доступа к воде, чтобы добраться до города. По этой причине все заключенные, пытающиеся сбежать из этой тюрьмы, умирают по дороге.

Вот только откуда там башня и что это за строение?

Эти бунтари заперлись и воюют. И, судя по всему, успешно. Настолько успешно, что с ними пока не может справиться ни тюремная охрана, ни прибывшие ей на помощь то ли английские, то ли американские солдаты. Спецназовцы, должно быть, потому что это их прямая задача — усмирять всевозможные тюремные бунты. Это они умеют, этому они обучены. Но ведь и это еще не все! Саанп сказал, что тех повстанцев народная молва называет “холодными людьми” — так в здешних краях именуют тех, кто проживает либо высоко в горах, где, как известно, холоднее, чем на равнине, либо в далеких северных странах.

Значит, “холодные люди»… Над этим образным и отчасти поэтическим выражением следует поразмышлять с особой тщательностью. В этом выражении явно таится какой-то особый смысл. Откуда в далекой южной пустыне взяться таким людям? Допустим, это жители окрестных гор. Может ли быть такое? Вполне. Но может быть и другое. Например, эти тюремные повстанцы — жители какой-нибудь северной страны. Но какой именно и откуда они здесь взялись? И как угодили в страшную тюрьму посреди азиатской пустыни?

Далее. Эти люди угодили в здешнюю тюрьму. И не в обычную тюрьму, а в такую, где сдержатся наиболее опасные, с точки зрения властей, преступники. Политические преступники, иначе говоря. Пускай это будет второй факт.

Теперь факт третий, и уже не предположительный, а, можно сказать, вполне реальный. Эти люди, судя по всему, умеют воевать, причем в самых неподходящих для этого условиях. Затерянная в пустынных песках тюрьма как раз и есть такие условия. Спрашивается: откуда они могли прибыть? А что, если из Советского Союза? А почему бы и нет? Тем более в Пакистане есть немало советских граждан, и Толстому это прекрасно известно. Тут и строители, и ученые, и военные… Конечно, это не простые военные, а замаскированные, например, спецназовцы.

Стоп! Спецназовцы! Ведь, если разобраться, даже исходя из тех скудных сведений, которые предоставил Толстому Саанп, те гипотетические и полумифические повстанцы в пустынной тюрьме напоминают своими действиями именно профессионалов. Да-да, так и есть! В их действиях угадывается спецназовский почерк. Конечно, если не считать неудавшегося побега. Но опять же, мало ли какие причины побудили этих людей прервать побег и запереться в башне.

Итак, предположим, что это и впрямь бойцы спецназа. А отсюда вопрос: чей это спецназ? Откуда он там взялся? Для чего? И как угодил в далекую тюрьму в пустыне?

А что, если это советские спецназовцы? Почти год назад в Пакистане бесследно исчезла группа спецназа КГБ, командиром которой был Кирилл Иваницкий. Толстой это прекрасно знал, ведь именно он пытался выяснить, что стало с группой и куда она подевалась. Он, образно выражаясь, перерыл едва ли не все пакистанские пески, чтобы напасть на след исчезнувшей группы, но так и не напал. Она бесследно исчезла, будто и впрямь провалилась сквозь землю.

А что, если эти “холодные люди” и есть исчезнувшая группа Иваницкого? Во всяком случае, это надо проверить. Причем в самом ускоренном темпе. Потому что понятно: кем бы повстанцы ни были, они обречены. Долго держаться против превосходящих сил противника ребята все равно не смогут. Закончится у них еда и вода, боеприпасы — и что тогда?

Надо принять самые экстренные меры. Но сначала посоветоваться с резидентом, тот свяжется с центром, а уж затем будут предприниматься какие-либо действия. О том, какие это должны быть действия, Толстой пока не имел представления. Это будет решать не он. Его дело — срочно обо всем доложить в вышестоящую инстанцию.

Народ на исламабадских базарах не ошибся: тайная тюрьма в пустыне Тар и в самом деле существовала. Она располагалась едва ли не в самой гиблой ее части, недалеко от индо-пакистанской границы. Сплошные пески, барханы, поросшие чахлой растительностью, изредка встречающиеся остатки разрушенных временем гор — таков был пейзаж здешних мест. И почти полное отсутствие человеческого жилья. Потому что здесь было мало воды. Лишь изредка из-под песка, из таинственной и непостижимой земной глубины пробивались родники, а большей частью это были даже и не родники, а лишь их жалкое подобие. Люди, которые по каким-то причинам вынуждены были жить в здешних местах, копали здесь колодцы. Глубокие, уходящие едва ли не в преисподнюю.

Именно в одном из таких мест и находилась тюрьма, о которой идет речь. Это была даже и не тюрьма в ее классическом понимании, а нечто вроде концентрационного лагеря. И здесь действительно томились в заключении те, кого правительство по каким-то причинам считало особо опасными политическими преступниками. Хотя в лагере были и иного сорта узники — откровенные уголовники. Ну да, как известно, и бандита можно зачислить в политические преступники, если подходить к этому вопросу диалектически.

Убежать из лагеря было почти невозможно. Куда бежать? Кругом смертоносная пустыня, к востоку индо-пакистанская граница, во все прочие стороны территория Пакистана, где никто тебя не ждет и никто не будет тебе рад. Вдобавок охрана, которая стреляла без предупреждения. Кроме того, несколько аэропланов, с которых обнаружить беглеца — проще простого. И расстрелять его с того же аэроплана. Пробовали особо бедовые головы бежать из лагеря, и среди узников ходит молва о печальных последствиях таких побегов. Ни единого удачного побега! Кого застрелили при попытке выбраться из лагеря, кого настигли в пустыне…

Назывался лагерь просто и неприхотливо — “Сэнд”. Это было английское слово, означавшее “песок”. Почему название было английским? Так лагерь назвали сами англичане, когда владели здешними местами. Они же этот лагерь и построили, и он достался в наследство молодому государству Пакистан, когда англичане убрались к себе домой. Теперь темница пригодилась и пакистанским властям. А название осталось прежним.

Именно в этом лагере и находилась исчезнувшая группа Иваницкого. Практически в полном составе.

К заводу спецназовцы подошли с таким расчетом, чтобы оказаться там вечером, когда густые южные сумерки основательно укроют землю, а значит, и их самих. По пути они старательно всматривались и вслушивались — не идет ли кто за ними следом? Но похоже, преследователей не было.

Возможно, их вовсе не было, и в этом заключался некий резон. В самом деле, зачем преследовать неприятеля, когда он сам идет в ловушку? А то, что такая ловушка могла быть приготовлена заранее у самого завода или, может, даже на самом заводе — так почему бы и нет? Что могло помешать преследователям ее устроить? Времени у них было много, куда и зачем идут десять мужчин в форме пакистанских военных, они тоже наверняка знали от ловко ускользнувшего от спецназовцев проводника. Вернее, того, кто выдавал себя за проводника, а на самом деле он был подсадным агентом. Вот только чьим именно? А впрочем, какая разница, чья рука нажмет на спусковой крючок и произведет в тебя погибельный выстрел — пакистанца или кого-нибудь другого.

Могли ли десять бойцов спецназа КГБ не идти в гипотетическую ловушку? В том-то и дело, что нет. Бывают в жизни такие случаи, когда ты знаешь, что идешь на погибель, а все равно идешь. Потому что другого выбора у тебя просто не остается. Так и у отряда Иваницкого другого выбора не было. Либо погибнуть, либо выполнить порученное задание. А скорее, и то и другое — выполнить и погибнуть.

В конце концов, в трагическом исходе была и их вина. Десять бойцов спецназа КГБ вовремя не заметили, не почуяли, что рядом с ними — враг. А надо было бы заметить, почуять.

Завод, хотя и был еще не достроен и, соответственно, не выпускал танки, тем не менее охранялся тщательно и бдительно. Стройка была обнесена высоким бетонным забором с двумя рядами колючей проволоки поверх него. По периметру, на расстоянии видимости, стояли вышки, оснащенные прожекторами, на которых угадывались часовые. То и дело полосы ослепительно белого света разрезали темноту и устремлялись вдаль, пронзали пространство, судорожно шарили по земле и заросшим оврагам, которые подступали к заводу почти вплотную. За бетонной оградой слышались человеческие голоса и рев каких-то машин, возможно тягачей или грузовиков.

Завод жил своей сложной ночной жизнью, и казалось, на него невозможно проникнуть при всем старании. А тем более взорвать его. И все же это надо было сделать — проникнуть и взорвать. Для того десять бойцов спецназа сюда и прибыли с ранцами, в которых находилась взрывчатка. Взрывчатка была мощная, ее было много, так что если и не весь завод, то добрая его треть могла бы взлететь на воздух. Впрочем, было неважно, полностью ли завод выйдет из строя или только его треть. В любом случае о выпуске танков на нем пришлось бы забыть на долгие годы.

Притаившись в овраге, спецназовцы внимательно наблюдали за заводом и решали, как лучше им на него проникнуть. А может, и вовсе не стоило на него проникать, а, допустим, пустить туда грузовик, начиненный взрывчаткой? Или, что еще лучше, тепловоз? Похоже, к заводу вела узкоколейка, по которой — и это было слышно отчетливо — то и дело сновали тепловозы с прицепленными к ним вагончиками. Неважно, что везли или вывозили в тех вагончиках и на грузовиках. Важно было незаметно прикрепить взрывчатку под грузовик, тепловоз или вагон, установить на взрывчатке временной счетчик, а там… Да, это была трудная и тонкая работа, но спецназовцы с ней непременно справились бы.

Но на этот раз все случилось по-другому. И причиной, судя по всему, оказался тот самый досадный промах, когда спецназовцы не сумели распознать внедренного в их небольшой отряд вражеского агента. В какой-то момент многочисленные прожектора вдруг загорелись все разом, будто по чьей-то команде, и дружно устремили лучи в окружающую завод тьму. При этом они явно что-то или кого-то искали. И эти кто-то, без сомнения, находились не в воздухе, а на земле. Широкие пронзительные световые полосы прорезали тьму. Казалось, они проникали под самую землю, и укрыться от этих огненных ножей было делом немыслимым.

Но спецназовцы на то и были спецназовцами, чтобы уметь затаиться в любой, даже самой немыслимой ситуации. Широкие световые полосы их не обнаружили, но какое-то время они еще продолжали кромсать густую южную тьму, будто надеялись в ней что-то отыскать во что бы то ни стало.

Вскоре прожекторные огни взмыли вверх, хаотично пошарили по небу, затем отвернулись и стали освещать территорию завода. Затаившиеся десять бойцов спецназа уже было подумали, что беда их миновала, что они так и остались невидимыми, но не тут-то было. Судя по всему, все только начиналось.

Вдруг с трех сторон послышались звуки чьих-то осторожных шагов. Именно с трех, так как с четвертой возвышалась заводская бетонная стена. Это были люди, и их было много. И они точно знали, где находятся спецназовцы. Люди, сжимавшие кольцо вокруг десятерых бойцов, рассчитывали на их отступление к стенам завода. Они надеялись, что при таком раскладе они легко сломят сопротивление горстки воинов.

Но у спецназовцев КГБ на этот счет своя логика. Они готовы сражаться в любой ситуации, при любом численном превосходстве врага. И зачастую выходят победителями из такой неравной схватки. Потому что, как известно, воюют не числом, а умением. Кто умеет воевать, тот и побеждает.

Однако положение группы Иваницкого было отчаянным. Из той ловушки, в которую они угодили, вырваться было непросто, даже если ты и боец спецназа. Умение умением, но все же и численное превосходство врага имеет значение. Попробуй-ка повоюй, если на тебя одного приходится добрая сотня врагов.

— Похоже, зажали нас в колечко! — сказал Лютаев. Его слова прозвучали неожиданно весело, будто речь шла о каких-нибудь бутафорных “казаках-разбойниках”, а не о настоящей битве, цена в которой — смерть. — Что будем делать, командир?

— Прорываться, — спокойным, почти равнодушным тоном произнес Иваницкий. — Ничего другого нам не остается.

Других вариантов действительно не имелось — только прорываться сквозь неумолимо сжимающееся вражеское кольцо.

Прорываться сквозь вражеские заслоны — это искусство, и таким искусством спецназовцы владели в совершенстве. Никому не надо было объяснять, что он должен делать. Конечно, стопроцентного спасения не гарантировалось хотя бы потому, что в любой вооруженной схватке такового не может быть в принципе. Но шанс был, и немалый. Особенно если прибавить долю везения. Однако же везение — штука капризная и непредсказуемая. Тут уж как ляжет карта. А если выражаться предельно просто, без иносказаний, то минует или не минует тебя или твоего товарища пуля. А она, как известно, дура. Особенно если выпущена из темноты.

— На прорыв! — скомандовал Иваницкий.

Прорыв из окружения — дело опасное и сложное. В такой момент нужно думать не только о себе, но и не упускать из виду бегущего рядом товарища. Потому что оставлять раненого или даже убитого сослуживца не в правилах бойцов спецназа. Его сразу же необходимо поднять, взвалить на себя и бежать дальше. И кстати, не забыть об оружии и снаряжении, которые были при нем, — их также нужно взять с собой. И бежать, не обращая внимания на тяжесть и неудобства. Бежать, петлять, падать и подниматься, стрелять в мелькающие вражеские силуэты. Бежать, пока не почувствуешь: все, ты вырвался из вражеского оцепления.

Кроме того, не упускать из виду товарищей при прорыве нужно еще и потому, что после прорыва вражеского кольца всем бойцам необходимо вновь собраться и, не теряя ни минуты, бежать дальше. Бежать, оглядываться, путать следы, оставлять по пути хитрые ловушки для врага… Бежать, пока не почувствуешь себя в безопасности. И главное, не оставлять раненых или убитых товарищей.

И спецназовцы побежали. Их преимущество было в том, что до поры до времени враги не знали, что осажденные десять человек пойдут на прорыв. Возможно, они и предположить-то этого не могли. Другим преимуществом спецназовцев было их оружие — специальные короткоствольные автоматы с бесшумным боем. Кроме того, вспышек от выстрелов из этих автоматов видно не было. Обладание таким оружием — всегда преимущество.

Лютаев бежал вместе с остальными. Бежал, стрелял одиночными выстрелами (нужно было беречь патроны), пригибался, падал, поднимался и вновь бежал… И при этом не упускал из виду двух своих товарищей, бежавших рядом. Было темно, но их можно было узнать по силуэтам: справа Егоров — мощный и рослый, слева Прохоренко — невысокого роста и совсем не богатырского телосложения. Не перепутаешь. Оба они делали то же самое, что и Лютаев, и он одобрительно подумал: “Молодцы парни, знают свое дело!”

Но тут он краем глаза заметил, что бежавший справа от него Егоров то ли споткнулся, то ли оступился, во всяком случае, со стороны показалось, будто он натолкнулся на какое-то невидимое препятствие. Егоров на миг остановился, а затем упал и больше уже не поднялся. У Лютаева невольно похолодело внутри — он знал, что произошло: Егоров наверняка напоролся на вражескую пулю. Но ведь никто в спецназовцев не стреляет, никаких выстрелов не слышно, и вспышек от них тоже не видно! Откуда же прилетела пуля? А может, противник стреляет из такого же беззвучного оружия, как и у них?

Впрочем, тут же прозвучали и выстрелы. Вспышек было много, короткие огоньки мелькали со всех сторон. Однако Лютаева в данный момент это почти не обеспокоило. Сейчас его волновал Егоров. Он упал, и, как Лютаев ни напрягал зрение в темноте, было не видно, чтобы тот старался подняться. А должен был подняться, если жив. Может, он просто отполз в сторону и скрылся за каким-нибудь валуном или кустом? Все могло быть. Нужно было проверить.

Низко, насколько это возможно, пригнувшись, Лютаев побежал к тому месту, где предположительно лежал Егоров. И сразу же наткнулся на неподвижное тело.

— Леха! — окликнул товарища Лютаев. — Слышишь, Леха! Ты живой? Тебя ранило?

Но Алексей не отзывался. Лютаев упал на землю рядом с неподвижным Егоровым. Нужно было убедиться, жив ли он. Если жив, то оказать ему первую помощь, насколько это возможно в данной ситуации. Если же Егоров мертв, то…

— Леха! — еще раз окликнул Лютаев. — Ты меня слышишь, сибиряк? Дай знать, если живой!

Но и сейчас Егоров никак не подал признаков жизни. “Ах ты ж, мама родная!” — в отчаянии подумал Лютаев. Он ощупью нашел на шее Егорова сонную артерию, но пульса не было…

Медлить было нельзя, промедление означало почти неминуемую смерть и для самого Лютаева. Он мигом снял с неподвижного Егорова ранец со взрывчаткой, ремень с подсумками, ножом и флягой с водой, затем взял автомат Егорова и все это распределил на себе так, чтобы можно было тащить еще и мертвого Леху. Много времени все эти действия не заняли, пригодились долгие часы тренировок на учебном полигоне. Поднатужившись, он поднял тело Егорова, но, сделав несколько шагов, упал на землю. Еще чуть-чуть — и пуля наверняка попала бы в него. Между тем выстрелы со всех сторон участились — нападавшие стали приближаться.

— Линия разграничения совсем рядом, — сам себе сказал Лютаев. — Что ж, тем лучше. Нельзя бегом, тогда мы преодолеем ее ползком. Ужом между кустиками и камешками. Это мы умеем. Слышь, Леха, ведь это мы умеем, не так ли? Этому мы с тобой обучены…

И он пополз. Было трудно, потому что приходилось волочь за собой тяжеленное тело убитого товарища. А убитые, как известно, тяжелее живых. Но другого выхода у Лютаева не было. Он не мог оставить мертвого Егорова — это было бы не по-товарищески и не по-русски. Мы своих не бросаем.

Впрочем, полз он недолго. Вдруг он наткнулся на кого-то, и сгоряча ему показалось, что это враг. Лютаев стремительно приготовился к схватке.

— Это я, Прохоренко! — послышался из темноты голос. — Ты как, живой?

— Живой и невридимый, — ответил Лютаев. — А ты?

— Пока тоже. Ишь, как палят — головы не поднять. А это кто с тобой?

— Леха Егоров…

— Живой?

— Уже нет…

— Ах ты ж!.. — Прохоренко забористо выругался. — Попали мы в переплет. Игорька Цинкера тоже убили. А Кицака — ранили. Не прорвемся мы, вот что. Командир так и сказал: с двумя убитыми и одним раненым не прорвемся. Будем принимать бой прямо здесь. Займем круговую оборону. Так он сказал.

— Угу… — произнес Лютаев. — Займем круговую оборону. Комедия становится все смешнее. Буквально-таки с каждой репликой. Будем отбиваться и радостно хохотать…

— Ну не плакать же! — резонно заметил Прохоренко. — Нам плакать не полагается.

— Это уж точно! — согласился Лютаев. — Ничего, отобьемся! Не из таких передряг выбирались живыми! Наше дело солдатское!

Они отбивались больше суток от неприятеля, который превосходил их численностью раз в пятьдесят, а может, и больше. Один против пятидесяти — печальная арифметика. И тем не менее десять бойцов спецназа КГБ оборонялись больше суток. Впрочем, уже не десять, а восемь, потому что двое — Егоров и Цинкер — были мертвы. Рана же Кицака оказалась не смертельной, и он сражался наравне со всеми.

В борьбе с противником, многократно превосходящим тебя числом, нужны немалая сноровка и умение. И тем и другим восемь бойцов спецназа обладали в совершенстве. Когда у них кончились патроны, они стали вести огонь из трофейного оружия. Его бойцы забирали у поверженных врагов. Причем отбирали так ловко и незаметно, что неприятель поначалу не мог уразуметь: как осажденные могут стрелять, когда по всем расчетам у них давно уже должны были закончиться патроны?

В конце концов закончились и трофейные боеприпасы. И тогда в ход пошла взрывчатка. У каждого бойца имелся при себе специальный ранец со взрывчаткой, которая предназначалась для уничтожения завода, но теперь какой уж завод? Теперь восьмерым бойцам до объекта было не добраться, так не пропадать же добру понапрасну!

Взрывчатку спецназовцы закладывали на пути движения неприятеля. Под вражеским огнем, ловко и незаметно, ни разу себя не обнаружив. И когда неприятель пытался приблизиться к осажденным бойцам, каждый раз на его пути раздавались взрывы.

Но скоро закончилась и взрывчатка. Наступила короткая тишина, и это было предвестием конца. Предвестием финала комедии, как выразился Лютаев.

— Ну что, командир, теперь врукопашную? — спросил Лютаев у Иваницкого. — Устроим последний и решительный бой? Командуй, чего уж там. Лично я готов.

Но у Иваницкого, похоже, имелось другое мнение на этот счет.

— Ни в какую рукопашную мы не пойдем, — сказал он.

— Это почему же? — опешил Лютаев.

— Потому что бесполезно, — пояснил Иваницкий. — И бессмысленно. Положат всех нас, как кроликов, только и всего.

— Ну и мы кого-нибудь положим! — задорно произнес Лютаев.

— А толку? — сказал Иваницкий. — Есть такое выражение: живая собака лучше мертвого льва.

— И как же понимать эти твои иносказания? — спросил на этот раз Гудымов, а Лютаев лишь прищурил глаза. — Сдаваться нам, что ли?

— А ты рассуди сам, — сказал Иваницкий. — Сдача в плен — это еще не конец. Из плена можно сбежать. Из плена нас может освободить наше правительство. Допустим, выменять на кого-то или что-то. Плен — он лишь для труса плен. А для тех, кто не трус, это возможность сражаться дальше. А мы ведь не трусы, верно?

— То есть это будет вроде плен, а на самом деле маневр? — уточнил Прохоренко. — Так, что ли, я должен понимать?

— Примерно так, — кивнул Иваницкий. — Ну так что же? Давайте решать. А то враг, кажется, готовится к новой атаке.

— Перестреляют нас, как куропаток, — тоскливо произнес Калинин. — Как только мы высунемся из укрытия…

— Нас и в укрытии могут перестрелять! — жестко произнес Иваницкий. — Даже до рукопашной не дойдет. — Он помолчал, о чем-то подумал и добавил: — А вообще-то, не перестреляют. Если бы хотели нас убить, то давно бы это сделали. Не хороводились бы вокруг нас сутки напролет. Живыми они хотят нас взять, вот что.

— Это за что же нам такая милость? — присвистнул Лютаев.

— А ты поразмысли сам, — сказал Иваницкий. — О том, кто мы такие и для чего сюда явились, они знают. Думаю, сбежавший проводник все им подробно доложил. Оттого-то и о нашем маршруте им было известно. Но они не знают, откуда мы. Какая страна нас послала. Ведь мы же нашим проводникам ничего о том не говорили, не так ли?

— Вроде как нет, — с задумчивым видом пожал плечами Лютаев.

— Ну вот, — продолжил Иваницкий, — не говорили. Вот это и есть залог того, что нас не убьют. По крайней мере, если убьют, то не сразу. Вначале они попытаются все про нас разузнать. Все, что только возможно, из нас вытянуть.

— Чтобы затем устроить политический скандал, — добавил Черняк. — Я тоже так думаю…

— Да, чтобы устроить политический скандал, — согласился Иваницкий. — И в этом случае убивать нас, во всяком случае сразу, невыгодно. Пытать, кстати, тоже. А мы будем молчать. Или лучше попытаемся водить их за нос. Представимся какими-нибудь американцами, англичанами или еще кем-то и таким образом постараемся выиграть время. А там поглядим… В общем, повоюем еще. Но в других условиях. Такое мое предложение… Ну что, голосуем?

И Иваницкий первым поднял руку. За ним, не колеблясь, стали поднимать руки и остальные бойцы. Все, кроме Лютаева.

— А вот я не согласен! — заявил он. — Можете считать, что у меня особое мнение.

— Дурак ты вместе со своим мнением, — мрачно заметил раненый Кицак. — Командир говорит дело. Сражаться можно и в плену. Тем более что никакого другого выхода не остается.

— Да где же это видано, чтобы боец спецназа КГБ сдавался в плен?! — продолжал упорствовать Лютаев.

— А кто тебе предлагает сдаваться? — усмехнулся Кицак. — Тебе предлагают воевать. Продолжить борьбу. Где это видано, чтобы боец спецназа КГБ отказывался бороться, если есть такая возможность?

— Да ну вас всех, демагогов! — продолжал тем временем Лютаев, махнув рукой. — Прямо-таки какие-то оппортунисты, а не спецназовцы! Делайте как хотите, я подчиняюсь большинству.

— На том и порешили, — подытожил Иваницкий.

Он достал из ранца походное полотенце. Оно не было белого цвета, скорее бледно-зеленого. Но за неимением белого и бледно-зеленый цвет мог сойти за таковой. Одним концом он привязал полотенце к стволу автомата и поднял импровизированный флаг как можно выше, чтобы его мог заметить противник. Подержав скорбное полотнище минуту над головой, Иваницкий поднялся во весь рост и крикнул по-английски:

— Мы сдаемся! Не стреляйте! — И еще раз повторил: — Мы сдаемся!

Судя по всему, противник его услышал и понял его слова. Какое-то время противоборствующая сторона молчала — видимо, там совещались. А затем так же по-английски ответили:

— Мы вас поняли! Выходите по одному! С поднятыми руками! Без оружия!

— Пошли, что ли, — сказал Лютаев и вышел из укрытия. — Вот он я! Полюбуйтесь на меня, такого красивого! Запомните мою красоту, короеды! Впечатляйтесь, пока есть возможность, мать вашу!..

Эти слова он произнес по-русски, и притом тихо, чтобы их не услышал противник. Никому не надо было слышать, что Лютаев изъясняется по-русски…

— Не стреляйте! — крикнул Иваницкий по-английски. — Мы сдаемся! У нас раненый и двое убитых!

Слова, произнесенные по-английски, произвели впечатление на противника — на это у Иваницкого и был расчет. Если твой противник изъясняется по-английски, то неизвестно, кто он такой на самом деле, из какой страны и кто его послал. Многие в этом мире изъясняются по-английски, и тут как бы не совершить оплошность и не выстрелить в какого-нибудь союзника. Для начала нужно разобраться, кто твой противник на самом деле. Значит, стрелять не будут. Тем более что противнику наверняка дано задание взять подрывников живьем. Хотя бы нескольких из них. А тут они сдаются сами. Нет, не станут они стрелять. А это означает, что война для группы Иваницкого продолжается. В других условиях, другим оружием и другими способами, но продолжается.

Иваницкий в своих предположениях оказался прав — стрелять в них не стали. Они вышли с поднятыми руками, включая раненого Кицака. Лютаев продолжал ругаться сквозь зубы.

— Умолкни! — велел ему Иваницкий. — Если уж тебе так невтерпеж, то ругайся по-английски. Или хотя бы с английским акцентом.

— При случае потренируюсь! — буркнул Лютаев. — Вернусь домой — найму себе репетитора. Или какую-нибудь молодую репетиторшу, чтобы она научила меня материться с лондонским акцентом. А пока — как умею.

— Тогда ругайся про себя, — сказал Иваницкий.

— Не тот получается эффект, — отрезал Лютаев.

Их окружили плотным кольцом. Окруживших было так много, что Лютаев невольно присвистнул. Действительно, справиться с таким количеством неприятеля, вступив с ним в рукопашную схватку, было делом немыслимым. Да еще и без патронов, да еще и после целых суток отчаянного сопротивления. Все восемь бойцов ощущали себя безмерно уставшими, да и могло ли быть иначе?

Их обыскали, ничего при них не нашли и жестами велели опустить руки. Наступила томительная пауза.

Как ни всматривался Иваницкий в лица тех, кто его окружал, не мог обнаружить ни одного человека с европейскими чертами лица. То ли таковых не было вовсе, то ли они по непонятным причинам не желали выходить в первые ряды. Вначале никто с пленниками ни о чем не говорил, по всей вероятности, все ждали старшего. Или того, кто мог бы изъясняться по-английски. А возможно, в этом молчании таилось еще что-то. Все было смутно и непонятно. Пленники, шатаясь от усталости и поддерживая друг друга, стояли в кольце молчаливых настороженных людей, и было неясно, что может произойти в следующую минуту.

Молчание нарушил Иваницкий.

— У нас раненый, — произнес он по-английски, — и двое убитых. Там… — Он указал себе за спину. — Кто-нибудь из вас понимает по-английски?

В плотных молчаливых рядах обозначилось движение, и вперед вышел какой-то человек в форме офицера.

— Повторите, что вы сказали, — на ломаном английском языке попросил он.

Иваницкий повторил.

— Кто вы такие? — спросил офицер.

— Говорить будем потом, — сказал Иваницкий. — Вначале помогите нашему раненому. И приберите тела.

Офицер какое-то время размышлял, затем дал несколько отрывистых команд, судя по всему на каком-то местном диалекте. Шесть солдат, держа оружие наготове, осторожно направились к тому месту, где, по словам Иваницкого, находились убитые. Вскоре один из них вернулся и что-то сказал, обращаясь к офицеру. Офицер в ответ дал отрывистую команду. Тот, кто вернулся, вновь исчез.

Через несколько минут вернулись все, они несли на руках убитых Цинкера и Егорова.

— Положите их рядом с нами, — сказал Иваницкий, обращаясь к офицеру. — Мы хотим с ними попрощаться. Вы понимаете, что я вам говорю?

Офицер понял. Опять прозвучала команда, и двух мертвых бойцов опустили на землю. Восемь оставшихся в живых окружили своих погибших товарищей. Наступил миг прощания. Наверное, каждый сейчас хотел бы сказать напоследок своим погибшим друзьям искренние слова, но не та была обстановка, чтобы произносить прощальные речи. Поэтому прощались молча, лишь хмуро сдвинув брови и изо всех сил сжимая зубы. Впрочем, Лютаев не выдержал и сказал едва слышно:

— Похоже, не лежать вам, братцы, в родной земле. Вот за то вы нас и простите. А больше не за что нам у вас просить прощения. Потому что на вашем месте могли быть и мы. Тут, знаете ли, дело случая. А может, судьба. А она не спрашивает, кому лежать, а кому еще потопать по земле. У нее свои представления и планы…

— Не говори по-русски, — тихо сказал Иваницкий.

— Так ведь ни на каком другом языке таких слов и не скажешь…

— Тогда говори молча.

Лютаев махнул рукой. Ведь и впрямь все было ясно и без слов. Сейчас двух павших бойцов невозможно было отправить домой. И с собой их взять тоже не было возможности. Для живых сейчас они стали бы обузой. Не лежать бойцам спецназа КГБ Цинкеру и Егорову в родной земле. Вот сейчас их поднимут чужие люди, унесут и где-то похоронят. И никто не будет знать, где их могилы. Что поделаешь? Спецназовцы КГБ тоже погибают. И далеко не всегда погибших удается отправить на родину. По всей земле под холмиками безымянных могил покоятся павшие бойцы. А то и вовсе нет никаких могил. Уж такая у них работа — родину защищать. А все равно обидно, потому что неправильно… Русский человек должен покоиться в русской земле.

Иваницкий повернулся к офицеру и знаками показал, что мертвых можно забирать. Тотчас же Егорова и Цинкера подняли и куда-то понесли. Никто из восьмерых бойцов не смотрел вслед своим навсегда уходящим товарищам. Лишь раненый Кицак вполголоса сказал:

— Не надо мне от них никакой помощи. Я чувствую себя нормально. Могу двигаться и разговаривать. А то ведь, чего доброго, и меня понесут так, как Цинкера и Егорова. Я уж как-нибудь сам. С вашей помощью.

Иваницкий молча глянул на Кицака, а затем так же молча подал знак офицеру: не надо, дескать, помощи нашему раненому, он чувствует себя нормально. Офицер сделал недоуменное лицо, но возражать не стал.

— Вы должны пойти с нами, — произнес он все на том же ломаном английском. — Здесь недалеко.

— Понятно, — сказал Иваницкий.

И они пошли, поддерживая друг друга. Двое самых выносливых — Прохоренко и Черняк — помогали идти раненому Кицаку. Окружившие их вооруженные люди двигались молча, и не было у спецназовцев ни единого шанса вырваться из этого кольца.

Шли они и впрямь недолго. Их подвели к заводу, но на территорию заводить не стали. У заводских ворот стоял вместительный крытый грузовик с металлической будкой в кузове. Офицер, их сопровождавший, жестами велел садиться в эту самую будку. Помогая друг другу, плененные спецназовцы стали усаживаться в грузовик.

— Нам нужна вода, — сказал Иваницкий по-английски, обращаясь к офицеру. — Мы хотим пить.

Офицер ухмыльнулся и отдал команду. Тотчас же двое солдат поднесли к грузовику две канистры с водой и зашвырнули их в кузов.

Дверца будки захлопнулась, снаружи раздался скрежет засова. Грузовик заурчал, затарахтел и тронулся с места. Не сказать, чтобы в будке было совсем темно. Вверху, под самым потолком, справа и слева виднелись два небольших окна, сквозь них в будку проникал дневной свет.

— Да, отсюда, пожалуй, не убежишь, — хмыкнул Лютаев. — Контейнер надежный. Бронированный! — Он постучал пальцами по стенке. — Слышали звук? Прямо как в танке! Интересно знать, куда нас везут?

— Скоро узнаешь, — спокойно, даже равнодушно промолвил Прохоренко. — Явно не на курорт.

Как могли, умылись, попили воды и почувствовали себя значительно бодрее.

— Ну что, командир, поговорим? — предложил Лютаев. — Как будем воевать дальше? По-моему, мы пока еще живы…

Поговорить и впрямь было о чем. Они действительно были живы, а значит, война для них не закончилась.

— Живы-то мы живы, — сказал Иваницкий. — А вот как будем воевать, я пока не знаю. Вот приедем, осмотримся, увидим, кто наш враг, тогда и решим, что и как.

— Так-то оно так, — согласился Лютаев. — Из этой чертовой будки мы много не увидим. А только и в будке тоже можно воевать. Братва, разве я не прав?

— Прав, — раздались несколько голосов. — Ты у нас всегда прав! И что, у тебя есть какие-то предложения?

— А то! — с нарочитой непринужденностью ответил Лютаев. — Конечно же есть!

— Так выкладывай! И постарайся без предисловий. Говори по сути, а то ведь неизвестно, сколько еще мы будем ехать. Может, и поговорить толком не успеем.

— Можно и без предисловий, — согласился Лютаев. — Я так думаю, братва, что наши стражи принимают нас совсем не за тех, кто мы есть на самом деле. Во всяком случае, не за бойцов спецназа КГБ. Потому что уж слишком вежливо они с нами обращаются. Даже водой напоили. Где это видано, чтобы с советским спецназовцем так обращались? И это несмотря на то, что мы воевали с ними целые сутки! Спрашивается: почему они ведут себя так вежливо?

— Я уже думал на эту тему, — сказал Иваницкий.

— Ну и что надумал?

— Тут все просто, — стал пояснять Иваницкий. — Я говорю с ними по-английски. Скорее всего, они думают, что мы американцы или англичане. А с ними пакистанцы ссориться не хотели бы. У них сейчас что-то вроде дружбы и сотрудничества. Оттого они и не рискуют нам грубить. А вдруг мы и впрямь американцы? Возьмем и обидимся…

— Да, но если мы американцы, то за какой надобностью нам понадобилось взрывать танковый завод? — усомнился в предположении Иваницкого кто-то из бойцов. — Где тут логика?

— Какая еще логика? — махнул рукой Иваницкий. — Тут — политика. Кто может знать, для чего американцам понадобилось взрывать завод, который они же и построили? Сами построили, сами взорвали… У политики своя логика. И откуда бы пакистанским солдатам знать об этой логике? Думается, своей английской речью мы поставили их в тупик. Вот сейчас они размышляют, кто мы есть такие на самом деле.

— Думаю, скоро они все поймут, — мрачно произнес Прохоренко. — После первого же допроса. Ведь будут же они нас допрашивать! Тебе хорошо, ты хотя бы знаешь английский язык. Стало быть, какое-то время сможешь водить их за нос. А я английского языка не знаю. И как мне быть?

— А ты прикинься глухонемым, — невинным тоном посоветовал Лютаев.

— Ну да, немым! — хмыкнул Прохоренко. — Значит, я прикинусь немым, ты прикинешься немым и все остальные тоже. Никто ведь, кроме командира, не знает английского языка. Хорошенькое дело! Спецотряд подрывников, и все немые! Один командир говорливый!

Бойцы дружно рассмеялись. Картина, которую нарисовал Прохоренко, и впрямь выглядела забавной. Отряд подрывников, сплошь составленный из немых бойцов! Новое слово в спецназовском деле!

— Вот потому-то я и не знаю, как быть дальше, — признался Иваницкий. — Будем действовать по обстоятельствам. Впервой, что ли? Главное — мы живы, а все остальное приложится.

Помолчали. Каждый обдумывал слова, сказанные командиром.

— Кицак, ты как? — спросил Иваницкий.

— Живой, — ответил Кицак. — Голова только кружится.

— Я сейчас посмотрю твою рану, — подал голос Калинин. — Промою, перевяжу. Где-то у меня еще остался бинт. И вода у нас есть. Двигайся вот сюда, ближе к свету…

Рана оказалась средней тяжести. Пуля угодила Кицаку в правую сторону груди и где-то там застряла. Во всяком случае, выходного отверстия не было.

— Вот так, — сказал Калинин. — Промыли и перевязали. Теперь тебе нужно поспать. Клади голову мне на колени и постарайся заснуть. Сон — лучшее лекарство. А пуля пускай внутри тебя бултыхается. Ничего страшного. Раз она не убила тебя мгновенно, то, стало быть, еще поживешь. Вон люди с осколками у сердца живут по пятьдесят лет. А тут какая-то паршивая пулька. Ты поспи.

— Всем тоже спать! — скомандовал Иваницкий.

Для постороннего уха такая команда могла бы показаться полной несуразицей. Как спать? Разве можно уснуть в этом грохочущем железном ящике? Тем более когда ты в плену, тебя везут невесть куда и неизвестно, что с тобой будет дальше? Но так может рассуждать лишь человек несведущий. Что же касается бойцов спецназа, то они могли спать в любое время и в любых условиях. Каждый из бойцов знал особую технику засыпания. Раз, два, три — и ты уже спишь. Если разобраться, то сон многое значит. Из невыспавшегося человека какой боец?

