Серия «Спецназ ГРУ. Боевые романы Сергея Зверева»

© Зверев С.И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Отношения России и африканского государства Мали в настоящее время можно охарактеризовать как наиболее тесные и перспективные. Российская Федерация помогает Мали и в политическом, и в экономическом, и в культурном, и в социальном плане. Ну и, конечно, в плане военном.

Такая ситуация сложилась еще со времен существования Советского Союза. Когда распался Союз, отношения с Мали по понятным причинам почти полностью приостановились. Но ненадолго. Россия, как правопреемница СССР, вскоре наладила прежние отношения с Мали. Более того, эти отношения вышли на новый, прежде небывалый уровень.

Долгое время государство Мали было, по сути, французской колонией. С подачи российского правительства, благодаря тому, что Россия направила в Мали свои воинские подразделения, малийские власти изгнали из своей страны французские войска. Российские солдаты помогли малийцам справиться еще с одной бедой — террористами-сепаратистами, которые издавна мечтают оттяпать у Мали его северные территории и организовать там некое подобие государства, идеология которого, по замыслу сепаратистов, будет основана на жестких исламских требованиях.

Наряду с французами террористы доставляли немало бед малийской власти и малийскому народу. С помощью России жизнь у малийцев начала налаживаться. Но стоило российским военным покинуть территорию Мали, как и террористы, и французы попытались отвоевать прежние позиции.

Франция не стала вновь вводить свои войска в Мали, ограничившись действием разведки, спецназа, что было эффективнее, чем прямое вооруженное вторжение.

Террористы же занялись поджогами, убийствами, взрывами, запугиванием населения. Нередко случались прямые вооруженные столкновения с регулярными частями малийской армии, полицией и жандармерией… И — кровь, и смерти, и страх…

Понятно, что террористы действуют при поддержке французских властей, затаивших на Мали лютую злобу после своего изгнания из страны. Логично предположить, что помимо французов в малийские дела сунули свои лапы и спецслужбы других западных стран.

Разумеется, малийские власти, как могут, противостоят и террористам, и западным спецслужбам. Борьба идет с переменным успехом.

Особенно террористам досаждает малийская национальная жандармерия. Именно на нее возложена основная задача по борьбе с сепаратистами. Самих жандармов не так и много, так как малийская власть по причине бедности страны не может позволить себе содержать огромный штат жандармов. Им просто нечем будет платить и нечем их вооружать.

Но несмотря на все трудности, малийские жандармы с успехом выполняют свою нелегкую, рискованную, порой смертельно опасную работу.

Понятно, что террористы ненавидят жандармов лютой ненавистью и всячески стараются причинить им урон. И жандармским подразделениям в целом, и отдельным бойцам. Особенно, конечно же, командирам.

Городок Тауденни расположен на севере Мали, в местности под названием Эль-Хнашиш. Это пустыня, а скорее, полупустыня, места суровые, населения мало. Жара, пески, каменные россыпи… Официально это небольшой малийский город. Однако слово «официально» мало значит в Мали. Потому что Тауденни находится на границе боевых действий. Всю территорию к северу от городка контролируют исламисты-мятежники. Сами себя они называют торжественно и пышно — Джамаат Нусрат аль-Ислам валь-Муслимин. Но, конечно, дело не в названии, а в сути. А суть состоит в том, что городок Тауденни периодически переходит из рук в руки. То его занимают мятежники, то регулярные малийские войска. И так изо дня в день. Людям здесь живется непросто.

Впрочем, выражение «регулярные малийские войска» — не совсем правильное. Населенных пунктов, больших и малых, в Мали много, а армия малочисленна. Невозможно в каждом городке вроде того же Тауденни держать регулярный воинский гарнизон.

Потому-то никаких армейских подразделений в Тауденни нет. А есть там подразделение национальной жандармерии. Небольшое, потому что и жандармов на все городки не напасешься, их еще меньше, чем солдат. Если говорить точнее, то в Тауденни на момент, когда происходили описываемые события, насчитывалось семнадцать жандармов. Семнадцать человек против бесчисленного количества врагов-террористов!

На тот момент, о котором идет речь, власть в Тауденни принадлежала ее законным представителям — жандармам. Накануне ночью они с помощью военной хитрости изгнали из городка террористов.

Хитрость же заключалась в следующем. Командир немногочисленного жандармского подразделения Модибо Тумани знал, кто именно сейчас занял городок. На этот раз это был отряд туарегов-исламистов под командованием некоего Амулу. На языке туарегов это означало «тень», но, конечно, не в этом было дело. Модибо Тумани знал Амулу, а Амулу — знал Модибо Тумани. Им уже приходилось встречаться, точнее говоря, приходилось сталкиваться в бою. И Модибо Тумани, и Амулу были храбрыми, умелыми воинами, и каждый из них вполне мог убить другого. Но — пока что оба они были живы.

Так вот — отряд Амулу и вошел в Тауденни. А жандармы, соответственно, покинули городок. Оказывать вооруженное сопротивление противнику, который превосходит тебя численностью в десять, а то и больше раз, было бы сродни самоубийству. Итак, жандармы отошли, но, конечно же, они не собирались отдавать городок. Они намеревались в него вернуться. Но как это можно было сделать? Только с помощью хитрости.

Когда ты чернокож, то ночь — это твое время. Особенно африканская безлунная ночь с ее непроницаемой бархатной тьмой. У тебя черная кожа, и ты — часть этой ночи. Никто не может тебя увидеть, разве только услышать или учуять. Но когда ты ступаешь неслышно, и дышишь неслышно, слов никаких не произносишь, то ты — часть ночи. Ты — неотъемлемая часть, как сама ночная тьма.

Модибо Тумани и его бойцы прекрасно умели растворяться в ночи и незаметно и неслышно подкрадываться к цели — какой бы эта цель ни была. В данном случае целью был Амулу. Модибо Тумани знал — Амулу никогда не окружал себя каким-то невообразимым количеством телохранителей. Два, от силы три человека — и это все. Держать при себе множество телохранителей было признаком трусости, а Амулу был храбрым человеком. И умелым воином. А храбрый и умелый воин всегда сумеет отбиться от врага без всяких телохранителей. Так считал Амулу, и Модибо Тумани знал об этом.

Так вот: целью был Амулу. Модибо Тумани вместе с боевыми товарищами вознамерился похитить Амулу. Не убить, а именно похитить. И поставить перед остальными боевиками-террористами вопрос ребром: либо вы немедля покидаете Тауденни, и тогда я отпускаю Амулу живым и невредимым, либо Амулу умрет. Причем умрет не в бою, как полагается воину, а самым бесчестным образом — со связанными руками, без оружия и, следовательно, без всякой возможности оказать сопротивление, как оно полагается храброму воину. Модибо Тумани знал, что в этом случае боевики немедленно покинут городок. И тогда он отпустит Амулу. До следующего раза…

Дело оставалось за малым — похитить Амулу. И это было очень непростое дело, можно даже сказать — неслыханное. Потому что никто еще не похищал Амулу, и никто еще не выставлял его как некий предмет торга. Не выставлял, как скотину на рынке. Да и вообще — попробуй-ка его похитить, этого Амулу! Попробуй-ка с ним совладать! Но иного выхода Модибо Тумани не видел. Ему нужно было изгнать боевиков из городка во что бы то ни стало. Ему нужно было исполнить свой долг. Ему нужно было восстановить в городке законный порядок.

Модибо Тумани знал, где искать Амулу. Он знал, в какой хижине Амулу остановился на ночь. Точнее сказать, даже не в самой хижине, а рядом с нею, в походном шатре. Амулу не любил ночевать в хижинах, именно шатер был его домом. О том, где намерен ночевать Амулу, Модибо Тумани узнал от одного доброхота — жителя городка. В городке у Модибо Тумани имелась разветвленная агентурная сеть — а иначе как бы он воевал с противником, который многократно превосходил его по численности? Так вот: Модибо Тумани знал, где ему искать Амулу…

…Ночь была безлунной, какой и полагалось быть ночи в это время. Больше того — не видно было и звезд. Неожиданные густые тучи укрыли небо, и это Модибо Тумани посчитал хорошим предзнаменованием. Вот, даже сама природа помогает ему в его деле. А может, и не природа, а какие-то таинственные африканские боги. Впрочем, это было неважно. Важным было то, что Модибо Тумани мог незамеченным подкрасться к своему врагу — Амулу. И так же незамеченно уйти с добычей. То есть с похищенным Амулу.

До того места, где должен был находиться шатер, в котором ночевал Амулу, Модибо Тумани и его бойцы подкрались так, что лучше и быть не могло — незамеченными и никем не услышанными. В операции участвовали все семнадцать человек, и у каждого была своя задача. Кто-то выполнял обязанности разведчиков и крался впереди всего отряда, кто-то замыкал шествие, охраняя отряд с тыла. Шесть человек, самых ловких, должны были убрать охрану у шатра, если таковая там будет присутствовать. Сам же Модибо Тумани возложил на себя самую ответственную задачу — пробраться в шатер, предстать перед Амулу, а дальше… А дальше будет видно. Многое зависело от того, как Амулу себя поведет.

Все произошло так, что лучше и быть не могло. Никто в городке не заметил семнадцать темнокожих людей — они были неотъемлемой частью африканской безлунной ночи. Никто не услышал их шагов и дыхания — шаги и дыхание сливались со звуками ночи, вплетаясь в ту вековую привычную музыку, которая слышна каждый раз, когда спускается на землю.

— Там! — шепнул разведчик, неразличимый в темноте. — Шатер и три охранника! И больше никого!

— Начинаем! — шепнул в ответ Модибо Тумани.

Три охранника у шатра были ликвидированы мгновенно и беззвучно. Внутри шатра никто не шевельнулся, оттуда не послышалось ни человеческого голоса, ни бряцанья оружия, ни шороха — следовательно, Амулу ничего не заподозрил. Что ж, тем лучше.

Глубоко вздохнув, Модибо Тумани отодвинул полог шатра. Внутри было темно, видно ничего не было, но Амулу не спал. Это Модибо Тумани ощутил каким-то особенным чутьем. Модибо Тумани не видел Амулу, а Амулу тем более не видел Модибо Тумани. Оба они лишь ощущали присутствие друг друга.

— Замри, Амулу! — сказал Модибо Тумани. — Не надо никаких резких движений. Вообще ничего не надо. Только слушай меня. Если ты в меня выстрелишь, то, наверно, убьешь. Но в тот же миг убьют и тебя. Снаружи мои люди. А твоих людей поблизости нет.

— Что тебе надо? — спросил Амулу.

— Поднимайся и пойдем со мной, — сказал Модибо Тумани. — Надеюсь, ты не станешь громко звать на помощь? Это не к лицу храброму воину.

— Пойдем — куда? — спросил Амулу самым спокойным тоном, будто речь сейчас шла не о его жизни, а о чем-то отвлеченном и обыденном.

— Я же сказал — со мной, — ответил Модибо Тумани. — Мы тебя похитили. Как невесту из шатра.

Такие слова были для Амулу оскорбительными, и Модибо Тумани это прекрасно знал. Но он произнес их нарочно, чтобы унизить противника. Унизить означало сломить боевой дух, униженный противник неспособен на активное сопротивление. К тому же Амулу был врагом, а врага полагается оскорблять — даже если это и храбрый враг. Потому что раз он враг, то он — неправ. А те, кто неправ, заслуживают оскорблений.

Амулу тяжело задышал в темноте, и это означало, что оскорбление достигло цели. Он тяжело поднялся.

— Оружия не касайся, — предупредил Модибо Тумани. — А коснешься — свяжем тебе руки. И из воина ты превратишься в раба. Ты ведь не хочешь стать моим рабом? Ты хочешь оставаться воином, не так ли?

Повторное оскорбление также возымело действие. Амулу почти вплотную приблизился к Модибо Тумани, так что Модибо Тумани уловил запах, исходящий от своего плененного противника. Пахло пустынным ветром, песком, еще чем-то, чем пахнет только в пустыне и нигде больше. У всех туарегов был такой запах — это Модибо Тумани знал. Случалось, что именно по этому запаху он вычислял затаившихся врагов.

— Пойдем, — сказал Модибо Тумани.

Никто не заметил их и на обратном пути. Они вышли за городок и шли долго, никак не меньше часа. Все подчиненные Модибо Тумани шли с ними в том же самом боевом порядке: передовой дозор, тыльное охранение… Оставить после себя следы они не опасались — из пустыни, со стороны севера, упорно дул ночной ветер, который должен был замести их следы.

— Пришли, — сказал Модибо Тумани.

Впереди смутно угадывались развалины. Это были остатки загона для скота. Хотя вокруг простилалась пустыня, в сезон дождей она на короткое время покрывалась травой, и местные жители выгоняли скот на пастбища. А вот в это место люди скот не выгоняли уже много лет. Поговаривали, что место это с некоторых пор нехорошее, нечистое, а если так, то лучше его сторониться. Оттого и превратился в развалины загон. Именно здесь и нашли себе место изгнанные из городка семнадцать жандармов. Место было вполне удобное: до Тауденни не так и далеко, а посторонних здесь почти не бывает. Все-таки место нехорошее…

Перевели дух, попили воды. Модибо Тумани протянул флягу Амулу, тот ее взял и сделал пару глотков. Светало, местность окрасилась в нежный розовый цвет, как оно обычно и бывает утром в здешних местах.

— Вот что, Амулу, — сказал Модибо Тумани. — Сейчас я и трое моих людей отправимся обратно в Тауденни. А ты останешься здесь под охраной. В Тауденни мы встретимся с твоими людьми. Конечно же, сейчас они тебя ищут, рыщут по всему городку, всех расспрашивают, всем угрожают… Куда это подевался наш командир? Ну, мы им и скажем, куда ты подевался. Скажем, что ты у нас. Еще скажем, что искать тебя не надо, потому что бесполезно. Даже если твои люди случайно и нападут на твой след, то это для тебя обернется трагедией. Потому что в этом случае нам придется тебя убить. А так — мы тебя отпустим. Но только в том случае, если твои люди немедленно покинут Тауденни. Они, значит, уйдут, а через час мы тебя отпустим. Вот что мы скажем твоим людям в Тауденни.

Амулу на это ничего не сказал, да и что было говорить? Все было понятно и без разговоров. План, который затеял Модибо Тумани вместе со своими людьми, был неплох. Амулу, будь он на месте Модибо Тумани, и сам бы придумал что-нибудь похожее. Кроме того, было понятно, что Модибо Тумани от своего плана не откажется. Ну так о чем тут было говорить?

Но тут все же было одно неразъясненное обстоятельство…

— Мои люди тебе не поверят, — сказал Амулу.

— Придется им поверить, — сказал Модибо Тумани. — Особенно если ты подашь им какой-нибудь знак.

— Какой знак? — не понял Амулу.

— Ну, я не знаю… — Модибо Тумани развел руками. — Скажем, отдашь мне какой-нибудь предмет. Что-нибудь такое, что есть только у тебя и по чему твои люди могут определить, что ты — в наших руках.

— Они могут подумать, что ты взял этот предмет у меня мертвого, — сказал Амулу.

— Что же, и ты так думаешь? — спросил Модибо Тумани. — Ты меня знаешь, Амулу. Я пленных не убиваю. И твои люди тоже это знают. Ведь знают, не так ли?

— Знают, — сказал Амулу.

На это Модибо Тумани ничего не сказал, лишь протянул руку. Амулу снял с себя некий талисман на золотой цепочке и протянул его Модибо Тумани.

— Вот, — сказал Амулу. — Покажешь им…

— Покажу…

Конечно же, люди Амулу искали своего командира. Шум в городке стоял изрядный, многих жителей согнали на центральную городскую площадь, хотя и непонятно, для чего. То ли в качестве заложников, то ли для острастки, то ли от растерянности…

На Модибо Тумани и трех его людей боевики обратили внимание сразу же, да и как было не обратить? Многие из боевиков знали Модибо Тумани в лицо. На какой-то миг они удивленно замерли, затем подошли к четырем жандармам совсем близко и окружили их плотным кольцом. Лица у боевиков были зловещими и решительными, они понимали, что неожиданное появление Модибо Тумани и трех его людей произошло не просто так. Это появление наверняка каким-то образом было связано с исчезновением их командира.

— И что скажете? — спросил кто-то из боевиков. — Зачем вы пришли? Смерти ищете? Ну, так здесь вы ее и найдете!

Модибо Тумани спокойно оглядел окруживших его боевиков. Все это были не чернокожие люди, это были туареги. Их пронзительные зеленые глаза, казалось, прожигали Модибо Тумани насквозь.

— Вы ищете Амулу? — спросил Модибо Тумани. — Не ищите, потому что его здесь нет. Он у нас.

— Как это — у вас? — раздалось сразу несколько голосов.

— У нас, — повторил Модибо Тумани. — Ночью мы его похитили.

— Как это — похитили? — на этот раз угрожающие голоса перемешались с голосами удивленными.

— Из шатра, — спокойно произнес Модибо Тумани. — Ликвидировали троих охранников и увели вашего командира.

— А, так это вы!.. Что ж, готовьтесь к смерти!

Сразу добрый десяток автоматов был наставлен на Модибо Тумани и его товарищей. Клацнули затворы.

— Убьете нас — мои люди убьют Амулу, — все тем же спокойным голосом произнес Модибо Тумани.

Модибо Тумани рассчитывал, что такие слова произведут должный эффект. Они и произвели. Автоматы в руках боевиков дрогнули.

— Ты врешь! — не слишком уверенно произнес кто-то из боевиков. — Чем ты докажешь, что Амулу у вас?

И этот вопрос также ожидал Модибо Тумани. Более того — он прекрасно понимал, какой страх испытывают сейчас боевики. Это был страх за свои жизни. Если бы они вернулись восвояси без Амулу — им бы не поздоровилось. Амулу был в их среде личностью известной, уважаемой и значимой, и потерять его так бездарно и опрометчиво, как это случилось, — это являлось для боевиков смертным приговором. Оттого Модибо Тумани и не опасался ни за свою жизнь, ни за жизни трех своих подчиненных. Если бы боевики их всех убили, то, таким образом, и сами погибли бы. Их смерти неминуемо последовали бы за смертями Модибо Тумани и трех его товарищей.

Модибо Тумани усмехнулся и протянул разжатую руку. На его ладони лежал кулон на золотой цепочке.

— Это его вещь! — прозвучали голоса. — Точно, его! Амулу! Это его талисман!

— Хватит с вас доказательств? — спросил Модибо Тумани.

— А может, ты снял кулон с мертвого Амулу? — спросил кто-то.

На это Модибо Тумани лишь презрительно усмехнулся.

— Что тебе надо? — спросил кто-то из боевиков.

— Мне надо, чтобы вы убрались из Тауденни, — спокойно произнес Модибо Тумани. — Немедленно. И тогда мы отпустим Амулу. Вернем ему его талисман и отпустим — живым.

Слова, сказанные Модибо Тумани, были простыми и понятными. И все-таки боевики в них усомнились.

— А если ты Амулу не отпустишь? — раздались голоса. — Если ты нас обманешь?

Иногда молчание бывает куда как красноречивее и убедительнее, чем самые решительные и правильные слова. Так было и на этот раз. Модибо Тумани ничего не сказал, лишь состроил презрительную гримасу. Это означало, что больше говорить ему не о чем, он сказал все, что должен был сказать. И еще — что он презирает боевиков, усомнившихся в его словах.

Конечно же, боевики эту гримасу истолковали правильно. Как бы там ни было, а судьба их вожака Амулу, а значит, и их самих сейчас находилась в руках Модибо Тумани. И все, что боевикам оставалось, — так это поверить Модибо Тумани. Или, иначе говоря, играть по его правилам.

— Ну хорошо, — с расстановкой произнес один из боевиков. — Мы уйдем. Но смотри, Модибо Тумани! Горе тебе будет, если ты нас обманул!

— Отпустите их, — спокойно произнес Модибо Тумани и указал рукой на столпившихся посреди площади испуганных людей. И добавил презрительно: — Называете себя воинами, а воюете с мирными людьми. Какие же вы после этого воины? Гиены вы, а не воины…

И это оскорбление боевики проглотили также — а что еще им оставалось делать? Сейчас они были в полной власти Модибо Тумани. Лишь злобные огоньки зажглись в их зеленых глазах, но тотчас же потухли. Один из боевиков сделал знак рукой: это означало, что мирные люди могли расходиться. И люди стали расходиться: неуверенно, с оглядкой, будто опасались, что вот прямо сейчас, когда они расходятся, им начнут стрелять в спину.

— Не бойтесь! — крикнул им Модибо Тумани. — Идите спокойно по домам! Никто в вас не станет стрелять!

Люди ускорили шаги, и вскоре площадь опустела.

— Еще что тебе надо? — спросил кто-то из боевиков у Модибо Тумани. — Почему ты не уходишь?

— Я хочу видеть, как вы уберетесь из города, — сказал Модибо Тумани. — Я хочу всех вас сосчитать и посмотреть вам вслед. Я хочу проводить вас.

— Ну смотри, считай и провожай… — сказал боевик, и в его голосе ощущалась неприкрытая угроза.

Модибо Тумани отнесся к этой угрозе спокойно. Он понимал, что все так и должно быть. Скрытая ярость боевиков, которые сейчас пребывали в его полной власти, угрозы… Понятно было и то, что потом, завтра или послезавтра, гордые туареги попытаются осуществить свои угрозы. Обязательно попытаются — чтобы таким способом одержать верх над Модибо Тумани. Боевики-туареги всегда мстили за свои обиды. Но это будет завтра или послезавтра. А сейчас Модибо Тумани должен был играть в свою игру. Он должен был выжать из этой ситуации все, что только было возможно.

— Это еще не все, — сказал он. — Вы должны покинуть Тауденни, оставив оружие. Сложите все ваше оружие на площади и уходите.

Среди боевиков послышался яростный ропот. Взгляд яростных зеленых глаз готов был прожечь Модибо Тумани насквозь. Он понимал эту ярость. Туареги были воинами. Одно дело — отступить воину с оружием. И совсем другое — без оружия. Отдать оружие врагу было бесчестьем. Несмываемым позором. Такое туареги не могли простить никому — ни своим врагам, ни самим себе. Но, опять же, выбора у них не было. Сейчас на карту была поставлена жизнь их предводителя — Амулу. А значит, и их жизни тоже.

Модибо Тумани все это прекрасно понимал. И вел он себя соответственно тому, как полагается вести себя человеку, владеющему ситуацией и диктующему правила игры. Он нарочито лениво потянулся, усмехнулся и уселся на камень, вросший в землю. То же самое сделали и три его бойца.

Ну а что же боевики? А они пребывали в смятении. Никто из них не решался первым расстаться с оружием. Каждый ожидал, что это сделает кто-то другой. Они топтались и злобно поглядывали друг на друга. Сейчас они не были сплоченным боевым отрядом, они были друг для друга врагами.

— Я жду, — сказал Модибо Тумани. — Имейте в виду: если хоть кто-то один из вас не сложит оружие, то мы Амулу не отпустим. Вы хорошо поняли мои слова?

— Мы сами найдем Амулу! — выкрикнул кто-то из боевиков. — Он где-то поблизости! Вы не могли за ночь уйти далеко! Нападем на его след и отыщем!

— Может, и нападете, — спокойно парировал Модибо Тумани. — Но лучше вам этого не делать. Потому что тогда мы убьем Амулу. Я вам об этом уже говорил, так что для чего повторяться?

— А тогда мы убьем вас!

— Наверно, — спокойно согласился Модибо Тумани. — Но вслед за нами убьют и вас. Без Амулу вы не можете вернуться в свои шатры. Разве не так? Свое условие я назвал. Вы складываете оружие и покидаете Тауденни. А мы отпускаем Амулу. Больше нам не о чем говорить.

Оружие боевики складывали так, будто отрывали сами от себя что-то родное, что-то такое, что было им дороже собственной руки, ноги или даже самой жизни. Будто бы они сами себя разрывали на две половины. Вскоре огнестрельное оружие было свалено в кучу. Куча получилась внушительной.

— Ножи оставляйте тоже, — произнес Модибо Тумани. — Вы слышали, что я сказал? Ножи тоже.

Любой туарег мужского пола с детства владеет ножом. Поэтому расставаться с ножами боевикам было особенно тяжело. Хорошие у них были ножи, надежные, доставшиеся, может быть, от дедов и прадедов. И вот — сейчас с такими-то ножами приходилось расставаться. Модибо Тумани прекрасно понимал чувства боевиков. Но он продолжал свою рискованную игру, он во что бы то ни стало хотел доиграть до конца, и в этой своей игре он был беспощаден, как бывает беспощадным любой игрок, почуявший победу.

— Если хотите, можете перерезать своими ножами друг дружку, — сказал он и усмехнулся. — Я не возражаю. Или зарезать сами себя. Как хотите, так и поступайте. Мне все равно. А вот проливать слезы над ножами не надо. Вы меня этими слезами не проймете.

Делать было нечего, приходилось расставаться и с ножами. Вскоре рядом с кучей огнестрельного оружия появилась другая куча поменьше — с ножами.

— Вот и хорошо, — сказал Модибо Тумани. — Вы все сделали так, как я вам велел. А значит, сделали правильно. А теперь ступайте прочь. И ждите Амулу. А вот следить за нами не надо. Не советую. Увидим — перестреляем, как гиен.

Медленно, друг за дружкой, злобно озираясь на Модибо Тумани и трех его бойцов, боевики поплелись из городка. Модибо Тумани провожал их внимательным, цепким взглядом. Он понимал, что они уйдут, потому что ничего иного сейчас они сделать не могли. И все же он им до конца не верил. И это было правильно — нельзя до конца доверять врагу.

Когда боевики все до одного покинули городок и исчезли в пустыне, Модибо Тумани поднялся с камня и сказал одному из своих подчиненных:

— Беги к нашим. Но осторожно. Верти головой во все стороны. Смотри, чтобы за тобой не увязалась погоня. Заметишь погоню — стреляй. Мы услышим и придем на помощь. Доберешься — скажи, что Амулу можно отпускать. Верни ему вот это. — И Модибо Тумани протянул бойцу талисман на золотой цепочке. — Отпустите Амулу и бегите все обратно, в городок.

Боец кивнул и тотчас же отправился в путь. А Модибо Тумани вместе с двумя бойцами остался караулить трофеи. Трофеев было немало, и как же они могли пригодиться! Неважно у жандармов было с оружием, их враг был вооружен куда лучше. Но теперь и жандармы были вооружены — благодаря трофеям.

Как Модибо Тумани ни прислушивался, никакой стрельбы он так и не услышал. Должно быть, его боец оказался проворным и расторопным и избежал возможной встречи с боевиками — если, допустим, они вздумали бы выследить гонца. Впрочем, Модибо Тумани почти наверняка знал, что никакой слежки быть не должно. Любая слежка — это риск. Риск того, что Амулу может быть убит. И в этом случае сами же боевики и будут виновны в его смерти, потому что это именно они нарушили правила. Да, эти правила были установлены не ими самими, а Модибо Тумани, однако это было неважно. Важным было то, что обезоруженные боевики обязаны были играть по этим правилам. Нарушить правила означало для них неминуемую смерть.

Так все и случилось. Примерно через час все четырнадцать подчиненных Модибо Тумани, запыхавшиеся и потные, предстали перед своим командиром.

— Все в порядке? — спросил Модибо Тумани.

— Кажется, все, — ответил кто-то из бойцов.

— Что сказал Амулу, когда его отпускали?

— Велел передать, что хочет с тобой встретиться еще раз. Сказал, что это будет скорая встреча. И совсем не такая, какой была эта встреча. И ушел.

— Ну, ушел и ушел, — равнодушно произнес Модибо Тумани. — Мы выполнили свое обещание, не так ли? А до всего остального еще надо дожить. И до встречи с Амулу тоже…

Впрочем, равнодушие Модибо Тумани было наигранным. Это была защитная реакция на случившееся. На самом же деле он устал. Он устал так, что и точного определения своей усталости придумать не мог. Нечеловечески устал. Да и то сказать — общение с боевиками далось ему нелегко. Никто, и в первую очередь сам Модибо Тумани, не мог знать, чем обернется такое общение. Девять к одному, что оно могло обернуться гибелью и для Модибо Тумани, и для трех его бойцов. Модибо Тумани понимал, с кем он имеет дело, он прекрасно знал характер и нравы своих врагов. Да, он их переиграл, он их победил, но чего это ему стоило! Какого нервного напряжения, каких душевных усилий!

И сейчас он ощущал себя безмерно уставшим — как оно обычно и бывает в таких случаях. Расслабиться бы ему сейчас хотя бы на самое короткое время. Побыть одному, лечь, закрыть глаза… Но не было у него сейчас такой возможности, и права такого тоже не было. Нужно было решать, что делать дальше. Никто, кроме него, не мог принять такого решения.

Прежде всего он понимал, что его победа, хоть она и была безоговорочной, но вместе с тем была и временной. Очень скоро Амулу и его боевики встретятся, и первое, о чем они станут между собой говорить, — как им быть в сложившейся ситуации. Решение здесь напрашивалось лишь одно — отомстить Модибо Тумани и его людям. Взять, так сказать, реванш за то бесславное поражение, которое они потерпели. Модибо Тумани знал характер этих людей и понимал, что именно так они и поступят.

Как именно они будут мстить? В первую очередь они попытаются захватить городок Тауденни, откуда их так бесславно изгнали. Ну а затем захотят расправиться с Модибо Тумани и его людьми. Тут уж сомневаться не приходится. Да и, конечно, им нужно будет вернуть свое оружие. В первую очередь отцовские и дедовские ножи. Для них это все равно что вернуть собственную утраченную честь. И ради такого дела они пойдут на все что угодно, совершат любой, самый дикий и непредсказуемый поступок. Сюда еще следует добавить и поруганную честь самого Амулу — и это тоже не последнее дело. Возможно, это для боевиков еще важнее, чем утрата ими оружия. Амулу — человек честолюбивый. А кроме того, кто станет его уважать и слушаться после того, как его похитили из шатра, будто глупую бессловесную овцу? Тут ему во что бы ни стало нужно постараться восстановить пошатнувшийся авторитет. А значит, предстоит бой.

Конечно, это случится не сегодня и, может быть, даже не завтра. Вначале Амулу и его людям нужно разжиться оружием: вряд ли они вернутся в городок с пустыми руками. А разжиться оружием — не так просто. Никто не даст туарегу другого оружия взамен утраченного — таков у них неписаный закон. Скажут: однажды тебе уже дали оружие, а ты его потерял, отдал врагу. Ну так пойди и верни свое оружие. Или добудь себе другое, если ты — воин.

А из этого следовало, что у Модибо Тумани есть фора во времени. Большая или небольшая, но есть. И он должен ею воспользоваться. Он обязан ею воспользоваться. Он обязан придумать какое-то решение, и оно должно быть правильным и мудрым. Никто, кроме него, не придумает такого решения. Потому что в этих краях он — командир, он здесь самый главный.

Перво-наперво он связался по рации с городом Бамако. Бамако — это столица Мали, и там, в этом городе, находился главный штаб национальной жандармерии. А в том штабе — непосредственный начальник Модибо Тумани, которого звали Адама Моро. Мужественным и мудрым человеком был Адама Моро, и уж он-то обязательно скажет, что Модибо Тумани должен делать дальше.

Да и вообще Модибо Тумани обязан периодически выходить на связь со своим главным штабом и докладывать, что случилось в подведомственном ему районе, он ли кого-то победил, его ли победили… И в особенности — докладывать о всяческих чрезвычайных ситуациях. Тут уж, как говорится, хоть днем, хоть ночью. А сейчас как раз и была такая ситуация. Шутка ли — он изгнал из Тауденни большой вражеский отряд, не потеряв при этом ни одного своего человека, да еще и добыв целую кучу оружия! Тут уж не только доложить, но и похвастаться не грех. Хотя Модибо Тумани не был склонен к хвастовству и прочей героизации своих подвигов. Свою ночную победу он и за подвиг-то не считал. Ну, выгнал он врага из городка, ну, отнял у него оружие — так ведь именно для этого он здесь и находится. Какие уж тут подвиги?

К событиям, произошедшим в Тауденни, Адама Моро отнесся со всей серьезностью. Адама Моро пообещал Модибо Тумани прислать немедленную подмогу — отряд жандармов в количестве пятидесяти человек. И забрать трофейное оружие. Часть такого оружия Модибо Тумани мог оставить для своих нужд, а остальное — переправить в главный штаб. Как именно переправить? На тех самых машинах, на которых прибудет подмога в количестве пятидесяти человек. А поскольку от Бамако до Тауденни путь неблизкий, то подмога выезжает немедленно — на двух машинах с повышенной проходимостью. Покамест же трофейное оружие Модибо Тумани должен надежно спрятать и бдительно его охранять до прибытия подмоги. И вообще, смотреть в оба, потому что оскорбленные туареги обязательно попытаются взять реванш. А что такое этот самый реванш? Они попытаются вернуть свое оружие и заодно расправиться с Модибо Тумани и его людьми. Туареги — народ мстительный, а что еще важнее, воинственный и храбрый. «Да знаю я все это!» — ответил Модибо Тумани. «Тогда — ожидай подмогу», — был ему ответ. На том разговор и закончился.

Грузовики с подмогой прибыли на удивление скоро — буквально через сутки. Часть трофейного оружия Модибо Тумани погрузил на грузовики, часть — оставил себе. И вместе с прибывшей подмогой стал ожидать дальнейшего развития событий.

События и впрямь развивались, и развивались они так, как ни Модибо Тумани, ни даже сам Адама Моро не могли и предполагать. Нет, кое-что они предполагали правильно, но именно — кое-что, и не более того. Например, они в точности угадали, что униженный Амулу вместе со своими такими же униженными людьми попытается взять реванш.

Впрочем, тут не надо было обладать какой-то особенной прозорливостью и мудростью, чтобы предвидеть именно такой ход событий. Другое дело — как именно и в каком направлении будут развиваться эти самые события. А они развивались самым непредсказуемым образом.

Конечно же, Амулу со своими людьми не стал возвращаться в свои шатры на вящий позор и бесславие. Он решил пойти другим путем, благо такой путь имелся.

Амулу давненько уже поддерживал связи с западными спецслужбами. Если говорить точнее, то — с французскими. Изгнанные из Мали, французы не утратили надежды когда-нибудь вернуться сюда вновь. Более того — они постоянно предпринимали такие попытки. Конечно, ввести войска на малийскую землю они пока что не пытались, но действовали иными методами. Руками собственных спецслужб, точнее говоря. А это, в первую очередь, агентура. Разветвленная и эффективная агентурная сеть. Всевозможные информаторы, террористы, да хотя бы даже местные чиновники, которые по указанию своих кураторов принимали законы, выгодные этим самым кураторам. Одним словом — классика.

Амулу и был одним из таких агентов. Причем весьма эффективным агентом, за что и получал от своих кураторов немалое вознаграждение. Потому и решил обратиться к ним.

Как встретиться со своими кураторами, Амулу знал. И он с ними встретился. Случилось это на следующий день после того, как Модибо Тумани отпустил его самого, равно как и всех его людей.

Кураторов было двое — Андрэ и Гастон. Конечно, на самом деле их звали как-то иначе, но какая разница. Для Амулу эти двое были Андрэ и Гастоном. Рассказ Амулу они выслушали в молчании, то и дело переглядываясь друг с другом и при этом хмурясь.

— А ловко этот Модибо Тумани обстряпал дельце! — сказал Андрэ, когда Амулу закончил рассказ. — На высоком уровне! Размазал тебя, как масло по лепешке! Растоптал! Молодец парень, что и говорить! Чего не скажешь о тебе и твоих людях. Ну и что ты от нас хочешь?

— Помощи, — сказал Амулу.

— И какой именно помощи? — уточнил Андрэ.

— Мне нужно оружие для меня и моих людей.

— Это для чего же? — с нескрываемым ехидством спросил Гастон. — Чтобы ты и его отдал этому Модибо Тумани?

— На этот раз все будет иначе! — решительно произнес Амулу.

— Неужели? — еще ехиднее вопросил Гастон. — И почему мы должны тебе верить — после такой твоей осечки? Убеди нас в том, что мы должны тебе поверить и помочь!

— До этого я исправно выполнял все ваши поручения, — сказал Амулу. — Разве не так?

— Допустим, — сказал Гастон. — Но это, думается, потому, что до сих пор тебе не встречался такой ловкий парень, как Модибо Тумани. И вот — он тебе встретился. И что? Каков результат?

— На этот раз все будет иначе, — снова повторил Амулу.

— А именно? — уточнил Андрэ.

— Я захвачу Тауденни. И уничтожу Модибо Тумани со всеми его людьми.

— Велик подвиг, ничего не скажешь! — насмешливо произнес Андрэ. — Захватить паршивый городишко с пятью тысячами жителей и уничтожить два десятка жандармов! Это — дело, достойное настоящего воина… Э, да ты, я вижу, оскорбился на такие мои слова! Напрасно. Это не я тебя оскорбил, а ты оскорбил сам себя, когда тебя, как овцу, выволокли из шатра, а твои люди безропотно сложили оружие.

— Я смою свое оскорбление кровью! — решительно произнес Амулу.

— И чьей именно кровью? — спросил Гастон. — Может, кровью двух десятков жандармов? Своей собственной? Ты знаешь, друг наш Амулу, ни то ни другое нам неинтересно.

— Тогда что же вам нужно? — мрачно спросил Амулу.

— Что нам нужно… — задумчиво повторил Гастон. — В самом деле, что нам нужно? Андрэ, что ты на это скажешь?

— Прежде всего нам нужно подумать, — сказал Андрэ. — Кое-что обсудить…

— Представь, и я такого же мнения. Подумать и обсудить. И, как я понимаю, принять после этого решение.

— Когда мне прийти за ответом? — спросил Амулу.

— А? — произнес Андрэ и вопросительно посмотрел на Гастона.

— Через два дня, — сказал Гастон. — В это же самое время и на этом же месте будет тебе ответ.

— Два дня — это много, — сказал Амулу. — Что я буду делать эти два дня? Бродить безоружным по пустыне? Со мной — мои люди. Что я им скажу? И что они мне скажут? А еще вернее, что они со мной сделают за эти два дня?

— А вот это уже твои заботы, а не наши! — жестко произнес Гастон. — Захочешь жить, так и выкрутишься. Итак, через два дня. В это же самое время и на этом же месте. Очень советую тебе прийти — для твоей же пользы.

— Ну а если не придешь, — добавил Андрэ, — то это наверняка будет означать, что тебя нет в живых. Что ж, в этом случае мы о тебе всплакнем, да и позабудем.

Амулу ничего не сказал, поднялся с земли, на которой сидел, и пошел.

— Ох уж эти мне местечковые царьки! — вздохнул Гастон, глядя вслед Амулу. — Гонору и самолюбия поверх макушки. Было бы еще столько же ума. Это же надо — быть изгнанным из городка, да еще и оставить там все свое оружие! Удивляюсь, почему этот Модибо Тумани всех их не уложил рядышком? Ведь это так просто…

— Наверно, он благородный человек, — задумчиво произнес Андрэ.

— Как ты сказал — благородный? Что ж, может быть и так… В здешних диких краях, наверно, встречаются еще такие дикие пережитки, как благородство. Ну-ну… С благородным человеком и воевать приятней. В том смысле, что одолеть благородного человека проще, чем кого-то другого. Благородные люди — они ограниченные в своих действиях и мыслях. И в этом их основной недостаток.

— У тебя появилась какая-то идея? — Андрэ внимательно взглянул на Гастона.

— Может быть…

Да, действительно — у Гастона возникла идея. Но она требовала осмысления и превращения в руководство к действию. Оттого Гастон и сказал, чтобы Амулу приходил на следующую встречу через два дня. Два дня — срок большой, за это время можно отшлифовать любую идею. Внедрить ее в практическую плоскость.

Обсуждением идеи Гастон и Андрэ занялись в тот же день. Оба они были профессионалами и практиками и не привыкли откладывать дело на завтра или послезавтра.

— Говори, что ты задумал, — сказал Андрэ.

— Положим, задумал не я, а ты, — сказал Гастон. — Ведь это ты выразился в том смысле, что захват паршивого городка и уничтожение двух десятков жандармов — дело совсем даже неинтересное. Не тот масштаб и не те перспективы!

— Допустим, это сказал именно я. И что же?

— Вот я и подумал, что это дело можно разнообразить. Направить, так сказать, благородное рвение нашего друга Амулу в правильное русло. Чтобы он, значит, сотворил что-нибудь такое, что бы и впрямь имело масштаб. Чтобы то, что он сделает, отозвалось громким эхом по всей стране, название которой Мали. А может, и перешагнуло бы границы Мали.

— Ты можешь изъясняться без иносказаний и всяких поэтических эпитетов? — поморщился Андрэ. — Что у тебя за привычка?

— Это потому, — ухмыльнулся Гастон, — что в душе я поэт. Я рожден поэтом и умру поэтом, несмотря на то что профессия у меня прозаическая до отвращения.

— Переходи на прозу, поэт, — сказал Андрэ. — Если ты хочешь, чтобы я тебя понял. Всякая такая поэзия не для меня. Я — человек приземленный и практичный.

— Что ж, можно перейти и на прозу, — с нарочитой скорбью проговорил Гастон. — Таков мой удел — всю жизнь общаться со всякими сухими прозаиками вроде тебя. А проза такова. Итак, что мы имеем в активе на данный момент? А имеем мы униженного и оскорбленного царька Амулу и таких же униженных и оскорбленных его людей. Целый отряд униженных и оскорбленных! Готовых на все, чтобы вернуть утерянную честь и достоинство! Ну и, понятно, изъятое у них оружие. Особенно ножи, которые для них — нечто вроде священной реликвии.

— Они просят у нас оружие, чтобы вернуть, как ты выразился, утерянную честь и достоинство, — заметил Андрэ.

— Да, они просят оружие, — согласился Гастон. — Но мы не дадим им оружия. И вообще, повторю, штурмовать паршивый городишко нам с тобой не слишком интересно. Не так ли?

— И что же нам с тобой интересно? — спросил Андрэ.

— Что нам интересно? — переспросил Гастон и на минуту задумался. — А вот что нам интересно. Кто таков этот Модибо Тумани? Что мы о нем знаем?

— Ну, кое-что знаем, — сказал Андрэ. — Храбрый человек. Умный и хитрый. Вот как ловко он разделался с Амулу и его людьми! Неподкупный. Кажется, мы уже пытались его подкупить… Сулили всевозможные блага земные…

— Помню, — скривился Гастон. — На наши блага он не повелся. Более того, арестовал нашего человека, который, с нашей подачи, эти блага ему сулил. И где сейчас этот человек, мы не знаем…

— Отчего же не знаем? — не согласился Андрэ. — В том-то и дело, что знаем. Он в руках малийской службы безопасности. А скорее, даже в руках русской разведки, учитывая тот факт, что в данный момент малийцы и русские — друзья. А из этого следует весьма неприятный для нас вывод…

— Да, это так, — согласился Гастон. — Этот человек рассказал русским все, что он о нас знает. Конечно, знал он немного, но все же… И теперь мы у русских на крючке, как те две рыбины, которые до этого беззаботно плескались в реке Нигер. Неприятное это дело — чувствовать себя такими рыбами. Ну да это дело мы с тобой уже обсуждали. Так что не будем отвлекаться и поговорим о Модибо Тумани. Вопрос: есть ли кто-нибудь в его ближайшем окружении, кто работает на нас?

— Нет, — сказал Андрэ.

— Это плохо, — заявил Гастон. — Очень плохо. Потому что если бы такой человек был…

— Такого человека нет! — недовольно произнес Андрэ. — Нечего рассуждать о том, чего нет.

— Ты прав, — согласился Гастон. — Это, знаешь ли, все равно что рассуждать о пустоте. Пустота — она и есть пустота. А потому вернемся к прозе. То есть к Модибо Тумани. Еще что мы о нем знаем?

— Ничего, — сказал Андрэ.

— Плохо, — вздохнул Гастон. — Очень плохо. О враге следует знать все, вплоть до самых последних нюансов. Ну да будем исходить из того, что мы имеем на данный момент. А на данный момент, по моему мнению, напрашивается два варианта. Вариант первый — ликвидировать Модибо Тумани…

— Это плохой вариант, — сказал Андрэ.

— Разве я говорил, что это — хороший вариант? Разумеется, это плохой вариант. Никудышный. Непрофессиональный. Потому что…

— Потому что в этом случае мы сделаем из Модибо Тумани всенародного героя. Местночтимого святого, который пал от вражеской руки за народное благо. И на его место придут другие. Которые будут еще несгибаемее, чем был он. Так обычно и бывает. Такова логика.

— Согласен полностью! — Гастон в покаянном жесте склонил голову. — А тогда нам остается другой вариант. Именно он и есть та самая идея, которая меня осенила. Вот что я думаю. Нам нужно провернуть что-нибудь этакое… Ударить этого Модибо Тумани в самое его больное место. Больное — и при этом незащищенное. Есть у него такое место? Всенепременно. У каждого человека есть такое место. Даже у нас с тобой.

— И для чего же? — не понял Андрэ.