Вот и сейчас, как только прозвучала команда, все почти сразу же уснули. Тем более давала о себе знать бессонная ночь, которой предшествовал трудный день. Днем бойцы шли к заводу, затем искали сбежавшего проводника, а ночью… А ночью был бой. И днем, который последовал за ночью, тоже был бой…

…Проснулись они оттого, что грузовик перестал трястись и дребезжать. Стало быть, он остановился. А раз остановился, следовательно, в жизни восьмерых запертых в железной будке людей намечаются перемены. И кто знает, какими они будут…

Снаружи раздались голоса и топот ног. Послышался скрип открываемого засова, дверь отворилась. Все тот же офицер, с которым общался Иваницкий, сказал:

— Выходите! И следуйте за мной!

Выходили по одному. Первым — Иваницкий, за ним — все остальные. Раненый Кицак вышел без посторонней помощи — у него хватило на это сил.

Первым делом спецназовцы осмотрелись. Они находились во внутреннем дворе какого-то заведения, огороженного колючей проволокой, по углам торчали кособокие вышки, на них стояли солдаты с автоматами. Все вместе это очень было похоже на тюрьму. Какое-то время пленников никто не трогал и ничего им не говорил, а потому они вдоволь могли наглядеться на то место, куда их доставили.

— Несерьезная какая-то тюрьма, — вполголоса произнес Лютаев. — Не тюрьма, а какая-то кутузка, честное слово! В таких тюрьмах держат мальчиков, которые попались с крадеными грушами! Даже как-то обидно.

— Ты погоди, — возразил ему Прохоренко, — это только начало…

Но договорить он не успел, потому что откуда-то из недр тюрьмы вышли вооруженные люди в военной форме, судя по лицам все местные пакистанцы. Их было десять человек, офицер — одиннадцатый.

— Ну-ну… — сквозь зубы произнес Лютаев и презрительно сплюнул.

— Следуйте за нами! — на английском языке приказал офицер. — Никаких резких движений! По пути не разговаривать!

— И откуда только они знают английский язык? — не утерпел Лютаев.

— Тяжелое колониальное наследие, — сказал Прохоренко. — А может…

— Не разговаривать! — повторил офицер.

Их отвели в какое-то помещение с большим зарешеченным окном, земляным полом и дощатым помостом вдоль стены. По виду это была обычная тюремная камера.

Неугомонный Лютаев и тут что-то хотел сказать, но Иваницкий его остановил, приложив палец к губам и затем тем же пальцем указав куда-то вверх и в стороны. Это был жест, хорошо знакомый всем пленникам. Он означал, что всем им нужно молчать, потому что камера могла быть оборудована подслушивающими устройствами. Стало быть, теперь пленникам можно было изъясняться лишь жестами. А вернее, специальной азбукой в виде жестов, отчасти похожей на азбуку глухонемых. Каждый из спецназовцев обязан был в совершенстве знать ее, потому что нередко бывали случаи, когда каждое вслух произнесенное слово могло повлечь за собой беду. Похоже, сейчас как раз и был такой случай.

“Понял”, — так же жестами показал Лютаев.

“Кажется, это тюремная камера”, — предположил Прохоренко тоже с помощью жестов.

“Ты ошибся, — ответил ему Лютаев. — Это пансионат для лечения нервных болезней. Разве не видишь? Темный ты человек! Одно слово — тайга!”

“А вообще, пока все идет по плану, — сказал Шевцов. — Стало быть, повоюем”.

Со скрежетом распахнулась дверь. Двое солдат внесли в камеру большой чан с водой и несколько металлических кружек. Затем ушли, но вскоре вернулись с корзиной, наполненной лепешками и еще какой-то снедью. Кажется, это был сыр. Все это они молча поставили посреди камеры и так же молча ушли. Дверь со скрежетом затворилась.

“Говорю же, что это санаторий! — прожестикулировал Лютаев. — Обед с доставкой в номер! Что ж, и на том спасибо. Мы отведаем угощение, не гордые”.

Поесть и попить и впрямь не мешало. Нужно было набираться сил для предстоящей битвы. А бессильный воин — неполноценный воин.

За ними пришли ближе к вечеру. Сквозь зарешеченное окно камеры хорошо было видно, что в окрестном мире начинает смеркаться. К тому же в камере вспыхнула мутная электрическая лампочка, приделанная под самым потолком.

“Ну я же говорил, что это курорт!” — Жесты Лютаева были красноречивы и понятны.

И оказался прав. Не успел он закончить жестикулировать, как заскрипела дверь. В камеру вошли офицер и два вооруженных солдата. Оглядев пленников, офицер пальцем указал на Иваницкого и велел ему следовать за ним, а остальным оставаться на месте.

Иваницкий повел плечами и вышел вместе с офицером и солдатами.

“Ну и что это значит?” — жестами спросил Гудымов.

Вопрос был риторический, потому что и без того все было более-менее ясно: Иваницкого увели на допрос. Почему именно его? Потому что он — командир. Ну а все остальное будет зависеть от того, как себя поведет на допросе Иваницкий. В том, что он поведет себя достойно и правильно, никто не сомневался. Стало быть, и спрашивать было не о чем. Но Лютаев все равно изобразил такую бурную и выразительную жестикуляцию, которой и название подобрать было трудно. Во всяком случае, ничего похожего в бессловесном языке спецназовцев не было. Однако все его прекрасно поняли и ответили дружными кивками и улыбками. Драка продолжается, и еще неизвестно, кто кого, — таков был смысл их немого разговора.

…Помещение, куда завели Иваницкого, вполне можно было назвать кабинетом. Собственно, это и был кабинет. Стол, несколько стульев, два кресла, диван, сейф в углу. На столе — телефон. На единственном окне — решетка.

В кабинете находились два человека. Конвоиры не в счет: они завели Иваницкого в кабинет и тотчас вышли. А эти двое, судя по всему, были здесь хозяевами. С первого взгляда можно было определить: они не пакистанцы. Вероятнее всего, американцы. Возможно, англичане. Нет, все-таки американцы. На них взгляд Иваницкого был наметан, и он вычислял их без труда. Особенный, с прищуром, надменный взгляд, такое же надменное выражение лица, усмешка, которая больше походила на механический оскал…

Так вот, эти двое, несомненно, были американцами. Более того, представителями американских спецслужб. Вероятнее всего, разведчиками или контрразведчиками. Ну а еще кем они могли быть здесь, в Пакистане? Не представителями же благотворительной организации по спасению местных обезьян!

Какое-то время оба американца с молчаливо и внимательно смотрели на Иваницкого, а он на них. Эта игра в гляделки продолжалась некоторое время.

Победил Иваницкий. Вначале отвел глаза первый американец, за ним второй. Затем оба недовольно переглянулись между собой, как бы упрекая друг друга в собственном малодушии. Иваницкий усмехнулся: он понял смысл этого переглядывания. Психологическое преимущество было на его стороне. Во всяком случае пока.

— Вы — командир группы? — спросил наконец первый американец.

— Возможно, — ответил Иваницкий.

— Нам сказали, что вы говорите по-английски, — сказал первый американец. — Что ж, тем лучше. Значит, мы лучше поймем друг друга.

— Возможно, — повторил Иваницкий.

При этом он отметил, что американцы не приглашают его садиться. Они оба сидели в креслах, а он стоял. Что ж, это также был своего рода психологический прием. Тем самым как бы подчеркивалось, что, в каком бы русле ни протекал разговор, все равно это будет разговор не на равных. Невозможно говорить на равных, когда кто-то из собеседников сидит, а кто-то стоит. В этом случае психологическое преимущество всегда у того, кто сидит. Иваницкий был спецназовцем КГБ и прекрасно знал эту азбуку. Всевозможные психологические моменты также были спецназовским оружием. Без знания психологии противника победить сложно. Безусловно, этим оружием владели и его собеседники.

“Что ж, послушаем, что скажет девке ухажер у деревенского колодца!” — внутренне улыбнулся Иваницкий.

— Вы храбро сражались, — сказал второй американец. — И вы, и ваши люди. Больше суток. Следует это признать. Почему вы не сдались сразу? У вас с самого начала не было никаких шансов победить.

— Шансы есть всегда, — возразил Иваницкий.

— И тем не менее вы сдались, — сказал первый американец.

— Нам нечем было отбиваться, — констатировал Иваницкий. — У нас закончились патроны и взрывчатка. Кроме того, у нас было двое убитых и один раненый.

— Кстати, о раненом, — сказал первый американец. — Почему он отказался от медицинской помощи?

— Он чувствует себя неплохо, несмотря на рану, — сказал Иваницкий.

— О, мы понимаем! — усмехнулся первый американец. — Лучше быть раненым, но с друзьями, чем исцеленным, но с врагами. Я прав?

— Что-то вроде этого, — подтвердил Иваницкий.

Американцы после этих слов вновь между собой переглянулись, но на этот раз Иваницкий смысл переглядывания не уловил. И от этого ощутил досаду и даже внутреннюю тревогу. Кажется, на данном этапе американцы его в чем-то переиграли. Но в чем? На это у Иваницкого не было ответа.

— У вас с самого начала не было никаких шансов выполнить задуманное вами, — сказал второй американец. — Потому что мы с самого начала все о вас знали. Можно сказать, вели вас на поводке. Довели до нужного места — и вот результат.

— Сбежавший от нас проводник? — спросил Иваницкий.

На это оба американца ничего не сказали, лишь переглянулись, и оба одинаково усмехнулись.

— Единственное, чего мы не предполагали, так это то, что вы окажете столь упорное сопротивление, — сказал второй американец. — Насколько упорное, настолько и бессмысленное. Впрочем, это даже лучше, что вы оказались такими упорными. Для нас — лучше. Хотите, мы скажем, чем это лучше для нас?

На это Иваницкий не сказал ничего, лишь равнодушно пожал плечами.

— Вы, конечно, обратили внимание на то, что мы не спрашиваем у вас, кто вы такие и откуда прибыли? — спросил первый американец. — Вижу, обратили. Мы можем даже сказать вам почему. Потому что мы и без вас знаем ответы на оба эти вопроса. Хотите, мы скажем эти ответы вам?

— Любопытно будет послушать, — проговорил Иваницкий.

— Ну так слушайте. Вы — группа диверсантов-подрывников. Ваша цель — уничтожить танковый завод. Все правильно?

— Вы очень проницательны, — насмешливо произнес Иваницкий.

— О, мы намного проницательнее, чем вы можете себе представить! И сейчас вы в этом убедитесь. Итак, как видите, на первые два вопроса мы ответы знаем. Остается ответить на третий вопрос: откуда вы прибыли? Кто вас послал? И на этот вопрос вы отчасти нам ответили сами. Возможно, того не желая, но ответили.

— Дешевый блеф, — презрительно усмехнулся Иваницкий. — Ничего такого я не говорил.

— Ну как же! — Американец усмехнулся в ответ, и это была торжествующая усмешка победителя. — Именно что сказали! Припоминаете, мы спросили у вас: почему ваш раненый отказался от медицинской помощи? И вы ответили, что лучше быть раненым, но с товарищами, чем исцеленным, но с врагами. Разве не это вы сказали?

— Это сказали вы, — заметил Иваницкий, — а я лишь повторил.

— То есть вы с нами согласились. А это все равно, если бы вы сказали это сами. Разве не так?

— Допустим, — буркнул Иваницкий. — И что же из этого следует?

— А то, что тем самым вы сказали, откуда прибыли. Из Советского Союза, не так ли?

— Это почему же вы так решили? — спросил Иваницкий.

— Потому что так могут поступить только русские, и больше никто. Любой другой, будь он раненым, тотчас же согласился бы на госпитализацию. Как-никак рана — опасное дело! А русский готов умереть, лишь бы только быть рядом со своими друзьями.

На это Иваницкий не нашелся что ответить. Потому что отвечать-то ему было нечего. Он понимал, что здесь его американцы и впрямь переиграли. Вернее сказать, он, Иваницкий, вместе с товарищами сам дал подсказку, кто они такие. Действительно, только русский человек готов, невзирая на раны, сражаться бок о бок со своими боевыми товарищами. Все прочие, пожалуй, запросились бы в госпиталь.

— Вот видите, как все просто! — усмехнулся второй американец. Как же они любят усмехаться буквально после каждого сказанного ими слова! — Но ведь и это еще не все. Еще есть и другая подсказка. Кто, кроме русских, стал бы целые сутки сражаться в столь безнадежной ситуации? В такой ситуации, знаете ли, лучше сразу сдаться. Другие так бы и поступили. А вы сражались. Чисто русское качество — вы не находите?

И на это Иваницкий также ничего не сказал. Он понимал, что проиграл. По крайней мере, на данном этапе. Действительно, русские определяются по их поступкам, которые кому-то другому могут показаться бессмысленными и губительными. Кому-то — но только не русским. Так было всегда, так оно есть и сейчас.

— Вот видите, как все просто! — повторил второй американец. — Остается лишь выяснить, почему вы сдались. Это, знаете ли, не по-русски. Итак, почему вы сдались?

— У нас закончились патроны, — сказал Иваницкий, не удивляясь тому, что вопрос звучит повторно. Это тоже относилось к психологическим трюкам, которые спецназовцы КГБ в свое время изучали. Задавая одни и те же вопросы, ответы на которые уже получены, можно довести до трясучки любого обычного человека, но не профессионала. Не в этом случае. Поэтому Иваницкий, нисколько не раздражаясь, спокойно объяснил повторно:

— У нас был раненый и двое убитых.

— Ну-ну, — усмехнулся второй американец. — Что касается вашего раненого, то о нем мы уже говорили. Это не повод для того, чтобы сдаваться. И ваши убитые — тоже не повод. Убитые — они безвредные. Лежат себе и лежат. Зачем так уж о них беспокоиться? Тем более с вашим-то русским фатализмом…

— И насчет патронов — тоже вопрос, — добавил первый американец. — У русских, как известно, никогда не кончаются патроны. Русские сами себе и патроны, и взрывчатка. Нет патронов — есть ножи, руки и зубы. Разве не так? — Он помолчал и продолжил: — И все же вы сдались. Почему?

— Думайте что хотите, — ответил Иваницкий.

Ему совсем не хотелось продолжать разговор с проницательными американскими разведчиками, в котором не было смысла. Они его переиграли, им известно, кто он таков, откуда и зачем прибыл вместе со своими подчиненными. И в то же время смысл в продолжении разговора все же имелся. Иваницкому нужно было определиться, как действовать дальше, когда врагу все о нем известно.

— Впрочем, даже на этот вопрос вы можете не отвечать, — сказал первый американец. — Потому что мы знаем ответ и на него. Исходя, так сказать, из вашего же русского менталитета. Вы надеялись нас перехитрить, не так ли? Рассчитывали, что и в плену можно бороться? Пока мы живы — борьба продолжается. Таков, кажется, ваш национальный девиз?

Иваницкий и на это ничего не сказал — по той же самой причине. Проницательные американцы сейчас говорили правду, а что можно возразить против правды?

— И вот тут-то вы ошиблись! — совсем иным, резким и отрывистым голосом произнес первый американец. — Да-да, вы ошиблись! Здесь-то ваш менталитет вас и подвел! Сыграл против вас!

— И в чем же мы ошиблись? — презрительно усмехнулся Иваницкий.

— Мы не дадим вам такой возможности — продолжать борьбу! — сказал американец. — Уж мы постараемся, чтобы ничего подобного не произошло!

— Что ж, постарайтесь, — равнодушным тоном произнес Иваницкий. — Желаю удачи.

— Иронизируете? — сказал первый американец и хищно прищурился. — Напрасно. Потому что вы еще не знаете, что я имею в виду. Поверьте, у нас есть такая возможность — обломать даже самого неуступчивого врага.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — все так же равнодушно произнес Иваницкий.

— Честно сказать, мы бы с удовольствием от вас избавились, — сказал второй американец.

— Благодарю за откровенность, — хмыкнул Иваницкий.

— Мы бы с удовольствием от вас избавились, — повторил американец, — не будь вы русскими из Советского Союза. Но поскольку вы оттуда, то, к сожалению, нам приходится считаться с этим фактом. Это может вызвать нежелательные кривотолки. Политика, понимаете ли… Даже пакистанцам — и тем придется считаться с этим фактом, когда мы им скажем, кто вы такие и откуда прибыли. Увы, никому не хочется ссориться с вашей страной. Таковы, к сожалению, реалии.

— Сочувствую и вам, и пакистанцам. Это просто ужасно, когда хочется поссориться, а возможности для этого нет. Человеческая психика этого выдержать не может. Так что еще раз сочувствую. — Иваницкий решил играть в открытую, да и что еще ему оставалось?

— Вы бы лучше посочувствовали себе, — изрек американец. — Могу вам рассказать, что вас ожидает. Полное забвение — вот что. Никто не отыщет ваших следов.

— О, да вы, оказывается, лирик! — Иваницкий беззаботно улыбнулся. — Стихи писать не пробовали? У вас бы неплохо получилось.

— У пакистанцев есть очень хорошее местечко, — сказал американец, он изо всех сил старался не обращать внимания на иронию Иваницкого. — Вам оно понравится. По-местному это местечко именуется “Винанон”, а по-нашему “Сэнд”. Пески. Это тюрьма в пустыне. Премилое местечко! Оттуда никто еще не возвращался. Понимаете, к чему я клоню?

— Не совсем, — сказал Иваницкий. — Будьте добры, растолкуйте подробнее.

— Бросьте валять дурака! — Впервые американец вышел из себя: невозмутимость Иваницкого его бесила. — Вы не в том положении, чтобы геройствовать! “Сэнд” — ужасное место! Вы даже не представляете, насколько оно ужасное!

— Не представляю — ну так скоро все увижу собственными глазами, — сказал Иваницкий. — Если уж вы мне обещаете такую экскурсию.

— Увидите, но будет поздно! “Сэнд” называют дорогой в один конец. А еще — адом. Вы слышали, чтобы кто-нибудь сбежал из ада?

— Слышал, — самым спокойным тоном ответил Иваницкий. — Орфей.

— Орфей? Это чей-то псведоним из ваших?

— Псевдоним, псведоним, только не из наших, из греческих. Потрясающее невежество, офицер, — ухмыляясь, продолжил Иваницкий. — Свою замечательную родословную Орфей ведет от матери Каллиопы, которая была музой красноречия и эпической поэзии. Кто был папой — точно неизвестно, то ли Аполлон, то ли царь Фракии Эагра. Однажды Орфей приехал в гости к своей маме, где были и другие музы, там Аполлон подарил своему возможному сыну золотую лиру и научил на ней играть. — Пока Иваницкий заговаривал зубы американцам, он внимательно за ними наблюдал, выигрывая драгоценное время. Ему нужно было понять, чего противник хочет на самом деле.

— Это не имеет значения! — неожиданно резко перебил американец. — Оттуда никто еще не возвращался живым! Вы там умрете, как и все остальные! Вот это и есть самое важное, а вовсе не ваша ирония и глубокие познания в греческой мифологии.

— А как же суд? — спросил Иваницкий. — Гневные прокурорские речи, пламенные речи адвокатов… Неужто ничего этого не будет?

— Вы угадали — не будет! — резко произнес американец. — Ни пламенных речей, ни самого суда. Все будет сделано тихо и тайно. И пожаловаться на такой произвол у вас не будет никакой возможности. Потому что некому будет жаловаться. В те места, о которых я говорю, нет доступа никому: ни адвокатам, ни правозащитникам, ни прочим говорунам. Там вы и умрете!

— Впечатляет, ничего не скажешь. Но вам-то чего беспокоиться о наших жизнях? — Иваницкий пожал плечами. — Ну допустим, мы там умрем. Вам-то какое до этого дело? Вы нас победили, так что можете выпить по этому поводу по бокалу виски. И незачем изображать из себя альтруистов.

— Дело не в альтруизме, — вмешался в разговор первый американец.

— А в чем же тогда? — поинтересовался Иваницкий. — К чему весь этот разговор? Может, вы решили нас напугать? Знаете, что по этому поводу говорят у нас в России? Мы уже пуганые. Если угодно, могу расшифровать тайный смысл этой поговорки.

Иваницкий пер напролом, как танк. Он намеренно решил обострить разговор, надеясь, что американцы выйдут из себя и скажут что-то лишнее. Или сделают что-то не то. В чем-то ошибутся. И тогда Иваницкий перехватит инициативу в разговоре. А это будет означать, что он сможет диктовать американцам свои условия. Во всяком случае, попытается это сделать.

Но это оказались лишь теоретические расчеты. На самом же деле все вышло иначе. На место нервного американца заступил его уравновешенный коллега. И разговор потек по тому руслу, по которому, собственно, и должен был течь. Это гипотетическое русло хорошо было известно Иваницкому. И выбраться из него можно было лишь одним способом…

— Как вы поняли, я и мой коллега — разведчики, — сказал второй американец. — Вы в какой-то степени тоже разведчик. Значит, мы можем договориться. Представители одной и той же профессии всегда могут договориться друг с другом. Разве не так?

— Это смотря о чем договариваться, — заметил Иваницкий.

— Разумные слова, — одобрительно произнес второй американец. — Ну, мы-то с вами знаем, о чем разведчики могут договориться друг с другом — о взаимном сотрудничестве! Вы проиграли. Вы находитесь в скверной ситуации. И ваши люди — тоже. Хуже и придумать ничего нельзя. Вам грозит мучительная смерть. Тюрьма “Сэнд” — это, увы, не миф, а печальная реальность. Для вас — печальная неизбежность. Но эту реальность можно отодвинуть в сторону. Или вовсе от нее избавиться. И тогда как знать? Возможно, в скором будущем вы окажетесь дома. Да-да! Обменяем вас на наших людей, которые находятся в аналогичной ситуации, или что-то в этом роде. Надеюсь, вы имеете представление, как это бывает… Это, знаете ли, классика.

Ничего из того, что сказал американский разведчик, он мог бы и не говорить. Потому что Иваницкий с самого начала предполагал, что эти слова прозвучат. Они и прозвучали. И ответ на них мог быть только один, несмотря на всю кажущуюся их заманчивость.

— Хочу в тюрьму под названием “Сэнд”, — усмехнувшись, сказал Иваницкий. — Представьте себе, очень хочу! И как можно скорее.

— Это ваш ответ на наше предложение? — спросил американец.

— Вы поразительно догадливы, — сказал Иваницкий.

Какое-то время в кабинете царило молчание. Но это было весьма красноречивое молчание. Один из американских разведчиков — тот, который нервный, — со злостью барабанил пальцами по столу. Второй, спокойный, с недоумением смотрел на Иваницкого.

— Мне кажется, что вы не совсем понимаете, о чем идет речь, — удивленно покачал головой второй разведчик. — Речь идет о ваших жизнях в самом прямом смысле.

— Наши жизни — это наши жизни, — отрезал Иваницкий. — Лучше подумайте о своих жизнях.

— А как же ваши подчиненные? Они будут согласны с вашим решением?

— Они тоже очень хотят в тюрьму “Сэнд”, — сказал Иваницкий и беспечно улыбнулся, будто речь сейчас шла не о его жизни и не о жизни его товарищей, а о чем-то постороннем и малозначительном.

— Что ж, — произнес американец, — это ваше решение. И все-таки вы подумайте. Посоветуйтесь с подчиненными. Возможно, у кого-то из них есть другое мнение…

Иваницкий ничего не ответил. Он чувствовал и понимал, что говорить ему с этими людьми не о чем. Потому что они никогда не поймут друг друга, хотя и говорят на одном и том же языке. В данном случае на английском. Ну ведь дело даже не в языке, а в чем-то другом, гораздо более важном…

…Когда Иваницкий вернулся в камеру, его тотчас же засыпали вопросами. Конечно, это были вопросы, заданные на языке жестов.

— Можете спрашивать вслух, — сказал Иваницкий. — Теперь это без разницы.

— Это почему же? — раздались сразу несколько голосов. — Что, правила игры поменялись?

— Самым кардинальным образом, — подтвердил Иваницкий. — Они знают, кто мы такие и откуда прибыли.

— Вот как? Значит, они нас разоблачили?

— Скорее мы сами себя разоблачили, — усмехнулся Иваницкий.

— Это как же так получилось?

— Самым обыкновенным образом, — сказал Иваницкий. — Будто вы не знаете, как русский человек может себя разоблачить…

— Командир, перестань изъясняться загадками! Их и без тебя хватает! Говори прямо!

Иваницкий рассказал о сути разговора с двумя американскими разведчиками и о своем решении, которое он принял и за себя, и за всех остальных.

— Ну и правильно! — за всех ответил Лютаев. — Командир, ты поступил верно. А то ишь чего удумали эти американцы! Уж лучше в тюрьму. А и хрен с ним, что она называется “Песок”! Что мы, песка не видели? И пески мы видели, и снега… Так что отобьемся!

— Я думаю, что и с вами тоже они захотят побеседовать на ту же самую тему, — сказал Иваницкий. — Вдруг кто-то из вас думает иначе?..

— Пускай беседуют, если у них есть такое желание, — презрительно произнес Шевцов.

— Вот где я покажу себя во всей своей красе и с полным моим удовольствием! — задорно воскликнул Лютаев. — Вот кого я пошлю по извилистому адресу с полным моим пролетарским правом! Уж пошлю так пошлю!

Все рассмеялись, будто речь и впрямь шла о какой-то забаве, а не о жизни и смерти.

— Раненый у нас, — сказал Иваницкий, когда смех утих.

— Ну раненый, — отозвался Кицак. — И что из этого следует?

— Думаю, они захотят на этом сыграть, — сказал Иваницкий. — Раненые — они обычно податливые. Потому что они ближе к смерти.

— Ну пускай сыграют, если у них есть такое желание, — усмехнулся Кицак. — А я послушаю их музыку…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Иваницкий.

— Нормально я себя чувствую! — отрезал Кицак. И больше не захотел на эту тему разговаривать.

…Как и предполагалось, на беседе у двух американских разведчиков побывали все спецназовцы, но результат был один и тот же. И бойцов оставили в покое. Они пробыли в камере еще два дня и две ночи. На третью ночь их вывели из камеры, погрузили в тот же самый грузовик и повезли. Неподалеку были лишь конвоиры из числа солдат, а с них спрос маленький. Впрочем, и без расспросов было ясно, куда везут восьмерых людей.

— Поглядим мы на эти “Пески”! — только и произнес неунывающий Лютаев. — И обязательно что-нибудь придумаем по ходу действия!

В тюрьму восьмерых спецназовцев везли на перекладных. Вначале на одном грузовике, затем на другом, третьем, четвертом… Менялись машины, менялись солдаты, сопровождавшие грузовики, сменялись дни. Лишь на седьмой день достигли конечной точки следования.

За это время Иваницкий с товарищами, и без того уставшими, едва держались на ногах. Особенно худо приходилось Кицаку. Рана давала о себе знать тупой болью во всем теле, постоянно хотелось пить и спать. Но попробуй поспи при немилосердной тряске и постоянной духоте! Воды тоже было мало, ее выдавали от случая к случаю. Равно как и еду — каждый раз некое подобие черствых лепешек и засохшего сыра.

Однако же Кицак держался молодцом. Да и бойцы его подбадривали, стараясь в меру возможностей облегчить страдания товарища. Рану постоянно промывали водой, перевязывали, чем могли. Несколько раз за все время пути Иваницкий барабанил кулаками в стены ящика, в котором их везли, и, когда машина останавливалась, он требовал у солдат, чтобы ему дали бинты для раненого и еще воды. Три раза солдаты ничего не давали на его требования, а два раза дали и воду, и бинты.

Так и доехали — на седьмой день. Грузовик вдруг встал, снаружи забегали и загомонили люди.

— Сдается мне, мы прибыли, — сказал Лютаев.

Дверь отворилась, пленникам велели выходить. Они вышли и осмотрелись. В мире наступало утро, багровое солнце едва-едва виднелось над горизонтом. Кругом была пустыня: пески, песчаные холмы, изредка нагромождение камней, еще реже какие-то неведомые, почти без листьев кусты. И ко всему прочему слышался постоянный тонкий звук, раздававшийся разом отовсюду, будто кто-то невидимый без передышки играл на каком-то музыкальном инструменте.

— Пески поют, — пояснил Иваницкий. — Помните, так было и в Сахаре, и в Гоби тоже.

— Да, пейзаж непритязательный, — вздохнул Лютаев. — Одно слово — пустыня. Тут и укрыться толком негде. Если, скажем, затеять побег…

— А ты что же, забыл, как надо маскироваться в песках? — поинтересовался Шевцов.

— Пока еще помню, — выдал Лютаев.

— Вот и не забывай.

Пустыня пустыней, но главным делом сейчас была не она, а тюрьма. Она была совсем рядом, буквально в десяти шагах. Сложенные из природного камня высокие стены, вделанные в них сторожевые башни — одна от другой примерно в двадцати метрах, на башнях часовые, поверх стен в три ряда протянута колючая проволока — так выглядела тюрьма снаружи.

— А проволока-то под током, — заметил Гудымов.

— С чего ты взял? — удивился Прохоренко. — Откуда здесь электричество? Никаких столбов с проводами не видно.

— Должно быть, генераторы, — предположил Гудымов.

— Для генераторов нужно горючее, — сказал Прохоренко.

— Значит, его периодически подвозят, — пояснил Гудымов.

— Подвозят — это хорошо, — произнес Иваницкий. — Должно быть, не на ишаках и не на верблюдах его подвозят, а на машинах… Понимаете, о чем я толкую?

— Как не понять! — вступил в разговор Калинин. — Ежели, скажем, захватить машину, то…

— Вот именно, — сказал Иваницкий.

Дискуссию прервали солдаты. Явно повинуясь чьей-то команде, они взяли оружие наизготовку и подошли к пленникам, жестами указывая, что надо идти. Шли недолго и вскоре подошли к тюремным воротам. Даже по внешним признакам было видно, что это основательные и надежные ворота. Они были сделаны из толстенных металлических листов, причем листы были не приварены один к другому, а соединены с помощью клепок. Отпирались с помощью какого-то механического устройства — отворить их вручную, по всей видимости, не представлялось возможным.

— Красивая калитка, ничего не скажешь! — восхитился Лютаев. — Пожалуй, такие ворота не прошибешь и танком!

— Да, но ведь все равно они как-то отпираются! — рассудил Прохоренко.

Кто-то из солдат злобно рявкнул и щелкнул затвором, требуя, по всей вероятности, прекратить разговоры. В молчании прошли через ворота и остановились, повинуясь команде. Осмотрелись.

Понятно, что все восемь пленников осматривали и по мере возможности обсуждали достоинства тюрьмы не как праздные экскурсанты, а с целью побега из тюрьмы. С самого начала, не сговариваясь, они решили бежать. Их не пугало, что отсюда еще никому не удавалось сбежать. Никому не удавалось, а они сбегут. Их побег и будет той борьбой, о которой говорил Иваницкий, когда принималось решение сдаваться. Более того, побег будет их победой.

Вот с этой целью восемь пленников и присматривались и к самой тюрьме, и к пустыне, где тюрьма находилась, и ко всем прочим деталям местности. Присматривались, оценивали, попутно вырабатывали план будущего побега…

Сейчас они находились во внутреннем дворе тюрьмы. Отсюда тюремные стены казались еще выше и неприступнее. Каждая вышка на стене напоминала маленькую крепость с двумя часовыми и пулеметом. Да-да, на каждой вышке явственно угадывался крупнокалиберный пулемет. Толщина стен, судя по всему, была никак не меньше двух метров. И еще три ряда колючей проволоки поверх стены. Отсюда, из тюремного двора, было хорошо заметно, что проволока и впрямь под током. Об этом явно говорили металлические коробочки со зловещими красными огоньками, прикрепленные к стенам.

Стены окружали тюремный двор с трех сторон. Четвертой стороной была собственно сама тюрьма. Мрачное, сложенное из серого природного камня продолговатое трехэтажное здание с узкими, похожими на бойницы окнами — так выглядела она со стороны. От нее веяло зловещим духом беды и смерти.

— Да уж, основательное сооружение! — не преминул прокомментировать Лютаев. — Чтобы отсюда дать деру, нужно будет постараться. Ну, тем больше будет нам чести и позора тюремщикам.

Вскоре из здания вышли какие-то люди. Их было много, все при оружии, их одежда отличалась от одежды солдат, которые доставили арестантов в тюрьму. Наверное, это и были тюремщики. Один из них подошел к армейскому офицеру, сопровождавшему арестантов, и о чем-то коротко с ним переговорил. После этого армейский офицер дал отмашку и вместе с солдатами покинул тюремный двор.

Тот, кто говорил с армейским офицером, подошел к Иваницкому и спросил по-английски:

— Вы знаете английский язык?

— Знаю, — ответил Иваницкий.

— В таком случае будете переводить вашим людям то, что я стану говорить. Вам понятно?

— Понятно, — спокойно произнес Иваницкий.

— Я начальник этой тюрьмы, — начал говорить человек, делая между каждой фразой небольшие перерывы, чтобы Иваницкий мог перевести сказанное. — Я оказал вам особую честь — встретил вас лично. Обычно я этого не делаю, но для вас сделал исключение. Вы особые постояльцы моего заведения…

Здесь тюремный начальник сделал длинную паузу, видимо, чтобы оценить, как воспримут новые арестанты его слова. Но все восемь узников выслушали его вступительные слова с самым невозмутимым видом. Так и не дождавшись никакой реакции, он продолжил:

— А для особых постояльцев — особый прием и особые условия. Точное, вплоть до мелочей, соблюдение режима, никаких пререканий с тюремной администрацией, никаких резких движений. За каждое нарушение — карцер. Никаких жалоб и никаких апелляций во всякие инстанции, сколько бы их ни было и как бы они ни назывались. Вы попали в тюрьму “Сэнд”, а значит, с этого момента вы мертвецы. А мертвецы жалоб не пишут, им жаловаться не на что и некому. Разве что Аллаху. Но и Аллах вам здесь не поможет. Повторяю: отныне все вы — мертвецы. И неважно, сколько вы еще проживете. Впрочем…

Здесь начальник тюрьмы сделал театральную паузу, по всей видимости стараясь определить, какое впечатление произвели на арестантов его слова. Но опять же он так ничего и не определил. Похоже было, что арестанты его слушали, но слушали со скучающими лицами. Настолько скучающими, будто они слышали подобные слова уже не раз, а потому не придавали им никакого значения. Их заставили слушать, вот они и слушают. И ничего больше.

— Впрочем, — продолжил начальник, — об одном вы будете молить Аллаха денно и нощно — чтобы он даровал вам как можно скорее настоящую смерть. Все мои постояльцы молят об этом, стало быть, и вы тоже будете молить. Тюрьма “Сэнд” — самое подходящее место для таких молитв, уверяю вас. Скоро вы сами в этом убедитесь.

Но и здесь от арестантов не последовало никакой реакции. Один из них — Лютаев — даже демонстративно зевнул, слушая грозные речи. Видя такое, начальник тюрьмы нахмурился и закончил речь такими словами:

— Содержать вас будут каждого в отдельной камере. И каждый день выводить на работу. Вначале без кандалов. Но если кто-то из вас нарушит дисциплину, вас всех закуют в кандалы. Вас всех — из-за одного! Так и будете в кандалах до самого конца своего существования. Хочу, чтобы вы осознали это в полной мере. Я говорю лишь раз и ничего не повторяю!

Реакции со стороны арестантов по-прежнему не было никакой, будто перед ним стояли бесчувственные столбы, а не люди.

— Мне сказали, среди вас есть раненый! — резко произнес тюремный начальник. — Пускай он сделает три шага вперед!

Кицак, конечно, выходить не хотел, да и все остальные спецназовцы тоже не хотели, чтобы он выходил. Но неповиновение начальник тюрьмы мог расценить как нарушение дисциплины. И что тогда? А тогда могло произойти все что угодно. Даже заковать в кандалы. А кандалы в расчет пленников никак не входили.

— Все будет в норме, — вполголоса произнес Кицак и сделал три шага вперед.

Начальник тюрьмы отдал какую-то команду. К Кицаку тотчас же подбежали два солдата, схватили его под руки и куда-то повели. Вот это было уже по-настоящему плохо, потому что неизвестно было, куда его увели и что с ним сделают. Спецназовцы теряли товарища и ничего с этим не могли поделать, ничем не могли ему помочь.

— У нас имеется амбулатория, — пояснил начальник. — Там вашего товарища вылечат. Вы спросите, для чего лечить мертвеца? Для того, чтобы он подольше помучился, прежде чем на самом деле умереть.

Спецназовцы поняли, что, возможно, какое-то время Кицак будет еще жив. И может статься, этого времени вполне хватит, чтобы успеть убежать из тюрьмы. Нужно только постараться разузнать, где находится тюремная амбулатория. Ничего, за этим дело не станет…

Семерых пленников повели внутрь тюремного здания. Они повиновались безропотно, да и смысла сопротивляться в данный момент никакого не было. Прежде чем сопротивляться, нужно хорошенько поразмыслить, составить четкий план действия, а уж затем приступать к его осуществлению. Но мысль о побеге не покидала никого ни на секунду. Двигаясь по тюремным коридорам и переходам, все семь пленников незаметно для конвоиров изучали расположение этих переходов и коридоров, пытались уяснить, куда они ведут, прикидывали, как в случае чего из них выбраться или, может, запутать в них погоню. Все семеро были уверены, что они отсюда убегут. Рано или поздно, не завтра, так послезавтра…

И тут им впервые улыбнулась удача. Во многом относительная, но все же. Их завели в какое-то помещение, которое запросто могло быть той самой амбулаторией, где сейчас находился их раненый товарищ Кицак. А раз так, то каждый из семерых пленников тотчас же накрепко запомнил ее расположение и то, как в нее заходить, и как в случае чего из нее можно выйти, и чем тут, если понадобится, можно поживиться…

В амбулатории находились несколько человек в белых халатах. Пленникам велели раздеться, что они и сделали. Никаких медицинских манипуляций над ними не производили, и это было хорошо. Пленников вначале осмотрели на предмет татуировок, шрамов и прочих особых примет. Шрамы, конечно, у них были, а что касается татуировок, то таковых не оказалось. Бойцу спецназа татуировки без надобности, это, как-никак, особая примета. Впрочем, татуировки все же были — несколько небольших знаков на правом предплечье, обозначавших группу крови.

Но тут же на теле пленников появились и новые знаки. На этот раз не татуировка, а клеймо в виде небольшой змеиной головы. Его выжгли всем на левом плече люди в белых халатах. Процедуру пленники выдержали стоически, а Лютаев так даже с презрительной усмешкой. Все понимали, для чего оно поставлено. Это было нечто вроде смертного приговора, окончательного, без права апелляции и помилования. Своего рода психологический ход, который должен был примирить пленника с его неизбежной участью. Носители клейма обычно не сопротивляются. По-видимому, у тюремщиков расчет был именно на это.

После клеймения арестантам выдали какое-то рванье ярко-оранжевого цвета и велели одеваться. Почему ярко-оранжевого? Это наиболее заметный из всех цветов. Если, скажем, какой-нибудь арестант чудом сумеет сбежать из тюрьмы, то оранжевый цвет его одежды будет очень хорошо виден среди белых песков и бурых камней. В таком одеянии скрыться невозможно.

После того как арестанты переоделись, их отвели в отдельные камеры, как и обещал тюремный начальник. Это были крохотные, без окон помещения, в которых едва можно было развернуться. Под потолком горела тусклая электрическая лампочка. Ни стола, ни стула, ни лежанки не было, лишь голый неровный каменный пол. Вместо одной стены была вмонтирована решетка, чтобы часовой всегда мог видеть, что делает узник. В общем, жилище без особых претензий.

Убежать из тюрьмы — задача непростая. А для побега из тюрьмы, из которой и вовсе убежать невозможно, необходимо стечение множества самых разных обстоятельств. Тут и четкий план побега, и внезапно подвернувшаяся соблазнительная возможность, и много еще чего. А главное — решимость. А еще холодный, расчетливый ум, сплоченность и взаимовыручка беглецов, их умение скрыться от погони.

Пока готового, четко выверенного и продуманного плана у плененных спецназовцев не было. Как не было и той самой внезапно подвернувшейся возможности, без которой о побеге можно и не думать. Конечно, такую возможность можно было сообща изобрести, но в том-то и дело, что сообща никак не получалось. Их и содержали в отдельных камерах, и на работу выводили поодиночке, не позволяя собираться вместе. Наверное, тюремное начальство знало, кто эти семеро узников и на что они способны. Да, именно семеро, потому что о Кицаке не было ничего известно.

Работа была тяжелой, изнурительной и однообразной. Каждый день пленников выводили за тюремные ворота таскать камни, коих в окружающей тюрьму пустыне было великое множество. Пленники их собирали и складывали в кучи с тыльной стороны тюремной стены. Для чего нужны были эти камни, узники не знали, но усердно и беспрекословно таскали их, так как помнили правило: любое неповиновение одного — кандалы для всех. А в кандалах далеко не убежишь.

Тяжелая работа отнимала последние силы. Плененные спецназовцы носили камни и исподволь все примечали и запоминали, где и что расположено, когда и как часто в тюрьму прибывают машины с горючим и другими грузами, кто эти машины сопровождает и кто их встречает и разгружает. Походя и так, чтобы не заметили тюремные охранники, бойцы обменивались между собой специальными безмолвными знаками. Так постепенно рождался план побега. Окончательно решено было бежать, захватив машину, потому что пешком, без воды и еды, в пустыне далеко не убежишь. Выследят, догонят, убьют…

Ближе к ночи, вернувшись в камеры, бойцы восстанавливали и накапливали силы. У каждого спецназовца есть специальные способы и приемы, как это делать. Конечно, одно дело — восстанавливать силы, когда ты на свободе, и совсем другое — когда ты в тюрьме, да еще и изможден тяжелой работой, постоянным недоеданием, нехваткой воды и болезнями. Но на войне как на войне. Война всегда прерывает привычный образ жизни, и человек волей-неволей должен приспосабливаться к новым реалиям.

Итак, план побега постепенно приобретал конкретные очертания, и лишь одно томило души спецназовцев — отсутствие вестей о Кицаке. Ведь не побежишь, оставив товарища в тюрьме. Бежать — так всем вместе. Это если Кицак жив. Если же он мертв, то нужно в этом обязательно убедиться, чтобы, когда ты окажешься на свободе, тебя не мучила совесть: дескать, ты на воле, а твой боевой товарищ пропал в тюрьме, потому что ты не сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь ему оттуда сбежать.

Да, отсутствие вестей о Кицаке было изрядной прорехой в плане побега, и никто из пленников не знал, как эту прореху “зашить”… Спрашивать нельзя — никто не ответит, к тому же такой вопрос может навести местную охрану и на подозрения…

Судьба, как известно, горазда на сюрпризы, как приятные, так и неприятные. Вот такой приятный сюрприз непредсказуемая судьба и поднесла Лютаеву.

Случилось это поздним вечером, после окончания работы и скудного ужина. Прогуливаясь, насколько это было возможно, по тесной камере, Лютаев ненароком коснулся решетки, отделявшей его камеру от тюремного коридора. Точнее сказать, решетчатой двери. Дверь была небольшой, едва ли в половину человеческого роста, пройти через нее можно было только согнувшись пополам. Но не в этом дело, а в том, что она оказалась незапертой!

То ли охранник забыл ее запереть, то ли испортился дверной замок — в данном случае это было неважно. А важно было то, что через эту незапертую дверцу Лютаев мог выбраться из камеры в любой момент!

Конечно же, Лютаев даже виду не подал, что дверца его камеры не заперта. И даже прекратил свою прогулку по камере, чтобы ненароком не привлечь лишнего внимания со стороны охранников. Он лег на неровный каменный пол, вытянулся и прикрыл глаза.

Сквозь полуопущенные веки Лютаев наблюдал за охранниками. Он прекрасно знал, как они себя поведут. Еще час-полтора, и число пакистанских церберов на посту значительно уменьшится. Останется лишь пять-шесть человек. Остальные уйдут по своим делам. Да и оставшиеся охранники тоже улягутся спать прямо здесь. А что еще им делать? Камеры заперты надежно, узникам шуметь не велено. Сегодняшняя ночь ничем не отличалась от ночей предыдущих. В тюрьме “Сэнд” все ночи и все дни были одинаковыми.

Впрочем, нет. Сегодняшняя ночь отличалась от предыдущих ночей. Сегодня дверь камеры, в которой находился Лютаев, оказалась незапертой…

Лютаев старательно делал вид, что спит, а сам не спускал глаз с охранников. Похоже, что и сегодня все шло по заведенному порядку. Сразу после полуночи половина надзирателей удалилась. Оставшиеся пятеро проводили их веселыми возгласами, а сами, повозившись и о чем-то между собой поговорив, стали укладываться спать: кто сидя на скамье, кто лежа на полу. Все они были вооружены американскими автоматическими винтовками. Помимо этого, каждый имел при себе нож и подсумок с двумя гранатами.

Все это Лютаев, равно как и его товарищи, знали давно, они досконально изучили и вооружение, и поведение охранников. Оставалось лишь добраться до самих охранников и отнять у них оружие. Но для этого нужен был удобный случай. И вот, кажется, такой случай представился…

Впрочем, не все охранники улеглись спать. Один, самый молодой из них, спать, похоже, не намеревался. Должно быть, так ему велели его коллеги по охране: не спи, мол, проявляй бдительность, а как только услышишь приближение начальства, буди нас в тот же момент.

Чтобы не уснуть, молодой страж принялся прохаживаться вдоль рядов камер, в которых тяжким сном забылись узники. Разумеется, прошелся он и мимо камеры, в которой находился Лютаев. Один раз, другой, третий… На третий раз охранник даже на миг остановился у его камеры, и у Лютаева екнуло сердце: а вдруг тому взбредет в голову проверить дверь?! Но ничего такого охраннику в голову не пришло, и, потоптавшись возле камеры, он уныло поплелся дальше.

Как только надсмотрщик скрылся из виду, Лютаев мгновенно открыл глаза. Он решил действовать во что бы то ни стало, понимая, что другого такого случая судьба ему не предоставит. Ни ему, ни его товарищам.

Осторожно поднявшись, Лютаев прислушался. Шаги охранника гулко звучали в полутьме тюремного коридора. Вот они удаляются, вот замерли, а вот стали приближаться. Это означало, что охранник дошел до конца коридора, постоял и двинулся в обратный путь. Скоро он должен поравняться с лютаевской камерой, и тогда…

Лютаев осторожно приоткрыл дверь камеры, опасаясь, что она скрипнет, но она не скрипнула. Пленник перевел дух. Звуки шагов охранника приближались. Вот они на какой-то миг замерли, будто бы человек остановился в нерешительности, а вот вновь стали приближаться. Наконец охранник подошел так близко, что стало слышно его дыхание.

Лютаев пока не видел своего противника — для этого ему надо было выглянуть из камеры. Но делать этого ни в коем случае было нельзя, потому что тогда охранник обязательно бы увидел узника вне камеры и тогда все бы закончилось, еще толком и не начавшись. Поэтому Лютаев ориентировался лишь на звук шагов. Шаги все приближались, приближались, и вот наконец Лютаев увидел охранника. Тот шел, рассеянно глядя в пол, винтовка была у него на плече.

Все дальнейшее произошло мгновенно. Подобно ловкому зверю, Лютаев, пригнувшись, выскочил из камеры, тут же стремительно распрямился и возник перед охранником. Не ожидавший появления перед собой узника охранник не успел вымолвить ни слова, не говоря уже о том, чтобы сообразить, что же произошло. В его глазах мелькнул неподдельный испуг. В следующий миг Лютаев нанес точный удар. Его хватило, чтобы охранник мгновенно потерял сознание и упал на пол.

Лютаев знал: охранник очнется не скоро. Впрочем, и не надо было, чтобы он приходил в себя. Очнувшийся сторож — это полноценный враг. А чем меньше будет врагов, тем лучше. И Лютаев нанес еще один удар — смертельный.

Мигом взяв у мертвого охранника винтовку, подсумок с патронами, двумя гранатами и нож, Лютаев первым делом осторожно приблизился к соседней камере слева. В ней, он точно знал, находился Иваницкий.

Тот не спал. Чутким, натренированным ухом он уловил какой-то шум в тюремном коридоре, тотчас проснулся и насторожился. Вскоре он увидел Лютаева — как говорится, во всей красе. Иваницкий сразу уразумел, что случилось нечто такое, на что, по большому счету, и надеяться было нельзя. Разумеется, Иваницкий не стал спрашивать у Лютаева, как тому удалось выбраться из камеры и вооружиться. Сейчас было не до расспросов, сейчас нужно было действовать.

Лютаев жестами уведомил Иваницкого, что он сейчас намерен предпринять. Нужно было во что бы то ни стало нейтрализовать остальных надсмотрщиков, забрать у них оружие и ключи от камер. По предположению Лютаева, ключи, которыми охранники каждое утро отпирали двери камер, должны были находиться где-то на посту. Итак, Лютаев разделается с охранниками, найдет ключи, отопрет двери камер, в которых томятся его товарищи, а дальше… А дальше будет видно. Главное — выбраться из камер. А с охранниками он справится. Их осталось всего четверо, и все они сейчас спят и не ждут подвоха. А у Лютаева — винтовка и нож. А пока он будет возиться с охраной, Иваницкий должен сообщить остальным о том, чтобы они были готовы к немедленным действиям.

“Ну, я пошел! — жестами сообщил Лютаев и беспечно улыбнулся. — Жди меня с победой. А пока стучи нашим!”

Неслышно ступая, он отправился в сторону караульного помещения. А Иваницкий принялся тихо выстукивать по стене камеры сообщение для своих товарищей: просыпайтесь и готовьтесь немедленно действовать. С правой стороны от камеры Иваницкого находилась камера Черняка, за ней камеры остальных товарищей: Калинина, Прохоренко, Шевцова, Гудымова. По сути, вся команда была в сборе, за исключением Кицака. Услышав сообщение от Иваницкого, Черняк тотчас же переадресовал его Калинину, а Калинин — Прохоренко. И вскоре вся команда была готова действовать.

Лютаев тем временем неслышно подбирался к беспечно спящим четырем охранникам, опасаясь, что кто-нибудь из них невзначай проснется и поднимет стрельбу. Сам он стрелять не мог, потому что звуки выстрелов переполошили бы всю тюрьму.

А еще он опасался, что возня в коридоре разбудит заключенных в камерах. Арестантский сон, как известно, чуток. Да и попробуй уснуть на неровном каменном полу камеры! Так оно и случилось. Не все, но многие узники все же проснулись и теперь приникли к решеткам, пытаясь выяснить, что же происходит в тюремном коридоре. А увидев вооруженного Лютаева, в изумлении разевали рты, пытаясь то ли крикнуть, то ли что-то спросить. Это могло обернуться для Лютаева гибелью, и поэтому он, неслышно ступая вдоль камер, делал свирепое лицо и то и дело прикладывал палец к губам: молчите, мол! А для острастки грозил заключенным винтовкой. Это возымело результат — никто из узников не крикнул и ничего не спросил, хотя, конечно, все хотели знать, что же случилось и чего им ожидать этой ночью.

Первых двух церберов Лютаев прикончил ножом. Третий и четвертый внезапно проснулись, но спросонья ничего не поняли и потому не оказали сопротивления. Одного из них Лютаев оглушил ударом приклада. На второго навалился, зажал ему рот, чтобы тот не мог крикнуть, и держал ладонь у его рта до тех пор, пока охранник не перестал подавать признаки жизни. После этого Лютаев с помощью ножа расправился с оглушенным охранником.

— Спать на посту — самое последнее дело! — назидательно произнес Лютаев четверым мертвым стражам. — Вот вам и результат! В следующий раз так не делайте!

Отдышавшись, Лютаев тут же принялся за дело. Он взял все четыре винтовки, ножи, патроны, гранаты, сложил все это в кучу, завернул в подвернувшийся под руки половичок, а затем стал искать ключи от камер. К счастью, поиски не заняли много времени. Огромная тяжелая связка висела на стене на видном месте.

Торопливо и стараясь не шуметь, Лютаев одной рукой поволок узел с оружием по тюремному коридору. В другой он держал связку ключей. Пробудившиеся узники сопровождали его безгласными жестами — кажется, они начинали понимать, что на самом деле происходит.

Вскоре Лютаев был уже у камеры Иваницкого. Благо к каждому ключу была прикреплена бирочка с номером камеры, поэтому подбирать, какой ключ к какому замку подходит, не пришлось, что значительно сэкономило время. И очень скоро все семь спецназовцев оказались в тюремном коридоре. Они расхватали винтовки, ножи и гранаты. Теперь это были уже не бесправные, угнетенные узники, а боевой вооруженный отряд, готовый действовать. Весь вопрос заключался в том, что делать дальше.

— Бежать, что же еще! — выпалил Лютаев. — Другого выбора у нас нет. Не поднимать же всеобщее тюремное восстание!

С ним были согласны все спецназовцы. Бежать — иного решения и быть не могло. Бежать, несмотря ни на какие трудности и невзирая на то, что никому из здешних узников до них сделать этого пока не удавалось. Но дело от этого проще не становилось.

Первым делом нужно было каким-то образом вырваться за пределы тюрьмы. Но если с этим вопросом как-то можно было разобраться, то за стенами тюрьмы была пустыня, которая тянулась во все стороны на многие километры. Конечно, спецназовцы прекрасно были обучены выживать в любых условиях, в том числе и в пустыне. Но для начала им нужно было запастись едой и водой. Передвижение по пустыне нещадно отнимает силы, а когда они у тебя и без того на исходе, то без воды и еды далеко не уйдешь.

Но даже не это было главным. А то, что рядом с отчаянной семеркой не было восьмого. Не было Кицака. Никто не знал, жив он или нет, а если жив, то где его искать. В амбулатории? Может, и там. А может, и нет. А тогда где? Уходить без него? Об этом никто из семерки бойцов даже не помышлял. Уйти без Кицака можно было лишь в одном случае — если он мертв. Но как это узнать?

И тут оказалось, что есть еще одна проблема, о которой Иваницкий и его товарищи вначале и не подумали, — другие узники. Многие из них разобрались в ситуации и принялись требовать, чтобы их тоже выпустили из камер. Пока требовали тихо, одними лишь жестами, но было понятно, что в любой момент они могут поднять шум на всю тюрьму. А этого допустить было никак нельзя. Побег из тюрьмы — это в первую очередь внезапность. А внезапность предполагает тишину. Но попробуй это объясни разноязыкой возбужденной арестантской толпе…

— Вот зараза! — поморщился Прохоренко. — Ведь сейчас поднимут гвалт… И что будем делать? Брать их всех с собой? Или как?

Никого брать с собой спецназовцы, понятное дело, не хотели. Восьмерым гораздо проще укрыться от преследования, раствориться в пустыне, чем, скажем, целой сотне. К тому же неизвестно, кто они — эти узники. А вдруг среди них есть осведомители и шпионы? И не один. Ведь даже среди трех проводников, которые помогали спецназовцам пробраться к заводу, нашелся засланный казачок! Стало быть, найдется и здесь. Нет уж, если бежать, то небольшой сплоченной группой, где все друг друга знают и уверены в каждом как в себе. Ну и еще один нюанс, не самый, впрочем, важный — толпа в ярко-оранжевом рванье определенно привлечет нездоровое внимание местных. Даже если охрана не сразу хватится, что маловероятно. Но что же все-таки делать с арестантами? Обязательно поднимут шум и гвалт. Люди вообще не очень хорошо относятся к чужим удаче и везению…

— А пускай кричат! — осенило Лютаева. — Нет, в самом деле! Пускай орут, и как можно громче. На шум обязательно сбежится охрана, и вообще во всей тюрьме будет царить раздрай. А мы тем временем под шумок…

— И впрямь! — согласился Прохоренко. — Под шумок-то и убежать будет проще! Взбаламутим водичку, и поминай как звали! В таком-то гвалте убежать семерым… нет, восьмерым будет намного проще!

— Ну тогда еще лучше выпустить всех из камер! — предложил Иваницкий. — Пускай они носятся по всей тюрьме, пускай кричат и громят все, что им попадется под руку. Все внимание будет отвлечено на них, а мы тем временем…

— Вот и чудно! — Лютаев взял ключи, отпер несколько камер, сунул ключи одному из арестантов и с хитрым видом прижал палец к губам. Дескать, помолчите, насколько хватит вашего терпения, а мы тем временем потихоньку исчезнем.

Два или три арестанта, выпущенные из камер, правильно поняли, что хотел им сказать Лютаев, и пожелали идти вместе со спецназовцами. Но Лютаев отрицательно покачал головой и указал на винтовку в своих руках. С нами, мол, идти опасно, мы будем стрелять, а значит, будут стрелять и в нас, а потому лучше нам держаться порознь. Вы делайте что хотите, ну и мы будем делать что пожелаем.

Семеро спецназовцев устремились по коридору к выходу. Миновав коридор и очутившись в другом помещении, назначение которого они пока не поняли, бойцы услышали у себя за спиной нарастающий гвалт и грохот отпираемых дверей.

— Ну, начинается! — задорно сказал Лютаев. — Народ устремился на волю!

Очень скоро по всей тюрьме хаотично заметались огни, послышались встревоженные голоса и вой сирен. Как спецназовцы и предполагали, тюремная охрана устремилась туда, откуда раздавался шум, то есть в тюремный коридор и к тюремным камерам. Семерых беглецов никто не заметил, потому что никто и предположить не мог, что они уже далеко от тюремного коридора.

— И что будем делать дальше? — поинтересовался Шевцов.

— Искать Кицака, что же еще! — ответил Иваницкий. — Начнем с амбулатории. Все помнят, где она находится?

Помнили все. У любого бойца спецназа КГБ цепкая тренированная память. Потому что хорошая память — это тоже оружие. А боец спецназа обязан владеть любым оружием.

До амбулатории добрались незамеченными. Почти незамеченными, потому что у входа в амбулаторию они натолкнулись на четверых тюремных охранников. Ни те ни другие не ожидали такой встречи, и в первый миг все замерли, лихорадочно соображая, что делать дальше. Первыми опомнились наши. Несколько коротких очередей — и все четыре охранника упали. То, что выстрелы услышат, спецназовцев не пугало. Выстрелы слышались отовсюду. Стреляли где-то сзади, где-то в стороне и даже откуда-то сверху.

— Ну вот! — удовлетворенно произнес Черняк. — Теперь у нас еще четыре ствола. И ножи. И патроны. И гранаты. Теперь у нас оружия с избытком.

— Заберите фляги! — сказал Иваницкий.

Это было правильное распоряжение. У каждого из убитых охранников была при себе фляга с водой. Нужно было запасаться водой, без нее в пустыню и соваться нечего. Забрали и фляги.

— Черняк и Калинин, остаетесь у входа! — скомандовал Иваницкий. — Остальные в амбулаторию! Все перерыть, но Кицака найти! Живого или мертвого!

В амбулатории находилось трое мужчин в медицинских халатах. Конечно же, они никак не ожидали, что в помещение вломятся вооруженные люди в оранжевой арестантской одежде. И поэтому не предприняли ничего, чтобы защититься.

— Всем сидеть! — заорал на английском языке Иваницкий. — Никому не двигаться! Вы понимаете, что я вам говорю?

Оказывается, люди в медицинских халатах понимали английский язык. Все трое не были пакистанцами, лица у всех были европейского типа.

— Англичане? Американцы? — резко спросил Иваницкий. — Отвечать!

Оказалось, англичане.

— Кто вы? — так же резко спросил Иваницкий. — Что вы здесь делаете? Отвечать!

— Мы врачи, — сказал один из них. — Ученые. По международным законам вы не имеете права стрелять во врачей…

— А что, у вас здесь есть какие-то законы? — отрезал Иваницкий. — Врачи-ученые, говорите? И где ваши больные? Отвечать! А то мы не посмотрим на международные законы!

Один из врачей ткнул пальцем куда-то в сторону.

— Веди, показывай! — велел Иваницкий. — Шевцов и Лютаев — пойдете с ним! Мало ли что он захочет показать… Больше никого в амбулатории нет? Отвечать!

— Только мы трое и больные, — пролепетал в испуге один из врачей. — Пациенты… Мы их лечим… Мы им помогаем…

— Угу… — произнес Иваницкий на русском языке.

Пациентов было немного, всего шесть человек. И среди них — Кицак.

— Одесса-мама и Ростов-папа! — только и смог выговорить Лютаев.

Однако очень скоро к радости от столь желанной встречи примешалось недоумение. И даже тревога. Все шесть пациентов находились в клетке с толстыми решетками. Более того, клетка была заперта на два огромных висячих замка.

— Это что же? — недоуменно произнес Лютаев. — Это как же? Зачем? Почему? Слышь, Айболит! — Он глянул на присутствовавшего здесь же медика. — Ну-ка живо отпирай! Ты меня понял или, может, повторить? Я сказал — отпирай!

Было что-то в голосе Лютаева такое, что могло испугать любого, и медик не был исключением. И при этом никакого перевода не требовалось, все и так было понятно. Человек в белом халате что-то испуганно залепетал и потянулся к ключам, которые лежали на столе, заваленном исписанными бумагами, пробирками и всяческим медицинским инструментом. Лютаев отобрал у медика ключи и самолично отпер замки.

— А ты думал, что мы тебя не найдем! — сказал он Кицаку. — Ошибаешься, брат! Вот они, мы! Все живы и при оружии! Так что выходи из заточения! И вы, братва, тоже! — обратился он к остальным пациентам.

Кицак повел себя так, как обычно ведет любой человек, который уже и не надеялся на спасение. Мгновение помедлив, он с таким видом шагнул из клетки, будто не верил сам себе. И тотчас же очутился в крепких объятиях Шевцова, а затем и Лютаева.

— Все в порядке, братишка! — сказал Лютаев Кицаку. — Все как и полагается. А теперь нам надо поторопиться. Тут, понимаешь ли, заваривается очень интересная каша. В общем, все объясню по ходу действия. Ты можешь идти? А бежать?

— Могу, — сказал Кицак. Похоже, он все еще не верил своему столь чудесному спасению. — Я уже думал, что…

— Напрасно думал! — прервал Кицака Лютаев. — Ну, побежали! Хотя погоди-ка… А эти почему не выходят? — Он указал на пятерых людей в клетке. Было похоже, что они даже не пытаются выйти на свободу. — Почему они не выходят?

— Наверное, боятся, — сказал Кицак. — Не понимают, что происходит. Хотя… Возможно, они не могут выйти.

— Как так не могут? — удивился Лютаев. — Почему?

— Эксперименты… — пояснил Кицак.

— Какие еще эксперименты?

— Всякие, — неохотно ответил Кицак. — Им вводили какие-то препараты, брали анализы. И с каждым днем эти люди становились все слабее и, — он помолчал, подбирая подходящее слово, — безучастнее, что ли. И сейчас им все равно. Так что они не выйдут.

— Это что же, как в фашистских лагерях? — оторопел Лютаев.

— Похоже на то, — ответил Кицак.

— А над тобой они тоже того?..

— Не успели, — сказал Кицак. — У меня лишь вяли анализы. Вначале подлечили рану, потом взяли анализы. Затем поместили в клетку к этим… Хорошо, что вы успели. Иначе и я, как они… — Голос у Кицака дрогнул.

— Ничего, братишка, ничего! — Лютаев грубовато похлопал Кицака по плечу — так он пытался выразить свои чувства. Ведь это же надо — эксперименты! Как в фашистском концлагере. Тут поневоле впадешь в душевное расстройство.

— И что же нам с ними делать? — спросил до сих пор молчавший Шевцов.

— Не знаю, — сказал Кицак.

— Ладно! — Лютаев махнул рукой. — Над каждым горем не нагорюешься. Надо уходить. Хотя нет! Уж этого я так не оставлю! Иначе не прощу себе потом.

Он подошел к человеку в белом халате. Что-то такое было в лице Лютаева, отчего медик испуганно отшатнулся и, заикаясь, пролепетал несколько слов.

— Эксперименты, говоришь? — спросил Лютаев у медика. — Над живыми людьми?

Размахнувшись, он ударил человека в белом халате. Это был специально рассчитанный удар. Бойцы спецназа редко когда применяют его — лишь в исключительных случаях. И в понимании Лютаева сейчас как раз такой случай наступил. Человек в белом халате без сознания свалился на пол.

— С него хватит, — сквозь зубы прошипел Лютаев. — Теперь над ним самим будут проводить эксперименты, когда он придет в себя. До конца его поганой жизни!.. А теперь побежали!

До помещения, в котором находились остальные спецназовцы, Лютаев, Шевцов и Кицак добрались без особых приключений. В тюрьме по-прежнему царила кутерьма, где-то кричали и стреляли, раздалось несколько взрывов. Но Лютаева, Шевцова и Кицака никто не заметил.

— Вот вам Кицак — живой и невредимый! — провозгласил Лютаев. — Встречайте героя! Обниматься будем потом, сейчас надо делать дело!

Действительно, на обнимания и расспросы времени не было. Иваницкий, Калинин, Гудымов, Прохоренко и Черняк лишь радостно улыбнулись, увидев Кицака. Надо было делать дело, как выразился Лютаев. Надо было думать, как выбраться из тюрьмы.

— А с этими что? — спросил Иваницкий, указывая на двух людей в медицинских халатах.

— Ах, с этими! — хмыкнул Лютаев. — А эти сейчас получат заслуженную награду.

Он подошел к двум “медикам” и нанес им такие же удары, какой недавно получил их коллега. Никто из бойцов ничего на это не сказал, и никто не задал Лютаеву ни единого вопроса. Все понимали, что если уж Лютаев это сделал, то, стало быть, так и надо. А подробности они узнают позднее, когда окажутся на свободе.

— Сделаем так! — сказал Иваницкий. — Вначале запасаемся водой и едой. Здесь, в амбулатории, я думаю, можно найти и то и другое. Заодно нужно прихватить лекарства. Гребите все подряд, потом разберемся, что к чему. Шевцов, Калинин, встаньте у входа. Если что — сигнальте! Остальные ищут воду, еду и лекарства! Кицак, ты как?

— Так же, как и вы, — ответил Кицак. — И дайте наконец мне винтовку! И парочку гранат!

В амбулатории нашлись консервы и емкости с водой. Это были специальные пластиковые емкости с приделанными к ним лямками. Их можно было приладить за спиной наподобие ранцев, чтобы руки оставались свободными. Не вникая в суть, бойцы загребли, сколько могли, каких-то пилюль и микстур, не забыли про шприцы и бинты. Все это они спрятали за пазуху, так как карманов в их арестантском одеянии предусмотрено не было.

— Может, этих разденем? — предложил Лютаев задумчиво, глянув на малость контуженных “докторов”. — Все не в оранжевой рванине идти.

— Да ну, они хилые, — вяло откликнулся Кицак. — И на всех одежды не хватит.

— Отставить разговоры, — рявкнул Иваницкий. — Времени не теряем. Собираем припасы, лекарство и идем. Мордами мы все равно на этих, — он мотнул головой в сторону так разозливших всю команду “врачей”, — не похожи. Народа здесь не так много работает, чтобы нас с ними перепутали. На этом все!

— Ну и что теперь? — спросил Лютаев.

Точно такой же вопрос могли задать и все остальные беглецы. Было понятно, что дальше нужно было выбираться из тюрьмы. Но как?

— Идем к тыльным воротам, через которые нас выводили на работу, — сказал Иваницкий. — Попробуем прорваться через них. Возьмем охрану на арапа, заставим ее отпереть ворота. Или отопрем сами. Может, у кого-то есть другие предложения?

Конечно, прорываться через ворота, хотя бы и тыльные, было не лучшим решением. Ворота, безусловно, охранялись. А сейчас, когда во всей тюрьме заварилась буча, они, скорее всего, охранялись еще тщательнее. Возможно, даже с привлечением дополнительных сил, а кроме того, еще и с какими-нибудь техническими хитростями, о которых спецназовцы понятия не имели. Но никаких других предложений ни у кого не было. В такой кутерьме и спешке приходилось рассчитывать только на давнего и верного помощника — спецназовскую удачу. Сколько раз она их уже выручала! Глядишь, выручит и в этот раз.

— Вперед! — скомандовал Иваницкий. — Действуем, как учили! Никто еще не разучился?

Вопрос, конечно, был риторическим. Как можно забыть то, что въелось в твою плоть и кровь, что стало неотъемлемой частью тебя самого?!

— Если забыли, так по ходу дела вспомним! — ответил за всех Прохоренко.

К тыльным воротам идти было довольно-таки далеко, на другой конец тюремной территории. Шли, стараясь ничем себя не выдать, маскируясь, насколько это было возможно. Впереди шел головной дозор — Калинин и Шевцов. За ними двигалась основная группа. Все так же со всех сторон звучали выстрелы и слышались крики. Похоже, шло сражение между арестантами и тюремной охраной.

Суть этого сражения понять было несложно: арестанты стремились вырваться на свободу, а охрана пыталась загнать их обратно в камеры. Наверное, были убитые и раненые — ведь не зря же со всех сторон раздавались выстрелы. К тому же это была тюрьма, в которой не было никаких законов и правил. И застрелить здесь человека было делом самым простым. Оттого и раздавались кругом выстрелы, а изредка даже взрывы гранат. И было понятно, чем закончится этот бунт обреченных: вероятнее всего, всех выживших арестантов загонят обратно в камеры. Другое дело — восемь бойцов спецназа. У них было оружие, был план, а значит, была и надежда вырваться из этого ада.

Добрую часть пути спецназовцы прошли никем не замеченные. Должно быть, вся тюремная охрана была сейчас у главных и тыльных ворот и еще в том месте, где раздавались крики и стрельба. Но оказалось, что не вся. Неожиданно шедшие в головном дозоре Калинин и Шевцов столкнулись с какими-то вооруженными людьми. Судя по форме, с тюремной охраной. Охранников оказалось много, невозможно даже было сосчитать, сколько именно. Причем шли они не строем, а вели себя так, будто прочесывали местность, и было понятно, кого они искали.

Калинин и Шевцов столкнулись с ними буквально нос к носу. Беглецам нужно было миновать широкое открытое пространство. За ним виднелись всевозможные постройки и валялись кучи камней, за которыми должны быть и тыльные ворота. Можно было бы обойти эту часть территории стороной и приблизиться к тюремным воротам в обход, но это заняло бы слишком много времени. А его у беглецов было в обрез: им во что бы то ни стало нужно было воспользоваться сумятицей, царившей сейчас в тюрьме.

Выйдя из-за угла, Калинин и Шевцов увидели вооруженных охранников. Те их тоже заметили. Да, было довольно темно, но все же на открытое пространство падали далекие прожекторные огни, и в их рассеянном свете легко можно было заметить человеческую фигуру. А уж тем более множество человеческих фигур.

Какой-то короткий миг обе стороны в оцепенении смотрели друг на друга. Первыми опомнились Шевцов и Калинин. Они инстинктивно отпрянули в сторону, упали на землю и открыли огонь по охранникам. И здесь сработало непреложное правило: кто первым откроет огонь, тот и окажется победителем.

Перекатываясь по земле с места на место и меняя таким образом позицию, Шевцов и Калинин стреляли длинными очередями. Прежде чем охранники опомнились, их немало полегло под меткими пулями спецназовцев. Те же, кто успел опомниться, открыли ответный огонь, пытаясь при этом отступить и укрыться за тюремными строениями и кучами камней.

На звуки выстрелов прибежала остальная часть советской группы. Спецназовцы мигом оценили обстановку и вступили в бой. Двое присоединились к Шевцову и Калинину, остальные, стараясь быть незамеченными, пошли в обход, чтобы зайти отступавшим охранникам с тыла. И это им удалось. Охранники не ожидали такого поворота событий. Оказавшись под огнем с двух сторон, они стали выскакивать из укрытий, рассчитывая убежать как можно дальше, туда, где их не могли достать пули. Одним это удалось, другим не посчастливилось. Но в любом случае путь к тыльным воротам был расчищен. Что касается беглецов, то никто из них не был ранен, лишь Черняку шальная пуля оцарапала щеку. Но на такой пустяк он даже не обратил внимания.

— Туда! — крикнул Иваницкий, указывая на кучи камней.

Надо было как можно быстрее пересечь открытое пространство, укрыться за камнями и уже там, в укрытии, придумать, что делать дальше. Хотя и без того было ясно: нужно оценить обстановку, добраться до ворот, преодолеть их и устремиться в спасительную пустыню.

До каменных куч они добрались незамеченными. Помогла ночная тьма. Отсюда ворота были видны прекрасно, и они были близко — всего в каких-то пятидесяти метрах. Но преодолеть эти пятьдесят метров, да притом еще и сами ворота, оказалось делом безнадежным. Ворота, разумеется, усиленно охранялись. Вовсю светили прожектора, и их режущий свет был сейчас направлен в сторону тюремного пространства. Множество охранников заняли боевые позиции, укрывшись за камнями, — их хорошо было видно в свете прожекторов. На двух вышках, расположенных по обеим сторонам от ворот, внутрь тюремного пространства были нацелены пулеметы. Стоило восьмерым беглецам подняться из-за укрытия — и… А еще рядом с воротами стояли четыре бронетранспортера, и их пулеметы также были направлены внутрь тюремного пространства.

Преодолеть такие кордоны и остаться живыми нечего было и думать. Назад дороги беглецам тоже не было. И что оставалось делать? Искать обходные пути? Но времени на их поиск тоже не было. Впереди — непроходимый заслон, со спины вот-вот должны подойти дополнительные силы тюремной охраны взамен тех, кого спецназовцы положили в коротком бою на открытом пространстве. И что тогда?

“Что будем делать?” — спросил Лютаев у Иваницкого с помощью жестов.

Собственно, задал он этот вопрос всем своим товарищам, а не только Иваницкому. Здесь надо сказать, что вокруг было довольно-таки темно, и бойцам пришлось сбиться в кучу, чтобы разглядеть и понять эти жесты. При этом часть жестов все равно оставалась непонятой, и их приходилось дополнять словами, произнесенными шепотом.

“Может, отойдем, пока нас не обнаружили?” — предложил Гудымов.

“Куда? И зачем?” — спросил Иваницкий.

“Попробуем найти какую-нибудь другую лазейку, — уточнил Гудымов. — Например, попытаемся перелезть через стену…”

Иваницкий с сомнением покачал головой, и сомневаться у него были все основания. Высота стены добрых четыре метра, поверх колючая проволока под напряжением плюс пулеметные вышки на расстоянии видимости. Ладно бы вышки и электрический ток — с этим еще можно было бы справиться: пулеметчиков снять меткими выстрелами, проволоку перерезать, невзирая на напряжение, — это спецназовцы умели. Да и на четырехметровую стену можно как-нибудь вскарабкаться с применением подручных средств — для спецназовца такая задача вполне выполнима. Но для начала нужно было найти подходящее место, где бы спецназовцев никто не мог видеть. Потому что если тебя увидят карабкающимся на стену — снимут первыми же выстрелами.

И все-таки напрашивался именно этот вариант. Нужно было незаметно пройти вдоль стены, найти относительно безлюдное местечко и… Разумеется, на практике это сделать гораздо труднее, чем в теории. Ведь если ты все время будешь двигаться вдоль стены, то рано или поздно тебя обязательно заметят сверху. Ну а стрелять по тебе сверху, когда ты сам находишься внизу, это, по сути, тир, в котором ты — легкая мишень. Нет, нужно искать другой способ. Допустим, для начала отойти вглубь тюремной территории, а уж оттуда высмотреть такое местечко. Сложной была эта задача, да и времени на ее осуществление не оставалось. Далекая стрельба и отдаленные людские крики вроде стали затихать. А это могло означать лишь одно: битва арестантов и тюремной охраны подходила к концу, что было не в пользу арестантов…

— К чертовой матери все наши планы! — прошептал Лютаев на этот раз без всякой жестикуляции. — С таким же успехом мы могли сейчас рассуждать о том, как половчее перепрыгнуть стену или, скажем, перелететь ее на крыльях. Безнадега все это!

— У тебя есть другое предложение? — тоже шепотом спросил Иваницкий.

— Может, и есть! — ответил Лютаев. — Видите те четыре бронетранспортера? Захватить бы один из них — и тараном в ворота. А дальше на нем же подальше в пустыню, вот и вся хитрость. Кто может ожидать от нас такой наглости?

— И впрямь! — согласился кто-то из бойцов. — Почему бы и не попробовать? Все равно другого выхода у нас нет.

— Или прорвемся, или погибнем, — добавил другой боец. — Все лучше, чем медленно загибаться в этой тюрьме!

Все бойцы разом зашевелились, идея с захватом бронетранспортера всем пришлась по душе. Тем более что никакого другого выхода не виделось.

— Тогда, — сказал Иваницкий, — сделаем так…

Он сжато изложил план захвата бронетранспортера и распределил между бойцами их обязанности. Но на этот раз удача решила отвернуться от спецназовцев. Для осуществления их смелого плана им не хватило времени, возможно, всего-то каких-то десяти минут…

Вдруг за их спинами раздался топот множества ног. Спецназовцы разом оглянулись и увидели человеческие фигуры, которые приближались к ним из полутьмы. И неважно, охранники это были или прибывшие им на помощь военные. Теперь враг оказался и спереди, и сзади. Поэтому намерение захватить бронетранспортер, протаранить им тюремные ворота и скрыться в ночной пустыне беглецы осуществить просто не могли.