— Ну, тут все просто, — покровительственным тоном произнес Гастон. — Мы, значит, ударим Модибо Тумани в такое место, и что после этого с ним будет? А будет с ним то, что мы, таким образом, подцепим его на крючок. Заставим выполнять все наши указания. По сути, вынудим его на нас работать. — Гастон умолк, перевел дух, собрался с мыслями и продолжил: — Но и это еще не все. Далеко не все! Что такое удар в самое больное место? Это удар в назидание другим. В том смысле, что такое может случиться с каждым. И тогда-то стать на место Модибо Тумани охотников поубавится. Все задумаются. Никому не хочется, чтобы его тоже ударили в самое больное место. Ты понял, о чем я толкую?

— И все, что нам нужно, — так это найти самое больное место Модибо Тумани…

— Совершенно верно! Причем в самое ближайшее время! Пока не остыл пыл нашего друга Амулу. Потому что именно Амулу со своими людьми и будет бить Модибо Тумани в больное место. Уж он ударит как следует, в том можно не сомневаться! Оскорбленная честь здешних туземцев — это надо понимать! В умелых руках весьма эффективное оружие. А у нас с тобой руки умелые, не так ли?

— И все, что остается, — это навести подробные справки о Модибо Тумани. Подробные — вплоть до самых незначительных мелочей, — в раздумье произнес Андрэ.

— Рад, что ты меня понимаешь, — сказал Гастон. — Думаю, двух дней нам для этого хватит. У нас много своих людей в самых разных местах и, так сказать, на самых разных этажах власти. Один скажет одно, другой — другое… Вот вам и готовая картинка. Ну что, за дело, как говорили наши славные предки-мушкетеры?

Через два дня Андрэ и Гастон вновь встретились с Амулу. Амулу был настроен решительно, можно даже сказать, свирепо. Это было заметно с первого взгляда. Именно такая свирепость и решительность Андрэ и Гастону и была нужна, на нее-то они и рассчитывали. Решительный и свирепый человек чего только не сделает. Особенно, к тому же, если этот человек считает себя оскорбленным.

— Ну, и как настроение? — спросил Гастон. — Вижу, не растерзали тебя еще твои соратники… Значит, все не так и плохо.

— Вы обещали мне оружие! — сказал Амулу.

— Неужели? — весело удивился Гастон. — Как раз оружия мы тебе и не обещали. Помнится, мы говорили о другом — о твоей поруганной чести. О том, что мы дадим тебе возможность расправиться с твоим врагом и тем самым восстановить свою честь. И автоматы с гранатами тут ни при чем. Речь шла совсем о другом.

— Без оружия воевать невозможно! — сказал Амулу.

— А это смотря что считать оружием, — возразил Гастон. — Оружие — оно бывает разным…

— Нож — тоже оружие! — сказал Амулу.

— Ох! — вздохнул Гастон и поморщился. — Ладно… Попробую все растолковать самым наипростейшим образом. Припоминаешь, два дня назад мы тебе говорили, что нам не очень интересно, если вы в который уже раз возьмете городишко Тауденни. Сегодня вы его возьмете, завтра Модибо Тумани вас оттуда выбьет… Какой в этом смысл? Даже, допустим, если ты убьешь Модибо Тумани — нам это тоже неинтересно…

— Что же вам надо? — спросил Амулу.

— Ну, вот это уже похоже на деловой разговор, — усмехнулся Гастон. — По крайней мере, на его начало. Ты задал правильный вопрос. Что нам надо? А вот что нам надо. Ты знаешь, где находится город Томбукту?

— Нет! — резко ответил Амулу.

— Ну так мы тебе подскажем. И расскажем, как туда добраться.

— Зачем это мне нужно? — все тем же резким тоном спросил Амулу.

— Зачем это тебе нужно? — переспросил Гастон. — А вот зачем. В этом городишке проживает одна красивая женщина. Имя у нее — Юлали. Красивое имя, не так ли? Оно и понятно — у красивой женщины должно быть красивое имя. Итак, Юлали. Вместе с ней проживают трое ее детей — две девочки и мальчик. Девочек зовут Миа и Лара, а мальчика — Сайон. Запоминай все накрепко, пригодится.

— Зачем мне это нужно? — Амулу нетерпеливо дернулся. — Мне нужно оружие!

— А ты не торопись, — вкрадчивым голосом произнес Гастон. — Потому что я не все еще тебе сказал. Самое главное впереди. Ты спрашиваешь, для чего тебе это нужно знать? Отвечаю: затем, что эта красавица Юлали — жена Модибо Тумани. А Миа, Лара и Сайон — его дети. Дети Модибо Тумани.

На это Амулу ничего не сказал. Он ждал, что еще скажет Гастон. Он понимал, что то, что Гастон ему сказал, — это лишь начало разговора.

— Говорят, Модибо Тумани очень любит свою жену и детей. Наверно, он хороший муж и отец. Почему его жена и дети проживают в Томбукту? Ну, надо же им где-то жить… Но дело не в этом. Дело в том, что там они не столько проживают, сколько скрываются. Модибо Тумани там их спрятал. От кого? Разумеется, от врагов. У Модибо Тумани много врагов… Иногда он навещает свою семью. Тайно, по ночам… Благо от Тауденни до Томбукту не так и далеко. Каких-то два часа езды на машине.

— Я должен выследить Модибо Тумани и убить его в его же доме, — сказал Амулу.

— Нет, не то, — сказал Гастон. — Потому что ты мог бы его убить в любом другом месте. Для этого тебе не нужно ехать в Томбукту.

— Так чего же вы хотите? — спросил Амулу.

— Вот мы и подошли к самому главному, — ответил Гастон. — Чего мы хотим? Мы хотим, чтобы ты похитил жену Модибо Тумани. И, разумеется, его детей. И до поры до времени припрятал их в надежном месте.

— Лучше их всех убить! — заявил Амулу.

— Нет, не лучше, — сказал Гастон. — Потому что в этом случае Модибо Тумани будет мстить. Он положит жизнь на то, чтобы отомстить убийцам своей жены и детей. И очень скоро он узнает, кто эти убийцы. То есть он узнает, что это сделал ты. И что будет тогда?

— Я могу убить и его! — заносчиво произнес Амулу.

— Это вряд ли, — в разговор вмешался Андрэ. — Скорее наоборот — он убьет тебя.

— Это почему же? — все так же заносчиво сказал Амулу. — Я — воин!

— Модибо Тумани — тоже воин, — сказал Андрэ. — И однажды он уже чуть не убил тебя. Совсем недавно, в Тауденни. Припоминаешь?

Слова, сказанные Андрэ, не понравились Амулу — это было заметно невооруженным глазом. Но что он мог возразить в ответ. Ведь и в самом деле, совсем недавно в Тауденни Модибо Тумани мог с легкостью его убить, когда взял в плен.

— Убить можно разными способами, — сказал Гастон. — Можно убить в бою, и это будет почетная смерть. А можно убить совсем иначе. Можно сделать так, что человек сам пожелает себе смерти. Сам захочет себя убить. И это будет позорная смерть. Это будет смерть не воина, а слабого человека. Разве не так?

— Так, — согласился Амулу.

Он начинал понимать, что от него требуется. И это понимание вселяло в него целую гамму чувств. Тут было и облегчение, и злорадство, и предвкушение мести — и много чего еще тут было.

— Вижу, ты начинаешь нас понимать, — заметил Гастон. — Это хорошо.

— Когда я должен их похитить? — спросил Амулу, и в его голосе слышалась решительность.

Гастон не сразу ответил на этот вопрос. Прежде чем ответить, он переглянулся с Андрэ, и они улыбнулись друг другу. Кажется, дело налаживалось, дело было на мази. Амулу, несомненно, сделает все, чтобы претворить в жизнь их замысел. Тут главное — чтобы Амулу сгоряча не натворил каких-нибудь ненужных дел. Скажем, не проболтался, кто стоит за этим замыслом — похитить жену и детей Модибо Тумани. Все должно выглядеть так, будто план придумал сам Амулу. И сам же, без чьей-либо подсказки, его воплотил. Отомстил за свою поруганную честь воина. Ударил своего врага в самое уязвимое и больное место. Да-да, все должно выглядеть именно так. Ну ничего — Гастон и Андрэ все Амулу растолкуют.

Для чего такое похищение было нужно самим Гастону и Андрэ? Тут они угадывали для себя множество перспектив. Помимо всего прочего, Гастон и Андрэ рассчитывали таким образом завербовать Модибо Тумани в ряды своих осведомителей. Более того — в ряды исполнителей-марионеток вроде того же Амулу. До сих пор таких людей в рядах малийской жандармерии у Гастона и Андрэ не было. А они были нужны. Потому что Франция вовсе даже не собиралась отказываться от своих притязаний на многострадальную землю государства Мали. Здесь у Франции были свои далеко идущие планы… И на самом острие этих планов находились, как оно и полагается, спецслужбы. Находились такие люди, как Гастон и Андрэ. И им, этим людям, позарез нужны были всевозможные осведомители и исполнители их воли в Мали. В том числе и в национальной жандармерии.

Кандидатура Модибо Тумани была вполне подходящей для таких дел. Тем более — по всем соображениям, это должна быть легкая вербовка. Модибо Тумани, несмотря на все свое геройство и на всю свою несгибаемую волю, с охотой и подобострастием будет выполнять все поручения Андрэ и Гастона. Потому что они ему скажут: пока ты с нами, твоя жена и твои дети будут живы. Конечно, Андрэ и Гастон не скажут, где находится семья Модибо Тумани, но кое-какие доказательства, что все члены его семьи живы, они, конечно, Модибо Тумани будут периодически предоставлять. И даже обещать, что завтра-послезавтра он сможет воссоединиться с семьей. Уже за одно такое обещание Модибо Тумани сделает для Андрэ и Гастона все что угодно. Иначе и быть не может. По сути, это безотказная схема вербовки. Очень мало найдется в этом мире людей, которые ради дела захотят пожертвовать самыми близкими людьми. Пускай это даже великое дело, святое дело…

Осталось лишь разъяснить Амулу, как именно он должен провести операцию. Амулу — человек честолюбивый и горячий, а такие дела, как похищение, горячки как раз и не терпят. Такие дела нужно делать с холодной головой и холодным расчетом. Ничего, они ему все объяснят правильно…

Модибо Тумани был человеком опытным, и потому он понимал, что отпущенный им Амулу его в покое не оставит. Он ему попытается отомстить. Как именно — это Модибо Тумани волновало мало. Ему казалось, что он учел все возможные обстоятельства и все способы возможной мести. Что ж, пускай Амулу попробует, пускай он попытает счастья еще и во второй раз. Модибо Тумани найдет, чем и как ему ответить. От раненого зверя отбиться легче — так гласит народная малийская пословица. А Амулу как раз и был раненым зверем. Модибо Тумани ранил Амулу в самое сердце…

Конечно, в какой-то мере было бы проще, если бы Модибо Тумани не отпустил, а убил Амулу. А вместе с ним — и всех его воинов. Но он не мог этого сделать. Во-первых, не в его правилах было убивать противника, у которого не было в руках оружия. А во-вторых, та война, которая шла между малийцами и туарегами — это, по сути, была гражданская война. Потому что и туареги тоже были гражданами Мали. У них был другой цвет кожи и другой цвет глаз, у них была другая одежда, обычаи, образ жизни, вера — но по большому счету какое это имело значение. По сути, туареги тоже малийцы. А разве это нормально, разве правильно одному малийцу стрелять в другого? Оттого Модибо Тумани и отпустил Амулу вместе с его людьми. Вначале взял всех их в плен, а затем — отпустил.

Примерно о том же самом размышлял и начальник всей малийской жандармерии полковник Адама Моро. Правда, его размышления во многом отличались от размышлений Модибо Тумани. В них не было той уверенности, какая присутствовала в размышлениях Модибо Тумани. А вот тревога — в них была, и немалая. Конечно, Амулу будет мстить Модибо Тумани, но как? Какими способами? Попытается ответно взять его в плен? Выстрелит в спину? Еще как-то?..

Полковник Адама Моро искал и не находил ответа. И он решил встретиться с самим Модибо Тумани. Встретиться не откладывая, переговорить и найти правильное решение. То есть определиться, как Модибо Тумани должен действовать, если Амулу попытается ему отомстить.

Немедля Адама Моро на бронетранспортере вместе с небольшим отрядом личной охраны помчался в Тауденни. Ехать было долго, почти на другой конец страны, поэтому Адама Моро ехал без передышки. И ночью он уже был в Тауденни.

Здесь у него состоялся разговор с Модибо Тумани. Полковник Адама Моро сказал, что те пятьдесят человек жандармов, которых он прислал в Тауденни накануне, здесь и останутся — до особого распоряжения. С такими-то силами уберечь городок хоть от Амулу, хоть от кого бы то ни было — дело простое. Тем более что оружия у жандармов теперь хватает.

— Но вот что меня беспокоит, — сказал Адама Моро. — Амулу — человек хитрый и коварный. Не задумал ли он какую-нибудь каверзу, о которой мы и понятия не имеем?

— Я тоже думал об этом, — сказал Модибо Тумани.

— И до чего додумался?

В ответ Модибо Тумани лишь неопределенно пожал плечами.

— Вот и я о том же самом, — вздохнул полковник. — Понятия не имею, что он может придумать… Эх, были бы в его окружении наши люди! Тогда — все было бы намного проще! Но нет у нас таких людей…

— Нет, — согласился Модибо Тумани.

С тем они и распрощались. Их разговор был нужным и правильным, и лишь одного они не учли. Не учли — потому что не знали. Они не знали, что Амулу связан с французскими спецслужбами. А он был с ними связан — самым тесным образом.

Насколько сложно — найти человека в Томбукту? В принципе, совсем несложно. Даже если ты не знаешь, где именно, на какой улице или в каком углу он проживает. Томбукту — городок небольшой, его при желании можно обойти пешком за один час — хоть вдоль, хоть поперек, хоть по диагонали. По сути, это и не городок вовсе, а средних размеров деревня. И здесь все друг дружку так или иначе знают. Стоит только спросить, где проживает такой-то и такой-то, и тебе подскажут.

Впрочем, Амулу и его людям и спрашивать не было никакой нужды. Они и без того знали, где проживает семья Модибо Тумани — его жена Юлали и трое детей — Миа, Лара и Сайон. Об этом Амулу поведали Гастон и Андрэ. И все, что Амулу и его людям оставалось, — это как можно ловчее справиться с задачей — похитить семейство Модибо Тумани.

На подготовку этого дела и на его осуществление Амулу были выделены двое суток. За это время он со своими людьми должен был придумать план, как лучше похитить Юлали и трех ее детей, а кроме того, как их надежнее спрятать. Ну и, разумеется, в этот срок входила дорога в Томбукту и обратно — в то самое место, где похищенная семья должна быть спрятана. Так что нужно было торопиться.

Задачу осложняло еще и то, что Амулу и его люди не были, в отличие от большинства обитателей Томбукту, чернокожими. Следовательно, как только они в этом городишке появятся, на них сразу же обратят внимание. А то и заподозрят в дурных намерениях. Этого допустить было никак нельзя: любое излишнее внимание, а тем более любое подозрение помешало бы выполнить задачу. Необходимо было каким-то образом пробраться в городок, а затем и выбраться из него неузнанными.

Да, но как это сделать? Очень просто — под покровом темноты и скрыв свои лица. Как можно скрыть лица? Допустим, под никабом — предметом женской одежды у туарегов. Заодно можно надеть на себя и все прочие предметы женской одежды, каковыми пользуются женщины у туарегов. И таким образом прикинуться женщинами.

Нет, это и впрямь была стоящая идея. Кто в Томбукту обратит внимание на женщин, даже если они — из племени туарегов? А если кто-то и обратит, то всегда можно сказать: так, мол, и так, мы прибыли из пустыни на здешний базар. Пустыня — вот она, поблизости. Купим, что нам надо, и уйдем обратно.

Так Амулу со своими людьми и сделал. В городок они вошли ближе к закату, и это тоже было объяснимо и логично. Торговля в Томбукту начиналась рано утром, до наступления полуденной жары. Следовательно, если ты издалека и хочешь что-нибудь купить или продать на местном базаре, то тебе лучше явиться в городок загодя — вечером или ночью. Все это было логично и привычно, так что никаких подозрений у местных жителей Амулу со своим отрядом не вызвали. Тем более что и отряд был небольшой — всего, вместе с Амулу, семь человек. Амулу был уверен, что этого вполне хватит для того, чтобы справиться с задачей. Ведь всего-то и было нужно, что похитить испуганную женщину и трех малолетних детей.

И Амулу, и шестеро его бойцов шли по городку типично женской походкой, какой обычно и ходят женщины-туареги — семеня, опустив голову и не озираясь по сторонам. Из оружия у них с собой были два пистолета, надежно запрятанные под одеждой. Это было оружие на всякий случай — то есть на случай, если Амулу и его людей все же каким-то образом разоблачат. Конечно, этого было маловато, но никакого другого оружия у Амулу не было — все оружие осталось в Тауденни, в руках Модибо Тумани.

На ночлег Амулу и его люди расположились на самой окраине городка, и это тоже не должно было ни у кого вызывать подозрений. Все женщины-туареги, да и мужчины тоже, которые по каким-то надобностям изредка оказывались в местах, населенных чернокожими людьми, старались держаться особняком, не вступая в лишние контакты с местным населением. Так было всегда, так было и сегодня.

Впрочем, ночлег был для видимости. На самом же деле у Амулу и его людей были совсем другие задачи. Дождавшись, когда основательно стемнеет, Амулу и его люди поднялись и пошли по известному им адресу, где проживала Юлали с тремя детьми. Шли они осторожно, стараясь никому не попадаться на глаза. Хотя, надо сказать, и попадаться было некому. С наступлением ночи улицы Томбукту становились пустыми, будто в городке и вовсе не было жителей. Жители, конечно же, были, но по ночам они старались не выходить из своих жилищ. Ночь была для жителей городка временем особенным, она могла принести беду. Совсем рядом была пустыня, и оттуда в любой момент могли нагрянуть лихие люди…

Юлали с детьми проживала в неприметном домике на окраине городка. Место было неприметное, по-своему уютное, неподалеку протекала река-кормилица — Нигер. Модибо Тумани специально выбрал этот домик для своей семьи. Помимо того, что домик был неприметным и уютным, вокруг было малолюдно. А это означало, что и в сам домик, и из него можно войти и выйти незаметно. Модибо Тумани иногда навещал свое семейство, и лучше всего это нужно было делать так — незаметно. В Мали шла война, это была долгая война, которой не было конца и краю, и враг в той войне был особенным врагом — коварным, хитрым, непримиримым. В любой момент Модибо Тумани могли выследить, но это было лишь половиной беды. Настоящая беда была в том, что могли узнать, кто именно проживает в неприметном домике на окраине неподалеку от реки Нигер…

Амулу и его люди подошли к домику, так никого по пути и не встретив. Небольшие окна в домике были темны: в Томбукту по ночам никто понапрасну не зажигал свет. Но при этом все три оконца были распахнуты, чтобы внутрь дома мог проникнуть свежий речной ветер. Амулу неслышно подошел к одному оконцу и прислушался. В домике не спали, раздавались негромкий разговор и детский смех.

Все тем же неслышным шагом Амулу подошел к двери. Даже на ощупь было понятно, что дверь — тонкая, хлипкая, и взломать ее не составит особого труда. Даже если на ней есть какие-то замки или засовы. Так Амулу и сделал — он вышиб дверь буквально одним ударом и вместе с тремя своими людьми ворвался в домик. Остальные три человека на всякий случай остались снаружи — караулить окна.

Конечно же, те, кто находился в домике, ничего подобного не ожидали. Женщина испуганно вскрикнула, дети тоже, кто-то из детей заплакал. Из-за кромешной тьмы почти не было видно, кто вломился в домик, и от этого было еще страшнее.

— Всем молчать! — грубо приказал Амулу. — Я сказал всем замолчать! Свет не зажигать! Если хотите жить…

В помещении стало тихо. Амулу достал фонарик и осветил им женщину и детей.

— Ты — Юлали, а это твои дети? — уточнил он.

— Да, да… — испуганно ответила женщина, пересилила себя и спросила: — А вы — кто? Что вам нужно? Вы в женской одежде…

— Сейчас вы пойдете с нами! — не отвечая на вопросы, сказал Амулу. — Все! И ты, женщина, и твои дети.

— Куда? — испуганно спросила женщина.

— Тут недалеко, — ответил Амулу, и в его голосе прозвучала почти открытая издевка. — Там вам будет хорошо…

— Никуда мы не пойдем! — всхлипнула Юлали. — Убирайтесь из нашего дома!

— Не пойдете — так здесь же и останетесь, — пообещал Амулу. — Вначале мы убьем твоих детей — у тебя на глазах. А потом убьем тебя… Ты этого хочешь, женщина?

Юлали еще раз судорожно всхлипнула и стала делать то, что на ее месте сделала бы любая другая женщина-мать.

— Хорошо, — сказала она, — мы пойдем с вами… Не убивайте моих детей…

— Будешь нас во всем слушать — не убьем! — сказал Амулу. — Ну, собирайтесь! Живо! Свет не зажигать!

Что можно собрать в темноте, да еще — при чужих страшных людях, которые вломились в твой дом? Юлали на ощупь нашла что-то из вещей — своих и детских, что-то из еды, интуитивно хотела прихватить с собой еще что-то, но Амулу сказал резким голосом:

— Все, хватит! Ступайте за мной! И чтобы — ни звука!

Выйдя из домика, Юлали все так же интуитивно хотела запереть за собой дверь, но двери, по сути, не было. Был лишь пустой дверной проем, а дверь, наверно, валялась где-то в стороне. Юлали опять всхлипнула.

— Молчи, женщина! — сквозь зубы произнес Амулу. — Если хочешь жить…

Вышли на окраину, миновали ее, отошли подальше от городка. Пока шли, глаза понемногу привыкли к темноте, и Юлали смогла рассмотреть своих похитителей. Это были молчаливые люди-тени в женских одеждах, хотя было понятно, что под этими одеждами скрываются мужчины.

— Стой! — приказал Амулу и сказал еще что-то, но эти слова, похоже, касались не Юлали и ее детей, а молчаливых людей.

Двое из них куда-то отлучились, и вскоре откуда-то со стороны раздался приглушенный звук работающих моторов. Вскоре в темноте возникли силуэты двух машин с потушенными фарами. Это, судя по очертаниям, были два вместительных джипа-вездехода. Ни слова не говоря, Амулу подтолкнул Юлали к одной из машин. Конечно, женщина пошла туда, куда ей указывали, а испуганные дети — следом за ней.

— Садитесь в машину! — приказал Амулу.

Юлали с детьми села в машину. Туда же уселся Амулу и еще двое. Остальные сели в другую машину. Тронулись, по-прежнему не зажигая фар.