Не сговариваясь, все восемь беглецов шарахнулись в сторону. Они постарались сделать это как можно незаметнее, но все равно их увидели. Вслед им раздались крики и выстрелы. Пригибаясь, падая, поднимаясь и вновь падая и поднимаясь, бойцы отвечали на выстрелы стрельбой из своего оружия. Заметались огни прожекторов, взревели моторы бронетранспортеров. Преследователи настигали восьмерых беглецов…

…Внезапно на пути беглецов из полутьмы выросла каменная башня. Она была квадратная и довольно-таки высокая. Внизу зияло чернотой прямоугольное отверстие, вероятно вход. Не медля ни секунды, беглецы нырнули в это отверстие, и впрямь оказавшееся входом, который к тому же закрывался дверью. Дверь на ощупь была металлическая и довольно-таки тяжелая, может, даже бронированная.

— Закрываем дверь! — скомандовал Иваницкий и сам же первым за нее ухватился.

Остальные не заставили себя ждать. Дверь заскрипела и тяжело пошла. Вскоре она с лязгом закрылась.

— Кто-нибудь, посветите! — крикнул Иваницкий.

Когда бойцы покидали амбулаторию, то в числе прочего прихватили с собой и несколько фонарей на батарейках. Вспыхнул один такой фонарик, и оказалось, что у двери имеются засовы. Целых два тяжелых металлических засова!

— Запираемся! — скомандовал Иваницкий.

Засовы заскрежетали, тяжело лязгнули, и вскоре дверь оказалась запертой изнутри.

— Посмотрите, нет ли других дверей! — распорядился Иваницкий.

Оказалось, что нет. Та дверь, которую спецназовцы заперли изнутри, была единственной.

— Проломы в стенах! — крикнул Иваницкий.

Проломов тоже не оказалось. Кажется, в башне были оконца, они угадывались на самом ее верху. Какая высота башни, конечно же, никто не знал, но по приблизительным прикидкам никак не меньше двадцати метров. А может, даже двадцати пяти.

Снаружи в дверь забарабанили. Это, конечно же, были преследователи. Но они опоздали: беглецы сумели запереться в башне раньше, чем их настигла погоня. Звуки изнутри были глухие, едва слышимые, и можно было сделать вывод, что сама башня — убежище довольно-таки надежное.

— Ну что, братва, всех вас с новосельицем, что ли! — бодро произнес Лютаев. — Кажись, оторвались мы от супостатов! Теперь повоюем!

Никто Лютаеву не ответил. Вначале нужно было перевести дух и в полной мере осознать, куда попали восемь беглецов и что делать дальше.

Какое-то время глухой стук в запертую дверь башни все еще был слышен, но затем прекратился. В этом не было ничего хорошего, но и плохого тоже. Потому что пока было непонятно, насколько надежным укрытием является башня. Можно ли выломать бронированную дверь? Есть ли какие-то другие входы, через которые можно проникнуть внутрь башни? В конце концов, можно ли ее разнести из орудий или подорвать? Все это предстояло выяснить запертым в башне бойцам, причем немедленно.

Этим они и занялись, не дожидаясь, пока рассветет. Вскоре внутреннее устройство башни стало более-менее понятным. Она представляла собой квадратное строение высотой примерно метров двадцать. Длина стен равнялась десяти метрам. Вверху башни имелись четыре окна, к которым вела каменная лестница. И хотя местами ее уже коснулся процесс разрушения, тем не менее выглядела она вполне надежной. Оконца были довольно-таки узкие и больше походили на бойницы. Впрочем, в них вполне можно было протиснуться, чтобы выглянуть из башни, возникни необходимость пристреляться, осмотреть окрестности либо же, с определенным риском, незаметно выбраться наружу.

— Ну что сказать? Хороша крепость. Надежная… — подвел итог осмотра башни Иваницкий.

— Лучше скажи, западня! — скептически произнес Прохоренко.

— Может, и западня, — согласился Иваницкий. — Но все равно в этой западне можно продержаться какое-то время. Оружие у нас есть, патроны, хоть их и маловато, тоже. Есть даже гранаты. Еды и воды хватит на неделю, а то, глядишь, и на две. Посмотрим…

— А потом что? — спросил Прохоренко.

— Точно такой же вопрос могу задать и я, — ответил Иваницкий. — Не знаю, что будет потом. Будем думать. Будем искать выход. Быть того не может, чтобы из нашего положения не было выхода. Что-нибудь придумаем.

— Ну да, придумаем, — хмыкнул Прохоренко. — Как говорится, в зависимости от обстоятельств.

— Так и есть, — спокойно произнес Иваницкий, — в зависимости от обстоятельств. Главное — мы вырвались из тюрьмы. Мы на свободе, и мы вместе. А все остальное как-нибудь образуется.

— Вот шарахнут по нам из орудий! — предположил Прохоренко. — Или подорвут башню. И что тогда?

— Тогда и будем рыдать, — вступил в разговор Лютаев. — На данный момент наши рыдания преждевременны. А ты, Прохоренко, не впадай в пессимизм. Чего это ты вдруг? Это на тебя не похоже. Ты веселый и бодрый парень — разве не так?

— Так, — улыбнулся Прохоренко. — Я веселый и бодрый парень. Просто накатило… За что приношу извинения. И не подумайте, что я…

Вместо ответа Лютаев подошел к Прохоренко и молча похлопал его по плечу.

— Все мы в одинаковом положении, — сказал Иваницкий. — На всех на нас накатило то же самое, что и на тебя.

— Командуй, командир! — произнес кто-то из бойцов. — Раздавай приказы!

— Нужно выставить посты у окон, — сказал Иваницкий. — По одному бойцу у каждого — вдруг они захотят забраться к нам через окна! Будем караулить по очереди: одни — караулят, другие — спят. Нам нужно поспать. Обязательно нужно поспать. Калинин, Шевцов, Гудымов, Черняк! Заступайте на пост. Через два часа мы вас сменим.

— Есть, — вразнобой ответили четверо бойцов.

Они взяли оружие, прихватили с собой гранаты и поднялись по лестнице. Оказавшись у окна, Шевцов осторожно выглянул из него.

— С моей стороны никого нет! — сказал он. — Недавно вроде ломились в дверь, а сейчас — пусто.

Никого не оказалось и с других сторон башни.

— Дверь с первого раза не поддалась, вот они и отошли, — предположил Лютаев. — Наверное, установили напротив двери парочку пулеметов и размышляют, что с нами делать дальше. Понятно, что другого выхода из башни нет. Для чего же им здесь толпиться? Чтобы мы кого-нибудь из них сверху пристрелили? Вот посовещаются, примут решение, тогда и начнут нас атаковать.

— А все-таки интересно, — задумчиво произнес Кицак, — можно ли пробить стену этой башни из орудия? А если попытаться ее взорвать, то сколько понадобится взрывчатки?

— Все зависит от толщины стены, — уточнил Гудымов. — А стены у этой башенки толстенные, тут и сомневаться не приходится. Башня, должно быть, старинная. Такие теперь не строят.

— Интересно, когда ее построили? — больше сам у себя, чем еще у кого-то, спросил Лютаев. — И для каких таких надобностей?

— Значит, было нужно, раз построили, — сказал Гудымов. — Нет, из пушек по нам они палить не станут. И взрывать башню, я думаю, тоже. Зачем портить такое добро? Наверно, эта башня им нужна, раз она торчит посреди тюрьмы. Иначе давно бы ее прибрали. Так что не станут они ее взрывать. Да и зачем? Нас отсюда можно выкурить и другими способами.

— Это какими же? — уточнил Кицак.

— Например, уговорить нас сдаться добровольно. А не согласимся, так уморить голодом и жаждой. Они ведь понимают, что еды и воды у нас в обрез. Так что подождут. Куда им торопиться? Эта тюрьма — место глухое, отсюда слухи не распространяются. А стрельба из пушек, как ни крути, дело громкое. Зачем им шуметь и привлекать к себе внимание, когда все можно сделать по-тихому? Так и помрем в безвестности…

— Да ты погоди пока помирать! — оборвал Гудымова Лютаев.

— Это я так, — вздохнул Гудымов. — Это у меня такое образное выражение.

— Ладно, поглядим, что будет дальше, — сказал Иваницкий. — Чего загадывать? Всем спать!

До утра их никто не беспокоил. Движение внизу началось с рассветом. Откуда ни возьмись появились вооруженные люди и бронированные машины. Однако орудий пока видно не было.

— Забегали, мешочники! — крикнул сверху Лютаев. Он в это время находился на боевом посту у окна. — Суетятся, о чем-то совещаются. Да там, помимо тюремной охраны, есть и другие людишки! Форма у них не здешняя. И рожи, кажется, тоже нездешние. Хотя толком и не видать. Далековато, да и высоковато. Ну, сейчас начнется!

И точно — началось. Явно повинуясь чьей-то команде, люди внизу выстроились в подобие боевого порядка и со всех сторон подступили ближе к башне, прячась при этом за броневиками. Люди в нездешней форме — а их было никак не меньше двадцати человек — держались при этом особняком. Они укрывались за двумя бронетранспортерами, стоявшими отдельно от остальных машин.

— Ну-ну! — сквозь зубы процедил Лютаев.

Между тем каре из тюремной охраны и бронетранспортеров, подобравшись к башне, замерло. Башня оказалась окруженной плотным прямоугольником, состоящим из людей и бронемашин.

— Ну-ну! — повторил Лютаев. — Психологический прием, как же! Дескать, вы в полном окружении, выхода у вас никакого, так что отпирайте дверь и выходите по одному! Слышь, командир! Они захотели нас испугать! Ишь ты, как грозно ощетинились! Ну давайте!

— Всем отойти от окон! — приказал Иваницкий.

Команда оказалась как нельзя кстати. Едва наблюдатели отпрянули от амбразур, как из пулеметов, установленных на бронемашинах, ударили длинные очереди. Стреляли по окнам, ибо пробить толстенные стены возможности не было. Крупнокалиберные пули влетали и, ударяясь о стены, с визгом от них рикошетили.

Стреляли больше для того, чтобы напугать тех, кто находился внутри башни. Иного смысла в такой стрельбе не было. Вскоре пулеметные очереди умолкли, и снизу раздался громкий голос. Говорили через усилитель, и говорили по-английски.

— Мы знаем, сколько вас в башне! — вещал голос. — Мы знаем, что у вас почти нет оружия, а также воды и еды. Выбраться из башни вы не можете! Вы окружены. Поэтому ваше сопротивление бессмысленно. Вы должны немедленно сдаться. Мы обещаем вам жизнь в соответствии с международными законами. Повторяем: вы останетесь живы! Если вы не сдадитесь, вас ожидает гибель. Даем вам на размышление полчаса. Время пошло!

— Слышь, командир! Они вспомнили о международных законах! — сказал Лютаев, обращаясь к Иваницкому. — Вот ведь какой бессовестный народ, ты только подумай! Может, мне стрельнуть в этого крикуна, чтобы он заткнулся? Это и будет наш ответ Чемберлену.

— Пусть покричит этот Чемберлен, — сказал Иваницкий. — Побереги патроны. Они нам еще пригодятся.

Голос между тем еще раз повторил угрозу. Затем еще раз.

— Моя нервная система таких монологов в большом количестве не выдержит! — сказал Лютаев. — Все-таки я в него стрельну!

— Окна, скорее всего, под прицелом снайперов, — сказал Иваницкий. — Высунешь башку в окошко — и прости-прощай.

— Ну это мы еще поглядим! — задорно ответил Лютаев. — Мы, знаешь ли, тоже кое-что умеем! Мы тоже снайперы не из последних!

На это Иваницкий ничего не сказал, и Лютаев расценил командирское молчание как позволение действовать. Он снял с себя оранжевую тюремную рубашку, обмотал ею приклад винтовки и показал это пугало в окно. Тотчас же по пугалу щелкнула пуля.

— Ты глянь, и впрямь снайперы! — сказал Лютаев и задорно улыбнулся. — Да как метко стреляют! У меня чуть винтовка из рук не вылетела! И притом беззвучно стреляют! С глушителем, должно быть, винтовки! А вот мы вас сейчас перехитрим! Слышь, Шевцов! А ступай-ка сюда! Бери вот эту тряпку и намотай ее на приклад своей винтовки! И маши ею перед окном так, чтобы внизу заметили. Отвлекай их внимание! А они пускай по этому пугалу стреляют! Они будут стрелять, а ты маши, только голову в окно не высовывай!

Замысел Лютаева был прост и вместе с тем эффектен. Если снайпер сосредоточит свое внимание на мелькающей в окне арестантской рубахе, то перестанет обращать внимание на Лютаева. И тот, осторожно выглянув в окно и просунув туда же ствол винтовки, сможет сделать то, что и намеревался, — выстрелить в говорившего через усилитель человека.

Так и сделали. И впрямь снайпер внизу стал раз за разом палить по мелькающей в окне арестантской рубахе. Рубаха мелькала, снайпер стрелял и стрелял, сосредоточив все внимание на рубахе и не глядя на то, что происходит вокруг.

Это Лютаеву и было нужно. Он зорким глазом давно уже приметил, откуда именно должен в очередной раз раздаться надоедливый голос. Вон из-за того броневичка! А чтобы лучше было слышно, человек с мегафоном обязательно высунется. Хоть на каких-то десять сантиметров, а высунется. И тут-то Лютаев постарается не промахнуться…

Все случилось так, как и предполагал Лютаев. Вскоре человек с мегафоном едва ли не наполовину высунулся из-за бронемашины. До него было далековато, но у Лютаева был зоркий глаз. Дождавшись, когда человек приложит мегафон к губам и произнесет первые слова, Лютаев нажал на спусковой крючок. Угрожающая речь оборвалась на полуслове.

— Всем от окна! — крикнул Лютаев. — Сейчас они из пулеметов жахнут!..

И точно, заработали пулеметы. Осаждающие стреляли долго. Спецназовцы лежали, вжавшись в пол: сейчас было главным уберечься от отлетавших рикошетом пуль. Убереглись, отскакивающие от стен пули никого не задели. Вскоре пулеметы умолкли.

— Ну, каков я молодец! — задорно произнес Лютаев. — Теперь-то они точно заткнутся!

Голос и впрямь больше не донимал осажденных. Каре из бронемашин и тюремных охранников тоже никак себя не проявляло. И бронетранспортеры, и люди все так же маячили вокруг башни. Восемь осажденных бойцов все это отчетливо видели. Они больше не высовывались в оконные проемы, чтобы не нарваться на снайперскую пулю. Но спецназовцы умеют вести наблюдение исподтишка, выглядывать из-за угла, не привлекая к себе внимания.

Итак, броневики и тюремные охранники не предпринимали никаких действий, зато люди в нездешней форме то и дело давали о себе знать. Они появлялись то с одной стороны башни, то с другой, умело укрывались за машинами, на какое-то время исчезали из поля зрения спецназовцев, а затем появлялись вновь…

— Кажется, эти красавцы что-то замышляют против нас! — в конце концов сделал вывод Лютаев. — Что-то, думаю, нестандартное. А раз нестандартное, то и сами они — личности нестандартные. Знаете, что я вам скажу? Это спецназ. Точно спецназ! Так сказать, наши коллеги. Крутая заваривается каша…

Его слова убедили всех. Вероятнее всего, это и впрямь были спецназовцы. Здешние ли, прибывшие ли из Англии или из Америки — не имело значения. Спецназ везде спецназ. А каша и впрямь заваривалась крутая. Потому что просто так спецназ нигде и никогда не возникает. Он появляется, чтобы выполнить задачу, которую, кроме него, никто больше выполнить не сможет. В данном случае вполне можно было предположить, что эти двадцать человек прибыли сюда затем, чтобы выкурить из башни восьмерых осажденных.

— Ну и что будем делать? — спросил Прохоренко.

— Что делать? Воевать! — ответил Иваницкий. — Или у тебя есть другие предложения?

— Нет, — ответил Прохоренко.

— Тогда не задавай лишних вопросов, — сказал Иваницкий. — Лучше давайте подумаем, что эти бравые ребята могут предпринять.

— Ну, брать штурмом башню они точно не станут, — сказал Черняк. — И взрывать тоже — с таким делом охранники справились бы и без них. Значит, нужно ждать какого-то коварства.

— Помните наше правило? — спросил Иваницкий. — Если вы хотите знать, что предпримет против вас противник…

— То подумайте, что вы сами могли бы предпринять на его месте, — продолжил мысль командира Гудымов.

— Вот давайте на эту тему и порассуждаем, — предложил Иваницкий.

— А сам-то ты что думаешь? — поинтересовался у Иваницкого Лютаев. — Что бы ты сделал на их месте?

— Что бы я сделал на их месте? — Иваницкий в задумчивости потер подбородок. — Если выломать дверь трудно, пробить стены еще труднее, а уговорить нас, чтобы мы сдались, тоже дело бесполезное, то надо попытаться добраться до нас через окна. Других способов я не вижу. Окошки, конечно, тесноватые, но протиснуться в них вполне можно.

— А не высоковато ли? — усомнился кто-то из бойцов.

— Это двадцать метров высоковато? — удивился Иваницкий. — Ну пускай двадцать два метра. Ты что же, никогда не лазал на такую высоту по вертикальным стенам?

— Я-то лазал…

— Значит, и они тоже лазали.

— Да, но…

— Мне кажется, тут все довольно-таки просто, — сказал Иваницкий. — Первое: двадцать два метра вертикальной стены — это пустяк. Второе: их намного больше, чем нас. Кто сказал, что их всего двадцать? Может, их пятьдесят или сто. К тому же у них добрых две роты помощников. Кроме того, они гораздо сильнее нас физически. В отличие от нас, они в тюрьме не сидели и тяжелые камни на жаре не таскали. В таком случае что им может помешать проникнуть в башню через окна?

Слова, сказанные Иваницким, произвели впечатление на всех. Действительно, все получалось просто. На самом деле, что может помешать тренированным сытым людям проникнуть в башенное окно? Проникнуть, вступить в схватку с осажденными, одолеть их… Это не так и сложно — победить восьмерых изможденных тюрьмой людей. Можно ли этому как-то помешать? Теоретически — да, а практически? Практика иной раз отличается от теории.

— Крепкий канат с якорем на одном конце — только и делов-то, — мрачно проговорил Калинин. — Зацепится якорь за край окошка, а уж взобраться по канату — пустяки.

— Канат можно перерезать ножом, — возразил Прохоренко. — Ножи у нас имеются.

— Перерезать-то можно, — вздохнул Калинин. — Да вот только окна в это самое время наверняка будут находиться под прицелом. А снайперы — народ меткий…

— Да, действительно. — Лютаев почесал затылок. — Если мы до этого додумались, то и они наверняка тоже. Днем-то они, пожалуй, не полезут, а вот с наступлением темноты…

— А какая разница — днем или ночью? — не понял Калинин.

— А такая разница, что у них внизу имеются прожекторы. Очень это неприятная штука! Особенно в темное время! — Лютаев сокрушенно покачал головой.

— А при чем тут прожекторы?

— А притом, что ими можно ослепить человека, направив свет прямо в глаза, — пояснил Лютаев.

— Да, пожалуй…

— Так вот, направят они прожекторы в окна, а значит, нам в глаза. И что ты увидишь? А в это самое время по канатам будут карабкаться бравые ребята из спецназа. Добавь сюда снайперов. Для них мы будем не просто мишенями, а подсвеченными лучами прожекторов мишенями. Как в хорошем тире. И много ты в таком положении навоюешь? Нет, как хотите, а я на их месте поступил бы именно так.

— Да, но когда они заберутся в башню, то тут мы их встретим как полагается! — горячо возразил кто-то из бойцов.

— Нас восемь, а их невесть сколько, — возразил Лютаев. — Мы сущие доходяги, а они… Э, да о чем тут вообще говорить! В общем, это будет короткая битва. Хотя, может, и славная. Но победа достанется врагам дорогой ценой. Хотя, наверно, никто и никогда не узнает о нашем подвиге…

Все молчали, каждый размышлял над словами, сказанными Лютаевым. По всему выходило, что он прав. Операция противника начнется, как только стемнеет. И все, что остается, — это как можно дороже продать свою жизнь. Погибнуть не зря, пусть даже никто никогда не узнает, как именно они погибли.

— А вот мне кажется, что не все так безнадежно, — вдруг произнес Иваницкий.

Все повернули к нему головы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Лютаев.

— Могу повторить: не все так безнадежно, как вы нарисовали, — сказал Иваницкий.

— У тебя есть какая-то задумка? — Лютаев с надеждой посмотрел на командира.

— Может, и есть… — загадочно произнес Иваницкий.

— Ну так огласи. А мы сообща обмозгуем. Глядишь, и впрямь…

— Вот смотрите, что я думаю, — начал Иваницкий и улыбнулся с довольным видом.

Как и предполагали осажденные бойцы, все началось с наступлением темноты. Вначале по окнам ударили пулеметные очереди. Вместе с ними зажглись прожекторы, и их яркие лучи были направлены прямо в окна.

— Что и следовало ожидать! — Иваницкий изо всех сил старался перекричать пулеметную трескотню. — Всем внимание! Как только умолкнут пулеметы, они начнут подниматься по стене башни, будьте готовы!

Вскоре пулеметы и впрямь умолкли. Наступила тишина. И в этой тишине послышались скребущие звуки, будто кто-то проводил по каменной стене железными когтями. На самом деле его издавали железные когти якорей, привязанных к концам канатов. Забросить якоря на двадцатидвухметровую высоту так, чтобы они надежно зацепились за какие-нибудь выступы, чтобы по ним без риска можно было вскарабкаться наверх, — дело непростое, и с первого раза выполнить такой трюк не каждому под силу. Даже если ты тысячу раз это уже делал и на тренировках, и в реальных условиях. Поэтому когти все скреблись и скреблись о камень. Но вскоре эти звуки прекратились, и это могло означать лишь одно: якоря заброшены в окна и надежно закреплены. Оставалось лишь ждать.

— Всем приготовиться! — повторил команду Иваницкий.

Восемь бойцов, зажав в руках ножи, замерли в ожидании — по двое у каждого окна. В проемы они не высовывались, так как был риск схлопотать снайперскую пулю. Идея, предложенная Иваницким и одобренная остальными, позволяла осажденным отразить атаку неприятельского спецназа и отбить у него желание повторить попытку проникнуть в башню. Претворить ее в жизнь было нелегко по многим причинам, но ничего другого восьмерым бойцам не оставалось.

Замысел Иваницкого был прост. Как только вражеские спецназовцы влезут по канату и окажутся в оконном проеме, они тем самым выключат из игры своих снайперов, которые держат окна под прицелом. Окна узкие, и влезший в окно человек займет собой весь оконный проем. На какой-то миг, но займет. А стрелять в спину своему же спецназовцу снайпер точно не будет.

Но это еще не все. Пока чужие спецназовцы будут подниматься по канату и влезать в оконные проемы, обе руки у них будут заняты, а потому они не смогут воспользоваться ни огнестрельным оружием, ни ножами, на какой-то миг оказавшись безоружными и беззащитными. И вот этим-то коротким промежутком времени должны будут воспользоваться советские бойцы. Им предстоит вступить в схватку с врагом и поразить его: выстрелить в него, ударить ножом, выбросить из окна — это уж как получится — и тотчас же укрыться за стенами, чтобы спастись от снайперских пуль.

Были, впрочем, и другие предложения: например, перерезать ножами канаты, по которым будут подниматься вражеские спецназовцы. Однако после короткого обсуждения Иваницкий и его бойцы этот вариант забраковали — уж очень он был рискованным вариантом. Ведь, чтобы перерезать ножом канат, необходимо было выйти из укрытия и приблизиться к окну. А окна находятся под прицелами снайперов. Кроме того, в каждое окно били лучи света от прожекторов. Пока к этому свету привыкнешь, пока сориентируешься, пройдет какое-то время. Пусть и короткое, однако снайперская пуля летит быстро. Поэтому бойцы выбрали план Иваницкого.

…Первым в схватку с вражеским спецназовцем вступил Прохоренко. Как только голова и плечи человека показались в оконном проеме, Прохоренко ударил по этой голове прикладом. Удар был сильным и неожиданным, и чужой спецназовец не сумел ни уклониться, ни удержаться за края подоконника. Он вскрикнул и полетел вниз. Падение с высоты в двадцать два метра — верная смерть.

Как только Прохоренко управился со своим противником, в том же проеме показалась еще одна голова. Оказывается, за край подоконника зацепились два каната, и по ним, соответственно, пытались влезть два человека. Со вторым вражеским спецназовцем разделался Черняк. Правда, он не пустил в ход приклад, а выстрелил — так, ему показалось, будет надежнее.

Примерно так же — где выстрелами, где прикладами винтовок — разделались со своими врагами и остальные бойцы. Все, кроме Калинина. То ли он сам на какой-то миг замешкался, то ли его противник оказался сверхъестественно ловким и увертливым и уклонился от удара прикладом, но вражеский боец мгновенно очутился на подоконнике и прыгнул внутрь башни. Прыгнул и тотчас же потянулся к короткоствольному автомату, чтобы открыть огонь. Допустить этого было никак нельзя, и Калинин метнулся к своему противнику. Они сцепились и покатились по полу. Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка для советского спецназовца, потому что после тюремного заключения сил у него оставалось немного. Но тут на помощь Калинину подоспел Лютаев. Изловчившись, он нанес вражескому спецназовцу сильный удар кулаком по голове, затем ударил еще раз. Вражеский спецназовец ослабил хватку, откинулся назад, и Лютаев нанес третий удар. Спецназовец обмяк.

— А ведь в прежние времена я такие вещи проделывал с одного удара! — тяжело дыша, посетовал Лютаев. — То ли старею, то ли причиной тому тюрьма. Вот я его сейчас добью — четвертым ударом!

— Отставить! — крикнул Иваницкий.

— Что такое? — не понял Лютаев.

— Он нам может пригодиться живым, — пояснил Иваницкий. — Допросим его, что-нибудь да разузнаем.

— А-а, ну да! — Лютаев скривился в усмешке. — Допросим и разузнаем…

Если изъясняться спортивными терминами, то первый раунд закончился безоговорочной победой осажденных бойцов. Из восьми вражеских спецназовцев, попытавшихся влезть по канатам в окна, семеро были уничтожены, восьмой взят в плен.

— Думается мне, что такого финта от нас они явно не ожидали, — ухмыльнулся Иваницкий. — А потому на какое-то время утихнут. Будут размышлять над тем, как подстроить нам новую пакость. Что ж, отдохнем и мы. Поедим, попьем водички. Заодно приведем в чувство этого героя. — Он указал на неподвижно лежащего вражеского спецназовца. — Побеседуем с ним за жизнь… Четверо — к окнам. Наблюдайте, но не высовывайтесь. Через час мы вас сменим.

— Чертовы прожектора! — выругался Калинин. — Светят и светят! Из-за них я едва не прозевал этого красавца. На какой-то миг он, казалось, просто растворился в свете.

— Командир, у меня имеется предложение, — вмешался в разговор Лютаев. — А что, если нам потушить эти чертовы огни? Ударим по ним из винтовок, и готово дело.

— Рискованно это, — усомнился Иваницкий.

— Ты имеешь в виду снайперов? Ну сейчас, я так думаю, им не до нас. Они подсчитывают потери, думают, что с нами делать дальше. А мы тем временем осторожненько и внезапненько, так сказать, добьем их морально. Мне сдается, в этом есть смысл. Что скажете, братва?

Идея понравилась всем. Конечно, какого-то особого тактического смысла в ней было мало, а вот смысл стратегический, если разобраться, присутствовал. И смысл психологический — тоже.

— Мы осторожненько! — настаивал Лютаев.

— Ну если осторожненько, — сдался наконец Иваницкий.

— Вот это другой разговор! — Лютаев хлопнул в ладоши. — Братва, кто со мной? Нужны четыре человека. Я — пятый!

Помимо самого Лютаева, вызвались Прохоренко, Гудымов, Черняк и Кицак.

— Главное — выстрелить одновременно! — проинструктировал стрелков Лютаев. — Осторожно выглянуть из окошка, прицелиться, и по моей команде огонь…

Кажется, и впрямь ни вражеские снайперы, ни прочие возможные наблюдатели не ожидали от осажденных такой дерзости. А потому залп получился на славу. Все четыре прожектора, назойливо светившие в окна, разом погасли. Снизу раздались встревоженные крики, бахнули выстрелы, взревел мотор бронетранспортера.

— Учитесь, как надо лечить горбатых! — весело произнес Лютаев. — В мешок их и палкой! Это, если кто не понял, такая поговорка. А так — милое дело! Теперь можно любоваться видами из окошек без всякого опасения! Да и размышлять без вражеских огней намного приятнее. Думается, до утра они их не зажгут. А мы тем временем что-нибудь придумаем.

Что еще было хорошо в создавшемся положении, так это веревки, по которым вражеские спецназовцы пытались проникнуть в башню. Часть из них вместе с крюками свалилась вниз, а вот четыре оказались в руках Иваницкого и его бойцов и могли пригодиться.

Плененного спецназовца привели в чувство и попытались допросить при свете фонарей. Было понятно, что он знает английский язык, хотя поначалу отвечать на вопросы отказывался, лишь злобно косился то на Иваницкого, задавшего ему вопросы, то на остальных бойцов. И даже в начале допроса позволял себе дерзить и угрожать.

— Кто вы такие? — презрительно кривился он. — Все равно вас не сегодня так завтра всех уничтожат! Вы в безвыходном положении! Требую меня немедленно отпустить!

— Обязательно отпустим, — сказал Иваницкий. — Как тех твоих коллег, которые вместе с тобой пытались влезть в окно. Возьмем за ноги, и вниз головой из окна! Тебя это устраивает? Нам, знаешь ли, терять нечего. Так что советую тебе перестать корчить из себя супермена и начать отвечать на наши вопросы. Тогда, может, мы и не станем выбрасывать тебя из окна.

Постепенно до пленника начало доходить, что эти люди в изорванной и замызганной арестантской одежде не шутят. Действительно, терять им было нечего, а значит, церемониться с ним они не станут. Однако пленник изо всех сил старался сохранить лицо.

— Требую меня отпустить! — упрямо повторял он. — В этом случае я гарантирую вам жизнь. Конечно, если вы добровольно сложите оружие.

— Слышали? — не выдержал Лютаев. — Он от нас требует и гарантирует нам жизнь! Видать, большую шишку мы заполучили в плен! Хотя и выглядит эта шишка обычным мордоворотом. Вот ведь буржуйское семя! Командир, можно я ему разок двину для острастки? Чтобы он был сговорчивее!

— Можно, — с улыбкой сказал Иваницкий. — Только не убивай. Сам понимаешь…

— Понимаю! — ухмыльнулся Лютаев, сделал зверское лицо и, вплотную подойдя к пленнику, от души врезал ему по физиономии.

Получив по лицу, пленник мигом стал сговорчивее.

— Что вы хотите знать? — мрачно спросил он.

— Кто ты такой? — спросил Иваницкий. — Как здесь оказался и с какой целью?

Выяснилось, что пленник — английский спецназовец. Их база находилась в двухстах километрах отсюда. Их подняли по тревоге и перебросили в это самое место, на территорию тюрьмы “Сэнд”.

— Зачем? — повторил вопрос Иваницкий.

— Нам сказали, что в тюрьме бунт и что организовали его пленные русские спецназовцы, — пояснил англичанин. — Еще сказали, что их нужно усмирить любым способом, причем как можно быстрее, иначе слухи о бунте просочатся наружу, а это кому-то невыгодно. Это дело политическое, а потому все должно быть сделано тихо и аккуратно.

Пленник говорил, Иваницкий переводил, остальные бойцы молча слушали.

— Сколько вас всего? — спросил Иваницкий.

— Спецназовцев — сорок человек. Охранников — примерно две роты.

— Ого! — не выдержал кто-то из бойцов. — Серьезно они нас воспринимают! Впору гордиться!

— Вам сказали, сколько нас всего? — спросил Иваницкий.

— Нам сказали, что взбунтовалась вся тюрьма, — ответил пленник. — Но наша задача — нейтрализовать вас. Нам было сказано, что вас семь или восемь человек и что вы не обычные заключенные, а бывшие русские спецназовцы.

— Бывших русских спецназовцев не бывает! — гордо сказал Лютаев.

— Как вы собираетесь нас отсюда выкуривать? — продолжил допрос Иваницкий.

— Не знаю, — ответил пленник. — Мы попробовали один способ, но он оказался неудачным. В выигрыше остались вы. Сейчас, я думаю, разрабатывается другой план. Нам сказали, что с вами нужно покончить как можно быстрее.

— Все слышали? — спросил Иваницкий.

— Допустим, это было понятно и так, — сказал Лютаев. — Оттого они и не стреляли в нас из пушек. Пушки — дело громкое. А тут — политика, — выразительно добавил он.

— А если, допустим, нас взять измором, так это тоже для них невыгодно, — вступил в разговор Прохоренко. — Откуда им знать, сколько мы продержимся? Если долго, то пойдут слухи. Слухи за тюремными стенами не удержишь. Вот тут-то и должен пригодиться спецназ. Чтобы, значит, удавить нас по-тихому…

— Так это и хорошо! — воскликнул Лютаев. — Нет, в самом деле! Пока они там размышляют, мы можем воспользоваться шансом. Главное — этот шанс придумать.

Никто не стал уточнять, о каком именно шансе говорил Лютаев. Потому что и без того все было понятно. Это должен быть шанс, который позволил бы им спастись. Не погибнуть в неравном бою, а именно спастись.

Идея возникла внезапно, как это зачастую и бывает. И принадлежала она Иваницкому.

— А что, если нам кого-нибудь отправить за помощью? — ошарашил он сразу всех.

Эти слова прозвучали настолько неожиданно, что никто вначале даже не нашелся что на них ответить.

— Это как?! — удивленно воскликнул Лютаев.

— А вот как, — продолжил свою мысль Иваницкий. — Вот сидит наш пленный красавец. На нем военная форма. Снимаем с него форму, переодеваем в нее кого-то из наших, пользуясь темнотой, спускаем его из окна, и… А что? Веревки у нас есть, а спуститься по ним — дело простое. Прожектора пока что не горят…

— Ну допустим, мы его спустим, — перебил командира Лютаев. — А дальше-то что?

— Да ты погоди! — Иваницкий махнул рукой. — Дай досказать! Значит, спускаем в военной форме и при оружии. Само собой, дадим ему консервов и воды. А дальше он должен выбраться из тюрьмы и сообщить кому-нибудь о нас. Призвать кого-нибудь на помощь.

— Выбраться из тюрьмы? — недоверчиво хмыкнул Прохоренко. — Хорошенькое дело! Это как же?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — вздохнул Иваницкий. — Но если он выберется и кому-то о нас сообщит, то это и будет наш шанс спастись. Понимаю, что идея сырая и почти невыполнимая. Но, с другой стороны, что мы теряем? Все равно без помощи нас рано или поздно здесь всех уложат. А так хоть какой-то шанс выбраться.

— Командир, ты сошел с ума, — сказал на это Лютаев самым безнадежным тоном.

— Может, и так, — не стал спорить Иваницкий. — Мы все здесь сошли с ума, когда затеяли побег. Теперь-то что об этом говорить? Думаю, что в этой ситуации только наше сумасшествие нас и выручит.

— А тогда почему бы нам не спуститься сразу всем? — предложил Кицак. — И вместе не попытаться выбраться из тюрьмы?

— Мы уже один раз пробовали, — сказал Иваницкий. — Сам видишь, что из этого получилось. Мы заперты в башне. А не подвернись нам эта башня, нас бы перестреляли, как воробьев. Большой компанией выбраться из этой тюрьмы сложнее, чем одному человеку. Один, может, как-нибудь и просочится. В военной форме, с оружием, пользуясь темнотой. И потом, никому и в голову не придет, что это беглец. Разве не так?

— Так-то, может, оно и так, да не совсем, — рассудительно изрек Прохоренко. — Думаю, не спасет нас никакая форма. Посмотрите на себя — какие мы бойцы вражеского спецназа? Худющие, небритые… Сразу видно, кто мы такие.

— Положим, в темноте это не так заметно, — возразил Черняк. — К тому же на нашей стороне фактор неожиданности.

— Допустим, — сказал Прохоренко. — Но все-таки каким таким макаром выбраться из тюрьмы?

— Если бы я знал… — вздохнул Иваницкий.

— Вот то-то и оно, — вздохнул вслед за Иваницким и Прохоренко.

— А поручите это дело мне! — загорелся Лютаев. — Нет, правда! Уж я-то точно что-нибудь придумаю! Командир, ну что ты качаешь головой? Ты хочешь сказать, что у тебя уже намечена на такое дело кандидатура?

— Намечена, — ответил Иваницкий.

— Обоснуй! — с неудовольствием произнес Лютаев.

— Думаю, вы и без меня обоснуете, — сказал Иваницкий.

Никто на это ничего не ответил, но все разом посмотрели на Гудымова. Даже сам Гудымов машинально осмотрел свои руки и для чего-то провел ладонью по лицу.

— Вот именно, — сказал Иваницкий. — Гудымов. Во-первых, он единственный из нас, кто знает местный язык урду. Значит, сможет с кем-то пообщаться и кому-то о нас рассказать. Во-вторых, обличьем он также похож на здешних жителей. Стало быть, ему проще будет среди них в случае чего затеряться. И ищи-свищи его… Ну так кто же, если не он?

— Действительно, кто же, если не я… — согласился Гудымов, и произнес он это так спокойно, будто речь сейчас шла не о нем самом, а о каком-то другом человеке. — Я готов. Говори, командир, что надо делать.

Первым делом раздели и разули пленника и облачили его в арестантскую одежду, которую до этого носил Гудымов. Сам же Гудымов надел одежду плененного спецназовца и обулся в его башмаки. И то и другое Гудымову пришлось почти впору. Видя решительные и сосредоточенные действия советских бойцов, пленник даже не пытался протестовать. Затем Гудымову дали две фляги воды и несколько банок консервов. И конечно, оружие: винтовку, патроны к ней, две гранаты и нож.

— Красавчик! — Лютаев похлопал Гудымова по плечу. — Истинный английский спецназовец! Особенно если смотреть издалека и в темноте.

Никто ничего не сказал: ни напутствий, ни прощальных слов. Бывают в жизни такие моменты, что слова, даже самые правильные и мудрые, становятся лишними. И сейчас был как раз такой случай.

— Пора, — сказал Иваницкий. — А то скоро рассветет.

Одну из трофейных веревок надежно прикрепили к подоконнику, другой ее конец сбросили вниз. Гудымов несколько секунд постоял, будто собираясь с силами или, может, пытаясь совладать со своими чувствами, затем взобрался на подоконник, нащупал веревку, взял ее обеими руками и шагнул в темноту…

Те, кто остался внутри башни, какое-то время напряженно прислушивались — не раздастся ли внизу чей-то крик, не зазвучат ли выстрелы, не вспыхнут ли огни. Все это наверняка бы означало, что Гудымов обнаружен. Никто из оставшихся, конечно же, не смог бы ему ничем помочь. Но все стояли и слушали, слушали…

Внизу было тихо. Лишь изредка из темноты раздавались чьи-то голоса, спокойные и размеренные. До самого рассвета семь запертых в башне бойцов не сомкнули глаз, все слушали и слушали, но так ничего и не услышали.

— А может, он как-то выбрался наружу? — промолвил наконец кто-то из бойцов. — Ведь не кричат, не стреляют, не суетятся…

— Гудымов выберется, точно вам говорю! — преувеличенно бодрым голосом произнес Лютаев. — Он, если надо, в замочную скважину просочится! Вот увидите: скоро подойдет подмога! Нам только и осталось, что день простоять да ночь продержаться!

Затем решали, что делать с пленным. Отпускать его нельзя — это факт. Ведь если его отпустить, он обязательно расскажет о том, что ночью из окна выбрался один из осажденных. Убить? Ситуация подсказывала, что это самый лучший выход из всех возможных. Но убивать безоружного пленного было как-то не по-спецназовски. А потому решили: пускай пока поживет здесь, в башне, связанный, а там видно будет. Правда, на него придется расходовать еду и воду, но что поделаешь? А там и помощь подоспеет, если, конечно, Гудымов выбрался из тюрьмы.

Судя по тому, что дерзкий побег Гудымова из башни обошелся без шума, все закончилось благополучно. Однако удалось ли бойцу выбраться из тюрьмы? Если да, то каким образом? Если нет, то что с ним сталось? Погиб или жив и томится в какой-нибудь глухой тюремной камере?

Вскоре после побега Гудымова среди местного населения пошли смутные слухи о том, что в пустыне Тар, недалеко от пакистано-индийской границы, есть тайная тюрьма. По-английски она называется “Сэнд”, а на местном наречии — “Винанон”. И вот в этой самой тюрьме случился мятеж. Взбунтовались некие “холодные люди”, жители некой далекой северной страны. И ничего тюремные власти с бунтарями не могут поделать, как ни стараются.

Спрашивается: откуда могли возникнуть такие слухи? Сами по себе они не возникают, обязательно должен быть первоначальный источник, то есть человек, который первым сказал и о тюрьме, и о “холодных людях”. Уж не Гудымов ли это? А дальше все вполне укладывается в элементарную логическую схему. Выбравшись каким-то непостижимым чудом из тюрьмы, Гудымов пошел по пустыне в сторону пакистано-индийской границы, рассчитывая ее пересечь и сообщить о тюрьме и о бунте в ней индийским властям, чтобы они немедленно довели эту информацию до советского посольства. А посольство, в свою очередь, приняло экстренные меры по спасению бунтарей. Почему Гудымов хотел попасть именно в Индию, а, скажем, не в пакистанскую столицу Исламабад, где тоже имелось советское посольство? Потому что до границы было намного ближе, чем до пакистанской столицы. А время поджимало. Неизвестно было, сколько еще смогут продержаться в осажденной башне его боевые товарищи.

Однако же и до границы было не близко. Да и с самим Гудымовым в любой момент могло случиться все что угодно. Он был один в этой враждебной для него пустыне, и рассчитывать ему приходилось лишь на себя. И вот, пробираясь к границе, Гудымов каждому встречному сообщал о тюрьме и о “холодных людях”. Сообщал с умыслом, рассчитывая, что весть, которую он сообщит, расползется, как и свойственно слухам. И может быть, ее услышат те, кто в силах помочь его товарищам, в случае если сам Гудымов по какой-то причине так и не выберется из пустыни.

Весь дальнейший ход событий показал, что Гудымов поступил правильно. Весть о тюрьме “Сэнд” и бунте в ней неких “холодных людей” мигом облетела весь Пакистан, потому что ничто не летит так быстро, как тревожная весть. Добралась весточка и до исламабадских базаров. И вот о ней от своего агента Саанпа узнал советский разведчик Толстой…

Что сталось с Гудымовым, и по сию пору никто ничего не знает. Погиб ли он, жив ли? А если жив, то где он сейчас? Почему не дал о себе знать? Вопросов — множество, а ответов на них нет. Должно быть, погиб Гудымов. Сделал, что мог, для спасения своих товарищей и погиб. С другой стороны, никто не видел его мертвым. Даже слухи о его смерти нигде и никогда не всплывали. Значит, Гудымов жив? Или все же погиб? Погиб тихо, до конца выполнив свой долг, как обычно и погибают спецназовцы? Да кто же это может сказать наверняка? Хочется верить, что он жив. Жив, несмотря ни на что, ни на какие логические выводы и умозаключения, несмотря на то, что с того времени минуло немало лет…

Очередное задание подполковник Вячеслав Богданов получил самым обычным путем — от своего непосредственного начальника генерала Скоробогатова. Оно было необычным. Такого ни самому Богданову, ни его подчиненным выполнять еще не доводилось.

Богданову с группой подчиненных предстояло немедленно отправиться в Пакистан. Богданову со своими бойцами приходилось бывать в самых разных местах, так что Пакистаном его было не удивить. Важнее было то, что ему с бойцами нужно было проникнуть в самую его крупную пустыню Тар. Зачем в пустыню? Чтобы отыскать там некое засекреченное учреждение, уж такое засекреченное, что секретнее и быть не может. Называется он “Сэнд”, а на местном наречии — “Винанон”. Оба слова в переводе на русский язык означают одно и то же — “песок”.

Это засекреченная тюрьма. В ней содержатся особо опасные преступники. Именно так генерал Скоробогатов Богданову и сказал. И еще добавил:

— Тут дело вот в чем. Наши славные разведчики утверждают, что в этой секретной тюрьме недавно случился бунт…

— И что же? — Богданов непонимающе взглянул на генерала Скоробогатова. — Ну тюрьма. Ну бунт. Мало ли на свете засекреченных тюрем и бунтов в них.

— Так-то оно так, да не совсем, — сказал генерал. — Дело в том, кто они, эти самые бунтари. Вот в чем, понимаешь ли, дело!

— Ну и кто же они?

— Ты помнишь Иваницкого и его группу? — спросил генерал.

— Помню, — сказал Богданов. — Около года назад они отправились на какое-то задание и бесследно исчезли.

— Вот то-то и оно. Отправились и бесследно исчезли… Между прочим, они отправились именно в Пакистан, чтобы взорвать танковый завод. Чтобы те танки, которые на том заводе должны были выпускаться, не были применены против соседней Индии.

— Так… — Богданов полностью обратился в слух.

— Ну и вот, — продолжил генерал. — Отправились они, значит, в Пакистан и там бесследно исчезли. Уж как мы ни пытались, но так и не смогли узнать, что с ними произошло. Живы ли? А если погибли, то отчего и при каких обстоятельствах? А завод, между прочим, так и остался целым. Говорят, на днях должен выпустить первую продукцию. Те самые танки, будь они неладны.

— Так, — повторил Богданов.

— И вот, значит, секретная тюрьма под названием “Сэнд”. Доставшаяся, как утверждает разведка, пакистанским властям от властей прежних — от англичан. Оттого и название у нее английское. Но дело, разумеется, не в названии, а в бунте. А точнее, в бунтарях. Разведка говорит, будто те бунтари очень уж необычные. Вернее сказать, очень уж необычными методами они действуют. Ты только представь: говорят, они захватили в той тюрьме не то башню, не то крепость, обосновались там, укрепились, и выкурить их оттуда нет никакой возможности! Ты представляешь: никакой возможности! Так и сидят в той башне. Отбиваются от врага.

— Угу. — Кажется, Богданов начинал понимать, куда клонит генерал. — Вы хотите сказать, что эти бунтари и есть пропавшая группа Иваницкого?

— Так предполагает наша разведка. Да и я, честно сказать, склоняюсь к этому мнению. Потому что уж слишком необычно себя ведут те бунтари. Нестандартно. Посуди сам: разоружили тюремную охрану, запаслись оружием, водой и провизией, а главное, настолько толково организовали оборону, что к ним и подступиться невозможно! Каково?! Вот ты мне скажи: кто на такое способен? Тут, знаешь ли, чувствуется почерк! Выучка! Вот разведка и предположила, что, может статься, это и есть группа Иваницкого.

Генерал помолчал, пощелкал пальцами, задумчиво посмотрел куда-то вдаль и продолжил:

— Как ребята угодили в ту тюрьму — разведка пока не знает. Выясняет, понимаешь ли. А вот сколько она будет это выяснять, тоже неизвестно. Тут ведь дело тонкое… Да, в общем, и неважно, как Иваницкий со своими людьми оказался в той тюрьме, если, конечно, это они. Тут важно другое. Сколько бы они в той башне ни геройствовали, а конец — один. Рано или поздно их оттуда либо выкурят, либо уморят голодом, либо еще что-нибудь сотрорят… Ты понимаешь, к чему я это тебе говорю?

— Так точно, — сказал Богданов. — Помочь надо тем людям. Попытаться их спасти.

— Вот именно — помочь! Спасти! Причем немедленно, насколько это возможно!

— Есть.

— Вопросы будут?

— Только один. Еще что известно о тех бунтарях?

— Немногое, — ответил генерал. — Говорят, их там в башне то ли семь, то ли восемь душ. Все — бывшие заключенные. Вроде как пытались бежать из тюрьмы, но по каким-то причинам это им не удалось. Вот они и заперлись в башне. И еще. Отчего-то их называют “холодными людьми”.

— И что это означает?

— Говорят, в тех местах так называют жителей северных стран. А мы по отношению к Пакистану и есть северная страна. И вот ты себе представь: какие-то жители из какой-то северной страны угодили в секретную тюрьму, попытались из нее сбежать, устроили бунт.

— Кто и как узнал, что в тюрьме бунтуют эти “холодные люди»?

— Говорю же, разведка.

— А она от кого?

— Вроде как по базарам слух прошел. Ну что ты кривишься? Слухи на восточных базарах всегда были важным источником информации. А главное, правдивым. Будто сам не знаешь!

— Знаю, — сказал Богданов. — Непонятно лишь одно: откуда эти слухи вообще возникли? Тюрьма-то секретная.

— Да кто его знает, откуда они возникли? Вот возникли и бродят. В этом мире вообще нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. Ты слышал такую мудрость?

— Слышал, — скупо ответил Богданов.

— Вот и ступай! Время не терпит. Если, конечно, оно вообще у нас есть, время-то…

— А что делать с заводом?

— С каким заводом? — не понял генерал Скоробогатов.

— С тем самым. С танковым.

— Завод для нас сейчас — дело второе, надо наших вытаскивать.

— Так ведь строится завод-то! — упрямо произнес Богданов. — Уже почти построен. Вот-вот начнет выпускать танки. Сами ведь говорили!

— Ну говорил. Так и что же? Ты это к чему клонишь?

— Так, может, заодно и завод — того? Так сказать, попутно?

— Главное ваше дело — спасти людей. Ну а что касается завода — это уж как получится. Выведите его из строя — похвалю. Не сумеете — ругать не стану. В общем, на ваше усмотрение.

— Как обычно, — сказал Богданов.

— Как обычно, — повторил генерал. — Ну все, все! Ступай! Обрадуй своих молодцов новым заданием.

…Молодцы, конечно, отнеслись к генеральскому приказу с полным пониманием и особой ответственностью. Но притом были озадачены. В самом деле, ничего подобного им делать еще не приходилось. Группа Богданова в прошлом году пополнилась еще одним уникальным специалистом — 30-летним военным психологом Ритой Маковкой с позывным Фрея. Почему Фрея? В скандинавской мифологии это богиня любви и войны. Такое вот противоречивое сочетание…

Рита сопровождала бойцов во время службы, помогала справляться со стрессами, травмами, тяжелыми эмоциями и адаптацией после возвращения домой. В самых сложных операциях, особенно если были человеческие потери, когда на глазах убивали друзей, она не давала сломаться психике. Рита окончила МГУ, факультет психологии, ее отец — полковник медслужбы в отставке Сергей Александрович Маковка — с детства учил ее некоторым боевым приемам, стрельбе, посвящал в тонкости медицинской подготовки. Так что, окончив школу с золотой медалью, Маргарита уже очень многое знала и умела. Почему она выбрала стезю военного психолога, да еще с такой внешностью, непонятно. Ритка была первой красавицей на курсе. Какого-то невероятного фиолетового цвета глаза, смоляные кудри, правильные черты лица и точеная фигура никого не оставляли равнодушным — ни студентов-одногруппников, ни преподавателей.

В 1971 году Рита окончила университет и собиралась замуж за военного врача. Игорь Вешнев был выпускником военно-медицинского факультета при Томском мединституте, сибиряк, красавец, весельчак и балагур. Вешнев рассчитывал получить распределение в Москву, с этим вопросом ему обещал помочь отец Риты, будущий зять ему очень импонировал. Но случился третий вооруженный конфликт между Индией и Пакистаном, Индия получила восточную часть Кашмира, бывшего княжества Джамму и Кашмир, а Пакистан, соответственно, западную часть. При этом обе стороны претендовали на территории, которые остались у противоположных сторон. В 1971 году обострилась проблема Восточного Пакистана, состоявшего из Бангладеш и той территории, которую занимает Пакистан сегодняшний. Вроде бы обе части исповедовали мусульманство, но проблема была не в конфессии, а в политике. Представители восточной стороны считали, что они минимально проедставлены в парламенте страны, что большинство депутатов являются выходцами с запада. Тогда вмешалась левоцентристская политическая партия Бангладеш Авами Лиг, созданная еще в 1949 году, пытавшаяся добиться автономии Восточного Пакистана. Однако власти довольно жестко отреагировали на идеи Лиг, после чего лидер партии Муджибур Рахман объявил, что необходимо бороться за свободу. Были созданы отряды мукти-бахини, и тогда президент Пакистана генерал Яхья Хан отдал приказ арестовать Муджибура Рахмана. Ночью 25 марта 1971 года началась операция “Прожектор” по “установлению порядка в Восточном Пакистане”.

В соответствии с планом операции прибывшие из Западного Пакистана войска должны были разоружить укомплектованные бенгальцами военизированные формирования и полицию. Тысячи сотрудников полиции Восточного Пакистана, бенгальцев по национальности, как имеющих военную подготовку и опыт обращения с оружием, предполагалось расстрелять.

Летом 1971 года был подписан договор о дружбе и сотрудничестве между Индией и Советским Союзом. СССР активно помогал Индии оружием, военной техникой с 1965 года. А тогда уже поток советской помощи пошел в Индию напрямую. У СССР на тот момент была очень слабая эскадра в Индийском океане — одна подводная лодка, некоторое количество кораблей. Но тем не менее, когда индийцы связались с Москвой, выразили свои опасения на этот счет, тогдашний министр обороны страны маршал Гречко сказал: “Разбирайтесь с Пакистаном, а американцев оставьте нам, с ними разберемся мы”. Вмешательство в полном объеме на тот момент означало ядерную войну, которой, разумеется, никто не хотел. Возможный сценарий конфликта складывался так: с одной стороны Китай, Пакистан и США, с другой — Советский Союз и Индия. Но довольно быстро американцы поняли, что, во-первых, китайцы не хотят в этот конфликт вмешиваться, во-вторых, Советский Союз также не собирается особо вмешиваться. При этом СССР оказал всю возможную помощь Индии тем, что фактически снял с нее необходимость беспокоиться об американской коалиции. Наши ввели войска, Вешнев отправился в качестве военного врача. Вернулся живым, вот только не очень здоровым. Правда, Рита это поняла только после того, как они прожили вместе год. Игоря мучили кошмары, бессонница, он начал прикладываться к бутылке. Маргарита обошла массу разных специалистов, пытаясь помочь мужу, но у Игоря случалась депрессия, и он снова пил. Дальше началась агрессия, потом потеря работы, а потом и белая горячка. Из последнего запоя он не вышел, и Рита стала молодой вдовой. После этого она и приняла решение помогать таким, как ее безременно ушедший муж, переквалифицировавшись в военные психологи. Неожиданно ее пригласили работать в КГБ, Маргарита согласилась. Через год она вошла в группу Богданова, но такая серьезная и длительная командировка у нее была впервые. Почти все хоть немного были влюблены в Риту, но серьезных отношений девушка ни с кем так и не завела. Не смогла забыть своего Игоря.

Первая командировка Риты случилась в 1976 году, когда группа Богданова приняла участие в знаменитой операции “Тукан”, разработанной вместе с кубинскими спецслужбами. А идея операции принадлежала лично Юрию Андропову. Нужно было сформировать правильное для обеих стран общественное мнение в отношении Аугусто Пиночета, ненавидящего коммунистов вообще и СССР в частности. Поэтому задачей группы и Риты в первую очередь было создание негативного образа диктатора в СМИ и провокация чилийских правозащитных организаций по созданию давления на Пиночета. Началась информационная война. Маргарита лично писала публикации для газет и журналов, только в New York Times вышло 66 статей, посвященных правам человека в Чили, еще четыре материала—“бомбы” были посвящены режиму красных кхмеров в Камбодже и три публикации о соблюдении прав человека на Кубе.

В свою очередь, Богданов и его товарищи сфабриковали письмо, где американская разведка обвинялась в политических преследованиях чилийской спецслужбы ДИНА. Потом долгое время многие известные журналисты использовали это письмо в качестве прямого доказательства причастности ЦРУ к зверствам во время операций, направленных на ликвидацию политической оппозиции в ряде стран Южной Америки. Но не все прошло гладко. В группе Богданова тогда работали Михаил и Олег Васнецовы — родные браться. В процессе операции Олег был захвачен, наши пытались его отбить или обменять, но вдруг группе сообщили, что парень погиб. Михаил чуть не лишился рассудка, впал в тяжелейшую депрессию — они с братом были сироты, росли в детском доме, так что ближе Олега у Мишки никого на свете не было. Ритке требовалось срочно предпринимать меры, тем более что дело происходило на территории Кубы, до дома еще было далеко. Рита не отходила от Мишки и все время с ним разговаривала. Тот молчал, складывалось впечатление, что он ее совсем не слышит, и Марго уже отчаялась вытянуть спеца. К тому же американская сторона не шла на контакт и отказывалась признавать свою причастность к похищению и гибели оперативника, а это означало, что и тело Олега им не отдадут. Тогда Рита связалась с пресс-службой одного важного американского ведомства, где работала ее одногруппница, вышедшая замуж за российского дипломата, — Татьяна Барановская. Она подключила свои связи, и выяснилось, что Олег жив. Но правда оказалась еще хуже версии о гибели. Младший Васнецов не хотел возвращаться на родину. Да уже и не мог — он не выдержал пыток и рассказал то, что не следовало бы. Американская сторона пообещала ему новые документы, легенду и постоянное место жительство в Мексике. К счастью, работать двойным агентом он бы не смог никак, поэтому Штаты не стали требовать от него дальнейшего сотрудничества. Все это Рита узнала неофициально, благодаря Татьяне. Нужно было как-то скрыть этот скорбный факт от группы, во всяком случае до окончания операции и возвращения в Москву. Рита тогда нашла возможность поговорить с Михаилом один на один, ничего не рассказав в группе.

— Миша, послушай меня внимательно, — глядя в глаза товарищу, начала она. — Олег жив, и это главное.

— Он для меня теперь хуже, чем если бы был мертв, — неживым голосом парировал Михаил.

— Нет. Ты просто не понимаешь, что говоришь. Жизнь часто кажется нам несправедливой, особенно в таких вот тяжелых ситуациях. Я бы тебе даже сказала, что будет так, как Господь управит, — не смотри так на меня! Но ты в Бога не веришь, ну пусть будет Вселенная, Великий космос, как угодно. Поверь мне, Олег вернется когда-нибудь…

— Когда?!! Рита, ты о чем? Куда он вернется? Его наши к стенке сразу же поставят!

— Миша, через десять лет все будет по-другому. Я уверена, мне кажется, что наши страны не будут враждовать, я же все-таки дипломированный военный психолог и вижу немного больше, чем другие, — почему-то грустно улыбнувшись, сказала Марго. — А теперь бери себя в руки, ни одна живая душа не должна догадаться, что у тебя на сердце. Тебе еще в Москве всю эту историю расхлебывать, готовься. Сам понимаешь, что по приезде все вскроется и тебя начнут таскать. Родной брат — не соседка баба Нюра. Все, Миха, нам пора.

Что зацепило в ее вроде бы простых и даже отчасти странных словах старшего лейтенанта спецназа КГБ Михаила Васнецова? То, что брат и правда жив — и это главное, или тот фантастический факт, что США и СССР когда-нибудь прекратят конфликтовать? Сложно сказать… Но ему стало легче от того, что Рита дала ему надежду на свет в конце туннеля, в который они с Олегом угодили. А это главное. Когда группа вернулась в Москву, Мишу, как и предположила Рита, задержали прямо в аэропорту — до выяснения обстоятельств, как им потом пояснил Богданов. Рита прикидывалась, как говорили в армии, шлангом — дескать, ничего не знаю или знаю столько же, сколько и все. Но командир, похоже, был в курсе ее вылазки в Чили, Богданов только иронично посматривал на Маковку и ухмылялся. Правда, по-доброму, он если не по-отечески, то по-братски относился к Маргарите. О дальнейшей судьбе Михаила девушка ничего не знала до поры до времени, не было у нее информации и о том, как сложилась жизнь у Олега Васнецова.

Предстоящая командировка в Пакистан почему-то беспокоила Риту. Она собирала вещи, стараясь укомплектовать все самое необходимое, но не забыть и о вещах, которые, на первый взгляд, могли бы показаться женскими мелочами. Подумала и почему-то положила в свой походный чемоданчик фотографию с матерью и отцом. Маму они с подполковником Маковкой похоронили год назад — сгорела от онкологии меньше чем за десять месяцев. Рак легких четвертой стадии, Марии Дмитриевне было только 53. Она ничего не чувствовала до операции, разве что слабость. А потом раз — и нет человека. Ночью до вылета Рите приснилась мама, она улыбалась и махала рукой, а потом исчезла. Утром у Богданова состоялось совещание.

Для выполнения задания Богданов, помимо себя самого и Маргариты, отобрал еще одиннадцать человек. Все это были опытные, обстрелянные бойцы, прошедшие вместе с Богдановым, что называется, и огонь, и воду, и медные трубы. Александр Дубко, Степан Терко, Геннадий Рябов, Федор Соловей, Георгий Малой, Георгий Казаченок, Алексей Иванищев, Заур Сулейманов, Семен Лаврик, Василий Лосенок, Гела Жвания. Все это были люди, на которых Богданов мог положиться даже как на самого себя. И никакой иной характеристики тут не надо.

Вначале на военном самолете добрались до Индии. Пока летели, обсуждали, как нужно будет действовать, прибыв на место. Вопрос, собственно, был один, и касался он танкового завода. Нужно ли пытаться его взорвать или, махнув рукой, сосредоточиться исключительно на поиске тюрьмы и спасении товарищей?

После некоторых споров решили, что неплохо было бы убить сразу двух зайцев: спасти товарищей и уничтожить завод. Но как это лучше сделать?

— Предлагаю вот что, — сказал Дубко. — Вначале ищем эту чертову тюрьму и спасаем людей. Затем все вместе ищем завод, находим его и взрываем. По-моему, здесь все просто.

— Ну не так-то и просто, — не согласился Богданов.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Дубко.

— Мы не знаем, сколько времени займет операция по спасению товарищей, — сказал Богданов. — Сколько сил мы положим, чтобы их спасти.

— Ну, силы — дело наживное, — поддержал Александра Дубко Василий Лосенок. — Отдохнули — и вперед. Что, командир, ты опять не согласен?

— Не согласен, — сказал Богданов. — Силы силами, но… Не в них дело. А вдруг те, кого мы спасем, все сплошь окажутся ранеными? Или если и не ранеными, то настолько вымотанными, что какой уж тут взрыв завода? Сами подумайте, — добавил он, хмурясь, — люди сидели в тюрьме, да не в простой. Да, сбежали оттуда — но от этой их башни до свободы далеко. Еды-воды в обрез, условия ни к черту, организмы и без того вымотанные заключением. Ну какой завод вывести из строя то ли с семью, то ли с восемью хилыми мужиками, какими бы профессионалами-спецназовцами они ни были? Нам бы их доставить живыми до места. И потом, а вдруг за нами случится погоня? За нами, значит, погоня, а мы — с ранеными… Тут бы отбиться от погони. Тут не до завода…

— А если и мы все сплошь окажемся ранеными? — поддержал Богданова рассудительный Терко. — А то, может, кого-то из нас и убьют? Или поубивают тех, кого мы будем спасать? Не оставлять же покойников! Значит, их нужно будет забрать с собой. Конечно, говорить так вроде и грех, но все равно: покойники — это обуза. Особенно когда следом погоня. А потому и впрямь — какой уж тут завод?

— Ну тогда давайте для начала побываем в тюрьме, спасем товарищей, доставим их на место, а уж затем примемся за завод, — предложил Георгий Малой. — Те, кто останется жив и цел, те и пойдут взрывать завод. А остальные пускай отправляются на родину. А уж мы, которые уцелевшие, малость погодим. Ликвидируем завод и отправимся следом. Как вам такая идея?

— Идея, по сути, неплохая, — согласился Богданов. — Но опять же, сколько времени мы потратим на поиск тюрьмы? А что будет, когда мы дотуда доберемся? А дорога назад? Степан говорит правильно — а сколько нас уцелеет? А отсюда вопрос: сможем ли мы взорвать еще и завод? Ведь это же не детская песочница! На том заводе наверняка и охрана, и сигнализация, и чего только нет! Завод-то — военный! Если уж его и взрывать, то как можно скорее. Пока мы все в сборе и все целы и пока у нас есть силы. Но в первую очередь нам нужно спасти людей. Так что, думаю, черт бы с ним, с заводом. Как-нибудь в другой раз…

— А тогда, может, нам разделиться на две группы? — предложил Геннадий Рябов, и все с удивлением на него посмотрели. — Ну что вы на меня уставились? Тут все просто. Одна группа идет искать тюрьму и спасать товарищей, а другая тем временем взрывает завод.

— А справимся? — спросил Гела Жвания.

— С чем именно? — не понял Рябов.

— И с заводом, и с тюрьмой. Ведь для этого нам нужно будет разделиться на две группы. А нас и без того мало.

На это никто ничего ему не сказал. Да и что было говорить? Справимся, не справимся… В конце концов, спецназ КГБ воюет не числом, а умением. На то он и спецназ.

— Значит, так, — сказал Богданов. — Идея разумная. Разделимся на две группы, — уточнил он. — По шесть и семь человек соответственно. Первая группа займется тюрьмой, вторая — танковым заводом. Танковый завод оставлять в покое тоже нельзя, я думаю. — Богданов помолчал, подумал и продолжил: — Первую группу возглавлю я. Со мной пойдут Рита, Терко, Соловей, Малой, Казаченок и Жвания. Старший второй группы — Дубко. С ним пойдут Рябов, Иванищев, Сулейманов, Лаврик и Лосенок. Это приказ. А стало быть, никаких дискуссий.

Впрочем, никто и не собирался дискутировать. Все было решено заранее. Одна группа отправится помогать повстанцам, кем бы они ни были, вторая попытается вывести из строя завод. Рита, разумеется, как подрывница не годилась. Она была в хорошей физической форме и при освобождении пленников пригодилась бы больше.

Приземлились в аэропорту. Он обладал одним несомненным плюсом — находился неподалеку от границы с Пакистаном. Встретили их два советских разведчика — Лазарев и Белов. Они должны были ознакомить прибывших бойцов с ситуацией и ответить на все их вопросы. А вопросов возникло немало.

— Пока мы летели, — сказал Богданов, обращаясь к Лазареву и Белову, — мы посовещались и приняли решение. Нас тринадцать человек. Мы делимся на две группы. Первая группа ищет тюрьму и помогает повстанцам, вторая тем временем идет к заводу и выводит его из строя.

Лазарев и Белов обменялись удивленными взглядами: таких слов они явно не ожидали.

— Вы имеете в виду завод по производству танков? — уточнил Лазарев.

— Ну не пряников же, — усмехнулся Богданов. — Да, я имею в виду танковый завод. Тот самый, который должна была взорвать группа Иваницкого.

— У вас такой приказ? — спросил Белов.

— И да и нет, — ответил Богданов. — У нас приказ — действовать по обстоятельствам. А обстоятельства таковы, что этот самый завод вот-вот начнет выпускать продукцию.

— Да, но почему тогда не прислали еще одну группу? — удивился Лазарев.

— А какая разница — мы или другая группа? — вступил в разговор Дубко. — Вторую группу надо еще подготовить. А мы — вот они, уже здесь.

— Что ж, вам виднее, — после некоторого молчания произнес Лазарев. — Чем мы можем вам помочь?

— Прежде всего, — сказал Богданов, — нам нужно знать точное местоположение тюрьмы и завода, с обозначением таковых на карте.

— С тюрьмой — никаких проблем, — сказал Белов. — Такую карту мы подготовили для вас заранее. Что же касается завода… Мы не знали, что вас будет интересовать еще и завод. Никто нам ничего не сообщил. Вам нужно немного подождать. Вторая карта будет готова через несколько часов.

— Что ж, подождем, — вздохнул Дубко. — Только постарайтесь добыть такую карту как можно быстрее.

— Через три-четыре часа она будет готова, — заверил Белов. — Но есть другой способ добраться до нужного вам места, — сказал Белов.

— Вы говорите о проводниках? — уточнил Богданов.

— Да, о них. Карта картой, но на ней все равно всего не учтешь. Другое дело — проводник. Мы подготовили для вас нескольких человек. Люди местные, надежные. Не раз переходили границу, и каждый раз — успешно. Ну так что скажете?

— Проводники, — в раздумье произнес Богданов. — Надежные люди… Ну, что скажете? — И он оглядел свою немногочисленную команду.

— Как переходила границу группа Иваницкого? — спросил Дубко. — Ориентируясь по карте или с проводниками?

— С проводниками, — ответил Белов. — Они сами выбрали такой способ. Сказали, что так надежнее.

— Значит, с проводниками… — Дубко потер в лоб. — Ушли и бесследно исчезли… Что-то здесь не так. У меня на этот счет сомнения. Кстати, а что с этими проводниками? Они тоже исчезли вместе с группой Иваницкого?

— Проводников было трое, — сказал Лазарев. — Двое вернулись, а третий пропал.

— Как так — пропал? — удивленно спросил Богданов. — Когда пропал? При каких обстоятельствах?

Лазарев вкратце рассказал о том, как было дело.

— Откуда вам это известно? — спросил Богданов.

— Об этом нам рассказали те двое, которые вернулись.

— А почему они вернулись? — спросил Богданов. — Почему не остались с группой?

— Они сказали, что их отправил назад Иваницкий. Они, дескать, привели его почти к самому заводу, и он сказал, что дальше обойдется без них. Дальше, мол, им оставаться опасно.

— Угу… Значит, двое вернулись, а третий бесследно исчез?

— Так сказали проводники…

— А они, случаем, не соврали? — спросил Георгий Малой. — Мало ли что они могли нагородить…

В ответ Лазарев лишь неопределенно дернул плечом.

— Вот то-то и оно, — вздохнул Малой. — Тут хочешь — верь, хочешь — не верь. Ну а сами-то вы что думаете по этому поводу? Ведь что-то вы думаете? Не сквозь землю же провалился этот третий проводник!

— Не сквозь землю, — согласился Лазарев. — И на небеса он тоже вряд ли вознесся. Думается нам, что засланным казачком был этот третий. Внедренным агентом. Все один к одному. Внедрился, вместе с группой добрался до объекта, то есть до завода, а затем воспользовался моментом и сбежал, чтобы доложить тем, кто его внедрил, что группа прибыла на место.

— То есть получается, что за группой все время следили? — уточнил Богданов. — Вели ее?

— Скорее всего, — кивнул Лазарев.

— Да, но откуда стало известно, что Иваницкий с людьми прибыли и что их задача — добраться до завода? — спросил Терко. — Что-то я не понимаю… Кто же им обо всем этом доложил?

— Скорее всего, этот проводник и доложил, — сказал Лазарев. — Так, мол, и так, прибыли люди из Советского Союза и собираются тайно проникнуть на танковый завод. Он, значит, доложил, а его хозяева разработали план: довести группу вплоть до завода и там ее ликвидировать. Взять, так сказать, с поличным. Ну а отчего бы и не довести, когда в группе свой человек и от него они знают о каждом шаге группы? Самое простое дело.

— И кто же подбирал для Иваницкого проводников? — поинтересовался Дубко. — Вы, что ли?

— Не мы, но наша служба, — сокрушенно произнес Белов.

— Что ж, молодцы — нечего сказать! — вздохнул Дубко. — Можно сказать, своими руками заложили бомбу. Собственноручно погубили группу!

— Да кто же знал? — Лазарев развел руками. — От ошибок не застрахован никто. Это, конечно, не оправдание, но такова специфика нашего дела. Мы стараемся перехитрить их, а они — нас.

— Ладно, — сказал Богданов. — Какой прок сейчас рыдать и каяться? Что скажете, бойцы? — спросил он одновременно у всех своих подчиненных.

— Обойдемся без проводников. Зачем понапрасну рисковать? А вот подробные карты нам понадобятся. И еще маскировочная одежда под цвет окрестного ландшафта. Ну и кое-какие мелочи…

— Сделаем, — кивнули разом Лазарев и Белов.

…Первой ушла группа Богданова. Ушла с таким расчетом, чтобы с наступлением темноты быть на границе. Общеизвестное дело — границу лучше всего переходить именно ночью. Группе Дубко пришлось прождать целые сутки — она ушла следующей ночью. У каждой группы был свой маршрут и своя задача.

Никто ни с кем перед уходом не прощался. Долгие прощания были у спецназовцев не в чести. Для чего прощаться, если вскоре предстояло увидеться вновь? Это во-первых. Во-вторых, это дурной знак: чем дольше прощаешься, тем бо'льшая вероятность того, что с тобой приключится какая-нибудь беда. Это можно было бы назвать суеверием, но отчего бы бойцам спецназа чуточку не быть суеверными? Они такие же люди, как все, просто работа у них особенная.

Участок границы, через который предстояло переходить группе Богданова, пролегал по пустыне. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо — потому что в пустыне мало людей. Мало и местных жителей, и всяких путешественников, и пограничных заслонов. А значит, меньше риска попасться кому-нибудь на глаза, особенно если в группе женщина. Рита в случае пленения попадала в особую группу риска. Во-первых, она молода и очень красива, могли попросту продать в гарем или оставить себе в качестве игрушки. Но это маловероятно, все-таки разведчица, а значит, может знать много полезной информации. Местным пакистанцам должность “военный психолог” вряд ли бы что сказала. Это для них все равно что сортировщик цыплят на птицеферме. Есть такой человек, который в течение часа способен определить пол ста пятидесяти цыплят, похожих друг на друга как близнецы. Поэтому информацию из нее будут выбивать особо циничным и жестоким способом. Разумеется, Маковка, устраивась на такую специфичную и опасную работу, понимала, на какие риски она идет. Но все-таки Фрею нужно было максимально защитить, хотя бы потому, что они мужчины.

Условия пребывания в пустыне Тар были экстремальными. Один из сюрпризов заключался в том, что пески тут были какие-то особенные. Казалось бы, в мире ночь, луны на небе нет, никаких окрестных огней тоже, но не было и полной темноты. Была полутьма какого-то мутно-желтого цвета, будто везде, куда ни кинешь взгляд, под слоем пепла тлели уголья какого-то невиданного угасающего костра, раскинувшегося от горизонта до горизонта. И в этой полутьме, если приглядеться и к ней привыкнуть, все было видно довольно-таки отчетливо: и груды камней, и редкие чахлые кусты… Были бы видны и люди, если бы они вдруг возникли посреди пустыни. Кроме этого, пески как будто плавали, создавая бархатные дюны. Минимальное количество осадков, змеи и скорпионы. Бойцы были экипированы “правильными” ботинками и формой, но комфорта это не добавляло.

— Что за светопреставление? — удивленно спросил Малой. — Песок, что ли, светится?

— Так оно и есть, — подтвердил Терко. — Песок… Удивительный, оказывается, здесь песочек! Вот только отчего он светится, этого я не знаю.

— Может, потому, что он светлый? — предположил Соловей. — Вот, скажем, у нас снег тоже светится по ночам. Луны нет, а он светится. И белые облака на небе, бывает, тоже светятся.

— Может, и так, — согласился Терко. — А все равно интересно. В других пустынях, к примеру, песок не светится. А тут, видишь ли…

— Такие дюны возникают, когда одномодальные ветры постоянно дуют в одном направлении. Когда количество песка ограничено, они делятся на разные полумесяцы, удивительно, правда? Почти как главный символ мусульманства… При наличии большого количества песка они могут объединяться, образуя барханоидные гряды. А резкие перепады дневных и ночных температур, от дикой жары до почти зимнего, по российским меркам, холода, не добавят нам комфорта, — вставила Рита.

— Ну ты даешь, Фрея! Собственно, как всегда. Ты ж у нас университетская штучка, — улыбнулся Соловей.

— Разговоры! — цыкнул Богданов.

Бойцы прекратили дискуссию и дальше шли молча. На открытые места старались не выходить, укрываясь между камнями и барханами. Иногда замирали, вслушиваясь в тишину пустыни. А тишина была почти полной, лишь изредка то тут, то там больше угадывались, чем слышались какие-то таинственные звуки: шорохи, тонкий звон, взмахи чьих-то крыльев… Любой звук можно было уловить в такой тишине. Однако мало уловить, нужно было еще и правильно определить, что это шуршит и звенит. Иначе можно было нечаянно нарваться на беду.