Ехали довольно-таки долго — почти половину ночи. Дети есть дети — тряска их укачала, и они, один за другим, уснули. Юлали, конечно же, не спала. Как она могла уснуть — в такой-то ситуации? Куда ее вместе с детьми везут? Зачем? Кто эти люди в женских одеждах? Что им нужно от Юлали? Что они хотят сделать с ней самой и ее детьми? Все это были вопросы, на которые Юлали хотела бы получить ответ. Но — кто бы ей ответил, даже если она бы и спросила?

Наконец, обе машины разом остановились.

— Выходите! — велел Амулу.

Юлали растолкала детей. Спросонья дети позабыли, где они находятся, и заплакали.

— Молчите! — сказала им мать. — Все будет хорошо…

Их завели в какое-то помещение. Здесь горел свет — не электрический, а некое подобие лампы-коптилки. В ее мигающем свете можно было рассмотреть, что в помещении находится лежанка, на полу — несколько грубо выделанных овечьих шкур, а вверху, под самым потолком, оконце.

— Зачем… — начала было Юлали, но Амулу ее перебил:

— Так надо! — сказал он. — Здесь вы будете находиться до тех пор, пока твой муж не образумится. Тогда, может, мы вас и отпустим…

— Муж? — Юлали невольно удивилась. — При чем тут муж? Где он? Что с ним?

— Вам будут давать еду и воду, — вместо ответа сказал Амулу. — И — охранять. Кричать и звать на помощь — не надо. Здесь вас никто не услышит.

Сказав это, он вышел. А Юлали, понятное дело, вместе с детьми осталась. Ах, какие же тяжкие думы сейчас ее угнетали, сколько вопросов она хотела бы задать! Но некому было задавать вопросы, никто бы на них не ответил…

— Мама, — сказала Миа, старшая из дочерей. — Почему мы здесь? Зачем нас заперли? Когда мы отсюда выйдем? Где наш отец?

— Все будет хорошо, — ответила Юлали. — Скоро мы отсюда выйдем. Придет отец — и всех нас заберет отсюда…

Ну, а что еще она могла сказать?

Едва рассвело, Амулу отправился в известное ему место — на встречу с Андрэ и Гастоном. Они его ждали.

— По твоему лицу видно, что все в порядке, — сказал Гастон, ухмыляясь. — Ну, не томи душу! Рассказывай, как все было.

— Обыкновенно было, — скупо ответил Амулу. — Переоделись в женскую одежду, вошли в Томбукту, пришли к ее дому, взяли ее вместе с детьми и увезли в то самое место, которое вы указали. Сейчас они там.

— Никто вас не заметил? — спросил Андрэ.

На это Амулу и вовсе ничего не сказал.

— Вот и хорошо, — проговорил Гастон. — Вот и замечательно… Теперь — самая пора приступать ко второму действию. Слушай, друг Амулу, что ты должен делать дальше…

В тот самый день, прямо с утра, Модибо Тумани приступил к неотложным делам. Да, теперь у него было вдоволь оружия и внушительный отряд жандармов в его подчинении, но, однако же, всем этим нужно было умело распорядиться. К тому же приходилось спешить, потому что Амулу со своими мстительными намерениями мог нагрянуть в любой час.

Модибо Тумани все время думал о своем семействе. Он был хорошим мужем и хорошим отцом и с огромной радостью был бы сейчас рядом с женой и детьми. Если бы… Вот именно — если бы. И тем не менее на первом плане у него были хлопоты по защите Тауденни от нападения Амулу. Да хотя бы и не Амулу, а кого-то другого — какая, по сути, разница? Модибо Тумани не хотел, чтобы в Тауденни еще хотя бы раз вторгся неприятель. Ему хотелось, чтобы в этом многострадальном городке наконец установились мир и покой — раз и навсегда.

До самого вечера Модибо Тумани носился по городку, отдавал распоряжения, советовался, размышлял… А ближе к вечеру к нему подошел Кейта Коман — его заместитель. Вид у Кейты Комана был недоумевающий и отчасти встревоженный.

— Что такое? — спросил Модибо Тумани.

— Тут такое дело… — сказал Кейта Коман. — Непонятное дело…

— Да что случилось?

— Какой-то человек хочет тебя видеть…

— Какой еще человек?

— Не наш, — Кейта Коман пожал плечами. — Туарег.

— Туарег?

— Да, туарег. Хочет с тобой увидеться. Говорит, что у него к тебе важное дело.

— Какое еще дело? — в недоумении спросил Модибо Тумани.

— Я не знаю… — сказал Кейта Коман. — Он говорит, что ему нужен только ты — и никто другой.

— У него есть при себе оружие?

— Нет. Мы его обыскали и ничего не нашли.

— Ну, приведи его сюда…

Да, это и впрямь был туарег — причем Модибо Тумани видел его впервые. В этом он мог поклясться, если бы возникла такая необходимость. Туарег был в маске, которая закрывала нижнюю половину его лица, — многие мужчины-туареги носят такие маски. Но даже маска не могла бы сбить Модибо Тумани с толку — он был уверен, что видит этого человека первый раз в жизни.

— Я — Модибо Тумани. Мне сказали, что ты хочешь меня видеть и говорить со мной.

— Да, — коротко ответил незнакомый собеседник.

— Кто ты такой? — спросил Модибо Тумани.

— Это неважно, — ответил собеседник.

— А что же важно?

— То, что я хочу тебе сказать…

— Говори, — сказал Модибо Тумани.

— Ты давно видел свою жену и детей? — спросил незнакомец.

— Кого? — Модибо Тумани даже опешил от такого вопроса, потому что он его не ожидал. — Какое тебе дело до моей жены и моих детей? — спросил Модибо Тумани.

— Значит, есть дело, раз спрашиваю, — спокойным, почти безразличным тоном произнес незнакомец.

— И какое же это дело? — спросил Модибо Тумани.

— Твоя жена и твои дети у нас, — все тем же тоном поведал незнакомец.

— Что? — Модибо Тумани показалось, будто он ослышался.

— Твоя жена и все трое твоих детей в наших руках, — повторил незнакомец.

Модибо Тумани ответил не сразу, для этого ему нужно было собраться с мыслями и взять себя в руки. На такие темы нужно говорить спокойно — Модибо Тумани это понимал. Во что бы то ни стало — спокойно, взвешенно и разумно. И все же Модибо Тумани задал совсем не тот вопрос, который он должен был задать.

— Где они? — спросил он и тут же понял, что ответа он не получит.

Так и случилось — незнакомец промолчал. И тогда Модибо Тумани спросил:

— Они живы?

— Пока — да, — ответил незнакомец.

— Что значит пока? — Модибо Тумани удалось наконец взять себя в руки, и этот вопрос он задал спокойно.

— Все будет зависеть от тебя, — сказал незнакомец.

Именно такой ответ Модибо Тумани и ожидал. Может, неосознанно и подспудно, но ожидал. Потому что именно таким и должен быть ответ в сложившейся ситуации. Хотя могло статься и такое, что этот незнакомец лжет. Блефует, чтобы для каких-то целей вывести Модибо Тумани из душевного равновесия. А на самом деле с его женой и детьми все в порядке. Пока в порядке…

— А если ты врешь? — спросил он у незнакомца.

— Съезди в Томбукту и проверь сам, — предложил незнакомец. — Там ты увидишь пустой дом, в котором жила твоя жена и твои дети, и сломанную дверь.

А вот эти слова уже и впрямь были похожи на правду. Из чего сам собою следовал вывод: его жена и дети похищены. Они находятся в руках этого незнакомца. Вернее, в руках тех, кто его прислал. Этот незнакомец всего лишь прибыл для переговоров. Но кто же его послал? Амулу? Кто-то другой? Впрочем, какая разница? Дело сейчас было совсем в другом…

— Что тебе нужно? — спросил Модибо Тумани.

— Не мне, а нам, — поправил собеседника незнакомец.

— Ну, вам…

— Это долгий разговор, — сказал незнакомец. — И не мне с тобой говорить об этом. Мне лишь поручено передать, что твоя жена и твои дети — у нас. Я передал.

— И что же дальше?

— А дальше ты должен быть благоразумным. Во-первых, никому не рассказывать о нашем разговоре. Во-вторых, не пытаться найти свою жену. Если ты сделаешь то или другое — ты больше не увидишь ни жены, ни детей.

— Это все?

— Нет, не все, — произнес незнакомец. — В-третьих, после окончания разговора ты отпустишь меня, не причинив никакого вреда. Если нет, можешь заранее попрощаться со своей семьей.

Незнакомец помолчал, будто старался определиться, что дальше станет делать Модибо Тумани и какие слова произнесет. Но Модибо Тумани молчал, и незнакомец вновь заговорил:

— Есть и в-четвертых. Те, кто меня послал, хотят с тобой встретиться. Хотят с тобой побеседовать. Не спрашивай меня, о чем, — этого я не знаю.

И эти слова Модибо Тумани ожидал от своего собеседника также. Быть того не могло, чтобы он их не произнес… Конечно, посланец мог и соврать — и жены с детьми не было уже в живых. Но Модибо Тумани понимал: в данный момент ему деваться некуда. Он всецело в руках тех, кто похитил его жену и детей. И потому он обязан играть по их правилам. Пока — играть по их правилам. А там поглядим…

— Когда и где? — коротко поинтересовался он.

— Сегодня ночью, — ответил незнакомец. — Запоминай место. Придешь один. И без оружия. И помни, что твоя жена и твои дети — в наших руках…

— Я понял, — сказал Модибо Тумани. — Ступай и скажи тем, кто тебя прислал: я буду один. С пустыми руками.

Что было делать Модибо Тумани после того, как незнакомец беспрепятственно удалился? Правильно — думать. Подумать ему было о чем…

Прежде всего, нужно было взять себя в руки. Не кричать, не суетиться, не делать необдуманных поступков. И, конечно, никому не говорить о том, кем был его собеседник и для чего он приходил. Ну и затем — определиться, что делать дальше. Теоретически все было понятно — нужно вызволять жену и детей из беды. Но как? И где их искать?

На эти вопросы можно получить ответ у тех, с кем он ночью должен встретиться. Конечно, напрямую они ничего не скажут, но если задать хитрые вопросы, то о многом можно догадаться и без прямых ответов. Модибо Тумани умеет задавать хитрые вопросы, и он обязательно их задаст. Конечно, его хитрость могут разгадать, и тогда никаких ответов, даже самых приблизительных, он не получит.

Значит, нужно придумать еще один способ — запасной. Но каким он должен быть, этот способ? Как он ни старался, а так ничего и не придумал — до самого вечера. А вечером его осенило. Конечно же, он должен обо всем доложить своему начальству! Полковнику Адама Моро! Да он и обязан это сделать — по долгу службы! У полковника Адама Моро светлая голова и огромный военный опыт, и он подскажет Модибо Тумани, как ему быть и что делать.

Но как рассказать обо всем полковнику? По рации опасно, переговоры могут прослушиваться. Немедленно ехать к полковнику самому — тоже не выход. Нельзя сейчас Модибо Тумани уезжать из Тауденни. Даже на самое короткое время. Во-первых, потому, что отъезд непременно вызовет подозрение у его врагов, в руках которых находятся сейчас его жена и дети. А во-вторых, сегодня ночью у него встреча с этими самыми врагами, кем бы они ни были. И уклониться от этой встречи Модибо Тумани никак не может. Он обязан явиться на встречу, потому что враг, кем бы он ни был, схватил его за горло. В руках врага самое дорогое, что есть в этой жизни у Модибо Тумани, — его жена и дети. И потому Модибо Тумани обязан выполнять все требования, которые предъявляет ему враг, он обязан играть по правилам врага. И в первую очередь быть постоянно на виду. Тем более что за ним наверняка следят — быть того не может, чтобы не следили. Слежка — одно из главных правил в игре, которую враг навязал Модибо Тумани.

Подумав о семье, Модибо Тумани ощутил, как железные клещи тоски и тревоги сжали его сердце. Огромным усилием воли он подавил в себе это чувство. Нельзя ему сейчас впадать в тоску и отчаянье, сейчас ему нужно быть холодным, сосредоточенным и расчетливым. Только тогда он сможет одолеть врага и увидеть свою семью.

Итак, что же ему предпринять? А вот что. Поскольку связываться с полковником по рации опасно и самому ехать к нему тоже нельзя, значит, к полковнику надо послать верного человека с известием. Такой человек у Модибо Тумани был. Это его заместитель Кейта Коман. Ему Модибо Тумани верил, как самому себе, а может статься, еще больше. Кейта Коман был человеком храбрым, во всех случаях расчетливым, он никогда не терял головы и с честью выходил из самых трудных ситуаций. Вот его-то Модибо Тумани и отправит с донесением к полковнику Адама Моро.

— Вот, значит, оно как! — сказал Кейта Коман, выслушав Модибо Тумани. — А я-то думаю — что здесь забыл этот туарег? Что ему было от тебя нужно? Теперь мне все понятно… Мне даже понятно и то, для чего они затеяли такую подлость. Во-первых, чтобы тебе отомстить за то поражение, которое ты им нанес. А во-вторых, сделать тебя предателем… Ну и что будем делать? Говори, я сделаю все, что нужно в этой ситуации.

— Тебе нужно отправиться в Бамако. Немедленно. Там ты найдешь полковника Моро и обо всем ему расскажешь. Адама Моро — человек опытный и мудрый, он обязательно что-нибудь придумает.

— Понятно, — с готовностью ответил Кейта Коман. — Прямо сейчас и поеду.

— Нет, не сейчас. Лучше, когда стемнеет. Наверняка за всеми нами следят. Ночью выехать незамеченным проще. Возьмешь джип и трех жандармов — на всякий случай. Будете рулить по очереди, и рулить без остановок. До Бамако далеко.

— Доедем! — Кейта Коман сверкнул озорной белозубой улыбкой. — Пускай следят, если им так хочется! Все равно я их перехитрю!

— О нашем разговоре — никому ни слова! — предупредил Модибо Тумани. — И о том, что моя жена и дети… — Он не договорил и осекся.

— Понятное дело, — очень серьезно произнес Кейта Коман и обнял Модибо Тумани за плечи. — Держись, командир! И верь, что мы их победим.

— Я верю, — печально усмехнулся Модибо Тумани. — Во что еще мне верить?

— Вот и верь, — сказал Кейта Коман, помолчал и спросил: — Что же, ты пойдешь ночью на встречу?

— А куда мне деваться?

— Будь там осторожен, — сказал Кейта Коман. — И мудрым, как змея.

— Обязательно буду…

…Как только основательно стемнело, Кейта Коман вместе с двумя жандармами отправился в путь. На юг, в сторону Бамако, вела лишь одна дорога, которую, собственно, и дорогой-то было назвать сложно. Раздолбанная колея с множеством ям и поворотов, к тому же во многих местах занесенная песком, — вот и вся дорога. Но выбирать не приходилось, другой дороги не было.

Однако прежде чем на нее выехать, Кейта Коман долго петлял по улочкам Тауденни, останавливался, трогался вновь, возвращался обратно — не включая при этом фар. Он это делал для того, чтобы сбить со следа возможную слежку. Поколесив больше часа, Кейта Коман наконец выехал на дорогу, ведущую на юг. И, по-прежнему не зажигая фар, помчался по ней, интуитивно минуя ямы и песчаные наносы, а иногда и попадая в них. Но джип-вездеход каждый раз выбирался из ям, преодолевал наносы и со скоростью, какая только была возможна, мчался на юг, в Бамако.

Модибо Тумани был прав в своих догадках — вестника-туарега к нему послал именно Амулу. Как только вестник вернулся и доложил о состоявшемся разговоре с Модибо Тумани, Амулу тотчас же отправился на встречу с Андрэ и Гастоном.

— О-ля-ля! — воскликнул Гастон, выслушав Амулу. — Кажется, все идет по плану! Птичка увязла в болоте всеми коготками!

— Я бы не стал делать такие оптимистичные выводы, — заметил Андрэ. — Потому что возможны всякие непредвиденные обстоятельства.

— Какие, например? — спросил Гастон и недоверчиво прищурился. — Что такого непредвиденного может сделать наша птичка?

— Скажем, чирикнуть настолько громко, что ее услышат в Бамако, — сказал Андрэ.

— И что? — хмыкнул Гастон. — Ну чирикнет, ну услышат… И что они сделают там, в Бамако? Неужто рискнут жизнью женщины и трех детей? Вряд ли. Это будет политически неправильным решением. Гвалт поднимется по всей стране. Надо ли это малийским властям? Под ними и так трон шатается каждодневно. Тут тебе и политика, и экономика… А прибавь к этому смерть женщины с тремя детьми! Это же повод для революции! Народ в Мали горячий и неукротимый. Вот, скажут, власть совсем о нас не заботится. И понеслось-поехало… Да и какой резон нашей птичке вообще чирикать? Этот Модибо Тумани — любящий муж и отец. Разве мы с тобой этого не знаем? Он ни за что не станет рисковать женой и детьми. И потому будет играть по нашим правилам.

Гастон умолк, о чем-то подумал, чему-то загадочно усмехнулся и продолжил, обращаясь к Андрэ:

— Кажется, это один из немногих случаев в нашей с тобой практике, когда проиграть невозможно даже теоретически. Переубеди меня, если, по-твоему, я неправ.

— Может, ты и прав, — сказал Андрэ. — А может, и нет.

— Это почему же так? В чем я не прав?

— У меня не выходит из головы один момент, — сказал Андрэ. — Уж больно ловко этот Модибо Тумани расправился с нашим другом Амулу и его людьми! Как с несмышлеными детьми. А ведь наш Амулу — хитрый, опытный и коварный воин! А его — как дитя… Пришли, спокойно взяли в плен, отобрали оружие у его людей…

— Ты это к чему? — спросил Гастон.

— А к тому, что и против нас он может затеять какую-нибудь хитрость. Что-нибудь этакое, непредвиденное, о чем мы и подумать не можем.

— Ну, это всего лишь теория! — Гастон беспечно махнул рукой. — А на практике Модибо Тумани всецело в наших руках. Мы его зацепили крепко! За самое больное место! И всего-то нам осталось завершить задуманное дело. Так что предлагаю прекратить прения и приступить к делу. А то наш друг Амулу скоро уснет, слушая непонятные ему речи на французском языке.

— Что ж, приступим к делу, — согласился Андрэ.

Однако же голос у него был не слишком уверенный. Кажется, что-то его томило, что-то ему не нравилось, что-то было ему непонятно… В отличие от Гастона — тот просто-таки источал оптимизм и уверенность.

— Слушай внимательно и запоминай, — сказал Гастон, обращаясь к Амулу. — Вот что ты должен сказать Модибо Тумани, когда он придет на встречу…

— А если он не придет? — спросил Амулу.

— Он обязательно придет, — уверенно произнес Гастон. — Потому что куда ему деваться? Он — слабый человек, поскольку слишком привязан к жене и детям. Значит, придет…

В назначенный час Модибо Тумани отправился на встречу. Он никому не сказал, куда идет и когда вернется, — это могло быть опасно. Мало ли как его подчиненные могли истолковать такие его слова? Скажи он, и, скорее всего, весть о его несчастье мигом бы разлетелась по всему Тауденни. И что тогда? Вот именно — что тогда?.. Тем более что он обещал связнику-туарегу молчать. Он обязан был молчать. Он обязан был играть по правилам своих врагов.

Где находится то самое место, в котором ему была назначена встреча, Модибо Тумани знал, потому что все окрестности Тауденни были ему хорошо знакомы. Место находилось неподалеку, не дальше чем в километре от городка, было глухим и зловещим. Мало кто из местных жителей забредал туда даже днем, не говоря уже о темном времени суток. По сути, это был глухой каменистый овраг, поросший колючим кустарником. В том овраге имелись несколько пещер, в одной из которых Модибо Тумани и была назначена встреча.

Подойдя к условному месту, Модибо Тумани остановился и прислушался. Он не услышал и не увидел никого, однако какое-то неведомое чувство ему подсказывало, что он здесь не один. За ним из темноты следят десятки глаз. Десятки рук сжимают в руках оружие, десятки пальцев замерли на спусковых крючках. Модибо Тумани нащупал большой камень и уселся на него.

Целых десять минут ничего не происходило, никого не было видно и слышно. Затем из темноты бесшумно возникли несколько человеческих силуэтов. В одном из них Модибо Тумани скорее почувствовал, чем узнал Амулу. Да, это был Амулу, Модибо Тумани не ошибся в своих предположениях. Значит, это Амулу похитил его жену и детей. Что ж, Модибо Тумани примет это к сведению. А дальше будет видно.

— Ты правильно сделал, что пришел, — отозвался из темноты Амулу. — И то, что ты пришел один, тоже правильно.

— Где моя семья? — спросил Модибо Тумани. — Что с ней?

— Члены твоей семьи в надежном месте, и с ними пока все в порядке, — сказал Амулу. — Пока все в порядке, — он сделал ударение на слове «пока». — Ну а в целом — все будет зависеть от тебя.

— Ты бесчестный и подлый человек, — сказал Модибо Тумани.

— Это почему же? — было слышно, как Амулу усмехнулся в темноте.

— Ты воюешь против женщин и детей. Честные воины не воюют с женщинами и детьми. Ты подлая гиена, а не воин.

— Всякий путь, который ведет к победе над врагом, — это честный путь, — сказал Амулу. — У войны свои правила.

— Что ж, можешь утешаться этими своими словами, если тебе больше нечем утешиться. Но только знай, что подлость всегда наказуема. Подлый человек всегда в итоге проигрывает. Умирает, как гиена.

— Только не в этот раз, — Амулу вновь усмехнулся. — Сейчас ты в моих руках. Помнишь, я обещал, что последняя наша с тобой встреча — совсем не последняя? Ну и вот, мы встретились… Я ничего напрасно не обещаю…

— Говори, что тебе нужно, — сказал Модибо Тумани.

— Это долгий разговор, — сказал Амулу.

— Он будет еще дольше, если ты будешь ходить вокруг да около, — сказал Модибо Тумани. — Говори прямо, если ты умеешь говорить прямо. Не петляй, как змея по песку.

— Что ж, можно и прямо, — сказал Амулу. — Слушай и запоминай. Вот что ты должен будешь сделать, чтобы увидеть свою жену и детей живыми. Как только мы закончим разговор, ты вернешься в Тауденни и свяжешься со своим начальством в Бамако.

— Для чего? — спросил Модибо Тумани.

— Ты скажешь своему начальству, что напал на наш след. Знаешь, мол, где находится наша главная база. И наши склады с оружием и провизией. Скажешь, что если уничтожить нашу базу, то от этого поражения мы не сможем оправиться. Наше сопротивление заглохнет на долгие годы. Своими силами ты справиться не можешь, тебе нужна будет помощь. Много помощи — чем больше, тем лучше. Ты у начальства на хорошем счету, тебе доверяют. Поверят и в этот раз.