Пару раз почти из-под ног взмывали в полутьму какие-то огромные птицы. Были ли это пустынные орлы или кто-то другой — не имело значения. Значение имело другое: если птица неожиданно взмывает в ночное небо, стало быть, кто-то ее потревожил. В данном случае птиц тревожили спецназовцы, сами того не желая. И если бы сейчас поблизости находились какие-то люди, то они непременно обратили бы внимание на вспугнутых птиц и сделали соответствующий вывод: где-то поблизости какой-то другой человек или зверь. К зверю бесстрашные орлы уже привыкли, а вот человек в здешних местах — явление редкое. Что он делает в ночной пустыне, куда направляется? Не надо было сейчас шестерым спецназовцам никому попадаться на глаза. Попасться сейчас на глаза каким-то другим людям почти наверняка означало провалить всю операцию.

…Тонкое пение моторов бойцы услышали издалека. Судя по характерным звукам, два вездехода, и они приближались. Богданов и его бойцы находились сейчас на пакистанской территории, от границы их отделяли добрых полтора десятка километров. Поэтому, вероятнее всего, это была пакистанская пограничная стража.

Как на грех, бойцы в этот самый момент находились на открытом пространстве, и поблизости не было ничего: ни каменных россыпей, ни барханов, ни каких-нибудь ям, где можно было бы укрыться. Только желтоватое ровное пространство и песок под ногами. Укрыться же нужно было непременно, в планы спецназовцев никак не входило затевать бой посреди пустыни.

— Давай! — скомандовал Богданов.

Бойцы поняли его с одного слова. Они упали на песок и принялись в него зарываться. Действовали сноровисто и четко, будто были не людьми, а гигантскими пустынными ящерицами. Зарываться, между тем, было трудно. Кому-то может показаться, что песок — это легкая, рыхлая субстанция и в нее можно зарыться играючи. В детской песочнице, может, оно и так, но не в пустыне. Здесь песок легкий и рыхлый лишь на поверхности, но чем глубже, тем тяжелее и тверже он становится. Невообразимое количество слежавшегося песка. А лежит он здесь, может быть, века или тысячелетия, и эти века и тысячелетия спрессовали его до такой степени, что, по сути, нет никакой разницы между песком и глиной. Вот и попробуй в него заройся.

Поэтому никто из семерых бойцов даже не пытался укрыть себя песком полностью, кроме Марго. Она была самой невысокой и компактной. А вообще, смысл маскировки заключался в том, что нужно было присыпать себя верхним слоем песка, и все. Присыпать, вжаться в песок, распластаться так, чтобы люди на вездеходах тебя не заметили, приняв за небольшой нанесенный дневным ветром песчаный бугорок.

Бойцы успели вовремя. Когда два вездехода с включенными фарами показались из-за дальнего бархана, посреди ровной местности вразнобой высились шесть небольших продолговатых песчаных бугорков. Не снижая скорости, вездеходы скользнули по ним светом фар и, завывая моторами, последовали дальше. Колесо одного из вездеходов проскочило буквально в паре десятков сантиметров от одного из таких бугорков. Но все же никого не зацепило.

Еще добрых полчаса шесть бугорков не подавали никаких признаков жизни. Затем зашевелился один бугорок, за ним другой, третий…

— Я уж думал — хана мне! — отплевываясь, сказал Казаченок. — Вездеход едва не наехал на меня колесом! А может, и всеми колесами сразу! Бесславной была бы моя смерть, что и говорить.

— Не жалуйся, — сказал Терко. — Ведь не наехал же.

— Не наехал, — вздохнул Казаченок. — А все равно ощущение неприятное. Долго еще я его буду помнить!

— Да и нам было не лучше, — сказал Малой. — Лежать вниз лицом под слоем песка — удовольствие сомнительное. Ни вздохнуть, ни кашлянуть. Лежишь, будто в могиле.

— И ты тоже не плачься! — произнес Терко. — С тобой-то что станется? Тебя никакая лихоманка не возьмет. На тебя хоть целую каменную гору взвали!

— Это точно! — весело согласился Малой. — Не отрыта еще могила для славного парня Жорки Малого! Еще поживем и повоюем!

— А меня и вовсе никто не заметил, я представила, что я — скорпион. Очень опасный и кусачий, — отряхиваясь от песка, добавила Рита-Фрея.

Посмеялись, отряхнулись, умылись, попили воды и пошли дальше. Идти предстояло еще долго. По расчетам Богданова, к тому месту, где на карте была обозначена тюрьма, должны были добраться лишь завтра. А может, и послезавтра. Пустыня богата сюрпризами…

А что же в это время делала группа Дубко? По сути, то же самое — пробиралась к объекту. К танковому заводу. Шли спецназовцы ночь напролет, потому что ночью идти безопаснее, чем днем. С одной стороны, идти им было легче, чем группе Богданова. Все-таки передвигались они не по пустыне, а по относительно обжитой местности, где были и дороги, и колодцы, и прочие признаки цивилизации.

Вместе с тем здесь таились сложности, которых у группы Богданова не возникало. Когда ты идешь по населенной местности, то укрыться от посторонних глаз — дело почти безнадежное. Что и испытали на себе шестеро бойцов. Несмотря на то что шли они ночью, им то и дело попадались навстречу то пешеходы, то повозки, запряженные ослами, то машины. И каждый раз бойцам приходилось прятаться, стараясь никому не попасться на глаза. И не просто скрываться, а долго сидеть в укрытии, прежде чем вновь отправиться в путь. Много ли пройдешь за ночь такими темпами? А уж днем — тем более.

Первым осенило Лосенка.

— Что-то я перестал понимать! — сказал он. — Для чего нам шарахаться от каждой тени? Этак мы будем идти до цели добрую неделю! Нерационально получается, вот что!

— У тебя есть предложение? — спросил Дубко.

— Есть, — ответил Лосенок. — Не прятаться и не таиться, а идти открыто. Днем или ночью — это другой вопрос. Но открыто. Ну а что? На нас универсальная военная одежда. В такой может ходить кто угодно: американцы, англичане, местные вояки… Кто нас различит? Вот и пойдем открыто. Такое у меня будет предложение.

— Ну а что? — сказал Рябов. — По-моему, дельная мысль. Лучше всего прятаться, когда ты на виду. Есть у нас такое правило. Вот давайте его и применим. Тут многие шастают в военной одежде. И сдается, никто, кроме нас, не прячется.

— В самом деле, — поддержал Рябова Иванищев. — На нас не написано, кто мы такие. Вдобавок наш Сулейманов знает местный язык. А Лаврик, кажется, говорит на английском.

— По-английски я говорю с техасским акцентом, — усмехнулся Лаврик. — Так все утверждают.

— Ну, стало быть, будем выдавать себя за американцев. Почему бы и нет?

— К тому же, — добавил Сулейманов, — нам в этом случае и пешком не надо будет топать. Какую-то часть пути мы может проделать на колесах. Тормознем попутную машину, и все дела.

— Я тоже за, — подвел итог Дубко.

Не таясь, они вышли на дорогу. Если судить по карте, она вела в сторону танкового завода. Правда, потом, километрах в тридцати, сворачивала влево, но в данный момент это не имело значения. До того самого поворота Дубко со своими бойцами мог добраться на машине. Главное сейчас было — раздобыть машину.

И они ее раздобыли — остановили грузовик, шедший в нужную им сторону. Оказалось, что он не слишком подходит для перевозки в нем людей. В кузове грузовика находились козы, и довольно-таки много. Однако если коз потеснить, то найдется место и для шестерых людей.

— Нам ли выбирать! — махнул рукой Дубко. — Когда еще попадется подходящий транспорт! Да и попадется ли? Заур, — обратился он к Сулейманову, — растолкуй водителю, чего мы от него хотим.

Пожилой водитель, по виду крестьянин, согласился, хотя и без особой радости, подвезти шестерых военных, которые столь неожиданно встретились ему на ночной дороге. Он лишь попросил:

— Там, в кузове, мои козы. Я их купил на базаре и везу домой. Не трогайте их. Я человек бедный, козы — это все, что у меня есть. Я и моя семья умрем с голоду, если вы заберете коз. Или если вы их застрелите.

— Не беспокойся, отец, — сказал Сулейманов. — Все твои козы будут в сохранности, никто их не тронет.

На машине с козами они доехали до самого поворота. Сошли, поблагодарили старика и даже дали ему денег, чему шофер несказанно удивился и обрадовался.

— Бедненько, должно быть, живет здешний народишко! — вздохнул Рябов. — Эх, жизнь!

Занимался рассвет. В принципе, можно было идти дальше — вот она, дорога, ведущая к заводу. Но все же решили понапрасну не рисковать и где-нибудь укрыться до ночи. Да и отдохнуть не мешало бы. А заодно подумать, как действовать, когда группа подойдет к объекту. Завод-то, можно сказать, совсем рядом, в тридцати километрах.

Однако укрыться они не успели. Неожиданно на дороге появились сразу три машины: одна легковая и два грузовика с крытым верхом. Кто находился в грузовиках — видно не было. А вот в легковой машине угадывались люди в военной форме. Кто такие? Спецназовцы не знали. Бежать, укрываться — поздно.

— Спокойно! — сказал Дубко. — Никаких резких движений. Ведем себя расслаблено, будто мы и впрямь американцы. И приготовиться к бою — на всякий случай…

Поравнявшись с группой спецназовцев, все три машины остановились. Оказывается, в грузовиках были люди, оттуда начали высовываться любопытные. Все они были в военной форме, которую обычно носили пакистанские солдаты. Те, кто находился в легковой машине — а их, не считая водителя, было трое, — были в аналогичной форме, но с офицерскими знаками различия.

— Стоим и презрительно плюем на дорогу! — вполголоса скомандовал Дубко. — К машинам не подходим! Пускай те, кто в машине, подойдут к нам! Вот, они уже идут! Заур, приготовься к разговору!

Действительно, к ним направлялись два человека, вышедшие из легковой машины. Подошли, молча, с подозрением посмотрели на всю шестерку, затем один из них что-то спросил явно на местном наречии, потому что Сулейманов без труда понял суть вопроса. Но начал говорить не он, а Лаврик — по-английски, недовольно и с возмущением. Он сказал офицерам, что не их дело — задавать вопросы бойцам американского спецназа, что они здесь выполняют специальное задание, причем их действия согласованы с высшим командованием пакистанских вооруженных сил. Судя по всему, никто из офицеров не знал английского языка, но было видно, что брюзжание на английском языке произвело на них должное впечатление. Сулейманов же перевел слова Лаврика на местный язык. Офицеры выслушали, отдали честь и ушли к машине. Все три автомобиля тронулись в путь.

— Кажется, пронесло! — выдохнул Дубко. — А могла завариться каша. Ведь мы не знаем, есть ли вообще в здешних местах американский спецназ. Городили что придется. И вот, кажется, угадали.

— А может, эти офицеры и сами не знают, есть ли здесь американцы, — предположил Лосенок. — Тем более что вряд ли американцы стали бы докладывать местным воякам о своих действиях. Это не в духе американцев.

— Может, оно так, а может, и эдак, — не стал спорить Дубко. — Скажу одно: хорошо то, что хорошо кончается… Что ж, пойдем искать лежбище. Поспим, потолкуем, как нам быть дальше.

Карта, которую группе Богданова предоставила советская разведка, была точной и подробной. Судя по ней, от того места, где группа Богданова перешла границу, до тюрьмы “Сэнд” было восемьдесят шесть километров. В принципе, для советского спецназовца это было не такое уж и большое расстояние — всего-то двое суток ходьбы ускоренным темпом. Ну пускай трое суток, учитывая, что идти нужно по пустыне. В пустыне, как известно, свои трудности: жара, песок, по которому тяжело идти, отсутствие воды…

К тому же приходилось постоянно быть начеку, дабы случайно не встретиться с какими-нибудь другими путешественниками. Конечно, Богданов с товарищами на этот случай подготовились — на них была одежда, в которой обычно расхаживают по пустыне местные жители. Но все же лишнее внимание им было ни к чему. Лишнее внимание — это лишние вопросы, а где вопросы, там и подозрения. А от подозрений недалеко и до стычек. Добраться до объекта группе нужно было никем не замеченной, что в спецназовском деле едва ли не половина успеха.

— Пустыня — это скучно, — вздохнул Малой. — Идешь по ней, идешь, как какой-нибудь верблюд. Верблюду, может, это и в удовольствие, но я же не верблюд! Нам бы разжиться каким-нибудь транспортом — мигом бы домчались!

Попутный транспорт — это, конечно, хорошо. Да только где же его раздобыть посреди пустыни? Угнать, что ли? И навлечь тем самым проблемы на свою голову? Потому что искать тебя и угнанный транспорт будут по всей пустыне. Договориться с кем-то — тоже не лучший вариант. Что сказать? Подвези, мол, до тюрьмы “Сэнд”? А кто знает, с кем ты решишь договариваться? Обыватель и не знает, где это заведение находится — все-таки засекреченный объект.

— Обойдемся без попутных трамваев и такси, — сказал Богданов. — Тем более что их здесь, кажется, негусто. Дотопаем пешком.

— Конечно дотопаем, — вздохнул Малой. — Вот только как будем рубить врага, когда воины у нас заморенные? Эх-ма! По пустыне аравийской шел верблюжий караван с толстопузыми купцами и прекрасными мадам… Это песенка из моего хулиганского детства. Пел когда-то с пацанами в подворотнях.

Если верить карте, прямо по курсу движения спецназовцев, примерно в двух километрах от того места, где они в данный момент пребывали, находился оазис. Не доверять карте было нельзя — это была очень точная карта. Что такое оазис в пустыне — никому объяснять не нужно. Оазис — это сама жизнь, потому что в оазисе есть вода. У спецназовцев воды было мало. Конечно, ее бы вполне хватило, чтобы добраться до конечной цели. Но все же пополнить ее запасы не мешало бы. Тем более что появилась такая возможность. Это — во-первых.

А во-вторых, в оазисе часто останавливались для передышки разные люди, и у этих людей можно было узнать новости.

Итак, оазис. Конечно, Богданов с бойцами не собирались соваться туда без предварительной разведки. А это лучше всего делать ночью. Стало быть, нужно дождаться наступления темноты. Благо, темнота должна была наступить совсем скоро — красное солнце клонилось к закату. Спецназовцы знали: как только оно скроется за горизонтом, так сразу же наступит темнота. Вечерних сумерек в южных пустынях не бывает.

Отдохнув и перекусив, бойцы дождались темноты и пошли в сторону предполагаемого оазиса. Шли, разумеется, по всем правилам: впереди головной дозор из двух человек, за ним остальные. Головной дозор, а в него входили Казаченок и Терко, и обнаружил оазис. Раздался троекратный крик пустынной птицы, и это означало, что идущим следом за ними нужно замереть и затаиться. Что и было сделано.

Вскоре перед группой возник Казаченок.

— Все так и есть, — сказал он. — Оазис. Вроде небольшой, но в темноте толком не разглядишь. С деревьями и водой. Влагой так просто пахнет…

— Есть там кто-нибудь? — спросил Богданов.

— Кажется, есть, — ответил Казаченок.

— Так кажется или есть? — переспросил Богданов.

— Есть, — поправился Казаченок. — Я и Степан слышали людские голоса. И еще звяканье железа. Не знаю, что это за железо. Но Степан говорит, что он учуял запах бензина. Возможно, кто-то остановился в оазисе на ночлег. Или на отдых — я не знаю.

— На каком языке говорили люди в оазисе? — спросил Богданов.

— Не знаю, — ответил Казаченок. — И Степан тоже не разобрал. Далековато… Но то, что это именно людские голоса, — тут без сомнений. И бензином пахнет.

— Так… — сказал Богданов. — Соловей, Жвания! Задача, надеюсь, вам понятна. Подберитесь поближе и послушайте. А заодно хорошенько принюхайтесь. И само собой, присмотритесь. Казаченок, а ты зови Степана, и возвращайтесь.

Почему именно Соловью и Жвании было дано поручение все как следует разузнать? Потому что Соловей знал английский язык, а Жвания — местное наречие. На одном из этих языков и должны бы общаться люди в пакистанском оазисе. Соответственно, бойцы смогут подслушать, о чем здесь говорят, а на основании услышанного уже предстояло разрабатывать дальнейший план действий.

С наступлением темноты пустыня засветилась мутным желтоватым светом. Вначале Соловей и Жвания шли, низко пригнувшись, стараясь слиться с ландшафтом. Идти во весь рост было никак нельзя: их могли заметить издали те, кто сейчас находился в оазисе. Затем они и вовсе легли и весь дальнейший путь преодолели по-пластунски. Барханы вперемежку с каменными россыпями подходили почти вплотную к оазису, и это для Соловья и Жвании было подарком судьбы. Они могли подобраться к нему совсем близко, а значит, услышать, о чем говорят между собой незнакомцы.

Соловей и Жвания подползли к оазису очень близко. Незнакомые люди находились совсем рядом, казалось, до некоторых можно было дотронуться рукой. У спецназовцев были с собой портативные приборы ночного видения, и они приникли к окулярам. Насколько можно было разглядеть, оазис представлял собой небольшую округлую долину. Самое большее метров сто в диаметре. Никакого родника не было, был колодец. Даже, кажется, целых два колодца. Тут и там торчали деревья и кусты, впрочем, их было немного.

Соловей и Жвания принялись изучать обстановку. В первую очередь они обратили внимание на машины. На самом краю оазиса стояли три крытых брезентом грузовика-вездехода, специально приспособленные для езды по бездорожью. И это говорило о том, что люди, заполонившие оазис, не были застигнутыми ночной тьмой в пустыне и решившими здесь переночевать местными жителями. Вряд ли местные разъезжали бы по пустыне в грузовиках-вездеходах. Значит, это был кто-то другой.

Люди в оазисе были военными. Оставалось только узнать, что за военные и куда они направляются. А для этого надо было подслушать, о чем они между собою говорят.

Соловей и Жвания напрягли слух и затаили дыхание. И очень скоро выяснилось, что люди в оазисе общаются между собой по-английски, хотя понять, о чем они толкуют, было не так-то и просто. Попробуйте уяснить суть разговора, если вы услышали его не с самого начала. Притом те, кто говорят, не тараторят, а лишь изредка роняют скупые фразы.

Однако постепенно Соловей стал вникать в суть разговора. Несколько раз прозвучало слово “сэнд”, то есть “песок”. Конечно, непонятно было, в каком контексте оно произносилось. Может, потому, что песок был вокруг на многие километры, скрипел на зубах, набивался в рот, оседал на лице, и попробуйте тогда ни разу не произнести слово “песок”!

Вскоре Соловью стало понятно, что не о песке как таковом толкуют люди в оазисе. Потому что несколько раз было произнесено слово “джел”. В переводе на русский оно означало “тюрьма”. И если связать эти два слова воедино, то можно предположить, что люди в оазисе говорили о тюрьме “Сэнд”.

Кроме того, говорившие несколько раз произнесли слово “ребл”, что в переводе на русский означало “бунт”. А это уже значило многое. Итак, тюрьма “Сэнд” и бунт. Все постепенно становилось ясным: эти люди едут в тюрьму “Сэнд”, чтобы усмирить бунт. И кто, спрашивается, там бунтует? Ответ напрашивался сам собой: это те “холодные люди”, на выручку которым как раз и спешат спецназовцы. Значит, живы еще бунтари, еще сражаются! А эти люди, которые сейчас расположились в оазисе, едут в тюрьму, чтобы расправиться с ними. Ехали-ехали да и притомились и расположились в оазисе на отдых. А может, и на ночевку — как знать? Чтобы это узнать, надо еще послушать их разговоры.

Еще почти час Соловей вслушивался в обрывки разговоров и в конце концов более-менее уразумел их суть. Все было именно так, как он и предполагал. Эти люди ехали в тюрьму “Сэнд”, чтобы усмирить неких бунтарей. И они были не больше и не меньше американскими спецназовцами. И ехали они в тюрьму “Сэнд” на помощь своим коллегам — таким же, как они сами, спецназовцам, которые никак не могут справиться с возложенной на них задачей усмирения тюремного бунта. Остановка в оазисе — это всего лишь кратковременный отдых. Через час они должны тронуться в путь. Медлить нельзя: с тюремными повстанцами надо поскорее кончать.

Соловей тронул Жванию за плечо: пора возвращаться. Вначале они поползли по-пластунски, потом побежали, пригнувшись, и вскоре были уже среди своих.

— Ну что? — коротко поинтересовался Богданов.

Соловей во всех подробностях поведал о том, что они со Жванией вначале увидели, а потом и услышали. Информация была настолько важной, что Малой от удивления даже присвистнул.

— Бывают же совпадения! — сказал он. — Ведь это же подарок судьбы! А судьба хорошие подарки преподносит нечасто, потому что она дюже вредная дама. Братцы, у меня моментально родилось предложение!

— Говори. — Богданов невольно улыбнулся. Похоже было, что такое же предложение возникло у всех других бойцов, в том числе и у самого Богданова. Просто Малой с его импульсивным характером всех опередил.

— А предложение такое… — сказал Малой.

И в свойственных ему образных выражениях он поведал его суть. После короткого обсуждения предложение было принято единогласно. И в самом деле, можно было попытаться выполнить то, что предложил малой. Правда, здесь таился немалый риск. Но во-первых, у спецназовцев КГБ не бывает работы без риска. А во-вторых, при удачном стечении обстоятельств и собственных умелых действий Богданов с товарищами решили бы многие свои задачи. Решено было рискнуть.

…К оазису все шестеро советских спецназовцев подползли тихо и незаметно. И как раз вовремя. Никто из тех, кто отдыхал у двух колодцев, еще не уехал. Все суетились, собирали вещи и укладывали их в кузова грузовиков. Из чего можно было сделать вывод, что грузовики вот-вот тронутся в путь вместе с их пассажирами — американскими спецназовцами.

Медлить было нельзя, нужно было претворять в жизнь намеченный план. Богданов и его товарищи прекрасно знали, как устроены такие грузовики-вездеходы. Под кузовом у них было пространство, куда при необходимости обычно складывались объемные вещи, чтобы не загромождать ими кузов. Это было довольно-таки вместительное пространство, и туда при желании и известной сноровке запросто могли поместиться люди. Шесть человек в один грузовик — запросто. Конечно, никакого удобства в такой езде быть не могло, но удобство для спецназовца КГБ — понятие относительное. Главное — можно было ехать, а все прочее — несущественная лирика.

Вот в этом и заключался замысел Богданова и его команды. Пользуясь неразберихой и суетой, которые были неизбежны при посадке, и ночной полутьмой, советские спецназовцы намеревались пробраться к одному из вездеходов, протиснуться в пространство под кузовом, как-нибудь там устроиться и таким способом добраться до самой тюрьмы “Сэнд”. Так сказать, в качестве попутчиков своих врагов, с которыми им, скорее всего, придется сражаться, когда все они доберутся до тюрьмы.

Конечно, в этом был немалый риск. Во-первых, их могли заметить. Во-вторых, под кузовом могло не оказаться места. Мало ли что тащили с собой американские спецназовцы. У спецназовцев — независимо от того, чьи это спецназовцы, — существует единое правило: передвигаться налегке, не обременяя себя ничем тяжелым и неудобоносимым. А потому вряд ли американские спецназовцы тащили с собой что-нибудь тяжелое и громоздкое. Все свое ношу с собой — таков был условный девиз спецназовцев всего мира. Хотя как знать наверняка? Может, и не было свободного пространства под кузовами…

Чтобы их было труднее узнать, Богданов и его бойцы заранее сбросили с себя одежду местных жителей. Под этой одеждой у них была универсальная военная форма без всяких знаков различия. В такую форму могли быть одеты и американцы, так что попробуй в суете и темноте разбери, кто есть кто. Гражданскую одежду бойцы зарыли в песок во избежание возникновения ненужных сложностей.

— Столкнетесь с американцами — делайте вид, будто вы свои! — напутствовал бойцов Богданов. — Ну, вперед! Рита, ты — переводчица, если что!

Один из грузовиков-вездеходов находился совсем близко от советских спецназовцев, в каких-нибудь десяти метрах. К нему все шестеро и направились. Особо они не таились. Для пущей убедительности Соловей даже произнес несколько слов по-английски. Мимо них прошли несколько американских спецназовцев и не обратили никакого внимания. Подойдя к грузовику, они мигом уселись в кузов, и уже оттуда кто-то из них крикнул, обращаясь к советским бойцам:

— Что вы топчетесь? Мигом залезайте в кузов! Сейчас будем трогаться! А то ведь останетесь в этой чертовой пустыне! Или будете догонять нас пешком!

Сказавший это засмеялся, засмеялись и другие люди, находившиеся в кузове.

— И то правда, — тихо произнес Богданов. Он знал английский язык — не так хорошо, как Соловей, но достаточно, чтобы понять, о чем говорил американец, сидевший в кузове. — Жора, действуй!

Команда предназначалась Малому, как самому юркому и проворному из всей компании. Он должен был произвести короткую, стремительную разведку и узнать, есть ли место под кузовом ближайшего грузовика.

— Сейчас нарисуем! — отозвался Малой и исчез в полутьме.

Через несколько минут он вернулся.

— Купе свободно! — выдохнул Малой. — Осталось только в нем разместиться!

— Давай! — сказал Богданов.

Хорошо было то, что один бок грузовика был обращен в сторону пустыни. Именно с этой стороны под грузовик протискивались семеро советских спецназовцев, в то время как с другой в кузов залезали американцы.

Первым забрался Малой, за ним — Рита и Казаченок, потом Соловей, Жвания и Богданов. Последним в узкое, неудобное пространство втиснулся Терко, который до самого конца наблюдал, не появится ли кто чужой. Никто из советских спецназовцев не знал, что нужно делать, если и впрямь кому-то из американцев взбредет в голову обойти машину. В самом деле, не ликвидировать же этого опрометчивого американского спецназовца! Ликвидировать, конечно, особого труда не составило бы, а вот что потом? Его непременно стали бы искать, и очень скоро нашли бы. И тогда участь всех шестерых советских бойцов была бы печальной. Советских бойцов было семеро, а американцев — намного больше. Одним словом, неподходящая арифметика.

Но Богданову и его бойцам крупно повезло: ни один на эту сторону грузовика так и не сунулся.

Едва советские бойцы втиснулись в пространство под кузовом, как грузовик заурчал и тронулся с места. Поехали. Езда под кузовом по пустыне, естественно, никакого удовольствия не доставляла — это тебе не автотрасса. Грузовик постоянно кренился то направо, то налево, то вдруг резко останавливался, то рывками двигался вперед. Приходилось крепко держаться, чтобы ненароком не вывалиться прямо под колеса.

Ехали довольно долго, уже больше часа. И вдруг в очередной раз остановились. Семерым советским спецназовцам разом подумалось, что все, приехали. Тем более американцы внезапно загомонили и стали выпрыгивать из кузова.

Но оказалось, что не приехали. Американцы решили устроить совещание, потому что Соловей из своего укрытия отчетливо слышал, как некий начальственный голос говорил, что “Сэнд” совсем уже близко.

А потом случилось непредвиденное. Пока американские спецназовцы гомонили и совещались, водителю для чего-то вздумалось полезть под машину. Возможно, он хотел убедиться в ее исправности, а может статься, его одолели какие-то смутные сомнения. Дело, впрочем, было не в причине, заставившей водителя полезть под машину. Дело было в другом. Но если он залезет под машину, то обязательно увидит людей, втиснувшихся в тесное пространство под кузовом.

Богданов напрягся. Стараясь не дышать, он осторожно поднял пистолет с насадкой для бесшумной стрельбы. Между тем водитель совсем уже было вознамерился забраться под кузов. Он даже включил фонарь, чтобы лучше было видно.

Богданов напрягся и стиснул зубы. Должно быть, то же самое сделали и остальные шесть бойцов. Стараясь не дышать, Богданов осторожно поднял пистолет с насадкой для бесшумной стрельбы, собираясь выстрелить. Скорее всего, о гибели водителя американцы догадаются не сразу. Может, через минуту… И за эту минуту Богданов с подчиненными должны выбраться из укрытия, чтобы… А что — чтобы? Чтобы действовать по обстоятельствам. Чтобы попытаться запутать неприятеля своим неожиданным появлением, ошеломить его и, пока он будет приходить в себя и разбираться, что к чему, уйти в пустыню. Невелик был шанс благополучно выбраться из ситуации, в которую они угодили, что и говорить. Но никакого другого выхода, похоже, и вовсе не оставалось.

Тут советским спецназовцам снова повезло. Водитель так и не сунулся под кузов, хотя уже намеревался это сделать и даже зажег фонарь и встал на четвереньки. В этот момент его кто-то окликнул.

— Я здесь! — отозвался водитель.

— Что ты там делаешь? — спросили у него. — Нашел время. Вылезай и заводи мотор! Надо ехать!

Водитель что-то пробормотал и погасил фонарь. Советские спецназовцы перевели дух. Вскоре грузовик тронулся в путь. Но через полчаса остановился. Послышалась гортанная речь, звук подъехавших машин, скорее всего двух.

— Твою же мать! — только и сказал Богданов. — Видимо, без драки не обойтись. Рита, ты никуда не лезь. Старайся прятаться за машинами.

— Так точно, товарищ комнадир. — Ритка не была идиоткой, рискующей жизнью просто так, и знала, что такое приказ комнадира. Все-таки дочка военного врача.

Тем временем разговор продолжался. Соловей знал немного урду и шепотом переводил.

— Это бандиты. Требуют, чтобы американцы сдали оружие, отдали им машину и провизию. Пугают тем, что у них пулемет. Американцы сказали, что дадут ответ через пять минут.

— Так, через пять минут начнется. Выходим и помогаем американцам, потом разберемся, — скомандовал Богданов.

— Почему им?!! — чуть не заорал Соловей.

— Нет, давай бандитам поможем, — ехидно произнес Богданов. — Во-первых, американцы выступают официально, потом коллеги, как-никак… Тоже ведь спецназ!.. Так, раз, два, три!

Это было красиво. Наши бойцы выскочили из-под машины, как черти из табакерки, и с криком: “Бей козлов, спасай Россию” — стали окружать бронник с бандитами. Рты от удивления открыли не только они, но и американцы. Явление наших иностранному народу было фееричным! Поэтому первые несколько секунд никто не стрелял, только наши бойцы сделали несколько выстрелов в воздух. Рита тем временем прыгнула в кабину к водителю и, приставив ему к голове пистолет, по-английски сказала:

— Мы из общественной организации по защите мирного американского спецназа от уголовных пакистанских элементов. Ферштейн?

— Я-а, я-а… — неожиданно на немецком ответил перепуганный насмерть мужик и поднял руки вверх, как в кино про фашистов. Понять его можно: баба в пустыне, да еще с пистолетом, да еще с такой внешностью! На немецком парень ответил, как позже оказалось, просто потому, что являлся этническим немцем, его родители после войны эмигрировали в Штаты, смогли хорошо устроиться, получили гражданство. Так что сын смог попасть в американский спецназ благодаря хорошей физической форме.

— Ну вот и славно, — улыбаясь, ответила Рита.

А тем временем на арене боевых действий началась перестрелка. Бандюганов оказалось всего восемь человек, но пулемет у них действительно имелся. Причем советский “Максим”. Где они его взяли — одному их пакистанскому богу известно, но факт остается фактом. Один из бородачей, ругаясь почему-то по-английски, начал стрелять во всех подряд — и в наших, и в американцев. Однако Соловей тем временем сумел прыгнуть сзади на стрелявшего и вырубить его одним ударом. Остальные стали выпрыгивать из машины и разбегаться в разные стороны, как тараканы. Американцы разрозненно носились, не понимая, что теперь делать и в кого стрелять.

— Куда они в пустыню-то бегут? — удивился Терко.

— Да кто ж их, басурманов, знает! — бросил Соловей.

Драка, собственно, заканчивалась, да ее особо и не было благодаря внезапности нападения наших. Рита вышла из машины и представившись переводчиком, как и велел Богданов, спросила, кто тут у них главный.

— Пару минут, мэм, — с восхищением глядя на Фрею, ответил молодой американский спецназовец и побежал искать начальство.

Тем временем Рита увидела, что к Богданову, который стоял к нему спиной, крадется маленький, тщедушный бандит с оскаленным лицом и налитыми от бешенства кровью глазами. Маргарита прыгнула в сторону басурмана и попыталась выхватить из его рук острый нож, но почему-то не смогла. Воздух, казалось, стал тяжелым, вязким… Потом острая боль пронзила девушку, она вдруг увидела маму, та тянула к ней руки, и Рита неожиданно почувствовала, что боль уходит, удаляется. Зато мама становится ближе, вот она уже у нее на руках, маленькая-маленькая…

— Мамочка, — падая на горячие, такие подвижные барханы, только и смогла прошептать девушка и провалилась в забытье.

— Рита! Рита?! Фрея, девочка моя, ты это брось!!! Мужики!!! — заорал Богданов, успев пристрелить негодяя, напавшего на Риту и становясь перед ней на колени.

Невероятно — но все мужчины, как с нашей, так и с американской стороны, вдруг прекратили стрельбу. Не успевших смыться бандитов уже связали и распихали по машинам. Они все были живы, а хрупкая маленькая женщина истекала кровью на чужой негостеприимной земле. Ее черные кудри разметались, резко контрастируя с золотом дюн.

— Она жива! — быстро осмотрев Риту, сказал Богданов. — Где тут у вас ближайший госпиталь? — обратился он к американскому офицеру.

— Есть на базе тюрьмы, поехали, — ответил он.

Риту аккуратно перенесли в машину бандитов — там был матрац — и поехали.

Теперь о группе Дубко. Спецназовцы распрощались с пожилым шофером и стояли на развилке дорог, одна из которых вела к танковому заводу. По всем прикидкам, до него было не так и далеко — всего каких-то десять километров. Предстояло подобраться к заводу и проникнуть на него.

Задача эта была непростая. Танковый завод охраняется, и охраняется надежно. К тому же окрестности его патрулируют вооруженные отряды. А что, если они заподозрят шестерых незнакомых им людей? Конечно, справиться с такими патрулями для спецназовцев особого труда не составляло. Но нужно ли с ними вступать в бой? Нет, не нужно. Справишься с одним, со вторым, с третьим — а дальше-то что? Со всеми в любом случае не справишься. Дальше начнется на тебя облава. Да и не для сражений с патрулями пришла к заводу группа Дубко. У нее совсем другая задача. Так как же быть?

— Вот что я думаю, — сказал Дубко. — Открыто путешествовать, конечно, хорошо, но в разумных пределах. Наши открытые прогулки вокруг завода могут плохо для нас закончиться. А потому лучше подобраться к заводу скрытно.

— Ну, допустим, подберемся, — не согласился Рябов. — Ночью это сделать не так и сложно. А дальше-то что?

— А дальше будем думать, как нам проникнуть на сам завод, — ответил Дубко. — Что же еще?

— Ну и как ты собираешься на него проникнуть? — поинтересовался Рябов. — Может, сделаем подкоп? Или перелетим на крыльях?

Дубко пожал плечами — у него не было конкретного ответа на этот вопрос.

— Разведаем обстановку, найдем лазейку, — сказал он. — Как и обычно.

— А может, сделаем по-другому? — предложил Лаврик.

— Это как же? — спросил Дубко.

— Не будем таиться вовсе, — сказал Лаврик, — пойдем на завод в открытую. Будто бы мы там хозяева и бывали уже сто раз. Сделаем рожи понаглее и уверенно, строевым шагом пройдем через главную проходную!

— Вот и я о том же, — сказал Рябов. — Если мы будем действовать именно так, то кто нас в чем-то заподозрит? Лучший способ спрятаться — это не прятаться вовсе. Разве ты не знаешь такого правила? Между прочим, это наше золотое правило. Вот и давай его применим.

— Точно! — согласился Лаврик. — Иначе мы будем до скончания века искать лазейку на завод. А нам надо чем быстрее, тем лучше.

Лаврик был спецназовцем молодым и не слишком опытным. Потому и предлагал такую авантюру — пробраться на завод внаглую, не таясь. Но Рябов-то, Рябов! Он, наоборот, был бойцом опытнейшим, мудрым, осмотрительным, каждое его слово и каждое решение имело вес. А и он туда же! Было от чего Дубко растеряться и впасть в задумчивость.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, промаршируем мы строевым шагом через главный контрольно-пропускной пункт. С уверенным выражением лиц и со взрывчаткой за плечами. А что, если нас все-таки остановят? Что, если каждого, кто заходит на территорию завода, подвергают досмотру? Что, если тот, кто заходит, должен знать пароль? Это все-таки режимный объект. И что тогда?

Эта речь на всех произвела впечатление. Не то чтобы никто обо всем этом не знал, но Дубко произнес ее таким тоном, что поневоле всем пришлось задуматься.

— Да, но что же тогда делать? — спросил Лосенок. — Лично у меня нет никаких предложений.

— Будем искать подходящий случай, — сказал Дубко. — Ловить момент. Но для начала нужно подойти к заводу так, чтобы нас никто не видел. Там затаиться и ждать. Ждать, сколько понадобится. Пока кого-то из нас не осенит счастливая мысль.

— А подобраться к заводу лучше всего ночью, — заметил Иванищев, — чтобы никому понапрасну не мозолить глаза.

— Точно, — согласился Дубко. — Можете считать это моим приказом.

Против приказа командира, понятное дело, никто возражать не стал.

— Значит, так, — подытожил Дубко. — Дожидаемся темноты — и вперед. Десять верст не расстояние. А пока ищем укрытие. Перекусим, поспим. Ночью, я так думаю, нам спать не придется.

Как только стемнело, отправились в путь. Идти по песку и камням было не так комфортно, как по гладкой дороге, зато гораздо безопаснее. По дороге, ведущей к заводу, проезжали машины, впрочем, их было не так много.

Сам завод они увидели издалека, его ни с чем нельзя было перепутать. Он был весь в огнях. Огни — неподвижные, блуждающие по пустыне, устремленные куда-то в ночное небо — были повсюду.

Дальше спецназовцам было идти опасно: блуждающие лучи прожекторов в любой момент могли их выхватить из темноты. Но бойцам нужно было подойти к заводу как можно ближе. Чем ближе они подберутся, тем легче будет на него проникнуть.

— Дальше поползем, — сказал Дубко. — Вжимаемся в землю, насколько это возможно. Одним словом, маскируемся.

И они поползли. Иногда желтый круг света приближался, несколько раз даже скользнул по ним, но, похоже, никто их не заметил, иначе бы на заводе поднялась шумиха. Но было тихо.

Они подобрались к заводу настолько близко, насколько это вообще было возможно. Вот она, дорога, а вот центральный контрольно-пропускной пункт. Здесь царило оживление. Одни машины выезжали из ворот, другие, наоборот, въезжали в ворота. В основном грузовики, но были и легковые машины. Выехали даже несколько автобусов. Правда, разглядеть, кто в них был, так и не удалось, потому что жалюзи на окнах были опущены. Помимо всевозможного транспорта, были еще люди в военной форме и с оружием.

— Должно быть, наружный патруль, — шепотом предположил Рябов. — Одни заступают на пост, другие возвращаются.

— Да, серьезно тут у них! — так же шепотом отозвался Лаврик.

Укрытие, в котором обосновались спецназовцы, было вполне надежным. Но когда начнет светать, спецназовцев, как бы они ни маскировались, все равно заметят — уж слишком близко они подобрались к дороге.

А отсюда следовал вывод: пробраться на завод нужно нынешней ночью. Во что бы то ни стало. Днем такой возможности, скорее всего, не будет. И следующей ночью — тоже. Потому что для Дубко и его подчиненных не будет никакой следующей ночи. С наступлением рассвета они должны будут уйти подальше от завода. Но как это сделать? Над этим размышляли сейчас и шесть спецназовских голов.

Первым осенило Рябова.

— Наружный патруль! — прошептал он. — Точно, наружный патруль! Если разобраться, то это так просто!

Стараясь не шуметь, все сгрудились вокруг Рябова.

— Смотрите, что получается, — стал шепотом излагать свою мысль Рябов. — Наружный патруль, точнее отряды наружного патруля. Значит, один отряд сменяется, а другой заступает на его место. Прошу заметить, это именно патрульные отряды, а не патрули-одиночки. Я сосчитал: в каждом таком отряде не меньше пятнадцати человек, а где и двадцать.

Рябов перевел дух, посмотрел вокруг, вслушался в темноту. То же самое сделали и остальные бойцы. Все было спокойно, ничего не изменилось. И Рябов продолжил:

— Значит, один патруль заступает на смену, а другой сменяется и возвращается на завод. На завод, а не куда-нибудь в другое место! Должно быть, у них там казармы. Да, так вот — возвращается. Все уставшие, мечтающие о том, как бы побыстрее добраться до кровати. А раз уставшие, то, стало быть, не слишком бдительные. А что, если нам присоединиться к тому отряду, который возвращается? Потихоньку, осторожненько, так, чтобы они и внимания на нас не обратили? И вместе с ними пройти через пропускной пункт? Как вам идея?

Очень было похоже, что никто, кроме Рябова, до такой авантюры не додумался. И все же предложенный им план стоило обсудить. Хотя бы потому, что ни у кого больше никаких предложений не было.

— Да-а-а… — протянул кто-то из бойцов. — Ничего не скажешь — фортель. Акробатический трюк под куполом, причем без всякой страховки.

— А почему бы и не попробовать? — загорелся идеей Лаврик. — Наряд, который возвращается со смены, и впрямь будет уставшим, сонным, а потому потерявшим бдительность. Пристроиться к сонным людям — дело простое. Да и на контрольном пункте никто не обратит на нас внимания. Попробуй-ка сосчитать всех, кто ночь напролет шастает туда-сюда! Голова пойдет кругом! Да тут и знание пароля, я так думаю, нам не понадобится. Пароль обычно называет командир. А он будет идти впереди отряда. Он назовет пароль, и все пройдут. И мы с ними тоже!

— Эк какие вы ловкие да удалые! — скептически заметил Дубко. — Вас послушать, так мы сюда на вечеринку явились!

— Ну на вечеринку или не на вечеринку, а попробовать, я думаю, стоит, — заметил Иванищев. — Иначе проторчим тут без толку непонятно сколько времени. А то, может, еще и погорим.

— Так-то оно так, — сказал Дубко. — Но ведь риск какой! Кажется, ничего похожего мы в своей жизни еще не совершали. А ведь чего только не вытворяли! Но чтобы такое…

— Риск — он везде, — философски изрек Лосенок. — Без риска в этой жизни никому не обойтись.

— Убедил, — сказал Дубко. — Что ж, попробуем. Выберем момент — и в омут головой. Авось выплывем. Потому что никакого другого способа я и впрямь не вижу… Всем приготовиться. Действовать по моей команде!

Ждать пришлось недолго. Вскоре из заводских ворот вышел вооруженный отряд из двенадцати человек. Это означало, что примерно через полчаса другой отряд, сменившийся с караула, должен вернуться на завод.

Так и получилось. Через некоторое время из темноты раздались приглушенные людские голоса, а затем показались солдаты. Все они были в универсальной военной форме и с оружием. Шли не в ногу, как обычно ходят уставшие люди. Спецназовцы насчитали одиннадцать человек. Между тем патрульный отряд поравнялся с затаившимися бойцами. Пора было действовать.

Что ж… если добавить сюда еще шестерых — самих спецназовцев, — то всего будет семнадцать человек. Много это или мало? Обратит ли кто-нибудь внимание на прибавление в отряде? Может, это будут сами патрульные, может, те солдаты, которые несут службу на контрольно-пропускном пункте, может, еще кто-то… А может, и никто. На это у шестерых советских спецназовцев и был расчет. На то, что никто не обратит на них особого внимания. Ведь и солдаты на пропускном пункте тоже, должно быть, устали считать всех, кто выходит из ворот и входит в них. А кроме того, вряд ли кому-нибудь придет в голову, что к отряду, который возвращался в казарму после смены, пристроятся какие-то чужие люди. Если разобраться, то это было немыслимым делом…

Между тем одиннадцать солдат поравнялись с притаившимися спецназовцами. Вот они уже прошли мимо них. Пора было решаться.

— Вперед! — прошептал Дубко и первым выбрался из засады.

Он ступал неслышно и был почти невидим. За ним, друг за дружкой, то же самое сделали остальные пять бойцов.

Замысел спецназовцев удался — они ловко пристроились к отряду. Близко к чужим солдатам они не подходили, но в то же время старались не слишком отставать. Никто, кажется, не обратил на них внимания. Но впереди был еще контрольно-пропускной пункт. Шестеро бойцов неслышно привели в готовность оружие. Очень могло статься, что придется стрелять… Конечно, стрелять не хотелось, потому что стрельба означала бы, что операция по тайному проникновению на территорию завода сорвалась. Но надо было учитывать и такой поворот событий.

Колонна из одиннадцати человек вдруг остановилась. Это означало, что подошли к контрольно-пропускному пункту. Шестеро бойцов спецназа напряглись — сейчас должно было начаться самое главное.

Но ничего особенного не произошло. Командир отряда обменялся с кем-то словами, должно быть паролем и отзывом, и все одиннадцать солдат пошли дальше. А вслед за ними и шестеро бойцов советского спецназа. На пропускном пункте было никак не меньше десяти человек, но ни один из них не обратил внимания на шестерых людей, шедших в некотором отдалении от сменившегося патрульного отряда. Даже никто не обратил внимания на то, что у этих людей за плечами были ранцы, в которых хранилась взрывчатка. Сами спецназовцы также подчеркнуто не обращали внимания на солдат на пропускном пункте. Лица у них были равнодушными, на них лежала печать усталости и отрешенности. Ни дать ни взять, люди возвращаются со службы.

Так и миновали контрольно-пропускной пункт. Пройдя еще немного и свернув за угол, спецназовцы незаметно отстали от патрульного отряда. Теперь с патрульными им было не по пути. Они проникли на территорию завода, и нужно было решать, что делать дальше.

— Наглость — второе счастье! — выдохнул Лаврик. — Звучит, конечно, банально, но какие же правдивые эти слова!

Никто ему ничего не возразил: все были с ним согласны.

Примерно через полчаса тряской, душевыворачивающей езды грузовик вновь остановился. Приехали. Пока добирались, Богданов и майор Вилс, отвечавший за американскую операцию, сумели договориться о нейтралитете. В благодарность за спасение Богданов потребовал осмотр Маргариты и оказание ей медицинской помощи. Если понадобится операция — то и проведение таковой. Виллс дал добро, понимая, что они со своей стороны облажались по полной программе, так что их военное руководство точно им “сэнк ю” за это не скажет. Поэтому было принято решение сделать вид, что они — единое подразделение. Пакистанские так называемые воины все равно ни черта в форме и званиях не понимали. Да и наши имели американское обмундирование. А грузовик с заглушенным мотором продолжал стоять у тюремных ворот. Это могло означать все что угодно, и в первую очередь то, что его сейчас начнут проверять, высвечивать все его закоулки, и тогда… Проверять его никто не намеревался: никому не хотелось ссориться с прибывшим на помощь американским спецназом. После соблюдения формальностей грузовик наконец тронулся с места и въехал на территорию тюрьмы. Наши и штатовские вышли, Виллс отдал приказ — отдыхать. Сам подошел к Богданову и сказал:

— У вас три часа. Больше времени дать не могу. Меня просто расстреляют, если узнают о том, что здесь произошло. И да, через три часа мы с вами снова противники. Не враги уже, но противники, ведь и вы, и мы — солдаты, — сказал Виллс и пожал Богданову руку.

Вскоре им вынесли носилки для Риты, она бредила — по всей видимости, поднималась температура. Донесли до медсанчасти, которая оказалась той самой кошмарной лабораторией, из которой в начале операции Иваницкий со своей группой вызволили товарища. Виллс что-то быстро сказал на английском, врач кивнул и вдруг на чистом русском языке, обернувшись, проговорил:

— Несите девушку в операционную, я сам все сделаю.

Его лицо пересекал уродливый шрам, складывалось такое впечатление, что когда-то по лицу рубили саблей или каким-то похожим оружием.

— Вот тебе и раз, выпал снег! Ты что, русский?!

— Русский, только это неинтересная история. И времени у вас нет. У нее — точно в обрез, я сразу вижу, что задет живот, а значит, существует высокая вероятность проникновения в грудную или брюшную полость с нарушением целостности плевры, легкого, оболочек сердца, печени, селезенки или кишечника. Нужна операция.

— Поняли тебя. Ты это, если спасешь нашу Риту, обещаем похлопотать в СССР, чтобы ты мог вернуться. Я так понимаю, какая-то криминальная история тебя в этот чудесный пакистанский лазарет привела?

— Привела… Спасибо, подполковник. Но это вряд ли. Измену родине наша родина не прощает. Даже если это была не измена и даже не намек на адюльтер, а оговор ревнивой женщины. Как-то так…

— Погоди, погоди… Олег?!! Васнецов? Черт возьми, но как ты тут оказался?

— Узнали все-таки, я думал, меня с таким украшением уже никто из своих не идентефицирует. А я вас сразу узнал… Но нам пора.

Операция длилась полтора часа, время стремительно таяло, а надо ведь было еще забрать Риту и куда-то отъехать на безопасное расстояние.

…Рита шла за мамой, они проходили какой-то весенний лес. Подснежники, ручьи, пение птиц и какой-то неземной свет, лившийся на маму и Маргариту. Вдруг тепло стало уходить вместе с солнцем, а Рита — расти. Вскоре она стала совсем взрослой, напротив стояла мама и говорила:

— Ну вот и слава богу. Тебе пора, доченька, все будет хорошо!

Рита очнулась от боли. С трудом понимала, где находится и что с ней произошло.

— Пить хочу… Пить дайте!

— Нельзя тебе, немножко губы только намочу. И я тебе, девонька, снотворное сейчас дам. Поспишь хотя бы несколько часов.

Васнецов позвал Богданова, все объяснил, дал коробку со снотворным. В те времена одноразовых шприцов не было даже у спецназа, в основном в походных условиях использовали таблетки. Богданов быстро написал на маленькой бумажке номер телефона и протянул листок Олегу.

— Найди возможность мне позвонить. Найди. И твой брат Михаил жив. Он искал тебя все эти годы!

— Спасибо, товарищ подполковник, — сглотнув, ответил Олег и взял листок.

Марго унесли в машину.

…Американцы, оставив автомобили, с ходу отправились на штурм башни, а оказавшиеся на территории тюрьмы советские спецназовцы огляделись. Тюремная территория утопала в темноте, огни светились лишь где-то вдалеке. Там же, вдалеке, угадывались людские голоса. Неподалеку от машин виднелось какое-то приземистое здание без окон.

— Туда! — приказал Богданов.

Бойцы мигом подбежали к зданию и буквально прилипли к его стене. Теперь их можно было увидеть, лишь хорошенько приглядевшись. Богданову и его команде нужно было немедленно принять правильное решение, на неправильное у них просто не было времени.

— Говорите! — сказал Богданов.

— Мы знаем, что повстанцы заперлись в башне, — сказал Терко. — А вот где эта башня, мы не знаем. Нужно было за американцами рвануть, да пока вот Марго в медпункт определяли, они ушли. Можно, конечно, поискать, башню самим, но это, я так думаю, будет делом долгим и рискованным. Нас могут заметить…

— Заметить — это еще полбеды, — возразил Соловей. — Если в тюрьме заваруха, то, стало быть, тут много кто шастает. А потому если нас и заметят, то вряд ли обратят внимание. А вот башня — дело другое. Башня — наша главная цель.

— Так-то оно так, да не совсем, — в свою очередь возразил Терко. — Еще там, в оазисе, я вот что заметил: одежонка-то на нас не очень подходящая. Не по здешнему уставу мы одеты. А если нас обнаружат, то обязательно заподозрят. А отсюда недалеко и до беды. Переодеться бы нам. Одежда — это первейшая маскировка.

— А по-моему, одежонка как одежонка, — не согласился Малой. — Почти ничем не отличается от той, в которую одеты американцы.

— Это “почти” может нам дорого обойтись, — скривился Терко. — Рожи, допустим, у нас вполне американские — не отличишь. Значит, и одежда должна соответствовать физиономиям янки. Чтобы все было чин чином. Да и ситуация не та, чтобы зря рисковать.

Терко безусловно был прав — с этим спорить не приходилось. Вот только где раздобыть подходящую одежду? Но важнее было узнать, где же находится проклятая башня.

— Опаньки! — вдруг полушепотом воскликнул Малой. — А вот сейчас мы узнаем про башню! Кажется, кто может ответить на этот вопрос, идет прямо к нам в руки!

Невдалеке от слившихся со стеной спецназовцев проходили два человека. И эти двое, кем бы они ни были, должны были дать спецназовцам ответ на вопрос: где же находится башня?

Прихватить двух ничего не подозревающих людей — задача для бойца спецназа простая. Не прошло и минуты, как эти двое, обезоруженные и обездвиженные, сидели у стены и испуганно вертели головами, силясь понять, что же с ними произошло. Один из них сгоряча попытался подняться, но Казаченок молча отшвырнул его к стенке.

— Давай! — сказал Богданов, обращаясь к Жвании.

Жвания знал местный язык, и именно он должен был допрашивать этих двоих.

— Будете молчать — останетесь живы! — прошипел Жвания.

— Да, да! — испуганно ответили оба пленника.

— Кто вы такие? — спросил Жвания.

— Мы тюремные охранники, — ответил один из пленных. И добавил: — Мы скажем все, что вам нужно! Не убивайте нас!

— Бунт в тюрьме еще продолжается? — спросил Жвания.

— Да, да! — закивали оба охранника. — Продолжается! Они заперлись в башне, и мы никак не можем их оттуда выгнать. И убить тоже не можем.

— Те, в башне, — кто они такие? — задал вопрос Жвания.

— Заключенные! Они пытались убежать из тюрьмы, но им это не удалось. Тогда они заперлись в башне.

— Понятно. — Жвания на секунду задумался, затем вновь спросил: — Откуда они? Из каких краев?

— Мы этого не знаем! Это не наше дело, — испуганно произнес один из охранников.

— Говорят, будто они из северной страны, — сказал другой охранник. — Вроде из России. Так говорят.

— Где находится башня? — спросил Жвания.

— Там, там! — хором ответили плененные охранники. — Мы можем показать!

— Это хорошо, — подвел итог допросу Жвания.

Он перевел для своих товарищей то, что сообщили ему охранники.

— Значит, еще сопротивляются? — задумчиво произнес Соловей. — И вроде как из России…

— Ну а кто еще стал бы так упорно воевать?! — воскликнул Малой. — Другие бы давно уже сдались. А эти — воюют. Держу пари, что это Иваницкий со своими парнями! Кто-то хочет поспорить?

Спорить никто не хотел.

— Ладно! — сказал Богданов. — Пускай они покажут, где башня. Растолкуй им, да пойдем.

Однако растолковывать никому ничего не понадобилось. Вдруг где-то неподалеку громыхнул взрыв, затем раздались частые выстрелы вперемежку с криками. Было понятно, что в той стороне, где кричали и стреляли, и есть та самая башня.

— Ну вот, — сказал Жвания. — Никому ничего растолковывать не нужно. И проводники нам тоже не нужны.

Теперь до башни можно было добраться самостоятельно. Но что делать с плененными охранниками? Богданов очень не любил расправляться с безоружными людьми, даже если они были самыми лютыми врагами. Безоружный враг — он вроде бы и не враг вовсе. Или, скажем так, неполноценный враг. Конечно, бывали случаи, когда Богданову приходилось отдавать соответствующую команду — и такая команда неукоснительно выполнялась. Всякое бывало… Но каждый такой случай смутно тяжелым камнем ложился Богданову на душу. Вот и сейчас — тоже… Но не отдать соответствующей команды он не мог — не имел права. Оставшиеся в живых плененные охранники — это свидетели. И они во всех подробностях расскажут о таинственных незнакомцах, которые расспрашивали их о той самой башне и о тех, кто в ней заперся.

Нет, плененных тюремных охранников оставлять в живых было никак нельзя. На войне как на войне. И Богданов хриплым голосом отдал приказ…

— Теперь бегом к башне! — приказал командир.

И они побежали, стараясь попутно укрыться за всем, за чем только можно было укрыться, и были похожи на невидимые ночные тени.

Итак, Дубко с товарищами были на заводе, и теперь им предстояло решить, как вывести его из строя. Если не навсегда, то хотя бы на длительное время. Но легко сказать — вывести завод из строя! Гораздо сложнее это сделать.

Взрывчатка у них была с собой, она находилась в ранцах. Ранцы были у двух специалистов-взрывников — Иванищева и Лаврика. Сейчас перед спецназовцами стояли два вопроса: куда заложить взрывчатку и как сделать это незаметно. Укрывшись в каком-то недостроенном сооружении, они начали вполголоса совещаться.

— В принципе, тут все ясно, — сказал Иванищев. — Взрывчатку нужно приладить под главный заводской узел.

— Ты можешь изъясняться проще и понятнее? — скривился Лосенок. — Что такое заводской узел, да еще и главный? Я таких тонкостей не понимаю.

— Главный заводской конвейер, — сказал Иванищев. — Или хотя бы цех, в котором он расположен. Выйдет из строя конвейер — не сможет работать и весь завод. Не вручную же танки клепать?

— Это понятно, — кивнул Лосенок. — Но в таком случае лучше уничтожить и цех, и конвейер. Для большей надежности.

— Правильно мыслишь, — сказал Иванищев.

— А взрывчатки у нас хватит? — усомнился Дубко. — Насколько я понимаю, цех — это не собачья будка. Да плюс к тому еще и конвейер…

— На один цех должно хватить. Взрывчатка у нас особенная, повышенной мощности, — похвалился Иванищев. — Так что хватит. А больше одного цеха и не надо. Взрыв вызовет не только разрушения, но еще и пожар. Что не уничтожит взрыв, уничтожит огонь.

— Но огонь можно быстро потушить, — усомнился Рябов.

— Это если быть готовым к его тушению, — сказал Иванищев. — Но в том для нас и радость, что никто пожара не ожидает, равно как и взрыва. Все должно произойти неожиданно.

— Ну да, ну да, — задумчиво произнес Рябов. — Неожиданность — это тоже оружие.

— Это правда, — согласился Иванищев.

— Что ж, так и сделаем, — заключил Дубко. — Вот только… — Он не договорил.

— Ты хочешь сказать, что мы понятия не имеем, где находится цех с главным конвейером? — спросил Иванищев.

— Вот именно, — сказал Дубко. — Мы пока вообще ничего не знаем о заводе: большой он или не очень, есть ли на нем внутренняя охрана или нет. А между тем дело нужно сделать как можно быстрее. Пока не наступил рассвет. Днем у нас возникнут дополнительные сложности.

— Правильно мыслишь, командир, — согласился Лаврик. — Вот и давайте и этот самый цех осмотрим, и все остальное. Что мы торчим в этих развалинах? Чего выжидаем?

— Предлагаешь устроить экскурсию по заводу? — усмехнулся Дубко.

— Именно экскурсию, — подтвердил Лаврик. — Внаглую. Ни от кого не таясь.

— Ну а что? — усмехнулся Рябов. — Раз уж мы начали блефовать, то в этом духе и нужно продолжать. А другого решения лично я не вижу.

— Да и я тоже, — согласился Дубко.

— Тогда пошли, — сказал Лаврик. — И будем потихоньку доставать тузы из рукавов. Авось, не разоблачат и не набьют нам морды канделябрами. Кажется, так принято поступать с карточными шулерами? А мы и есть шулеры.

— Мерси за сравнение, — усмехнулся Дубко.

— Ну а что? — Лаврик усмехнулся в ответ. — Шулеры и есть.

В сущности, Лаврик был прав. То, что шестеро спецназовцев намерены были предпринять, вполне можно было назвать шулерством, а точнее, авантюрой. Речь шла об их жизнях. Риск, что их разоблачат, был велик.

А что им делать, если не удастся после того, как произойдет взрыв, покинуть завод, они не знали. Сейчас они об этом даже не думали. Они уповали на случай или, может, на мгновенную импровизацию — а об этом особо размышлять нет нужды. Случай — он и есть случай, как о нем ни размышляй. А импровизация — она почти полностью зависит от того, что будет твориться на заводе, когда произойдет взрыв, а может, вдобавок еще и пожар.

Не таясь, все шесть бойцов вышли из укрытия. Осмотрелись. Поблизости никого видно не было, и это означало, что до поры до времени никто на них не обратит внимания.

— Пошли, что ли… — Голос Дубко звучал иронично. — На экскурсию. Будем знакомиться со здешними красотами и достопримечательностями.

Шли так же, не таясь. Но при этом каждый из бойцов зорко посматривал по сторонам: опасность могла возникнуть в любую секунду. Завод, судя по всему, занимал довольно большую площадь, и всевозможных строений на его территории угадывалось великое множество.

Плохо было то, что среди этих зданий спецназовцам необходимо было найти главный цех, и чем скорее, тем лучше. А это было непросто. Опасность подстерегала их буквально за каждым углом, и знать бы еще, что это за опасность и как с нею справиться, если она возникнет! К тому же и сам Дубко, и остальные бойцы изрядно устали. Они уже и не помнили, когда спали по-человечески. Так, урывками, вполглаза…

Людей, которые вышли из заводского проулка, они увидели сразу. По всем приметам, это были рабочие, причем не из местных. Одеты они были в спецовки, оружия при них не наблюдалось. Дубко, повинуясь какому-то внутреннему чутью, направил свет фонаря прямо в лица подошедших людей. Дубко почему-то подумал, что именно так должны поступить военные, завидев кого-то, кто к ним приближается. И сам он, и его команда — все были в военной одежде и при оружии, а значит, именно они здесь были главными. Потому что это — военный завод.

Один из рабочих досадливо отмахнулся от света фонаря и что-то сказал по-английски. Ни сам Дубко, ни его подчиненные ничего не ответили: никто из них толком не знал английского языка. Поэтому он отвел фонарь в сторону и сделал повелительный жест рукой: дескать, ступайте своей дорогой, а мы пойдем своей. Кажется, рабочие ничего не заподозрили, они перебросились несколькими словами и пошли дальше. То же самое сделали и спецназовцы.

— Должно быть, иностранные специалисты, — предположил Рябов, когда бойцы отошли от рабочих на приличное расстояние. — Англичане или американцы. Помогают строить завод. Лучше бы они помогали строить что-нибудь другое. Дома или, например, магазины. А то ведь — танковый завод. Все, понимаешь, им надо стрелять. Неймется людям…

— Ну да, — согласился Лаврик. — Неймется. А нам из-за них приходится бродить по этим закоулкам. Что-то искать, что-то взрывать…

— Да уж, философия, — вздохнул Дубко. — Они первопричина, а мы — следствие…

— Что? — не понял Лаврик.

— Ничего. Ищем дальше.

Вторая встреча оказалась опаснее. На этот раз спецназовцы натолкнулись на солдат. Правда, если судить по форме, это были пакистанцы. Если бы это был американский спецназ, тогда дело могло обернуться самым скверным образом.

— Спокойно! — полушепотом произнес Дубко. — Изображаем американцев!

Расчет был на то, что пакистанские солдаты, увидев американцев, не станут приставать к ним с расспросами, а почтительно проследуют мимо. Конечно, ни Дубко, ни его подчиненные понятия не имели, есть ли на заводе американские или, скажем, английские солдаты. Впрочем, скорее всего, есть. Ведь пропустили же спецназовцев на КПП! Пропустили без всяких расспросов и сомнений. А коль так, то можно надеяться, что и сейчас все закончится благополучно. То есть и сейчас советские спецназовцы сойдут за американских или, может, английских вояк. Главное — вести себя как можно увереннее и независимее.

Солдаты, поравнявшись со спецназовцами, остановились. Остановились и спецназовцы. В руке у одного из солдат вспыхнул фонарь. Дубко также включил фонарь. Солдат было больше, чем советских бойцов, в два раза. Но кажется, они ничего не заподозрили. Один что-то сказал, другой добавил, и они все разом рассмеялись. Дубко лишь махнул рукой, выключил фонарь и пошел. А вслед за ним пошли и остальные советские бойцы.

Непростое это дело — уходить от неприятеля, повернувшись к нему спиной. Так и ждешь выстрела в спину! И при этом понимаешь, что ни остановиться, ни обернуться ты не можешь. Потому что это означало бы, что ты испугался. А раз испугался, значит, тебе есть чего бояться. И это обязательно вызовет подозрения.

— Пронесло! — выдохнул Лаврик, когда солдаты скрылись в темноте. — Все-таки хорошо иметь туза в рукаве!

— Никакого туза в рукаве у нас как раз и нет, — не согласился Рябов. — Это мы только делаем вид, что он у нас есть. А на самом деле рукава у нас пустые. И на руках одна мелочь. В этом и заключается умение блефовать.

— Ну не скажи! — не согласился Лаврик.

— Ладно, господа картежники и шулера! — прервал спор товарищей Дубко. — Прекращаем дискуссию и идем дальше. Ищем этот окаянный главный конвейер…

Здание, в котором по всем приметам должен быть находится конвейер, они нашли лишь через полтора часа поисков. Огромное сооружение высилось в темноте и, казалось, занимало едва ли не половину всей заводской территории.

— Если это не здесь, то я уже и не знаю, где еще искать! — сказал Иванищев. — И в танковых заводах я тоже в этом случае ничего не смыслю!

— Всего-то и дел, что зайти внутрь и посмотреть, — отозвался Сулейманов.

— Ну да — зайти и посмотреть, — с сомнением произнес Рябов. — Вы только гляньте, как сияет здание! Должно быть, и народу в нем немало.

Действительно, огней было много и снаружи, и внутри. А вот людей почти не было видно. Лишь изредка в полосах света мелькали человеческие фигурки, да и те большей частью проходили мимо, не заходя внутрь.

— А и что с того, что сияет? — заметил Дубко. — Не гасить же им эту иллюминацию ради нашего прибытия. Придется быть на виду, как мухам на блюде.

— Между прочим, это хорошо, что много света, — оптимистично произнес Лаврик. — Проще будет закладывать взрывчатку. Не ошибешься.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Дубко. — Ладно, делаем нахальные рожи — и вперед. На расспросы не отвечаем, лишь многозначительно ухмыляемся и отмахиваемся: дескать, мы люди занятые и нам не до бесед. Ищем конвейер. Насколько я смыслю в заводском деле, отыскать его будет не так уж и сложно. Тем более что вокруг сплошное сияние. Ну а когда найдем…

Он не договорил, понимая, что и без того всем все понятно. Двинулись, беспрепятственно вошли в цех, осмотрелись. Внутри цех представлял собой весьма впечатляющее зрелище. Всюду какие-то механизмы, тут и там груды заготовок, среди которых без труда угадывались отдельные части танков: гусеницы, башни, стволы, еще что-то… Похоже было на то, что завод со дня на день должен был приступить к работе.

Людей внутри было совсем мало. Но это и хорошо. Во-первых, будет проще закладывать взрывчатку под конвейер. А во-вторых, меньше людей — меньше лишних жертв. Все же спецназовцы прибыли на завод не для того, чтобы убивать людей, а чтобы взорвать сам завод.

Конвейер они увидели почти сразу. Ошибиться тут было невозможно.

— Вот он, родимый! — сквозь зубы произнес Иванищев. — Ну что, командир, приказывай…

— Вначале осмотримся, — сказал Дубко. — Не торопись, успеешь к батьке в пекло!

Действительно, вначале нужно было осмотреться и определиться — не приставлена ли к конвейеру специальная охрана? Но похоже, никто не обратил на них внимания. Лишь несколько человек, проходя мимо, скользнули по ним безразличными взглядами. Да и специальной охраны, похоже, тоже не было. Из всего этого сам собою напрашивался вывод: появление в цеху людей в военной форме и с оружием не было каким-то необычным явлением, наоборот, считалось в порядке вещей.

— Начинаем! — почти не разжимая губ, произнес Дубко.

Каждый из спецназовцев прекрасно знал, что ему нужно делать. Иванищев и Лаврик должны были заложить взрывчатку под конвейер и по мере возможности пристроить ее под какие-нибудь другие агрегаты. Чем больше взрывов, тем больше должно быть разрушений. Остальные бойцы должны были в это время зорко поглядывать по сторонам и отвлекать внимание любопытствующих персон, если таковые вдруг появятся. Как именно отвлекать? Опять же в зависимости от обстоятельств.

— На какое время настраиваем таймер? — спросил Иванищев.

— Думаю, на полчаса, — ответил Дубко. — Этого должно хватить, чтобы нам уйти…

Мины, которые должны были установить Иванищев и Лаврик, были специальными. Во-первых, чрезвычайно мощными, несмотря на их малый размер и вес. Во-вторых, магнитными, чтобы их было удобнее пристраивать. В-третьих, каждая мина была снабжена счетчиком обратного отсчета, благодаря которому взрыв можно было настроить на любое время после закладки. Все зависело от обстоятельств.

— Понятно — на полчаса, — сказал Иванищев. — Нам нужно достать мины — прикройте нас.

Четверо спецназовцев окружили Иванищева и Лаврика. Те ловко извлекли из своих ранцев по четыре мины и рассовали их по карманам.

— Готово, — отрапортовал Иванищев.

Кольцо разомкнулось. Теперь четверо спецназовцев — Дубко, Рябов, Лосенок и Сулейманов — смотрели каждый в свою сторону, готовые отреагировать даже на незначительное изменение ситуации. В любой момент они могли броситься на врага и вступить с ним в смертельную схватку.

Тем временем Иванищев и Лаврик спокойно, не торопясь, с равнодушным видом двигались вдоль конвейера. Миг — и Иванищев незаметно прикрепил мину к какой-то железяке под конвейером, еще миг — и тот же самый маневр проделал Лаврик. На них по-прежнему никто не обращал внимания, и потому Иванищев и Лаврик управились быстро. У них оставалось еще по две мины, и они, отойдя от конвейера, приладили их в разных местах цеха: Лаврик — обе мины, а Иванищев — одну. Последнюю он незаметно прикрепил прямо у входа в цех.

— Теперь — ходу! — скомандовал Дубко. — Идем спокойно. Не бежим и не оглядываемся.

Полчаса — достаточно, чтобы спецназовцы могли отойти как можно дальше от заминированного цеха или где-нибудь укрыться, если по какой-то причине отойти не удастся. Светало, перемещаться по заводской территории становилось опасно. Надо было искать способ покинуть завод, причем немедленно.

Бойцы укрылись в том же самом недостроенном помещении, что и в первый раз, когда еще только шли в главный заводской корпус.

— Ну и что дальше? — спросил Дубко сразу у всех.

— А что дальше? — ответил Рябов и пожал плечами. — Дальше, мыслю, действовать нужно так же — нахрапом.

— Нахрапом — это, конечно, хорошо, — согласился Дубко. — А если точнее?

— Если точнее, то нам нужно дождаться взрыва, — сказал Рябов. — И как только жахнет, сразу же бежать к главному контрольно-пропускному пункту. И обязательно с испуганными лицами и с автоматами в руках. Делать вид, будто мы в панике и ищем тех, кто устроил взрыв. Думаю, в этот момент на пропускном пункте будет не до проверок. Потому что все будут вопить и бегать туда-сюда. Обычная обстановка после такого мощного взрыва. Сами знаете…

— Все верно. Таким образом мы окажемся за проходной, — продолжил мысль товарища Иванищев, — а там — пустыня. Можно сказать, дом родной. Что тут скажешь, толково придумано. Тем более другой вариант вроде как и не вырисовывается. Даже наоборот. Опомнившись, местные вояки первым делом перекроют все ходы-выходы. И тогда мы окажемся в ловушке.

— Значит, нужно бежать, пока они не опомнились, — сказал Лаврик.

— Что ж, наглеть, так до конца, — подвел итог разговора Дубко. — Но для этого нам нужно быть как можно ближе к контрольно-пропускному пункту. Чтобы успеть…

— Так пошли! — воскликнул Лаврик. — Нечего рассиживаться!

Это только так может показаться, что выбраться из укрытия и подобраться как можно ближе к контрольно-пропускному пункту — легкая задача. На самом деле ничего легкого тут нет.

Выйдя из укрытия, шестеро спецназовцев стали осматриваться, пытаясь определить, как им лучше подобраться к КПП. И не просто подобраться, а отыскать поблизости какое-никакое укрытие, чтобы никому не мозолить глаза. При этом все надо было делать быстро, ибо времени до взрыва оставалась не так много. Их положение осложнялось еще и тем, что ночь миновала, а утренние сумерки скоротечны и очень скоро наступит день. То, что замыслили спецназовцы, в темноте выполнить было намного проще.

И тут случилось то, чего спецназовцы никак не ожидали. Едва они выбрались из укрытия, как их кто-то окликнул. Окликнули не на английском, а на местном языке, но от этого было не легче.

К ним приближались десять вооруженных человек. Все они были одеты в военную форму принадлежность которой к какой-либо армии было трудно определить. Такую могли носить кто угодно: и пакистанские солдаты, и иностранные спецназовцы… Откуда они здесь взялись, было непонятно. Но, судя по их настороженному виду, они явно в чем-то заподозрили шестерых бойцов. Должно быть, видели, как те выбирались из недостроенного здания.

Спецназовцев еще раз окликнули — на этот раз громче и требовательнее. Язык был незнакомый, поэтому ни Дубко, ни остальные бойцы не поняли, о чем их спрашивают. В ответ Дубко беспечно усмехнулся и сделал жест рукой, означавший: все в порядке, мы — свои, беспокоиться не о чем. Однако десять чужих солдат, о чем-то коротко посовещавшись, двинулись в сторону спецназовцев, на ходу снимая с плеч автоматы.

— Никаких резких движений! — сквозь зубы произнес Дубко, обращаясь к своим бойцам. — Пускай подойдут ближе…

Положение усугублялось еще и тем, что времени до взрыва оставалось совсем немного — семнадцать минут. Это Дубко определил, мимоходом взглянув на часы. Попробуй-ка за такое время убедить некстати подвернувшихся солдат в том, что Дубко и его товарищи — свои. Да и как убеждать, какими аргументами? А помимо того, убедив, нужно было успеть подобраться как можно ближе к контрольно-пропускному пункту, отыскать там укрытие, затаиться, дождаться взрыва… Да, ситуация, похоже, враз поменялась, и все пошло совсем не так, как спецназовцы задумывали. А если так, то нужно было придумать, как приспособиться к новой ситуации, как извлечь из нее пользу. Что и говорить, непростая задача…

Между тем десять чужих солдат приблизились примерно на семь-восемь шагов и остановились, образовав полукруг. Похоже, они не верили Дубко и его бойцам и в чем-то их заподозрили. Один, вероятно главный, еще раз что-то спросил. И хотя язык был незнакомый, но смысл вопроса был ясен: кто они такие и что здесь делают?

— Никаких резких движений! — не разжимая губ, еще раз предупредил своих бойцов Дубко. — Изо всех сил делаем беспечные и доброжелательные физиономии!

Сам же он как можно добродушнее улыбнулся, развел руками, показывая, что все случившееся — всего лишь забавное недоразумение, и, не торопясь, сделал несколько шагов навстречу чужим солдатам. Те между собой переглянулись и направили в сторону Дубко автоматы. Видя такие действия чужих солдат, пятеро спецназовцев также сделали несколько шагов вслед за Дубко. Командир чужих солдат что-то резко выкрикнул, скорее всего, велел, чтобы Дубко и его люди оставались на месте. Все остановились.

— Мы — англичане, — на ломаном английском языке произнес Дубко. — Английский спецназ.

Но похоже, чужие солдаты ему не поверили. То ли потому, что произношение у Дубко было очень уж корявое, то ли потому, что он просто не угадал и никакого английского спецназа здесь не предполагалось. “Вот ведь какие недоверчивые!” — подумал Дубко и мельком взглянул на часы. Время до взрыва сократилось до семи минут. И у Дубко тотчас же созрел план: нужно было употребить эти семь минут себе на пользу. Как? Очень просто: нужно все эти семь минут морочить чужим солдатам головы, а когда случится взрыв, воспользоваться замешательством, которое непременно произойдет, и…

“Ждем взрыва!” — на пальцах показал Дубко, обращаясь к своим бойцам. Больше он не сказал ничего, потому что знал: его бойцы поняли его правильно.

— Кто вы такие? — все на том же ужасном английском языке спросил Дубко у чужих солдат.

Он спросил, а остальные пять спецназовцев тотчас приняли беспечный вид. Кто-то вздохнул и потянулся, кто-то отвернулся, а Лаврик с Иванищевым и вовсе присели на камни. Нужно было постараться убедить чужих солдат в том, что зря они беспокоятся и зря подозревают Дубко и его бойцов. Они никакие не враги, они свои, потому что разве стали бы так себя вести враги.

И похоже, трюк удался. Чужие солдаты вновь переглядывались, они явно не знали, что им делать. Затем командир что-то приказал одному из солдат, и тот куда-то побежал. Было понятно, что побежал он к начальству доложить, что на территории завода задержаны подозрительные незнакомцы с оружием, уверяющие, что они — английский спецназ. И спросить, что делать дальше.