— Наверно, не поверят, — сказал Модибо Тумани.

— А ты сделай так, чтобы поверили. Кроме того, мы сообщим тебе координаты нашей базы. Не поверят тебе — поверят координатам. Вот тебе бумага с координатами. — И Амулу сунул в руку Модибо Тумани клочок бумаги. — То, что написано, помнится лучше, чем то, что сказано.

— И что дальше? — спросил Модибо Тумани.

— А дальше — это уже не твое дело. Твое дело — убедить начальство и добиться того, чтобы оно прислало войска. Уточняю — не только жандармов, но и воинские части. Чем больше, тем лучше. Скажешь своему начальству, что база — огромная, ее охрана такая, что жандармам самим не справиться. Так и скажи. И не вздумай сказать ничего лишнего. Ни слова! Помни, что твоя жена и дети — в наших руках. Ты хорошо меня понял?

— Я понял…

— А вот о том, где сейчас твоя жена и дети, — говорить не надо, — предупредил Амулу.

— Я понял… — повторил Модибо Тумани.

— Тогда ступай. Завтра встретимся еще раз — на этом же месте и в это время.

Модибо Тумани поднялся с камня, на котором сидел, и пошел. Он не сказал Амулу больше ни слова. Слова здесь были не нужны, здесь нужны были размышления.

Намерения Амулу ясны. Если Модибо Тумани убедит свое начальство в том, что он и впрямь знает, где находится главная база противника, то — что тогда? А тогда — по выдуманным координатам будут высланы войска и жандармерия. Много солдат и жандармов. Конечно, никакой базы там не окажется, а будет — хорошо организованная засада, в которую солдаты и жандармы и угодят… Это, безусловно, будет громкое поражение — такое громкое, что непременно аукнется по всей стране. Страна, которая едва-едва встает на ноги, после такого поражения просто рассыплется. Правительство подаст в отставку, или его просто сметут, а на его место придет другое правительство. И это, несомненно, будет такое правительство, которое приведет страну к окончательной гибели. Французы или кто-нибудь другой вновь появятся в Мали и высосут из нее последние соки… И все это будет сделано руками Модибо Тумани. Потому что это именно он приведет малийскую армию на место ее поражения.

Так что же делать? Как быть? Может, сообщить полковнику Адама Моро все, как оно есть на самом деле? Но тогда погибнут его жена и дети. На это Модибо Тумани пойти не мог.

Впрочем, не все было столь безнадежно и безрадостно, имелся в этой кромешной тьме и огонек надежды на счастливый исход. Даже целых два огонька. Первый огонек — это Кейта Коман. Скоро он доберется до Бамако, найдет там полковника Моро и обо всем ему расскажет — как оно все есть на самом деле.

Скоро-то скоро, но — когда именно это будет? Вот в том-то и вопрос… Амулу потребовал от Модибо Тумани, чтобы он связался со своим начальством в Бамако немедленно. А немедленно — это означает до прибытия Кейты Комана. И раз так, то может получиться трагическая путаница. Вдруг начальство в Бамако захочет выслать войска по указанным координатам немедленно?

Впрочем, тут-то и крылся упомянутый второй лучик надежды… Модибо Тумани, разумеется, выйдет на связь с начальством, как только доберется до места, где есть рация. Конечно, его разговор с начальством будет прослушиваться — в этом Модибо Тумани не сомневался. Но — он все равно перехитрит тех, кто его будет подслушивать. В разговоре с начальством он скажет специальные слова. Эти слова будут означать, что все, о чем будет говориться, неправда, ничему верить нельзя, а правды Модибо Тумани в данный момент сказать не может. Относительно таких слов у Модибо Тумани имеется давняя договоренность с начальством. И он их скажет. А вскоре в Бамако прибудет Кейта Коман и расскажет правду.

Да, именно так Модибо Тумани и поступит — произнесет в разговоре специальную фразу. И останется лишь надеяться, что Амулу, который будет подслушивать разговор, не поймет, в чем дело…

Так Модибо Тумани и сделал. Добравшись до рации, он сразу же связался с Бамако. И в самом начале разговора сказал:

— У нас все тихо, пыльных бурь не ожидается. — И еще раз: — У нас все тихо, пыльных бурь не ожидается.

Это и была та самая фраза. Главным достоинством этой фразы было то, что она заключала в себе самые обыденные слова. Действительно, песчаные бури в здешних местах случались часто, и они приносили много горя. На жандармов, в числе прочего, была возложена обязанность бороться с последствиями таких бурь: помогать людям, охранять их имущество, разыскивать разогнанный ветром скот, откапывать занесенные песком колодцы… Так что сама по себе эта фраза вряд ли могла у кого-то вызвать подозрение. Зато произнесенная дважды, она была красноречивым сигналом…

Ну а затем Модибо Тумани сообщил по рации все, что велел ему сказать Амулу, — точь-в-точь, до последнего слова. В ответ по рации сообщили, что доложат обо всем руководству и утром свяжутся с Модибо Тумани, чтобы сообщить решение.

Когда у человека тяжело на душе, то всякая ночь кажется ему нескончаемой. Днем почему-то душа саднит не так, а вот ночью… Модибо Тумани казалось, что он никогда не дождется наступления утра. Он пытался заснуть, но ему не спалось, пытался думать о том, что ему делать дальше, чтобы перехитрить врага, но не думалось, пытался пройтись по спящему городку, чтобы проверить посты, но ноги не хотели его слушаться… Он думал о своей семье, только о ней, и ни о чем больше. Все остальное казалось ему второстепенным по сравнению с тем горем, которое его постигло.

Наконец, наступило утро. Ночь, судя по всему, прошла спокойно, и это вполне укладывалось в логику событий. Для чего Амулу было тревожить городок именно сейчас? Он готовился к другой битве, которая была куда значимее, чем захват городка.

Запищала рация — это, несомненно, был сигнал из Бамако. Модибо Тумани было сообщено, что войска по указанным координатам смогут прибыть не раньше чем через неделю. Пока же Модибо Тумани должен был вести наблюдение за врагом и в случае изменения обстановки немедленно обо всем докладывать. И еще он должен следить за приближением песчаной бури, если таковая все же возникнет. Следить и принимать необходимые меры. Эти слова были повторены дважды, и неспроста. Их повторение означало, что в Бамако правильно поняли скрытый смысл вчерашнего сообщения. И ждут того, кто прибудет и скажет правду. После чего и будут приниматься меры.

Как Модибо Тумани провел день, он помнил плохо. Он чувствовал, что его одолевает усталость — доселе невиданная. И еще — злость. Ему хотелось сейчас же, немедля разыскать Амулу и убить его. Не важно как — выстрелом в сердце, ножом, голыми руками, зубами… Убить — вопреки логике событий и здравому смыслу. Убить, не задумываясь о том, что может произойти дальше…

Невероятным усилием воли он сумел подавить в себе это желание. Нужно было дождаться вечера. Нужно было обязательно дождаться, когда тьма укроет эту безрадостную землю. И продолжить игру…

Вечером в положенное время Модибо Тумани пришел в условленное место. Все повторилось точно так же, как и вчера. Никто его не встретил, он уселся на камень и стал ждать. Через десять минут из мрака возникли несколько человеческих силуэтов.

— Я пришел, — сказал Модибо Тумани. — Я сделал все так, как вы велели. Что дальше?

— Дальше будем ждать, когда твое начальство соберет армию, — ответил из темноты Амулу. — Кажется, именно это было тебе обещано. Я не ошибся?

— Армия прибудет через неделю, — сказал Модибо Тумани.

— И это мне известно, — сказал Амулу, и в его голосе ощущалось то самое торжество, какое обычно бывает у победителя, когда он говорит с тем, кого победил. — Что ж, подождем… Мы умеем ждать. Советую подождать и тебе. И не совершать никаких неправильных поступков. Это в твоих же интересах.

— Мне нужны гарантии! — сказал Модибо Тумани.

— Какие еще гарантии? — спросил Амулу.

— Что моя семья жива и с ней все в порядке. Чтобы я не совершил никаких неправильных поступков, как ты выразился. Например, чтобы я тебя не убил…

Какое-то время темнота молчала, затем из нее раздался голос Амулу:

— Моего слова тебе хватит?

— Хотелось бы гарантий понадежней.

— Придется тебе поверить моему слову…

— Я могу идти? — спросил Модибо Тумани.

— Можешь, — отозвался Амулу. — Ступай и жди. Мы скажем, что тебе делать дальше.

— Скажете — когда?

— Когда нам это будет нужно.

Модибо Тумани тяжело поднялся с камня, какое-то время он стоял, молчал, затем сказал:

— Имей в виду, Амулу. Если с моей семьей что-то случится, я тебя убью. Ты от меня не скроешься. Я найду тебя хоть на краю пустыни. Даже если ты зароешься в песок, как трусливая змея, я тебя все равно найду. Помни это. Если, конечно, ты не убьешь меня раньше…

На это Амулу ничего не ответил. Модибо Тумани постоял еще немного, затем пошел. Он шел и чувствовал чей-то острый, злобный взгляд. Этот взгляд был как нож, вонзенный в спину. Было по-прежнему темно, и Модибо Тумани не мог видеть, чей именно это взгляд, но ему этого и видеть было не нужно. Он и так знал, что это смотрит Амулу. Люто, ненавидяще.

И вот что было странно и непонятно. Модибо Тумани неплохо знал Амулу. Он знал, что Амулу самолюбив и горяч. Только что Модибо Тумани его оскорбил, пригрозив убийством и сравнив с трусливой змеей, зарывшейся в песок. По логике вещей, Амулу должен был ответить Модибо Тумани. Словом или действием — хоть как-то. Но он не ответил, он промолчал. Молчаливая ненависть была ответом — как у собаки, которая привязана на цепь и потому не может укусить того, кого ей хочется укусить.

А отсюда просто-таки сами собой возникали вопросы. Почему Амулу смолчал в ответ на оскорбление? Кто его посадил на цепь? А ведь посадил — не иначе. И кто держит в руках эту цепь? А из всех этих вопросов неизбежно вытекали и другие. Ведь если вдуматься, то что же получается? А получается вот что: вполне может быть и такое, что это не Амулу по своей собственной инициативе похитил семью Модибо Тумани, а ему приказали это сделать. Кто приказал? Те, кто держит в руках конец цепи, — другого ответа быть не могло. Но кто эти люди? Что нужно им от Модибо Тумани? Впрочем, понятно, что им нужно. Их желания озвучил Амулу. Действует не сам Амулу, а те люди, которые угадываются за его спиной, хотят нанести солдатам Мали поражение — тяжелое, страшное, решительное. Но кто они, эти люди? Понятно, что они враги Мали, но все равно кто они?

А может, Модибо Тумани в чем-то ошибается? Может, его размышления пошли по неверному пути? Может ли такое быть? Еще как может. Ему, Модибо Тумани, сейчас очень плохо. У него горе. А человек, у которого горе, часто не в состоянии рассуждать здраво. Ведь известно, что горе затмевает разум. Ну так не ошибается ли Модибо Тумани в своих догадках и предположениях?..

Нужно дождаться ответа из Бамако. Нужно непременно дождаться ответа. Кейта Коман, должно быть, уже близко от Бамако. Еще день, от силы два дня — и он доберется до нужного места. Доберется, и тогда полковник Адама Моро узнает всю правду. И примет правильное и мудрое решение.

А пока… А что — пока? Пока Модибо Тумани должен играть в ту игру, которую ему навязал Амулу. Или те, кто угадывается за его спиной. Верней сказать, должен делать вид, что играет по навязанным ему правилам. И еще — он должен бороться со своим горем. Должен держать свое горе в узде. Потому что если горе захватит его целиком, то что тогда? Он и сам не знал, что может тогда случиться, — в его жизни никогда еще не случалось такого страшного горя. Но в любом случае он должен во что бы то ни стало сохранить холодную голову и ясность мышления. Идет война, а на войне побеждает тот, кто умеет лучше думать. Кто правильнее думает. А это можно сделать лишь тогда, когда у тебя — холодная голова. Холодная — невзирая ни на какое горе.

Едва наступил рассвет, Амулу отправился на встречу с Андрэ и Гастоном. Нужно было доложить, как прошла встреча с Модибо Тумани, как он себя вел, что говорил… Ну и, разумеется, Андрэ и Гастон должны были растолковать Амулу, что ему нужно делать дальше.

Рассказ Амулу Андрэ и Гастон выслушали в молчании, лишь несколько раз многозначительно переглянулись. Когда Амулу умолк, Андрэ уточнил:

— Что касаемо разговора Модибо Тумани по рации с Бамако… Ты нам рассказал все? Ничего не упустил?

— Я рассказал все, — ответил Амулу. — Все, что слышал.

— Расскажи еще раз. Повтори все те слова, которые Модибо Тумани говорил. И те слова, которые были сказаны ему в ответ.

— Зачем? — недовольно спросил Амулу.

— Повтори! — настойчиво произнес Андрэ.

— У тебя есть какие-то подозрения? — Гастон внимательно глянул на Андрэ.

— Может, и есть… — задумчиво произнес Андрэ. — Уж слишком этот Модибо Тумани покладист. Мы с тобой знаем его совсем другим…

— Будешь покладистым, когда у тебя похитили жену и детей! — усмехнулся Гастон. — Тут уж сделаешь все, что от тебя требуют!

— Может, и так, — сказал Андрэ. — А может, и не так. Может, мы что-то и упустили. Недооцениваем славного парня Модибо Тумани… Амулу, мы тебя слушаем.

Амулу не любил повторяться, но деваться было некуда. Он повторил весь разговор Модибо Тумани с Бамако. Не забыл, в том числе, упомянуть и разговор о песчаной буре.

— Песчаная буря, — в задумчивости произнес Андрэ. — Песчаная буря… Для чего он сказал об этом? Да еще и дважды? Ты не находишь это странным?

— Не нахожу, — сказал Гастон. — Борьба с последствиями песчаных бурь — одна из обязанностей здешней жандармерии. А бури эти случаются часто и налетают внезапно. Соответственно, и разговоры о них ведутся постоянно. Так отчего бы Модибо Тумани не поговорить со своим начальством о песчаных бурях? Обычный разговор… Я думаю, было бы странно другое — если бы он на этот раз не заговорил о песчаных бурях. Тогда это можно было бы расценить как некий условный знак. Как сигнал… А так — все в порядке. Вначале разговор о песчаной буре, затем — беседа на серьезную тему…

— Хорошо, если это так, — проворчал Андрэ. — Хотя…

— Когда-то один мудрый человек сказал мне такие слова: не ищи бриллиантов там, где их быть не может. И добавил: и беды не ищи там, где она не предполагается. Только напрасно потратишь силы, а бриллианты найдет кто-то другой. И беда ударит с той стороны, откуда ты не ожидал… Правильные слова, ты не находишь?

— Амулу, а что ты думаешь по этому поводу? — спросил Андрэ.

— Они каждый раз говорят между собой о песчаных бурях, — сказал Амулу. — Песчаная буря — это плохо. Потому и говорят.

— Ладно… — сказал Андрэ после молчания. Было видно, что он так и не избавился до конца от сомнений. — Ладно… Давайте о деле.

— А дело вот какое, — сказал Гастон. — Во-первых, друг Амулу, ты должен продолжать прослушивать разговоры Модибо Тумани по рации. Во-вторых, установи за Модибо Тумани слежку. Нам нужно знать о нем как можно больше. Что он говорит, с кем говорит, куда ходит, с кем встречается…

— Слежку я уже установил, — сказал Амулу.

— Молодец! И что же?

— Пока ничего интересного. Модибо Тумани ведет себя так же, как и всегда. И встречается с теми же, что и всегда. И по рации он больше ни с кем не связывался.

— Все его люди на месте? — спросил Андрэ.

— Этого я не знаю, — сказал Амулу. — Сейчас людей у него много. За всеми не уследишь.

— Для чего тебе его люди? — не понял Гастон.

— Модибо Тумани мог послать кого-нибудь с весточкой в Бамако. Чтобы вестовой рассказал об истинном положении вещей, — ответил Андрэ. — Это элементарно.

— А ведь и в самом деле! — Гастон хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт возьми, как мы об этом не подумали раньше! Если он и впрямь послал вестового, то это в корне меняет правила игры!

— В том-то и дело, — сказал Андрэ. — Или, может, ты думаешь, что Модибо Тумани глупый человек?

— Вот чего я не думаю, так этого, — сказал Гастон. — Сколько времени может занять путь от Тауденни до Бамако?

— На машине? — уточнил Андрэ.

— Ну не на верблюдах же!

— Думаю, дня три. Это если ехать без остановок. А то и больше.

— Трое суток без остановок — это вряд ли, — не согласился Гастон. — Тут хочешь или не хочешь, а нужен будет отдых.

— Это если вестовой один, — возразил Андрэ. — А если их двое? Или трое? Или даже четверо? Что тогда?

— А тогда — они могут мчаться без остановок, сменяя друг друга за рулем, — сказал Гастон. — Обычное дело. И уж точно доберутся до Бамако за трое суток. Если, конечно, в пути машина не сломается. Или если кто-нибудь им не помешает… Друг Амулу, что ты нам можешь сказать на эту тему?

— Я их остановлю, — сказал Амулу. — Мои люди их остановят. Дорога от Тауденни до Бамако одна. И на ней повсюду наши посты. Я предупрежу их по рации. Все будет так, как нужно. Если Модибо Тумани послал в Бамако своих людей — они до Бамако не доедут.

— Хорошие слова! — сказал Гастон. — Действуй!

— И готовь засаду в том месте, которое мы тебе указали, — добавил Андрэ.

— Засаду устроим, когда у нас будет оружие, — сказал Амулу. — Не камнями же нам встречать вооруженных солдат.

— На этот случай будет тебе и оружие, — сказал Гастон. — Ну, не будем терять времени! Где-то там, по дороге, сейчас мчатся посыльные Модибо Тумани. Нужно их во что бы то ни стало остановить. Нужно, чтобы они не доехали до Бамако.

Амулу не лгал: единственная дорога, ведущая от Тауденни до Бамако, и впрямь была под его контролем. На ней почти до самой столицы были расставлены посты, состоящие из людей Амулу. А вот других постов, правительственных, на дороге не было. У малийской власти не хватало на это сил, людей, оружия. Власти старались держать под контролем главные дороги, а та дорога, о которой говорится, главной не считалась. Мало кто ездил по ней хоть в Тауденни, хоть в обратном направлении. Пустыня, безлюдье, повстанцы — все это отбивало у людей охоту ездить по этой дороге. Да и особого практического смысла в этом не было — чем можно разжиться в суровых пустынных местах?

Тем не менее отдельные машины, а изредка и целые колонны машин все же катили по этой дороге. Для того Амулу и держал там своих людей. Беззащитные машины — это хорошая пожива. Кроме того, здесь свою роль играла и политика. Территорию, по которой пролегала дорога, повстанцы считали исконно своею, а значит, и саму дорогу тоже. Никто не смел ездить по дороге без позволения повстанцев — так, во всяком случае, они считали сами. У малийских властей, впрочем, было свое мнение на этот счет, но дорогу все же контролировали повстанцы.

У Амулу имелась постоянная связь с заслонами на дороге — по рации. Сразу после разговора с Андрэ и Гастоном он связался с людьми на дороге и поставил им конкретную задачу — во что бы то ни стало задержать машину с несколькими жандармами в ней. Их может быть двое, или трое, или четверо — не больше. Разумеется, все они вооружены. Их нужно будет взять в плен и допросить — куда они едут, зачем едут, кто их послал. Если будут сопротивляться — всех убить. Но лучше вначале допросить.

И тут-то Амулу получил первые обнадеживающие известия. Самые ближние от Тауденни посты все как один сообщили, что по дороге проезжала машина с четырьмя жандармами в ней. Это был джип-вездеход, принадлежавший, несомненно, жандармскому управлению в Тауденни. Задерживать машину не стали, так как на то не было указания.

Все, что оставалось сделать Амулу, так это дать соответствующее распоряжение дальним постам — то есть именно тем постам, мимо которых джип с жандармами еще не проезжал. Что он и сделал.

Кейта Коман и трое его товарищей мчались в Бамако почти без остановок — как Модибо Тумани им и советовал. Когда кто-то один уставал за рулем, его сменял второй, второго — третий, третьего — четвертый. Остановки происходили лишь в том случае, когда надобно было отдохнуть самой машине. Из-за жары мотор перегревался, а на перегретом моторе далеко не уедешь. Дорога была пустынной, лишь изредка им навстречу попадались какие-то мирно ехавшие грузовички, а то и вовсе пешеходы. Куда они ехали и шли, того Кейта Коман и его товарищи не знали, да это им было и неинтересно. У них была своя задача — как можно быстрее добраться до Бамако, найти там полковника Адаму Моро…

…Все случилось неожиданно, как оно обычно и бывает в подобных случаях. К той части дороги, по которой ехали жандармы в джипе, с двух сторон почти вплотную подходили глубокие каменистые овраги. Свернуть при надобности в сторону здесь было невозможно из-за риска опрокинуться в один из таких оврагов. Кроме того, дорога петляла, повороты были крутыми и частыми, и видеть то, что могло таиться за ближайшим поворотом, не было никакой возможности. Приходилось ехать почти наугад, вслепую.

За рулем в это самое время был один из жандармов. Кейта Коман сидел рядом с ним на переднем сиденье, остальные двое жандармов — на заднем. От бесконечной тряски, пыли и жары все они устали, но никто не говорил об усталости. Все понимали, что им нужно как можно скорее добраться до Бамако и что дело, по которому они едут, — это дело государственной важности. Никто, впрочем, за исключением Кейты Комана, не знал сути этого дела, но это не имело значения.

Миновав один из самых крутых поворотов, жандармы увидели, что дорога перегорожена камнями, а значит, ехать дальше было невозможно. Это не был какой-то стихийный, случайный завал — уж слишком аккуратно лежали поперек дороги камни. Это, несомненно, был искусственный завал, а значит, он грозил бедой. Какой именно бедой — того жандармы, разумеется, не знали, но какая разница? Беда — она и есть беда, в какую бы одежду она ни рядилась и как бы ни выглядела.

— Тормози! — крикнул Кейта Коман.

Сидевший за рулем жандарм и без команды знал, что надо тормозить — иначе машина на полной скорости врезалась бы в каменную преграду.

— Приготовиться к бою! — скомандовал Кейта Коман.

Он, конечно, не знал, с кем ему придется сражаться. Но, опять же, какая разница? Те, кто перегородил дорогу, были, несомненно, врагами — друзья не устраивают каменных завалов на дорогах.