И это играло на руку спецназовцам. Пока солдат добежит, пока найдет начальство, пока начальство сообразит, что к чему, и примет решение, раздастся взрыв. А там — все враз поменяется. К тому же, пока солдат не вернется, никто Дубко и его бойцов трогать не будет. А солдат не вернется. Он не успеет вернуться…

…Взрывы раздались, как и положено, секунда в секунду. Сразу несколько взрывов прозвучали одновременно и неожиданно для врага. Девять чужих солдат одновременно вздрогнули и невольно повернули головы в ту сторону, откуда раздались разрывы, на какие-то секунды отвлекшись от Дубко и его людей. Этого-то советские спецназовцы и ждали. Миг — и они оказались рядом с ошалевшими от неожиданного взрыва солдатами. Финал для противника оказался трагическим…

Прибирать тела не стали — не было времени. Не стали брать и трофейное оружие. В ускоренном темпе отцепили лишь фляжки с водой — вода могла пригодиться.

— На пропускной пункт! — скомандовал Дубко. — Не таясь, во весь опор!

Бежали так, как, возможно, не бегали еще никогда в жизни. Нужно было успеть воспользоваться всеобщим смятением, пока на заводе не разобрались, что к чему, и не предприняли мер, то есть не захлопнули все возможные выходы и не выставили возле них посты. Тогда выбраться с территории завода будет намного сложнее.

До пропускного пункта добежали быстро. Как и предполагали спецназовцы, там царил хаос. Все бегали, кричали, никто не мог ничего понять, отовсюду раздавались то ли команды, то ли просто выкрики. На шестерых спецназовцев посмотрели с недоумением, но никто даже не подумал их останавливать и спрашивать, кто они такие и куда бегут.

— Там! — по-английски крикнул Дубко и указал рукой за ворота, куда-то в сторону пустыни. — Быстрее!

Кто-то распахнул ворота, и шестеро спецназовцев устремились подальше от завода. За их спиной слышались беспрерывные крики и стрельба, и было непонятно, кто в кого стреляет. Вероятно, палили в небо для острастки или с испугу.

Не сбавляя шага, Дубко оглянулся. Над заводом висело дымное зарево.

— Не останавливаться! — подбадривал Дубко.

Впрочем, и без его команды никто не думал останавливаться. Все понимали: пока на заводе переполох, никто не отправит за ними погоню. Значит, нужно за это время убежать как можно дальше от пылающего танкового завода, успеть затеряться в пустыне, по возможности запутать следы.

Спецназовцы бежали четыре часа подряд. Они стремились избегать людных мест, поэтому никто им почти не встретился. Лишь дважды они издалека увидели небольшие деревни, но обошли их стороной.

— Привал! — выдохнул Дубко. — А то, чего доброго, отдадим концы от такого лошадиного бега!

— Что ты! — выдохнул в ответ Лосенок. — Никакая лошадь не сравнится с нами! Уж я-то, как бывший деревенский житель, это знаю!

Они упали в какую-то яму, поросшую кустами. Возможно, убежище было не самым подходящим, но у них сейчас не было сил искать более надежное укрытие.

— Лосенок, Сулейманов — в наблюдение! — приказал Дубко. — Через полчаса вас сменят.

Лосенок и Сулейманов, тяжело дыша, выбрались из ямы наверх и притаились за кустами. Остальные четверо бойцов в изнеможении растянулись на дне углубления.

— Никому не спать! — предупредил Дубко. — Попейте водички, умойтесь. Отдохнем — и дальше.

— Дальше — это куда? — уточнил Лаврик.

— Дальше — это в сторону границы. Отсюда не так и далеко. Если судить по карте — двадцать семь километров. Если будем идти ускоренным темпом, то до ночи успеем. Границу лучше переходить ночью.

— Понятное дело, — согласился Рябов. — Перейдем, а там уже, считай, и дома.

— Ну до дома еще далековато, — возразил Лаврик. — Индия — это все же не Россия.

Никто ему не ответил. Все какое-то время молчали, затем неугомонный Лаврик весело произнес:

— А все-таки здорово у нас получилось! И взрыв, и вообще. Вот даже целыми выбрались с завода! Честно сказать, я сомневался…

— Это из-за отсутствия у тебя опыта, — назидательно произнес Рябов. — Молод ты, оттого и сомневаешься. Вот подрастешь — и перестанешь сомневаться. Поймешь, что в нашем деле сомнения ни к чему. Сомнения только мешают.

— А ты что же, ни капельки не сомневался? — хмыкнул Лаврик.

— Я-то? — Рябов устало потянулся. — Ничуть. Подумаешь, танковый завод! Мы и не такое видели…

— Все-то ты врешь, — сказал Лаврик. — Он, видишь ли, не сомневался! Так не бывает. Зачем ты врешь?

— Чтобы приободрить тебя, — усмехнулся Рябов. — А заодно избавить от лишнего оптимизма. Оптимизм опьяняет. А в нашей профессии нужно быть трезвым. Если хочешь знать, наша профессия самая трезвая из всех, которые только есть на свете. Вот так.

— Это как же понимать? — удивился Лаврик.

— А как хочешь, так и понимай.

— Тут еще надо разобраться, что важнее: трезвость или наглость, — вступил в разговор Иванищев. — Там, на заводе, особо трезвым я себя не чувствовал. А вот наглым — да. Если рассудить, то ничего другого, кроме нахальства, у нас в распоряжении и не было. Нахально пробрались на завод, нахально подложили мины, нахально покинули завод… Где же тут трезвость?

— Ну не скажи, — отозвался Дубко. — А наше сражение с девятью солдатами? Тут как раз присутствовал трезвый расчет.

— Посмотрел бы я на этот трезвый расчет, если бы не взрыв, — не согласился Иванищев. — Стало быть, нахальство — это в первую очередь. Ну а все прочее… Все прочее прилагается к нашему нахальству.

Ровно через сорок пять минут спецназовцы покинули убежище. До ночи они благополучно добрались до пакистано-индийской границы, и ночью успешно ее перешли. А с рассветом уже подходили к индийскому аэродрому с непривычным для русского уха названием — тому самому, на который они несколькими днями раньше прибыли из Москвы.

Прибыв на аэродром, они первым делом спросили, не вернулась ли группа Богданова и что о ней слышно. Оказалось, что пока не вернулась и ничего о ней не слышно.

В то самое время, когда группа Дубко усердствовала на танковом заводе, группа Богданова ломала себе голову, как им быть дальше. До башни они добрались без особых приключений, но как быть дальше? Для начала они оценили обстановку. Вновь ставший противником американский спецназ, похоже, еще никак себя не проявил: необходима была соответствующая подготовка и какое-то время для нее.

Рита спала, ее в ближайшие 48 часов нужно было доставить в Москву, в противном случае могли начаться осложнения. Да и антибиотки были нужны срочно — у каждого из бойцов было в личной аптечке немного, но часть их была потеряна во время операции.

Сейчас в сторону башни стреляли, но стрельба была беспорядочной, а из этого следовало, что стреляют для отвлечения внимания осажденных от главного — от действий американских спецназовцев.

Солдат и тюремных охранников было много, они окружили башню со всех сторон. Неподалеку стояли несколько броневиков, хотя было непонятно, как бронемашины могли помочь в штурме башни. Солдаты и тюремные охранники вели себя бестолково: они перебегали с места на место, вслепую стреляли по башне, то и дело падали наземь, а некоторые скрывались за броневиками. Впрочем, такое поведение вполне могло быть наигранным, чтобы отвлечь внимание тех, кто находился в башне.

Одно было хорошо: в этом ночном хаосе никто не обращал внимания на шестерых советских спецназовцев. Конечно, они и сами старались никому не лезть на глаза, а, укрывшись в каком-то строении неподалеку от башни, пытались определиться с планом дальнейших действий.

— Стреляют — значит, те, кто в башне, живы, — сказал Богданов. — Что будем делать?

Вопрос был закономерным. Уж слишком неординарная складывалась ситуация. Расположенная в пустыне секретная тюрьма. Посреди этой тюрьмы башня, в которой укрылись повстанцы. Вокруг башни тюремная охрана и войска, которые ничего не могут сделать с повстанцами. И совсем рядом шесть спецназовцев КГБ и раненая девушка, которые чудом пробрались в эту тюрьму и остались незамеченными. Потому что ночь и потому что слишком много людей в военной форме толкутся вокруг башни, а затеряться в толчее — дело самое простое.

В общем, удача была пока на их стороне. Оставалось спасти тех, кто заперт в башне. А для этого надо было дать о себе знать. Поэтому Богданов и задал свой вопрос. И ответ на него требовался немедленный и единственно правильный. Права на ошибку у Богданова и его команды не было. Ошибка означала провал порученного им задания и смертельный исход для всех.

— Что делать?.. — почесал в затылке Терко.

Но договорить он не успел. Мимо них, буквально в нескольких шагах, прошла группа военных в полной спецназовской экипировке, в которой бойцы всех стран обычно выполняют самые ответственные и срочные задания. В ней можно легко влезть на стену, спуститься с крыши, воевать в полной темноте и в зараженной зоне, почти без риска подставлять себя под пули. Экипировка была тяжелая, долго в ней находиться, а тем более бегать, прыгать и делать прочие энергичные движения, затруднительно. А вот для того, чтобы взять приступом башню, она вполне годилась. Из этого сам собой напрашивался вывод: проходившие мимо люди, скорее всего, и были теми самыми американскими спецназовцами, которые, сами того не подозревая, помогли проникнуть в тюрьму Богданову и его подчиненным. И они были готовы приступить к решительным действиям.

— Говорят о башне, — перевел их слова Соловей. — Что-то вроде того, что башню нужно атаковать сразу с четырех сторон. Еще говорят об отравляющем веществе нервно-паралитического действия. Насколько я понял, действовать они начнут через полчаса. Дальше не расслышал.

— Вот оно как, — сказал Богданов. — Значит, нервно-паралитическое ОВ?[1] Ну а что? Зашвырнут в окошко несколько гранат с таким отравляющим веществом и возьмут тех, кто в башне, голыми руками. Все просто и эффектно.

— Да, но почему через полчаса? — задал вопрос Малой.

— Полчаса нужно на то, чтобы подальше отвести войска, которые толкутся вокруг башни. Чтобы их случайно не зацепило ОВ, — сказал Богданов. — Непонятно только, как они намерены забросить гранаты? Башенные окна высоко, не докинешь.

— Ну, тут есть много способов, — сказал Терко. — Будто ты сам не знаешь… Можно, скажем, вскарабкаться на стену и закинуть гранату в окно. А можно придумать что-нибудь похитрее. Например, швырнуть гранату с помощью какого-нибудь метательного орудия. Много есть разных способов…

— Дело не в способе, а в результате, — резюмировал Соловей. — А результат должен наступить через полчаса. Войска отойдут от башни подальше, бравые американские спецназовцы наденут противогазы и…

— Из этого следует, что у нас в распоряжении есть всего полчаса, — сказал Малой. — За это время мы должны придумать и изобразить что-нибудь этакое, иначе не видать нам удачи. Да и парням в башне придет хана.

— Значит, так!.. — начал Богданов и умолк, потому что вокруг башни все вдруг задвигались и загомонили пуще прежнего.

— Ну так и есть! — сказал Терко. — Войска отходят, чтобы их не зацепило ОВ.

— Значит, так! — повторил Богданов. — План такой. Нам нужно ликвидировать шестерых спецназовцев и переодеться в их одежду. Тогда мы сможем выйти из тени, и до поры до времени на нас никто не обратит внимания. И еще у нас появится свобода в действиях. В общем, задача самая простая.

Задача и впрямь была простой, да только отчего-то так в жизни бывает, что именно простую задачу выполнить труднее всего. Так и на этот раз. Попробуй-ка ликвидировать сразу шестерых бойцов вражеского спецназа! Да притом попробуй-ка сделать это так тихо и ловко, чтобы никто не заметил! Да и после ликвидации хлопот не оберешься. Потому что ликвидированных врагов надо раздеть, облачиться в их одежду, да и тела не помешает куда-то припрятать. И все это в буквальном смысле на виду у неприятеля! А его, неприятеля, не счесть! Да уж, задача и впрямь проще некуда…

Но никто из бойцов не проронил ни слова и не задал ни одного вопроса. Тем более что никакого другого выхода, кажется, и впрямь не было. Надо — значит, надо.

— В общем, так, — напутствовал Богданов. — Никакого ненужного геройства! Никаких рукопашных схваток. Только в крайнем случае! У вас есть пистолеты с бесшумным боем. Стрелять вы умеете. Касается всех без исключения. Георгий, тебя в первую очередь. — Богданов взглянул на Малого. — А то знаю я тебя…

— Все будет в порядке, командир, — заверил Малой. — Как в тире. Раз — и в яблочко!

— Ну-ну, — с некоторым сомнением произнес Богданов. — В общем, всем удачной охоты. После того как сделаем дело, собираемся здесь же.

Шесть бесшумных и почти невидимых теней выскользнули из укрытия. Теперь главное — найти подходящие цели, иначе говоря, найти шестерых вражеских спецназовцев.

Было решено обойти сначала башню кругом. Они двигались, стараясь оставаться в тени, неслышно ступая и всматриваясь в темноту. Вернее, в полутьму. Прожекторы рядом с башней были потушены, но где-то вдалеке они горели. Их рассеянный свет местами добирался до самой башни и ложился белыми пятнами на ее стены. Людей вокруг башни не было, они отошли на безопасное расстояние, чтобы не надышаться отравляющими веществами. Остались лишь три бронетранспортера. Но где же американские спецназовцы? Они должны были остаться у башни, чтобы закинуть в ее окна гранаты с отравляющим веществом, а затем пойти на приступ.

…Они появились перед башней внезапно, будто материализовались из ночи. Их было много. Так много, что, как говорится, всех не перестреляешь. Наверное, человек двадцать, а то и больше. Они остановились у трех бронетранспортеров и стали о чем-то совещаться. Советских спецназовцев, которые находились по другую сторону башни и осторожно выглядывали из-за угла, они пока не заметили.

— Ждем подходящий момент! — шепнул Богданов.

И подходящий момент вскоре наступил. Посовещавшись, американские спецназовцы разделились на четыре группы. Одна такая группа из восьми человек осталась у башни, а остальные куда-то ушли.

— Насколько я понимаю, — шепотом произнес Малой, — эти восемь гавриков что-то вроде группы наблюдения. Чтобы, значит, никто не сиганул из окна башни или что-то в этом роде. А все прочие, должно быть, пошли либо готовиться к атаке, либо проверить, все ли отошли на безопасное расстояние. Наверное, скоро начнут… Командир, ты не находишь, что это и есть подходящий для нас момент? Шесть против восьми — это же чудесная арифметика! Командуй!

Американские спецназовцы никакого нападения не ожидали. Они были уверены, что никого поблизости нет и быть не может. Есть лишь те, кто в башне, но они под контролем. Надо лишь правильно распределиться — по два человека с каждой стороны башни — и дождаться прихода основных сил. Но взять башню в оцепление у вражеских бойцов не получилось — они просто не успели это сделать.

— Ап! — скомандовал Богданов.

Раздались шесть беззвучных выстрелов, потом сразу же еще два. Все восемь пуль нашли свои цели. Благо цели были близки, метрах в двадцати, что для профессионального бойца спецназа — снайпера по определению — ерунда.

Сразу же после залпа Богданов со своими бойцами кинулся к поверженному противнику. Нужно было как можно скорее оттащить тела в сторону, снять с них одежду, надеть на себя и превратиться в американских спецназовцев, чтобы вернувшиеся коллеги не смогли тебя опознать хотя бы в ближайшие полчаса, а больше и не надо. За эти полчаса Богданов с товарищами рассчитывали сделать все, что от них требовалось.

— Туда! — Богданов указал на какие-то развалины неподалеку. — Мигом!

Понадобилось совсем немного времени, чтобы оттащить восемь тел в указанное Богдановым место.

— Казаченок, Жвания — в наблюдение! — приказал Богданов. — Остальным — переодеваться!

Переоделись буквально за пять минут. Терко и Соловей сменили Казаченка и Жванию, и те переоделись тоже.

— Всем бегом к башне! — велел Богданов. — Занять позиции!

Занять позиции означало рассредоточиться вокруг башни. Советские бойцы рассчитывали управиться до появления остальных американских спецназовцев. Их приход был нежелателен, потому что пришлось бы отбиваться от численно превосходящих сил противника и одновременно спасать тех, кто в башне. Поэтому надо было торопиться.

Но как вызвать на контакт осажденных? Как им дать понять, что за ними пришли, что их хотят спасти? Что это не обман и не ловкий вражеский трюк?

— А что тут думать? — сказал Малой. — Нужно просто обратиться к ним на русском языке, и все станет понятно.

— Ну попробуй, — с некоторым сомнением произнес Богданов.

— Эй, братва в башне! — заорал Малой. — Есть среди вас русские люди? Если есть, отзовитесь!

Конечно, это был риск — орать едва ли не на всю тюрьму. Крик могли услышать, ему могли удивиться — кто это, мол, кричит на непонятном языке? А коль услышать и удивиться, то и сбежаться, чтобы посмотреть. И тогда если и не все, то многое станет ясно. И, следовательно, невыполнимо. Но другого выхода не было, приходилось рисковать.

На крик Малого никто не отозвался. Тогда Малой проорал еще раз. На этот раз на его вопль откликнулись.

— Кто там? Что надо? Кто вы такие? — на русском языке отозвались из башни.

— Ну я же говорил, что там — наши! — радостно произнес Малой и прокричал в ответ: — Мы русские. Мы пришли за вами! Чтобы вас спасти! У нас мало времени! Выгляни в окно, потолкуем!

— Ну да! — прозвучал ответ из башни. — Вот сейчас мы все выглянем, а вы нас — из снайперских винтовок! Знаем мы ваши штучки! А не пошли бы вы лесом!..

— Видели, как загибает! — восхищенно произнес Малой. — Точно русские! Эй! Иваницкий еще жив? А Прохоренко с Кицаком? А Шевцов и Черняк? А Лютаев?

Все эти фамилии Малой знал наизусть, равно как и все прочие из команды Богданова. И сейчас он называл тех, кто заперся в башне, поименно. Это был действенный прием, он должен был образумить и самого Иваницкого, и всех других.

Но на этот раз прием не подействовал. Никто не пожелал выглядывать из башенных окошек. Вместо этого голос из башни еще раз отправил Малого подальше.

— Знаем мы ваши штучки! — прокричали из башни. — Ишь, по-русски заговорили! Имена наши узнали! На арапа хотите нас взять!

И еще раз переливчатая русская брань прозвучала под чужим ночным небом.

— Вот ведь обормоты! — растерянно произнес Малой. — Не верят! И что делать?

— А вот я знаю, что делать! — усмехаясь, произнес Терко. — Есть у меня одна замечательная идея. Можно сказать, от отцов и дедов доставшаяся. Так они, бывало, устанавливали контакт со своими однополчанами во время войны. Те их матом, ну и они — тоже. Вот вам и общий язык. Так ругаться, как русский человек, никто не умеет. Командир, я попробую?

— Пробуй, — дал добро Богданов.

И Терко попробовал. И еще раз попробовал. И добавил. И закруглился так, как умеет закругляться только русский человек. На этот раз никто из башни не ответил…

А время между тем шло, и оставалось его совсем немного.

— А вот сейчас попробую и я! — сказал Малой. — Нашими, одесскими оборотами! За которые, помнится, батька драл меня ремнем неоднократно. Учил, понимаешь ли, правильному русскому языку…

И Малой, сложив ладони рупором, принялся изъясняться одесскими оборотами. И на этот раз успешно, потому что из башни раздался чей-то удивленный голос:

— Ты где это так научился, болезный? Прямо-таки по-нашему!..

— Наверно, там же, где и ты! — прокричал Малой. — Одесские подворотни — очень хорошая школа! Лучше всякого университета!

— Так ты что же, из Одессы? — прокричали из башни.

— Из нее! — прокричал Малой.

— Так и я тоже! — ответили из башни. — И где ты там обитал?

— На Карла Либкнехта! — ответил Малой. — По соседству с Дерибасовской!

— А я на Дальних Фонтанах! Так что же, ты и вправду свой?

— А ты еще сомневаешься? Так изъясняться могут только свои!

— Это точно!

— Ну так выгляни из окошка наконец!

В окошке появился Лютаев — это он вел диалог с Малым.

— Не смущайся, что на нас американские макинтоши! — крикнул Малой. — Это для маскировки. Одолжили у наших американских друзей. Они тут, поблизости. Хотят выкурить вас ОВ нервно-паралитического действия. Так что поторапливайтесь! Как бы они не нагрянули, эти наши друзья. Тогда все будет намного печальнее. Эти гаврики испортят нам всю встречу.

Из окошка выглянул Иваницкий.

— Я Иваницкий, — отрекомендовался он. — Старший группы спецназа КГБ.

— А я Богданов, — представился Богданов. — И тоже старший группы спецназа КГБ.

— Как вы нас нашли? Кто вам о нас сказал? — спросил Иваницкий.

— Вечер вопросов и ответов будет позже! — нетерпеливо произнес Богданов. — Сейчас надо действовать! Сколько вас всего?

— Семеро, — сказал Иваницкий.

— Все целы?

— Трое ранены.

— Тяжело?

— Двое в плечо, один в голову.

— Передвигаться могут?

— Да, могут.

— Тогда вот что, — после секундного размышления сказал Богданов. — У вас есть возможность выбраться из башни?

— У нас есть четыре каната с якорями, — сказал Иваницкий. — Отняли у тех, кто штурмовал башню.

— Канаты — это хорошо, — сказал Богданов. — Но у вас раненые. Одной рукой на канате не удержишься. Другого способа выбраться из башни нет? Соображайте поскорее — время не ждет!

— Можно через дверь, — сказал Иваницкий. — Мы ее заперли изнутри…

— Вот это дело! — сказал Богданов. — Тогда сделаем так! Открываете двери — и бегом на свободу! Ничего с собой не берите, кроме оружия. Мы вас здесь встретим. Ну давайте! Живо!

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Что такое? — недоуменно спросил Богданов.

— Если вы не те, за кого себя выдаете, то учтите, что нам терять нечего! — крикнул сверху Иваницкий. — Сами погибнем, но и вас положим. Вы поняли?

— Прекрасно поняли! — ответил Богданов. — Ну давайте, давайте! Поторапливайтесь!

Тяжелая бронированная дверь отворилась с надсадным скрипом. Казалось, что этот скрип был слышен во всей тюрьме. Из-за двери показались два человека с автоматами в руках. Судя по тому, как они двигались, было ясно, что это и впрямь бойцы спецназа. Только они могут так передвигаться: осторожно, ловко и стремительно. Эти двое были передовым дозором. Все-таки люди в башне не до конца еще поверили, что за ними пришли, чтобы их спасти. Уж слишком это было неправдоподобно и смахивало на провокацию.

Но вместе с тем терять осажденным было нечего, разумеется, кроме своих жизней. У них кончались патроны, почти не осталось еды и воды. Через пару-тройку дней они бы совсем обессилели, и их бы взяли измором. Так что если эти люди, которые самым сказочным образом явились их спасать, никакой не советский спецназ, а коварные провокаторы, то что ж? Это будет последний и решительный бой Иваницкого и его людей. Конечно, из этого боя они победителями не выйдут, но во всяком случае не зря положат свои жизни.

Итак, дверь была открыта, но никто в нее не вломился, никто не стал стрелять по двум вышедшим людям.

— Быстрей! — поторопил Богданов. — Нам нужно еще выбраться из тюрьмы!

Вышли и остальные — все с автоматами наизготовку. У Шевцова была грязная окровавленная повязка на голове — это он был ранен в голову. Калинин и Кицак держали автоматы лишь одной рукой из-за ранения в плечо. Все семь человек представляли собой весьма жалкое зрелище: они были одеты в тряпье и измождены.

Богданов и его бойцы, кроме Терко и Соловья, которые вели наблюдение за местностью, бросились к вышедшим из башни людям на помощь. И только теперь стало окончательно ясно, что никакая это не провокация, а пришла самая настоящая помощь. Потому что надо было видеть, как эти люди смотрели друг на друга. Так могут смотреть только русские люди. И те короткие слова, которыми они при этом обменивались, могут подобрать только русские.

— Что дальше? — коротко произнес Иваницкий.

— Надо отсюда выбираться, — сказал Богданов.

— Ты знаешь как?

— А ты?

Иваницкий и Богданов посмотрели друг на друга — никто не знал, как можно выбраться из тюрьмы.

— Надо что-то срочно придумать! — вступил в разговор Жвания. — Что-нибудь этакое — неожиданное! Нестандартное! Например, попытаться уйти по крышам!

— По крышам? — недоуменно переспросил Богданов. — Это как же?

— Гляньте, сколько всяких строений в этой тюрьме! — Жвания обвел взглядом окружающее пространство. — И низких, и высоких — всяких. Большинство стоит почти впритык друг к другу! И наверное, некоторые из них расположены рядом с тюремной стеной…

Дальше Жвания ничего объяснять не стал, да этого и не требовалось. Все дальнейшее было понятно и без разъяснений. Да, можно было попытаться уйти по крышам. Именно попытаться, потому что результата никто гарантировать не мог. Вызывало сомнение физическое состояние освобожденных бойцов — уж слишком изможденными они выглядели. А ведь наверняка придется еще и прыгать с крыши на крышу…

— Вы как? — с сомнением спросил Богданов сразу у всех бойцов группы Иваницкого.

— Можно, конечно, попробовать… — с тем же самым сомнением произнес Иваницкий.

— Командир! — вдруг раздался голос Соловья. — Они уже здесь! Кажется, их человек тридцать, если не больше! В темноте не сосчитаешь!

Никто не стал уточнять, что имел в виду Соловей под словом “они”. И без того было понятно, что это американские спецназовцы. Тридцать человек, а может, и больше. Вывод один: бегство по крышам отменяется. У советских спецназовцев просто не хватит времени, чтобы взобраться на крышу. К тому же на крыше они были бы прекрасными мишенями.

— Говори, что делать! — крикнул Иваницкий, обращаясь к Богданову. — Решай, ты — командир!

Богданов попытался что-то сказать, но его опередил Малой.

— Бронетранспортеры! — воскликнул он. — Ах ты ж, мать честная! Броневики — целых три штуки! На них поместится вся наша компания! Погрузимся, и деру! Напролом!

Действительно, три бронетранспортера были совсем рядом, и на них и впрямь можно было попытаться уйти. Рвануть напролом, как и предлагал Малой. Добраться на них к главным тюремным воротам, сходу их протаранить… А дальше — пустыня, в которой можно запутать следы и оторваться от погони. Вот только… А, к черту сомнения!

— Всем занять оборону! — скомандовал Богданов. — Малой, Терко, Иванищев — к машинам! Попробуйте их завести!

Бойцы и из группы Богданова, и из группы Иваницкого тотчас же заняли оборону. В башню, конечно, никто возвращаться не стал, но все же здесь башня сыграла спасительную роль. За ней можно было укрыться от пуль хотя бы на короткое время. А в том положении, в котором они находились, все решали считаные минуты.

Американские спецназовцы почти сразу заметили советских бойцов. Но вначале ничего не поняли, посчитав, что это свои. Ведь у Богданова и его людей была такая же экипировка, как и у самих американцев. Да и много ли разглядишь в ночной полутьме?

Но вскоре с неприятельской стороны раздались крики, очень похожие на команды. Было видно, как чужие бойцы засуетились и тоже заняли оборону.

— Что они кричат? — спросил Богданов у Соловья.

— Плохо слышно, — сказал Соловей. — Лишь отдельные слова. Кажется, они в чем-то усомнились. Что-то почуяли или разглядели…

— Эй! — крикнул кто-то с американской стороны. — У вас все в порядке?

— Все в порядке! — крикнул в ответ Соловей, разумеется по-английски. — А у вас?

— Что за люди рядом с вами? — спросили с американской стороны. — Откуда они?

— Это тюремная охрана! — ответил Соловей.

— Зачем они здесь? — спросили с американской стороны. — Сказано ведь, что поблизости никого не должно быть!

— Сейчас они уйдут! — прокричал Соловей.

Однако американцев по-прежнему что-то настораживало. Может, голос Соловья, который казался им незнакомым, может, еще что-то.

— Эй! — прокричали с американской стороны. — Кто с нами говорит? Назови свое имя и звание!

Что мог на это ответить Соловей? Но и молчать было нельзя — очень уж опасным выглядело бы молчание.

— Убирайтесь к дьяволу! — прокричал Соловей. — Что за шутки? Или вы ослепли и не видите нас?

Но и эти слова американских спецназовцев не успокоили. Наоборот, они их лишь укрепили в подозрениях. Раздались звуки команды, бойцы, насколько можно было судить в темноте, мигом принялись разворачиваться в боевой порядок.

— Ну, сейчас начнется! — сказал Богданов. — Приготовиться к бою!

Никакой другой команды он дать не мог. По всему выходило, что пробиваться к центральным тюремным воротам придется с боем. Лишь бы только все получилось с бронетранспортерами…

— Думаю, сейчас они стрелять не станут, — сказал Рябов. — До тех пор пока не убедятся, что мы — чужие.

— А может, они и вовсе обойдутся без стрельбы? — предположил Лосенок. — Просто забросают нас гранатами с ОВ нервно-паралитического действия.

— Ну это вряд ли, — усомнился Богданов. — В закрытом помещении такое ОВ — штука убийственная. А так, отнесет его ветром — и все.

— Может, и отнесет, а может, и зацепит, — усомнился Рябов. — Им-то самим что? У них противогазы.

— У нас тоже, — сказал Богданов.

— Да уж, — хмыкнул Рябов. — У нас один противогаз на двоих. По очереди, что ли, будем дышать? Надо выиграть время, пока наши парни возятся с бронетранспортерами. Хотя бы пару минут.

— Эй! — крикнул Соловей американцам. — Что вы там затеяли? Сейчас мы отошлем тюремных охранников, и можно начинать! Те, кто в башне, там и находятся! Под нашим контролем!

Никакого ответа со стороны американцев не последовало. Похоже, никто словам Соловья не поверил.

— М-да, — произнес Рябов, но сколько смысла заключалось в этом коротком слове!

В это время Малой, Иванищев и Терко нырнули в кабины бронетранспортеров. Было опасение, что машины не заведутся, однако все три завелись сразу.

Рев моторов услышали и советские бойцы, и американские спецназовцы. Похоже было, что американцы наконец все поняли и открыли по бронетранспортерам огонь. А заодно и по советским бойцам у башни.

— Рябов, Казаченок — вы прикрываете! — скомандовал Богданов. — Остальные — к машинам!

До бронемашин было не так и много — всего каких-то двадцать метров. Но попробуй их преодолеть под шквальным огнем противника! Рябов и Казаченок открыли ответный огонь. Они стреляли, стараясь попадать в цель. Прицельный огонь на какое-то время мог задержать неприятеля, не позволить ему приблизиться, и таким образом советские бойцы могли бы выиграть спасительные минуты. Еще двое бойцов буквально бегом тащили носилки с Ритой, которой Богданов предварительно дал почти последние запасы снотворного и обезболивающего.

Передвигаясь по всем правилам спецназовского искусства, советские бойцы бежали к бронетранспортерам. Сейчас было неважно, ранен ты или цел, единственное, что тебя могло остановить, — это вражеская пуля. Но пока пули щадили бегущих бойцов: они свистели в каких-то миллиметрах, ложились совсем рядом, но в цель не попадали.

Но в какой-то миг вражеская пуля все-таки нашла свою цель. Кто-то их бойцов Иваницкого вдруг вскрикнул и упал. Это был Черняк. Его подхватили под руки, втащили на бронетранспортер, а затем спустили внутрь.

Тем временем американцы пошли в атаку. Они были все ближе, и их было слишком много, чтобы советским бойцам рассчитывать на победу.

— Гена, Жора! — изо всех сил заорал Богданов. — Отходите!

Каким-то чудом ни одна вражеская пуля не угодила ни в Рябова, ни в Казаченка. Миг — и оба оказались на бронетранспортере, еще миг — и они буквально провалились в защищенную от пуль машину.

Все три бронетранспортера одновременно рванули с места и, невзирая на препятствия, понеслись к главным тюремным воротам. Богданов и его бойцы прекрасно помнили, где они находятся. Главное — до них добраться.

Бронетранспортеры буквально прорвались сквозь вражеские ряды. Все получилось настолько стремительно, а главное, неожиданно, что американские спецназовцы не успели ничего сообразить и предпринять. Они пытались стрелять по машинам, но у бронетранспортеров была надежная броня, и пулей ее пробить было невозможно.

К тюремным воротам все три бронемашины подъехали одновременно и одновременно ударили в дверь. Дверь была надежной, из толстого листового металла, но она не выдержала тройного тарана и слетела с петель. Не замедляя движения, все три бронетранспортера миновали пропускной пункт и помчались в спасительную пустыню.

…На бронетранспортерах ехали недолго. Сначала в одном закончилась горючка, потом сдались и остальные два. Дальше пришлось идти на своих двоих.

В бронетранспортерах нашлось несколько фляг с водой и немного сушеных фиников. Все это могло пригодиться в пустыне. Если судить по карте, то до пакистано-индийской границы было не так уж и много — что-то около тридцати километров. По сути, день пути для тренированных бойцов спецназа.

Но вмешалась объективная реальность. В группе бойцов было семеро вызволенных из тюрьмы, измотанных голодом и невзгодами, среди них еще и четверо ранены, Черняк — тот и вовсе получил тяжелое ранение. С таким довеском тридцать километров превращаются в немалое расстояние. Плюс Рита на носилках. Девушку обмотали так, чтобы убийственное солнце не смогло до нее добраться.

Шли по ночам, днем отсыпались в каком-нибудь укрытии. Конечно, со всеми предосторожностями. За это время познакомились. Иваницкий с товарищами рассказали, как они провалили задание и угодили в тюрьму и как попытались потом из нее выбраться. Богданов со своими бойцами в ответ поведали, как они узнали о том, где находится тюрьма “Сэнд” и от кого и как они услышали о бунте в тюрьме.

— Мы почти сразу догадались, что это вы, — сказал Богданов. — По почерку. Как видите, мы не ошиблись.

— А все-таки откуда вам стало о нас известно? — спросил Лютаев.

— Говорят же тебе — от разведчиков! — ответил Малой.

— А разведчикам откуда?

— Ну этого мы не знаем. — Малой пожал плечами. — Как-то узнали…

— Наверное, от Гудымова, — предположил Прохоренко. — Как-то он ухитрился довести эти до сведения до нужных людей… Где сейчас наш Гудымов?..

— Одно плохо: мы не выполнили задание, — вздохнул Иваницкий. — Не взорвали танковый завод.

— Ну тут мы вам малость подсобили, — сказал Терко.

— Это как же так? — удивился Иваницкий.

— Да вот так! Вторая наша группа сейчас на том самом заводе. А может, уже и завода никакого нет.

Была ли погоня или нет, того советские спецназовцы так и не узнали. Через границу они перешли благополучно. И вскоре добрались до аэродрома с непривычным для русского уха названием. Здесь их уже ждала группа Дубко в полном составе.

— Ну как? — спросил Богданов, хотя в принципе мог и не спрашивать.

— Считаю твой вопрос оскорбительным! — отреагировал на это Дубко. — Все как полагается. И у вас, я вижу, тоже? Это они и есть?

— Они и есть, — ответил Богданов.

— Тогда с прибытием, братцы! С освобождением! А насчет завода не беспокойтесь. Нет больше завода, одни головешки. Вот так!

Здесь, на аэродроме, и расстались. Группу Иваницкого в полном составе отправили в госпиталь. Группе Богданова в полном составе предстояло отбыть на родину.

Прощались без лишних слов. Лишь Малой и Лютаев, которые успели сдружиться за время пути, все толковали и толковали о своем, об одесском. Никто им не мешал и не торопил. Прощаться можно по-разному — и коротко, и долго. Тут все зависит от тех, кто прощается, и от того, какие между ними отношения.

Через восемь часов после прощания группа Богданова приземлилась в Москве. Риту оперативно отправили в “Склиф” — к счастью, гангрена обошла девушку стороной. Врачи с удивлением констатировали тот факт, что первая операция, которую Рите Маковке провели в Пакистане в походных условиях, сделана блестяще. И если бы не врач, который ее проводил, девушка погибла бы однозначно.

…А у Богданова и так не выходил из головы Олег Васнецов, и он решил связаться с самым секретным подразделением КГБ, отвечавшим за личные дела всех сотрудников, в том числе бывших и перебежчиков. Предварительно полковник получил добро на это у своего руководства, пояснив, почему он интересуется давно сгинувшим на западе бойцом, да к тому же предателем. Ему назначили встречу на Лубянке. Встретил Вячеслава молодой, улыбчивый майор и протянул ему толстенькую папку.

— Что это?

— Дело Васнецова.

Богданов начал читать. Оказывается, Олег никого не предавал, он был участником секретной операции, о которой не знал даже Богданов, хотя Васнецов служил под его началом. Он должен был специально попасть в плен — что и сделал — и выдать якобы секретную информацию, а на деле заманить в ловушку настоящего предателя, служившего в КГБ. Но что-то пошло не так, и Олег пропал из поля зрения нашей резидентуры. Где он мотался пять лет, что случилось — никто не знал. Но благодаря Богданову и случайной встрече с Олегом сейчас начались переговоры с пакистанской стороной об обмене Олега на их резидента. А то, что Васнецов в плену и его заставляют оперировать, можно не сомневаться. Младший Васнецов до того, как прийти в КГБ, окончил с отличием Военно-медицинскую академию в Питере.

Через месяц Рита и Богданов стояли в Шереметьево вместе с Михаилом Васнецовым. Миша после того случая перешел в другое подразделение и занимался делами внутренней разведки. Они ждали Олега. Советская сторона смогла договориться об обмене пленными.

— Миша? — обратилась Рита к заметно нервничающему мужчине.

— Да, Фрея…

— Помнишь, я тебе говорила, что Олег обязательно вернется. И иногда то, что мы видим, не является таковым… Помнишь?

— Конечно помню, спасибо тебе за надежду, которую ты мне тогда дала. — Вдруг голос его сел. — Олег… Олег! Олежка!!!

И он рванул навстречу высокому, худому мужчине со шрамом.

— А я все время думала, пока меня Олег оперировал, где я видела эти внимательные умные глаза? Я ведь его не узнала тогда, товарищ подполковник…

— Все хорошо, Фрея. Теперь точно все хорошо.

ОВ — отравляющие вещества.