Сражаться, сидя в машине, дело, можно сказать, безнадежное. Джип — это не броневик, его легко можно прошить автоматной очередью насквозь. А значит, и тех, кто в нем сидит. По логике вещей, жандармам нужно было как можно скорее покинуть машину и укрыться за придорожными камнями. Но смогут ли они затем вернуться в машину? А если не смогут, то как им добираться до Бамако?

— Разворачивайся! — крикнул Кейта Коман. — Скорее разворачивайся!

Была еще надежда, развернувшись, уехать в обратном направлении — в сторону Тауденни. Уехать, увернуться от неприятельских пуль, оторваться от погони… Но попробуй развернуться на узкой дороге, по обеим краям которой — каменистые обрывы! Развернуться, конечно, можно, но для этого потребуется время, а его-то у жандармов как раз и не было. Но стоять на месте на виду у тех, кто перегородил дорогу, было еще хуже. Такое бездействие было равносильно смерти.

— Разворачивайся! — еще раз скомандовал Кейта Коман.

И тут же понял, что развернуться, пожалуй, не удастся, на это не хватит времени. Из-за каменного завала мелькнули чьи-то фигуры. Кейта Коман мгновенно понял, что это были туареги-повстанцы. Это они перегородили камнями дорогу. А по сути, устроили засаду. Было понятно, для какой цели эта засада — на него, Кейту Комана и трех его товарищей. Видимо, повстанцы каким-то образом узнали или просто догадались, что Кейта Коман с товарищами должны проехать по этой дороге в сторону Бамако. И вот устроили засаду.

— Всем покинуть машину! — крикнул Кейта Коман. — Укрыться за камнями! Приготовиться к бою!

Он понимал, что в такой команде смысла мало, потому что сколько они могут продержаться? Лишь до тех пор, пока у них не кончатся патроны, а они кончатся очень скоро. Но и безропотно ждать смерти — это тоже было не выходом. Равно как и сдаваться в плен — это в каком-то смысле было бы еще хуже, чем смерть.

— Уходим! — крикнул Кейта Коман. — Спускаемся в овраг и уходим по оврагу. По одному, в разные стороны! Кто останется жив, тот должен…

Договорить он не успел, потому что по ним начали стрелять. Стреляли из автоматов. Один из жандармов погиб, не успев выбраться из машины. Остальные трое залегли за камнями, которых было немало вдоль обочины дороги, но толку от этого было немного, потому что по жандармам начали стрелять и с другой стороны — то есть им в спину. Погиб еще один жандарм. Кейта Коман и последний оставшийся в живых жандарм, пригнувшись, попытались спуститься в овраг, но и там их встретили огнем. Жандармы в ответ также стали стрелять — причем почти наугад, потому что огонь по ним велся со всех сторон. Тем не менее их стрельба была удачной, они смогли поразить ответным огнем нескольких повстанцев.

А затем убили и третьего жандарма, а самого Кейту Комана ранили. Он выронил автомат, да и толку в автомате уже не было — кончились патроны. Кейта Коман не мог даже подняться. Прислонившись спиной к камню, он молча смотрел, как к нему приближаются враги. Врагов было много, они шли, не опасаясь, потому что понимали — никакой опасности от последнего, почти смертельно раненного жандарма им ожидать не приходится.

Кейта Коман сейчас не боялся. То ли он подспудно понимал, что бояться уже нет никакого смысла, то ли он и вовсе, по складу своего характера, не страшился смерти. Он смотрел, как к нему приближаются враги, и улыбался. Улыбка у него была широкой, белозубой, беззаботной — как у озорного мальчишки.

Тауреги (а это и впрямь были они) подошли к Кейте Коману совсем близко, остановились и стали молча на него смотреть. Они — смотрели, а Кейта Коман, превозмогая боль, все так же улыбался — будто он видел сейчас не врагов, а самых своих лучших друзей. И эта улыбка, было видно, оказывала влияние на повстанцев, она, судя по всему, сбивала их с толку. Наверно, они никогда еще не видели, чтобы кто-то улыбался перед смертью, да притом так искренне и беззаботно.

— Жить — хочешь? — спросил, наконец, один из туарегов.

— Допустим, — с трудом ответил Кейта Коман.

— Мы может оставить тебя в живых, — сказал туарег. — Перевяжем, отвезем в госпиталь. Если ты ответишь на несколько наших вопросов. Это совсем простые вопросы.

— Спрашивайте, — сказал Кейта Коман.

Верил ли он, что туарег говорит правду — то есть и впрямь готов оставить его в живых? Нет, не верил. Зачем же тогда он вступил с ним в разговор? Он и сам этого не знал. Может, потому, что хотел умереть с достоинством. Весело умереть — так, как он и жил. У него была сейчас такая возможность — умереть с улыбкой на губах и с достоинством.

— Куда вы ехали? — спросил туарег.

— В Бамако, — ответил Кейта Коман.

— Зачем?

— К девочкам, — сказал Кейта Коман. — В Бамако — красивые девочки. Разве ты этого не знаешь?

— Тебя послал в Бамако Модибо Тумани?

— Кто? — Кейта Коман, как мог, изобразил удивление. — Ах, Модибо Тумани… Мой начальник… Нет, не он. Меня вообще никто никуда не посылал. Мы сами… Дай, думаем, сгоняем в Бамако к девочкам. А то в Тауденни — какие девочки? Бамако — совсем другое дело!

— Зачем Модибо Тумани послал тебя в Бамако? — настойчиво спросил туарег.

— Ты что же, не понял, что я тебе сказал? — спросил Кейта Коман. — Могу повторить…

Говорить ему было все труднее, он напрягал последние силы, чтобы его ответы выглядели беззаботными и дурашливыми. И в то же время он готовился к своему последнему поступку — последнему в своей жизни. Главное — чтобы обступившие его враги не заметили этих его приготовлений…

— Может, ты думаешь, что умрешь легко? — спросил туарег.

Он, конечно же, понимал, что раненый жандарм над ним издевается, и это выводило его из терпения. Даже вводило в состояние растерянности. Он никогда еще не видел, чтобы умирающий человек вел себя именно таким образом. Умирающему полагается изо всех сил цепляться за жизнь, молить о пощаде, а этот белозубый жандарм будто и не понимает, что очень скоро он умрет. А может, он и вправду этого не понимает? Может, он — какой-нибудь сумасшедший?

— Ты надеешься, что умрешь легко? — переспросил туарег.

— Чего уж проще, — ответил Кейта Коман.

И в его руке вдруг оказалась граната. Он никогда не слышал о том, чтобы кто-то уходил из жизни вот так — подорвав самого себя, а заодно и своих врагов гранатой. Да, таких случаев в жизни случалось немало — в разных местах и в разное время, но никто Кейте Коману об этом не рассказывал. Он до такого додумался сам, без чьей-либо подсказки. И лишь об одном он сейчас жалел — что так и не смог выполнить поручение, данное ему Модибо Тумани. Получается, что он подвел Модибо Тумани, а ведь ему сейчас — ох как нелегко! У него похитили жену и детей. И вот — он, Кейта Коман, не сможет помочь своему командиру и товарищу. А впрочем, почему же не сможет? Ведь он так ничего и не рассказал тем, кто устроил на него засаду. Разве это — не помощь? Чем и как смог, тем и помог…

Все так же улыбаясь, Кейта Коман разжал ладонь.

— Улыбнись и ты перед смертью, — сказал он туарегу. — Больше ты ничего не успеешь…

И раздался взрыв. Взрыв был мощный, осколки поразили не только самого Кейту Комана, но и тех, кто находился с ним рядом. Но сам Кейта Коман этого уже не увидел.

— Вот, значит, как! — мрачно заметил Гастон, выслушав рассказ Амулу (самому Амулу обо всем рассказали уцелевшие от взрыва боевики). — Значит, все погибли… Одни — героической смертью, как этот жандарм, другие — бестолково и бездарно. А в итоге мы так ничего и не узнали. Ты что-нибудь еще умеешь, кроме как стрелять и взрывать? — вопрос относился к Амулу.

— Ну зачем же так? — заметил Андрэ. — Кое-что мы узнали. Не до конца, конечно, но — с большой долей вероятности. Куда так торопились те четверо жандармов? Ясное дело, что в Бамако. Та дорога, на которой все случилось, ведет именно в Бамако, и никуда больше. Следовательно, логично предположить, что те жандармы ехали именно в Бамако. Зачем? Вероятнее всего, их туда послал Модибо Тумани. Зачем он их туда послал? Думаю, ответ на этот вопрос очевиден.

— Для тебя, может, и очевиден, а вот для меня — не очень, — мрачно произнес Гастон. — Может, те четыре жандарма и впрямь ехали в Бамако, чтобы развлечься. Почему бы и нет?

— Это вряд ли, — не согласился Андрэ.

— Вряд ли, — с неудовольствием произнес Гастон. — Вряд ли… Это слова не из нашего словаря. Потому что они — лишь предположение. А мы с тобой все должны знать в точности. Кто нам скажет, как все оно было в точности? Со специальным заданием ехали в Бамако те жандармы или просто — они были веселыми ребятами?

— В любом случае они в Бамако не доехали, — сказал Андрэ. — Следовательно, никто в столице не знает, что у нас творится на самом деле.

— Да, это так, — согласился Андрэ. — Но… Кто может поручиться, что Модибо Тумани не придумал еще какой-нибудь трюк? Он — человек хитрый… Более того — мы загнали его в угол. А ты знаешь, на что бывает способен человек, которого загоняют в угол.

— Знаю, — ухмыльнулся Гастон. — Вот потому-то нам надо не спускать глаз с этого типа. Он больше не выходил на связь со своим командованием? — вопрос был обращен к Амулу.

— Нет, — ответил Амулу.

— Вы за ним следите?

— Конечно, — ответил Амулу. — Мои люди ходят за ним по пятам. Если что — я буду знать. А через меня — и вы.

— Знаем, на что способны ваши люди… — проворчал Гастон. — Свои способности они в полной мере раскрыли на дороге! Ладно, продолжайте следить за Модибо Тумани. И прослушивать его переговоры. Может, что-нибудь услышите и увидите…

— Думаю, до поры до времени он будет молчать, — заметил Андрэ. — Переговоры по рации — это для него риск. Зачем ему лишний раз рисковать? Если он и вправду отправил в Бамако курьеров, то будет ждать результатов. Будет делать вид, что играет по нашим правилам, и ждать. Ждать для него намного безопаснее, чем общаться по рации. Что он может сказать по рации? Думаю, он догадывается, что его разговоры прослушивают. Быть того не может, чтобы не догадывался.

— Вот что! — радостно воскликнул Гастон. — Нам нужно сделать так, чтобы Модибо Тумани вышел на связь! Вынудить его! А для этого — сообщить ему, что напрасно он надеется на своих курьеров. Не добрались его курьеры до Бамако! Что ему останется делать в этом случае? Послать других курьеров? Это вряд ли. Остается одно — выйти на связь по радио. Думаю, это будет очень любопытный разговор… Вот что. Я сам хочу послушать этот разговор. Друг Амулу, ты меня понял? Я хочу послушать, о чем будет говорить Модибо Тумани со своим начальством в Бамако. А он будет говорить. Потому что никакого другого выхода у него не остается…

По расчетам Модибо Тумани, Кейта Коман вместе с тремя жандармами уже должен был добраться до Бамако. И встретиться там с полковником Адамой Моро. Встретиться и рассказать полковнику всю правду. А значит, полковник с часу на час должен выйти на связь с Модибо Тумани. Или придумать какую-нибудь другую хитрость, чтобы дать понять Модибо Тумани, что он в курсе. И, конечно же, дать Модибо Тумани инструкции, как ему действовать дальше. Так должно быть, и для того-то Модибо Тумани и отправил в Бамако Кейту Комана и трех жандармов.

Но — рация молчала, и никаких других вестей Модибо Тумани не получал также. Конечно, вполне могло быть и такое, что Кейта Коман с товарищами по каким-то причинам не добрались еще до места. Скажем, у них сломалась машина. Или случилось еще что-нибудь непредвиденное, как оно обычно и бывает в дороге. Да, такое вполне могло быть. Значит, нужно еще подождать.

Но начался и закончился день, а никаких вестей Модибо Тумани так и не дождался. И он начал всерьез беспокоиться. Какое-то таинственное чутье подсказывало ему, что с его посланцами что-то случилось. Случилась непредвиденная беда, точнее говоря. Страшная беда, исправить которую невозможно. Конечно, Модибо Тумани утешал себя, что все в порядке, что его предчувствия — это всего лишь результат усталости и нервного напряжения, и если взять себя в руки, то и предчувствия исчезнут. Но они не исчезали, как Модибо Тумани ни старался. Вдобавок к этим предчувствиям просто-таки сами собой присоединились другие предчувствия — о том, что с его семьей также случилось что-то страшное и непоправимое…

И как раз в это самое время к нему подошел один из жандармов.

— Тебя хотят видеть, — сказал он. — Хотят с тобой говорить…

— Кто? — Модибо Тумани очнулся от тяжких раздумий, будто вынырнул из какого-то липкого, тягучего болота.

— Туарег, — ответил жандарм.

— Какой еще туарег?

— Тот самый, который приходил к тебе на днях. Говорит, что у него к тебе важный разговор.

— Проводи его ко мне, — сказал Модибо Тумани. — Ну, чего ты ждешь?

— Этот туарег приходит к тебе уже во второй раз, — сказал жандарм. — Я могу знать, зачем он приходит? Что ему от тебя надо? У тебя беда? Что-то случилось? Может, тебе надо помочь? Чем тебе помочь?

— Ничего, — сказал Модибо Тумани. — Со мной все в порядке. Приведи сюда этого туарега.

Ах, как же Модибо Тумани сейчас хотелось поделиться с жандармом своей бедой! Скорее всего, жандарм ничем бы ему не помог в практическом смысле, но он выразил бы Модибо Тумани сочувствие и поддержку, а это было бы уже немало. Но не имел он права ничего говорить ни жандарму, ни еще кому бы то ни было. Он вынужден был играть по навязанным ему правилам, и те правила требовали, чтобы он молчал. К тому же неясно было, для чего жандарм задавал вопросы. Может, это и впрямь было с его стороны искреннее желание помочь, а может, и провокация. Может, этот жандарм также играл свою роль в той страшной игре, в которой участвовал, помимо своей воли, и Модибо Тумани. Все могло быть…

Жандарм, похоже, не поверил Модибо Тумани, но продолжать разговор не стал. Он лишь недоуменно пожал плечами и ушел. А Модибо Тумани принялся думать о том, с какой целью к нему вновь пожаловал туарег-посланец. Было ясно, что он пришел не сам по себе, а с каким-то известием от Амулу. Или с известием от тех, кто угадывался за спиной Амулу. Но что это было за известие? Что этим людям опять понадобилось от Модибо Тумани?

Да, это был тот же самый туарег, что и в первый раз. Хотя нижняя часть его лица скрывалась под темно-синим платком (у туарегов он называется тагельмуст), Модибо Тумани его узнал. Держался туарег так же, как и в первый раз, — подчеркнуто спокойно и даже равнодушно.

— Что тебе надо? — спросил Модибо Тумани. — Зачем ты пришел?

— Я пришел передать тебе привет от твоих друзей, — сказал посланец.

Модибо Тумани брезгливо скривился, помолчал и спросил:

— И что им надо на этот раз?

— Твои друзья велели передать, что с твоей семьей все в порядке, — сказал посланец. — Пока — в порядке. Так они сказали, так говорю тебе и я.

— За этим ты и пришел?

— Не только за этим. Еще твои друзья хотят тебе сказать, чтобы ты не ждал вестей из Бамако. Не будет никаких вестей. Те четыре человека, которых ты послал в Бамако, туда не доехали. Их встретили на середине пути. Больше они никуда не поедут… Ты хорошо понял, что я тебе сказал?

— Я тебя понял, — через силу выдавил Модибо Тумани.

Он и впрямь все прекрасно понял — да и что тут было понимать? Кейта Коман и три жандарма, которых он послал в Бамако, до места не добрались. И никогда уже не доберутся. Их убили. Как именно они погибли, в чем оплошали — сейчас это Модибо Тумани не интересовало. Сейчас ему нужно было примириться с фактом, что его друга Кейты Комана больше нет в живых. И тех трех жандармов, имена которых он сейчас не помнил, — тоже. И неоткуда ему ждать помощи, потому что полковник Адама Моро так и не узнал, что же на самом деле случилось в Тауденни…

— Твои друзья советуют тебе никого больше не посылать в Бамако, — сказал посланец. — Ты постоянно должен помнить, что твоя семья — в их руках.

— Что еще мне советуют мои друзья? — спросил Модибо Тумани.

— Не советуют, а просят, — поправил посланник. — Они просят, чтобы ты сегодня же связался по рации со своим начальством в Бамако. И поторопил его. Ты должен сказать, чтобы они прислали в Тауденни как можно больше войск, и притом как можно быстрее. Скажешь, что ситуация выходит из-под твоего контроля, и сам ты не можешь справиться с ситуацией. Так и скажешь, а больше — ничего. Ни единого лишнего слова! А если тебя о чем-то будут спрашивать, то скажешь, что большего ты сообщить не можешь. Ты все понял?

— Я понял…

Туарег не сказал больше ничего. Он несколько секунд стоял неподвижно.

— Ступай, — сказал Модибо Тумани. — Тебя никто не тронет.

— Я это знаю, — сказал посланец, повернулся и неторопливо вышел. Да, он знал, что его никто не тронет, потому что Модибо Тумани не отдавал такого распоряжения…

Итак, было похоже, что Модибо Тумани окончательно загнали в ловушку. Кейта Коман и те три жандарма, которых он послал в Бамако к полковнику Адаме Моро, погибли, так и не добравшись до цели. Если бы Модибо Тумани вздумал послать в Бамако еще кого-нибудь, их так же ожидала бы та же самая участь. Конечно, можно было бы попытаться послать кого-то в обход, не по дороге, а по пустым и глухим местам, но — сколько бы времени заняло такое путешествие? Да дело, впрочем, было бы даже и не во времени, а в том, что в этом случае Модибо Тумани должен был бы тянуть время, что-то придумывать, надеясь тем самым обмануть Амулу или тех, по чьей указке он действует. Обманывать можно день, от силы два, а что потом? Потом кто тебе поверит? А не поверят — тогда может случиться непоправимая беда. Тогда могут расправиться с его семьей. Нет, посылать в Бамако больше никого не нужно.

А что же можно сделать? Связаться с Бамако по рации? Ну так ведь его друзья, как выразился туарег-посланник, только того и ждут. Более того — настоятельно требуют. Можно сказать — приказывают. И ослушаться этого приказа Модибо Тумани никак не может. Эти самые «друзья» ухватили его за горло, да так крепко, что и не вырвешься. Даже не вздохнешь полной грудью. Хочет того Модибо Тумани или нет, но он обязан играть по их правилам. Обязан выполнять все их приказания.

А может, все-таки не обязан? Может, как следует подумав и взвесив все возможности и риски, поднять свой отряд в ружье, напасть на повстанцев-туарегов, кого-то взять в плен, допросить, разузнать, где сейчас находятся его жена и дети, взять приступом то место, освободить жену и детей… Вдруг да все получится — ведь ни Амулу, ни его таинственные советчики и предположить не могут, что Модибо Тумани решится на такой шаг. Такой шаг для них будет неожиданностью, а неожиданность — это половина победы. Вот ведь удалось же Модибо Тумани неожиданно взять в плен Амулу? Удалось в первый раз — так, может, удастся и во второй?

Нет, нельзя. Нельзя полагаться исключительно на неожиданность и ни на что более. Слишком уж неверный это помощник — неожиданность. И потом: а вдруг предполагаемый пленник заупрямится и ничего не пожелает говорить? Туареги — они упрямые и несговорчивые… А если и скажет, то сможет ли Модибо Тумани взять приступом то место, где содержится его семья? И сколько людей он положит? Имеет ли он такое право — посылать на смерть своих подчиненных во имя собственных интересов? Посылать людей на смерть, чтобы избавиться от собственной беды — это преступление. И в первую очередь преступление против собственной совести. У тех его подчиненных, которые погибнут, также есть жены и дети.

Нет, этот вариант отменяется. Но тогда что же остается? А ничего, кроме того, что ему нужно связаться по радио с полковником Адамой Моро. И сообщить ему то, что велено. Только то — и ничего больше. Конечно, и в этом случае у Модибо Тумани будет возможность для маневра. Это, если разобраться, жалкая и неверная возможность, но все же… Он обязательно скажет полковнику те самые зашифрованные слова. Это, конечно же, будут слова о песчаной буре. А там пускай полковник решает сам…

Конечно, Модибо Тумани может с этими словами попасть впросак — те, кто будет подслушивать его разговор, могут обо всем догадаться, могут уяснить истинный смысл этих слов. А могут и не догадаться. Тем более что и впрямь на Тауденни надвигается песчаная буря — это Модибо Тумани, равно как и все прочие жители Тауденни, знал по приметам. А приметы в здешних местах — самый надежный предвестник, они никогда не обманывают. Так что игра продолжается, и в этой игре, несмотря ни на что, у Модибо Тумани есть шансы на выигрыш.

Ненароком он подумал о Кейте Комане, и острая боль полоснула по душе. Огромным усилием воли Модибо Тумани подавил в себе эту боль. Сейчас чувствам было не место и не время, и пускай Кейта Коман там, где он сейчас пребывает, простит его. Он, конечно, простит, потому что он был добрым и веселым человеком.

Надо идти в помещение, где находится рация. Надо выходить на связь с полковником Адамой Моро. Надо продолжать игру несмотря ни на что.

В помещении, где находилась рация, дежурил жандарм.

— Мне нужно связаться с Бамако, — сказал ему Модибо Тумани. — Срочно. А ты выйди. Потому что разговор у меня секретный.

Никогда прежде Модибо Тумани не говорил таких слов, и потому дежурный жандарм, услышав их, удивился. Но все же вышел, взглянув перед тем на своего командира недоумевающим взглядом.

Модибо Тумани настроил рацию, это было делом несложным. На другом конце беспроводной линии, в Бамако, отозвался, конечно, не сам полковник Адама Моро, а кто-то другой — должно быть, дежурный жандарм.

— Это Тауденни, — сказал Модибо Тумани. — Срочное сообщение. На нас надвигается песчаная буря. Повторяю: на нас надвигается песчаная буря. Нам нужна будет помощь. Как меня поняли?

— Вас поняли, — ответили на другом конце беспроводной линии. — На вас надвигается песчаная буря. На вас надвигается песчаная буря. Вам потребуется помощь. Все верно?

— Да, — сказал Модибо Тумани. — И еще. Передайте полковнику — на объект завезли много оружия. Туда же стягиваются люди. Много людей. Что-то затевается. Своими силами я не справлюсь. Передаю координаты объекта. Запишите в точности и срочно сообщите полковнику. Мне нужна помощь. Повторяю — мне нужна помощь. Большая помощь. Срочно.

— Вас понял, — ответили ему. — Все передам. Будьте на связи.

На том разговор и закончился. Модибо Тумани построил его так, как и рассчитывал. Он дважды упомянул о надвигающейся песчаной буре, и ему дважды ответили, что его поняли. Стало быть, и впрямь поняли. Поняли, что он находится под неким контролем, что его переговоры подслушивают.

Что ж, он сделал все, что мог. И все, что ему оставалось, — это ждать. И еще — надеяться, что враг, кем бы он ни был, не сможет догадаться, что на самом деле таится за сообщением о песчаной буре.

Гастон самолично слушал переговоры между Модибо Тумани и дежурным жандармом в Бамако. И не нашел в них ничего такого, что могло бы его насторожить и вызвать подозрения в том смысле, что Модибо Тумани ведет какую-то двойную игру. Да, он и в этот раз сообщил о песчаной буре — ну так она и впрямь надвигается: об этом сейчас говорят во всем Тауденни и его окрестностях. Он попросил помощи, чтобы справиться с последствиями бури, — так и в этом имеется смысл.

Правда, оставалось неясным, просил ли Модибо Тумани помощи во все предыдущие разы — допустим, полгода или год назад. Если просил — то все в порядке, такая его просьба традиционна. А если не просил? И начал просить лишь недавно, когда завертелась вся эта кутерьма? А тогда — что это могло бы означать? Какой-нибудь зашифрованный сигнал? Допустим, это был сигнал о том, что Модибо Тумани работает под чьим-то контролем, и, следовательно, его словам нельзя доверять. Могло ли быть такое? В принципе, да. Но для этого нужно знать, просил ли Модибо Тумани помощи раньше. А как это узнаешь? Никак. Его переговоры по рации стали прослушиваться совсем недавно…

Как ни размышлял Гастон, с какого боку он ни подходил к ситуации, а однозначный ответ все равно не вырисовывался. «Ладно! — подумал он. — Дождемся, когда Модибо Тумани ответят из Бамако, и тогда сведем концы с концами. Тем более что ответа ждать недолго. Все-таки крупная повстанческая база, на которую завозят оружие и куда стекаются люди. Тут хочешь не хочешь, а отмолчаться не удастся. Тут надо действовать…»

И действительно, Модибо Тумани вызвали по рации в ту же ночь. На этот раз с ним разговаривал сам полковник Адама Моро. Разговор пошел по известной схеме. Вначале Модибо Тумани дважды сказал о надвигающейся песчаной буре, а полковник Моро дважды повторил, что его понял и предпримет по этому поводу меры, о каковых и сообщит Модибо Тумани. Затем разговор зашел о несуществующей повстанческой базе, и полковник Адама Моро выразил по этому поводу озабоченность. И сказал, что предпримет меры в самое короткое время, о чем обязательно уведомит Модибо Тумани. Тем более что Модибо Тумани и его людям в будущем разгроме базы отводится важная роль.

После окончания разговора Гастон немедленно встретился с Андрэ.

— Прослушал я воркование наших голубков, — сказал Гастон. — На мой взгляд, все в порядке. Кажется, голубки воркуют о том, что нам и нужно. Не замечая расставленных силков.

— Кажется? — нахмурился Андрэ. — То есть ты в этом не уверен?

— В целом — уверен, — задумчиво произнес Гастон. — Вот только не дает мне покоя одна вещица… И в первом разговоре, о котором нам докладывал наш друг Амулу, и в том разговоре, который я подслушал, речь велась об одном и том же…

— А разве не этого мы ожидали? — с недоумением спросил Андрэ.

— Так-то оно так… Но я имею в виду разговоры о погоде. О песчаной буре. Мне почему-то кажется, что они придают этой буре слишком большое значение. Подумаешь, песчаная буря! Как будто никогда раньше таких бурь не случалось! Да они здесь — обычное явление! Спрашивается, для чего же о них каждый раз толковать?

— Ну, может, для того, что каждая такая буря — для них беда? К тому же именно на жандармов возложена обязанность по ликвидации последствий бури. Так что разговор актуальный. Тем более что очередная такая буря ожидается со дня на день.

— Так-то оно, конечно, так, но все же… Что-то меня здесь не устраивает. Что-то пугает…

— И давно ты стал таким пугливым? — саркастически осведомился Андрэ. — Стареешь, брат! А на самом деле все идет так, как надо. Возможно, с какими-то отклонениями, нюансами и прочими вопросами, так ведь без них никак. В нашем деле без этого не бывает.

— Будем считать, что ты меня утешил, — усмехнулся Гастон. — Так что же — играем дальше?

— Играем, — сказал Андрэ. — У нас на руках хорошая карта. Почти сплошь козыри. Возможно, какой-то небольшой козырь есть и у Модибо Тумани — так что же? Думаю, его козырем можно и пренебречь.

— Что ж, я в игре, — преувеличенно бодро произнес Гастон. — И каков наш следующий шаг?

— Завезти на базу, которой на самом деле нет, оружие, — сказал Андрэ. — И сказать нашему другу Амулу, чтобы он согнал туда как можно больше людей. Чтобы все выглядело правдоподобно. Ну и попутно организовать засаду. Хорошую засаду, основательную. Капкан! Чтобы он захлопнулся в нужный момент самым надежным образом!

Итак, ни Андрэ, ни Гастон не разгадали хитрости Модибо Тумани. Они не поняли, что на самом деле таили в себе разговоры о надвигающейся песчаной буре. Хотя и подозревали, что в этих разговорах мог таиться какой-то смысл. Но подозрение — вещь неверная. Подозревать — не значит быть уверенным. А для уверенности нужны доказательства. Неопровержимые доказательства. А их у Андрэ и Гастона не было. Не было их и у Амулу. Добыть такие доказательства было делом проблематичным — хотя бы потому, что на это не было времени. Маховик был запущен, и остановить его было бы делом неправильным — это вызвало бы подозрения и у Модибо Тумани, и у его начальников в Бамако.

Надавить как следует на самого Модибо Тумани, чтобы он сознался, что и впрямь ведет двойную игру? Да, это могло бы разрешить некоторые сомнения, терзавшие Андрэ и Гастона, но это также был далеко не лучший выход из ситуации. Где гарантия, что он сознается? Даже если ему еще раз дать понять, что его семья может погибнуть? К тому же тем самым запросто можно было сорвать операцию. Ни в коем случае нельзя было никому показывать, что Модибо Тумани действует по чьей-то указке. Все должно было выглядеть так, будто Модибо Тумани волен в своих словах, поступках и решениях. Иначе, опять же, в Бамако могли возникнуть подозрения, и это были бы обоснованные и справедливые подозрения. И все это не позволило бы Андрэ и Гастону довести до логичного окончания задуманный план.

Но даже не это было самым главным. Главным было то, что полковник Адама Моро обо всем догадался. То есть он понял, что Модибо Тумани взят в жесткий оборот и действует не по своей воле. Во-первых, Модибо Тумани в разговоре по рации каждый раз произносил условную фразу о надвигающейся песчаной буре. Уже одно это должно было насторожить полковника Адаму Моро — и это его насторожило. Во-вторых, во время первого разговора Модибо Тумани дал понять, что скоро полковник узнает истинную правду. Как мог полковник узнать истинную правду? Только от гонцов, которых Модибо Тумани послал в Бамако. Никакого другого способа не было.

Но гонцы так и не появились в Бамако. И это, несомненно, говорило о том, что им не позволили добраться до столицы. Как именно не позволили, того полковник, конечно, не знал. Хотя вариантов здесь было не так и много. Их могли встретить по дороге, убить, взять в плен… Или они могли перейти на вражескую сторону и обо всем доложить врагу. Никаких иных правдоподобных вариантов больше не просматривалось.

По всем предположениям, дело было скверным. Скорее всего, Модибо Тумани каким-то образом угодил в руки врага. И это были очень цепкие и умелые руки. Настолько цепкие и умелые, что Модибо Тумани, при всей его изворотливости, при всем его мужестве и опыте не нашел иных вариантов, кроме как дважды сообщить по рации об опасности и вдобавок отправить в Бамако гонцов с известиями. Хитрый и коварный враг взял в оборот Модибо Тумани. Нащупал его слабое место и этим воспользовался…

Конечно, ничего о слабом месте Модибо Тумани полковник не знал. Не знал он и о том, кто этот коварный и безжалостный враг. Впрочем, о враге он догадывался. С кем Модибо Тумани постоянно воюет в своем Тауденни? С туарегами-повстанцами. Кому он досаждает своими умелыми действиями? Им же. Кого он совсем недавно вышиб из города, да еще и захватил все их оружие? Опять же, речь идет о повстанцах-туарегах. Следовательно, они же и подступили к Модибо Тумани, нашли способ взять его в оборот. А больше — и некому.

Но даже не это было главным. Главным было сообщение, полученное от Модибо Тумани о некой повстанческой базе, на которую в огромном количестве завозится оружие и со всех сторон стекаются люди. Должен ли был полковник Адама Моро верить такому сообщению? С одной стороны — да. Модибо Тумани был одним из лучших жандармов в Мали, он ни разу и ничем не запятнал себя, он был человеком мужественным и рассудительным — и, казалось бы, не верить ему просто нельзя. Раз он сообщил, что неподалеку от Тауденни им обнаружена неприятельская база, стало быть, так оно и есть.

Но это лишь одна сторона дела. А была еще и вторая. Если Модибо Тумани не был волен в своих поступках и словах, то, стало быть, и его сообщению о базе верить было нельзя. Вполне возможно и такое, что он говорил по рации с полковником, а кто-то стоял рядом с ним и держал пистолет у его виска. Все могло быть — раз уж Модибо Тумани всякий раз в разговоре сообщал условленную фразу. А потому правильнее было бы его словам не верить, чем верить.

Конечно, по логике вещей можно было бы отправить в Тауденни людей, чтобы они разведали, есть ли на самом деле поблизости от городка база. Заодно эти люди выяснили бы, что случилось с самим Модибо Тумани. Но нельзя было посылать в Тауденни людей. Раз уж сам Модибо Тумани взят в оборот, раз уж кто-то перехватил по дороге его посланцев, то и этих людей наверняка ждала бы та же самая участь, что Модибо Тумани или его гонцов. Их или убьют, или возьмут под контроль, как взяли Модибо Тумани, и они вместе с Модибо Тумани станут передавать полковнику всевозможную дезинформацию. И попробуй тогда разберись, что к чему.

Нет, людей в Тауденни посылать нельзя. Во всяком случае, до тех пор, пока не станет ясно, что случилось с Модибо Тумани, в какой переплет он угодил. Да, но как это выяснить? У полковника Адамы Моро не было ответа на этот вопрос…

Была еще одна мысль, которая не давала полковнику покоя. Модибо Тумани два раза выходил на переговоры с полковником, и два раза он настойчиво просил прислать в Тауденни войска. Дескать, сам Модибо Тумани своими силами с ситуацией не справится, не сумеет разгромить базу. Это выглядело правдоподобно и логично: в самом деле, какие у Модибо Тумани в распоряжении силы? Всего несколько десятков жандармов, которые никогда не громили никаких вражеских баз, а стало быть, не имеют в этом деле ни малейшего опыта. И если и впрямь дойдет до дела, то все они полягут на подступах к той базе…

Да, слова Модибо Тумани казались логичными и правдоподобными, но все же, все же… Не верил полковник в наличие базы в окрестностях Тауденни. Все сходилось к тому, что никакой базы там нет и в помине, и слова Модибо Тумани — ложь от первого до последнего слова. Говоря иначе, целенаправленная вражеская дезинформация. Но в чем ее смысл? Для чего врагу, кем бы он ни был, необходимо, чтобы в Тауденни отправилось как можно больше малийских солдат и жандармов?

У Адамы Моро был предполагаемый ответ на этот вопрос. У него было даже несколько ответов. Но какой из них правильный? Тут ошибаться было нельзя, ошибка слишком дорого могла стоить. Тут надо было с кем-то посоветоваться. Но с кем? С кем-нибудь из государственных чиновников? Ну так все они — политики, а с политиков какой толк в военном деле? Да шуму от политиков много, а здесь надо было действовать тихо. Тихо, чтобы о совещании ничего не узнал враг. А у врага везде были уши — и среди малийских политиков, и, между прочим, среди помощников Адамы Моро. По этой причине и с помощниками полковнику советоваться не хотелось. А тогда с кем же?

Впрочем, несмотря на все трудности и сомнения, у полковника Моро на этот вопрос ответ имелся. И, пожалуй, это был самый правильный ответ из всех возможных.

Что же это был за ответ? Несколько лет назад, когда в Мали присутствовали российские войска и помогали малийской власти устанавливать конституционный порядок, Адаму Моро назначили главой национальной малийской жандармерии. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что основной задачей малийских жандармов также было установление законного порядка в стране. То есть, по большому счету, задачи российского воинского контингента и малийских жандармов совпадали. И потому сама судьба велела Адаму Моро установить тесные деловые связи с российским военным командованием. Что он и сделал. Сотрудничество оказалось плодотворным. Совместными усилиями российские солдаты и малийские жандармы провели несколько удачных операций против мятежников, тем самым надолго отбив у них охоту устраивать смуты.

А затем российские солдаты ушли из Мали. Скажем, что таково было политическое решение российских и малийских властей, а от комментариев воздержимся. Но, конечно же, российское присутствие в Мали, и в первую очередь в малийской столице Бамако, сохранилось. Речь идет о российской разведке. Понятно, что раз в той или иной стране присутствуют какие-то российские государственные интересы, то в этой стране должна быть и российская разведка, которая в силу возложенных на нее задач обязана блюсти эти самые интересы.

Так вот, разведка. Мали и Россия — дружественные страны, у них общие интересы и общие враги. Поэтому скрываться, шифроваться и соблюдать все прочие классические шпионские действия у российских разведчиков, действующих в Мали, особого резона нет. Конечно, это не говорит о том, что все действия российской разведки в Мали — открытая книга, которую может с легкостью прочитать любой желающий. Безусловно, всяческие секреты у российских разведчиков имеются, потому что куда же разведчику без секретов? Так, знаете ли, не бывает. Но вместе с тем российские разведчики поддерживают тесные деловые отношения с органами малийской власти. В том числе и с малийской жандармерией, а стало быть, и с полковником Адамой Моро.

Вот к российской разведке и решил обратиться за помощью полковник Моро. Расчет здесь был безошибочный — о тех сомнениях и предположениях, которые терзали Адаму Моро, не узнает никто, за исключением самого узкого круга лиц. И весь разговор, и все выводы, которые последуют из разговора, останутся за закрытыми дверями. К тому же полковник Адама Моро небезосновательно рассчитывал, что российская разведка поможет ему и в практическом плане. И ему, и попавшему в непонятный переплет Модибо Тумани, и, соответственно, всему государству Мали в целом.

Адама Моро прекрасно знал, с кем именно он должен встретиться. Конечно же, это Алекс, резидент российской разведки в Бамако. У Алекса и полковника Адамы Моро были прекрасные рабочие отношения. И не только рабочие, но и дружеские, можно даже сказать, приятельские. Оба они чисто по-человечески симпатизировали друг другу, и это, конечно же, было дополнительным плюсом. Люди, симпатизирующие друг другу и занимающиеся, по сути, одним и тем же делом, вместе могут горы свернуть — если, конечно, это понадобится для дела, которым они занимаются.

Алекс и Адама Моро созванивались, если возникала такая необходимость, по специальному каналу связи. Этот канал был изобретением российских специалистов, его невозможно было прослушать. По этому-то каналу Адама Моро и позвонил Алексу.

— Приветствую тебя, дружище! — сказал Алекс. — Судя по всему, что-то у тебя стряслось…

— Стряслось, — сказал Адама Моро. — Сплошные загадки. Тревожные загадки… Голова пухнет от таких загадок. Надо бы встретиться.

— Надо — значит, встретимся, — сказал Алекс. — Ровно через час в известном тебе месте. Тебя устраивает время и место?

— Да, конечно, — сказал Адама Моро. — Ровно через час буду.

Тем самым известным местом, о котором упомянул Алекс, была конспиративная квартира. Это было вполне надежное место для встреч. Располагалась она в самом людном месте Бамако, а ведь известно, что надежнее всего можно укрыться именно среди скопления людей, машин и всякого прочего коловращения. Когда ты среди людей, то ты один из многих, и никто не обращает на тебя внимания. В этом случае ты безлик и безгласен, более того — ты невидим. Все это — азы шпионского искусства, а уж Алекс в таком деле был человеком опытным. Кроме того, хозяин конспиративной квартиры был человеком проверенным и надежным, а это дополнительный плюс.

Другое дело — как попасть в конспиративную квартиру. Тут, несмотря ни на что, имелись свои трудности. Эти трудности в равной мере касались и Алекса, и Адамы Моро. Алекса — потому что он был белокожим, а белокожего среди чернокожих видно издалека. Кроме того, у чернокожих к белокожему всегда наготове всевозможные вопросы: кто ты таков есть, что ты тут делаешь — ну и все такое прочее. И попробуй тут останься невидимым — даже если ты в самом центре людского столпотворения. Конечно, на все вопросы у Алекса заранее был заготовлен ответ, и соответствующие документы у него тоже имелись, но ответы ответами и документы документами, а людское любопытство — дело такое: от него трудно укрыться хоть ловкими ответами, хоть правильными документами. Поэтому Алекс, когда отправлялся на конспиративную квартиру, всегда маскировался — укутывался плащом с головы до ног, а лицо скрывал под синим платком, который обычно носят мужчины-туареги. В таком виде он и впрямь походил на туарега, невесть по какой причине оказавшегося в Бамако. Туарегов в Бамако недолюбливали, однако же предпочитали с ними не связываться. Туареги — народ непредсказуемый, и непонятно было, что он может сделать тому, кто его понапрасну потревожит. Именно это Алекса и спасало от любопытных глаз.

Маскироваться приходилось и Адаме Моро — правда, по другой причине, нежели Алексу. Адама Моро был личностью известной, многие в Бамако знали его в лицо, и по этой причине куда бы он ни шел, всюду его сопровождали любопытствующие взоры. Правда, маскироваться полковнику было проще, чем, скажем, тому же Алексу. Адама Моро был чернокожим, и он вполне мог, надев соответствующую одежду, прикинуться торговцем или крестьянином из окрестной деревни, словом, кем угодно. Таких на улицах Бамако встречалось сколько угодно, и на них никто не обращал внимания. А если на тебя никто не обращает внимания, то вот ты уже и невидим.

Впрочем, как говорится, все это была присказка, а вот вам и сказка. Вернее, самая что ни есть суровая быль.

— Ну, так что же у тебя стряслось, друг Адама? — спросил Алекс.

— В двух словах и не расскажешь, — сказал Адама Моро.

— Ну расскажи в трех словах. В десяти. В тысяче. Для того мы и встретились. Я тебя внимательно слушаю.

Рассказывал Адама Моро долго и отчасти путано — в том смысле, что несколько раз возвращался к уже рассказанному, повторял все сызнова, стараясь не упустить никаких, даже мельчайших, моментов и деталей. Он прекрасно знал, насколько Алекс ценит всевозможные детали и нюансы. «Зачастую в деталях — вся суть», — любил повторять он.

Алекс слушал полковника, не перебивая. Он понимал, что и без его наводящих и уточняющих вопросов Адама Моро расскажет все как есть, а кроме того, еще и выдаст обдуманные и взвешенные выводы. Так бывало всегда, так было и сегодня — несмотря на то, что, рассказывая, Адама Моро заметно волновался.

Наконец он умолк. Молчал и Алекс, он обдумывал все то, о чем рассказал ему полковник, все раскладывал по полочкам. Наконец он спросил:

— Значит, ты думаешь, что Модибо Тумани угодил в переплет? Иначе говоря, работает под чьим-то контролем?

— Именно так я и думаю, — сказал Адама Моро. — Другого объяснения у меня нет.

— Угу… А может, все обстоит иначе? Может, этот Модибо Тумани добровольно согласился на сотрудничество? Допустим, посулили ему много денег — он и польстился? Всякое бывает…

— Нет! — решительно ответил Адама Моро. — Конечно, бывает всякое — но только не с Модибо Тумани. Я его знаю и ручаюсь за него. Тут что-то другое.

— Если ты за него ручаешься, то, стало быть, он и вправду честный человек, — сказал Алекс. — В конце концов, тебе лучше знать. Но тогда ответь на такой вопрос. Чем же они его так зацепили, что он стал петь с их голоса?

— У всякого человека найдется слабое место, — сказал Адама Моро. — И у меня, и у тебя, и у Модибо Тумани.

— Это так, — согласился Алекс. — Но все же? Что ты думаешь по этому поводу?

— Мыслей у меня много, — вздохнул Адама Моро. — Знать бы еще, какая из них правильная…

— Ну хорошо. А тогда скажи, кто именно его зацепил за больное место?

— Есть в окрестностях Тауденни один человек, считающий себя царьком и полновластным властелином тех мест, — сказал полковник. — Некто Амулу.

— Амулу… Туарег?

— А то кто же… Не так давно у Модибо Тумани с Амулу случилась небольшая война, в которой Модибо Тумани одержал победу. Это была полная, безоговорочная победа. Модибо Тумани лично взял в плен Амулу, а всех его боевиков выгнал из Тауденни, да еще и отобрал у них оружие.

— Ты глянь! — удивился Алекс. — Каков молодец твой Модибо Тумани! И как это ему удалось?

— Удалось, — вздохнул полковник. — Но надо знать туарегов и, в частности, этого Амулу. Никакой туарег не стерпел бы такого позора. Такой позор смывается у них кровью обидчика. Похоже, на этот раз Амулу переиграл Модибо Тумани. А вот как ему это удалось — того я не знаю…

— Допустим, все так и есть, — сказал Алекс. — Но вот что не дает мне покоя…

— База? — спросил Адама Моро.

— Она самая, — кивнул Алекс. — Главное — никто до последнего момента о ней и слыхом не слыхивал. И вдруг нате вам! Будто из-под земли выросла. С горами оружия, с сотнями людей… Что-то мне в это верится с трудом. А точней сказать, не верится вовсе.

— Мне тоже, — сказал Адама Моро.

— Думаешь, этот Амулу затеял какую-то игру? — спросил Алекс.

— Может, и так…

— А тебе не кажется, что для Амулу, кем бы он ни был, это довольно-таки сложная игра? Такие игры, знаешь ли, не в духе туарегов. Им бы скакать по пустыне и захватить какой-нибудь городишко вроде того же Тауденни… А тут — целая база. И, главное, неизвестно, кто на той базе находится? Туареги? Еще кто-то? Может, французы? Твой Модибо Тумани ничего об этом не говорил?

— Нет.

— Не говорил… Нет, тут что-то не то и не так. Не верится мне почему-то в базы, которые вырастают из-под земли. Да еще в столь короткое время. Скажи, раньше Модибо Тумани об этой базе тебе что-то говорил?

— Нет, ничего…

— Ничего… А ведь база, да еще крупная, это дело такое… Она, можно сказать, на виду. Должна быть на виду. И вот поди ж ты — бдительный Модибо Тумани ничего такого раньше не замечал. А тут взял и заметил. Интересная получается история.

— Ты думаешь, провокация?

— Думаю, она и есть. Но только в чем ее смысл?

— Смысл, мне кажется, ясен, — после молчания произнес Адама Моро. — Модибо Тумани в разговоре каждый раз повторял, что своими силами он с базой не справится. Говорил, что нужна армия и на всякий случай еще и жандармы. Много солдат и жандармов…

— Ты думаешь, это ловушка? — спросил Алекс.

— Может, и так. Если наша армия потерпит крупное поражение, я не представляю, что будет со страной. Верней, очень даже хорошо представляю. Страны не станет. Одно дело поражение в какой-нибудь стычке, и совсем другое — если разобьют два или три наших батальона.

— Понимаю, — задумчиво произнес Алекс. — В стране начнется смута. Заходи в страну и бери ее голыми руками…

— Так и есть, — кивнул Адама Моро.

— Но вот чего я не понимаю… — Алекс встал, с задумчивым видом прошелся по комнате, глянул в окно. Там, за окном, шла обычная жизнь. Люди куда-то шли, ехали, иные бежали, кто-то, наоборот, безучастно сидел на каких-то ступеньках, а то и просто на земле. — Вот чего я не понимаю. Туареги обычно не воюют широким фронтом. Их слишком мало, чтобы затевать какие-то масштабные сражения. Они воюют небольшими группами. Но небольшой группой несколько неприятельских батальонов не уничтожишь. А они, видишь ли, требуют, чтобы малийских войск было как можно больше. И как прикажешь это понимать?

— Иногда десять воинов могут справиться с целой неприятельской сотней, — сказал Адама Моро.

— Да, наверно, — согласился Алекс. — Скажем, если эту сотню заманить в хитрую ловушку. Устроить засаду или заманить эту сотню на минное поле… Или застигнуть в открытой пустыне и накрыть артиллерией… Да, такое может быть. Но все равно это не похоже на тактику туарегов. Очень даже непохоже…

— Ты думаешь, здесь замешан кто-то третий? — спросил Адама Моро.

— Может, и так, — согласился Алекс. — А может, и не так. Предположения — дело ненадежное. Нужна точная информация, а ее у нас нет. Вот в чем беда. Поэтому, думаю, лучшим выходом будет не посылать в Тауденни войска. Ни одного человека! Посмотрим, как будут развиваться события дальше… Э, да ты, кажется, со мной не согласен! И почему же?

— Не согласен, — сказал Адама Моро. — Конечно, солдат в Тауденни можно и не посылать. Но что тогда будет с Модибо Тумани? А может, и не только с ним… Ведь мы понятия не имеем, что на самом деле там случилось. Или, может, ты предлагаешь пожертвовать Модибо Тумани? Если это так, то я — против.

— Ничего подобного я не предлагаю, — сказал Алекс. — Но и посылать войска неведомо куда тоже глупо. Во всяком случае, до тех пор, пока мы в точности не будем знать, что в Тауденни происходит. Узнать, конечно, можно, но для этого нужно много времени. А неприятель, я думаю, ждать не будет. Неприятель — торопится. У меня сложилось впечатление, что этот самый неприятель буквально подталкивает в спину Модибо Тумани. Уж очень этому неприятелю хочется, чтобы войска прибыли в Тауденни как можно скорее!

— У меня такое же мнение, — сказал Адама Моро. — Но что же делать? Как помочь Модибо Тумани? А ведь ему надо помочь, не так ли?

— Надо, — согласился Алекс. — Что ж, будем думать… Причем в ускоренном темпе. Ничего, что-нибудь придумаем. А пока вот что. Свяжись еще раз с Модибо Тумани и скажи ему, что войска обязательно прибудут в Тауденни. Через три-четыре дня. Да-да, именно так и скажи — через три-четыре дня. Ну, что ты смотришь на меня такими удивленными глазами? Никаких войск никто никуда посылать не будет. Но сказать это обязательно надо. Надо обнадежить неприятеля, заставить его поверить в то, что все идет по его плану. И в то же самое время затеять свою игру.

— И что же это за игра? — спросил Модибо Тумани.

— Тут надо подумать и кое с кем посоветоваться, — ответил Алекс. — В общем, так. Придется нам с тобой встретиться на этой квартирке еще раз — сегодня вечером. Думаю, тогда мы поговорим конкретнее. А пока свяжись с Модибо Тумани. Обнадежь неприятеля…

Адама Моро так и сделал — он вызвал по рации Модибо Тумани. И сказал ему, что через три, максимум четыре дня войска непременно прибудут в Тауденни. Два, а может, даже целых три батальона. И вдобавок к войскам отряд жандармов в количестве ста человек. В завершение разговора Адама Моро поинтересовался насчет песчаной бури. Модибо Тумани ответил, что буря приближается, она совсем близко, и ее последствия, очевидно, будут ужасными. На что Адама Моро сказал, что покамест Модибо Тумани должен будет бороться с последствиями бури — если таковая случится — своими силами, а через три или четыре дня ему с этими самыми последствиями бороться помогут.

Адама Моро, как мог, постарался разъяснить Модибо Тумани, что он прекрасно понимает, что Модибо Тумани угодил в неприятную и даже, возможно, смертельную ситуацию, и делает все возможное, чтобы ему помочь. Помочь — в ближайшие три-четыре дня, как ему самому пообещал российский разведчик Алекс. Адама Моро не знал, в чем именно будет заключаться эта помощь, но он верил в обещания Алекса. Тот не мог говорить напрасных и необдуманных слов, потому что он был не просто Алексом, а представителем страны, название которой Россия. Следовательно, он и говорил от имени России. Единственное, в чем Адама Моро сомневался, так это в том, что Модибо Тумани правильно понял все его иносказания. А те, кто, возможно, во время разговора присутствовали рядом с Модибо Тумани, наоборот, ничего не уразумели и все приняли за чистую монету. Не усмотрели в разговоре никакого тайного смысла, иначе говоря.

…На этот раз разговор подслушивал Амулу. И как только разговор закончился, Амулу тотчас же поспешил встретиться с Андрэ и Гастоном, чтобы доложить им о результатах разговора.

— Значит, через три или четыре дня… — задумчиво произнес Гастон. — Два, а может, три батальона местных вояк… И вдобавок жандармская рота. Что ж, улов предполагается богатый. Главное — косяк по собственной воле прет к нам в сети, ничего этакого не подозревая. Остается только правильно расставить эти самые сети.

— Ты в этом уверен? — спросил Андрэ.

— В чем именно?

— В том, что косяк ничего не подозревает.

— А ты что же, не уверен? Ты, стало быть, сомневаешься? И в чем же именно?

— В том-то и дело, что не знаю, — сказал Андрэ. — Да и не сомнения это, а что-то другое. Может, предчувствия… Уж слишком все гладко получается.

— Ну вот, дожили и до предчувствий, — насмешливо произнес Гастон. — Ну-ну. Предчувствия — это не для нас. Это для какой-нибудь легкомысленной барышни. Маман, у меня предчувствие, что я беременна… А у нас — точный расчет. А где расчет, там нет места предчувствиям. Ну что, убедил я тебя?

— Будем считать, что убедил, — сказал Андрэ.

— Вот и отлично! И раз так, то самая пора поговорить о сетях. Друг Амулу, что там с засадой? Как движутся дела? Сколько людей в твоем распоряжении на данный момент?

— Примерно тысяча человек, — сказал Амулу.

— Думаю, этого хватит, — сказал Гастон. — Никто не ропщет? Не задает лишних вопросов?

— Я им все объяснил, — сказал Амулу. — Все готовы к бою хоть завтра.

— Оружие получили сполна?

— Да, получили.

— Позиции оборудовали?

— База, которой на самом деле нет, расположена в глухом ущелье, — ухмыльнулся Амулу. — Ни сверху, ни со стороны ее обнаружить невозможно. Почти невозможно…

— Что с засадой?

— Все в порядке. Как только солдаты войдут в ущелье, засада перекроет им выход. Они окажутся в мешке. А все остальное будет для нас сплошным удовольствием…

— Хорошо, — сказал Гастон. — С этим вопросом все понятно. Как чувствует себя Модибо Тумани?

— Как может чувствовать себя змея, которую умелый охотник держит в руке? — Амулу вновь ухмыльнулся. — Шипит змея, злится, пытается ужалить охотника. Вот и Модибо Тумани тоже так. Сегодня он пообещал меня убить — уже в который раз.

— Вот как — убить? — насторожился Андрэ. — Раз он это обещает, значит, на что-то надеется. Значит, у него есть такая возможность. И он лишь ждет удобного момента. Иначе зачем ему обещать то, чего он сделать не может?

— Это он от бессильной злобы, — сказал Гастон. — Рассуди сам — какая у него может быть возможность? В чем должен заключаться тот удобный момент, о котором ты говоришь? В бессильной злобе скажешь еще и не то… А на самом деле нет у него такой возможности. Какая возможность, какой удобный момент? Что ты! У нас в руках его семья, которую он горячо любит. И этим все сказано. Так что, может, Модибо Тумани и змея, но без жала. Глупо и смешно бояться змею без жала. Не бойся его угроз, друг Амулу.

— Амулу никого не боится, — надменно ответил Амулу. — Ничьих угроз. Тем более угроз Модибо Тумани. Когда начнется дело, я лично убью Модибо Тумани.

— Ну, это ваши дела, — сказал Гастон. — Главное, чтобы это дело и впрямь началось. Да, а его жену и детей пока не трогай. Вообще их не трогай. Когда все закончится, ты отпустишь их.

— Почему? — нахмурился Амулу.

— Так надо! — жестко произнес Гастон, помолчал и добавил: — Пускай они всем расскажут, как их похитили и как погиб их муж и отец. Они расскажут, и люди в этой стране станут бояться. Это нам на руку. Тот, кто боится, не способен сопротивляться. Того, кто боится, можно брать голыми руками. Так что пускай жена Модибо Тумани и его дети живут. Пускай все расскажут… Мертвые ничего не расскажут.

— Но они расскажут и обо мне! — недовольно произнес Амулу.

— И что же? — Гастон иронично прищурил глаза. — Ну, допустим, расскажут… Ты этого опасаешься?

— Я ничего не опасаюсь! — надменно произнес Амулу. — Но власти начнут на меня охоту. Для них я буду преступником.

— Ты и без того преступник, — сказал Гастон. — И без того власти мечтают тебя поймать и обезвредить. Разве не так? Одним преступлением больше или одним меньше — какая разница? И потом. Это в глазах малийских властей ты преступник. А так-то — ты герой. Да и скоро малийские власти закончат свое существование, и взамен придут другие. Во всяком случае, я на это надеюсь. Для того-то я и Андрэ и торчим в этой пустыне.

Когда Амулу ушел, Гастон сразу же стал иным — будто сбросил с себя невидимую маску.

— Если хочешь знать, — сказал он, обращаясь к Андрэ, — то и меня терзают всевозможные чувства. Сомнение, недоверие… Допустим, все и в самом деле идет так, как мы задумали. По нашему сценарию… Но… Три, а тем более четыре дня — это много времени. А для туарегов — даже слишком много. Они — народ нетерпеливый. Что им стоит сегодня же или, скажем, завтра сорваться с места и уйти куда-нибудь в пустыню? Что им наши с тобой планы? Никакой Амулу их не остановит. И что тогда? А тогда все наши планы полетят к черту. Вот в чем мое сомнение.

— И что же ты предлагаешь?

— А что я могу предложить? Это, знаешь ли, как в игре в покер. Взял карты в руки — играй. Увеличивай ставки, блефуй, чтобы обмануть противника, но играй. Нельзя вставать из-за игорного стола в самом разгаре игры. Таких твоих действий не поймут ни свои, ни чужие. Да и потом — а вдруг выиграешь? Каждый, кто садится играть, надеется на выигрыш. Иначе для чего и садиться?

— Значит, будем играть, — равнодушно произнес Андрэ. — А что еще нам остается? В конце концов, для чего мы здесь? Чтобы играть. Ты прав: иначе нас не поймут. И ладно бы чужие, а то ведь и свои тоже не поймут.

— Ну а все-таки. — Гастон помедлил, скривился в усмешке и продолжил: — А что, если и против нас ведется игра? Что ты на это скажешь?

— И кто же наши противники? Модибо Тумани?

— Возможно, и он тоже. Но не только.

— А кто же еще тогда?

— Откуда мне знать? Но, видишь ли, у меня вдруг возникло предчувствие… Даже ощущение, что кто-то сидит с нами за игровым столом и играет против нас. И у него, этого незнакомца, сильная карта. И блефовать он умеет не хуже нашего.

— Ну вот, теперь и у тебя предчувствия. Теперь и ты как та легкомысленная беременная девица. А не ты ли меня только что убеждал…

— Я! — не дал договорить собеседнику Гастон. — А теперь я хочу, чтобы ты убедил меня…

Когда Адама Моро ушел, Алекс погрузился в размышления. Ситуация в Тауденни в общем и целом была ему понятна. Конечно, в ней оставалось немало темных пятен, возникало множество вопросов, на которые покамест не было ответа, но все же…

Итак, Тауденни и его окрестности. Одно из самых горячих мест в Мали — можно сказать и так. Кругом пустыня, а в ней — туареги, которые мечтают на этом самом месте организовать нечто вроде собственного государства. И ладно бы никто туарегов не поддерживал. Но за их спинами явственно маячили весьма грозные силы — об этом Алекс, как разведчик, знал. Во-первых, это некоторые террористические структуры международного масштаба. У этих структур множество филиалов в разных частях света, в том числе и в Мали. И костяк этих филиалов в Мали составляют именно туареги.

Но и это еще не все. Еще с туарегами пытаются наладить отношения западные спецслужбы. В первую очередь — французские, что и понятно. Именно французы до недавних пор хозяйничали на малийской земле, и именно их отсюда изгнали. И именно они не желают смириться с изгнанием и пытаются вновь здесь обосноваться.

Понятно, что малийские власти ничего такого не желают и, как могут, противостоят желаниям туарегов и проискам западных спецслужб. Противостоят они, главным образом, руками военных, а более того — жандармов. Таких как Модибо Тумани. Понятно, что туареги считают Модибо Тумани своим первейшим врагом. И, как могут, сражаются с ним.

Сражению этому покамест не видно конца, и идет оно с переменным успехом. Вот совсем недавно Модибо Тумани одержал над повстанцами победу. Это была громкая, впечатляющая победа. Шутка ли — взять в плен Амулу — одного из вождей, да еще и обезоружить целый повстанческий отряд! Такого туареги обычно не прощают. Они, похоже, и не простили и подступили к Модибо Тумани с такой стороны, с которой он, наверно, и не предполагал, что к нему могут подступить. Ударили его в самое больное место, взяли на короткий поводок. И стали с его участием разыгрывать какую-то, лишь им одним ведомую партию. Модибо Тумани, надо отдать ему должное, похоже, прекрасно уяснил суть этой игры и, как может, сопротивляется. Вот ведет с Бамако зашифрованные переговоры, а ведь это, если разобраться, смертельно опасно! Но ведет…

Конечно, если бы он не отпускал Амулу, а, скажем, препроводил его в Бамако, а то и вовсе убил бы, все могло сложиться иначе. Но сложилось так, как сложилось. Благородным человеком оказался Модибо Тумани, а благородные люди не воюют с безоружными врагами. А может быть, дело и не в благородстве, а в чем-то ином — в чем-то таком, чего российский разведчик Алекс не понимает. В конце концов, здесь чужая страна, в ней утвердились чужие законы, а что значит чужие законы? Это такие законы, которые просто так, с налету понять невозможно.

Ну да какой прок сейчас обо всем этом рассуждать? Как оно сложилось, так и сложилось. И потому надо думать и действовать, исходя именно из сложившейся ситуации. То есть нужно постараться разгадать хитрость врага и одновременно помочь Модибо Тумани вызволить его из беды, какой бы эта беда ни была.

Итак, здесь для Алекса все было более-менее понятно. И все же что-то не давало ему покоя. Его мучил один вопрос, на который не было даже предположительного ответа. Что-то в этой истории не состыковывалось, что-то в ней было не так. Как-то вся эта история складывалась нелогично, не так, как, казалось бы, она должна была бы складываться. Свое недоумение он высказал в разговоре с Адамой Моро на конспиративной квартире, и вот теперь его снова гложут сомнения.

Вот те, кто находится сейчас рядом с Модибо Тумани, очень хотят, чтобы в Тауденни как можно скорее прибыли малийские регулярные воинские части. Чем больше будет войск, тем лучше. Понятно, что это, скорее всего, хитрая ловушка. Но как она действует? Кто ее замыслил и устроил? Хоть ты подходи к этим вопросам так, хоть этак, а все едино получается, что это — не почерк туарегов. Туареги воюют совсем иначе, долгое ожидание противника — не для них. А тут приходится ждать, и притом непонятно, как долго: может, три дня, может, четыре… Может, это вовсе и не туареги? А тогда — кто же? Никаких других вооруженных людей в Мали сейчас нет — это Алекс знал наверняка. Только туареги и регулярные малийские войска. Ну еще жандармы и полиция. И все.

И что же из этого следует? Только одно: возможно, это и впрямь туареги подступили к Модибо Тумани и взяли его в оборот. И, возможно, это они сейчас томятся в какой-нибудь засаде, поджидая, когда в их ловушку попадутся легковерные малийские солдаты. Но за их спинами явно угадывается кто-то другой. Некий, если можно так выразиться, дирижер.

Но кто же этот таинственный дирижер? Откуда он взялся? Ведь никаких иных вооруженных сил, кроме повстанцев и регулярных войск, в Мали сейчас нет! Может, кто-то проник из какого-то сопредельного государства? Тоже нет, иначе Алекс бы это знал. На то он и разведчик, чтобы знать о таких вещах.

Итак… Нет сейчас на территории Мали никого чужого, вооруженного ружьем. Но отчего бы здесь не быть каким-нибудь ребятам? Скажем, иностранным разведчикам? Или террористическим группам? Или каким-нибудь иным умельцам, представляющим специальные службы? Что им мешает проникнуть в Мали, где и границы, по сути, не охраняются? А тем более обосноваться в какой-нибудь отдаленной пустынной части этой многострадальной страны. Ничто им не мешает, в том-то и дело…

Что ж, кажется, все становится на свои места. Скорее всего, за спиной лихих туарегов как раз и маячат такие умельцы. Но кто они, откуда? Ответить на этот вопрос Алексу было несложно. Кого совсем недавно выперли из Мали? Кто здесь лишился всевозможных денежных интересов? А если лишился — то кто должен мечтать, чтобы сюда вернуться? Французы. Стало быть, они и должны маячить за спинами туарегов. Туареги, конечно, народ гордый и независимый. Им что французы, что англичане, да хотя бы и какие-нибудь марсиане — все без разницы, все одним миром мазаны. У туарегов на этой земле свои собственные интересы и цели — а уж правильные они или неправильные, не о том сейчас разговор.

Разговор сейчас о другом. О том, что, допустим, на данном этапе цели французов и туарегов в чем-то совпадают, то отчего им не объединиться против общего врага? И таким образом становится понятно, отчего туареги вдруг изменили своей вековечной тактике боевых действий. Всякая тактика хороша, и всякий сговор хорош, если он ведет к желанной цели.

Что ж, картина проясняется. И теперь встает самый главный вопрос: что делать? Как расстроить планы противника? Как помочь малийскому народу? Как помочь Модибо Тумани? Вопросы — сложнее и не придумаешь, а кроме того, найти на них ответ нужно как можно скорее. Все вопросы нужно решить за три-четыре дня. В конце концов, сам Алекс установил такие сроки. Он установил, Адама Моро сообщил о них Модибо Тумани, а Модибо Тумани — тем, кто держит его в цепких руках. Теперь и враг знает, что все должно решиться за три-четыре дня. Именно на этот короткий срок и нужно рассчитывать. Потому что если за это время ничего не произойдет, то ситуация выйдет из-под контроля. И неизвестно, как все обернется, вот в чем дело. Во всяком случае, Модибо Тумани не поздоровится — это уж точно.

Да, но что же придумать этакое заковыристое, и притом — эффективное? Тут ошибиться нельзя, тут — игра, в которой ошибка будет означать поражение. Будет означать смерть, а возможно, и множество смертей. Значит, надо думать. А вечером поведать Адаме Моро о результатах размышлений.

Боевое подразделение майора Дениса Кострова отрабатывало в горах упражнение по преодолению страха высоты. Они поочередно становились на краю пропасти и стояли так некоторое время. Подразделение занималось отработкой упражнения, как и полагается спецназовцам — упорно, настойчиво, не отлынивая, повторяя одни и те же действия по нескольку раз кряду. Конечно, такие упражнения были бойцам группы вовсе не в новинку — новичков в группе не было. Впрочем, один новичок все же был — Александр Ивушкин. И своей внешностью, и поведением он ничуть не походил на матерого бойца спецназа. Даже позывной у него был совсем не спецназовский — Интеллигент. Но внешность и манеры — это еще далеко не все. На самом же деле Ивушкин ничем не уступал своим опытным товарищам. Вот — даже на краю пропасти он простоял столько, сколько требовалось, а затем успешно выполнил и все прочие упражнения. Без запинки произнес скороговорку, причем сразу на двух языках — русском и французском (Ивушкин в совершенстве знал французский язык), затем десять раз выстрелил из пистолета и девять раз попал точно в цель…

— Молодец, Интеллигент! — похвалил его командир группы — Костров. — Ну а теперь сознайся — что ты чувствовал, когда стоял на самом краешке. Только не ври!

— Зачем мне врать? — улыбнулся Ивушкин. — Вначале было любопытно. Потом страшно. А потом… Потом — будто я растворился в пространстве.

— Вон оно как! — полушутя-полусерьезно заметил один из бойцов — Арсений Белокобылин. — А мы, честно сказать, слегка сомневались — выдержишь ли. Все эти стояния на краю пропасти не для интеллигентов…

— Много ты понимаешь в интеллигентах, — улыбнулся Ивушкин. — Интеллигенты бывают разные. Некоторые и на плаху восходили бестрепетно, и перед дулами ружей стояли спокойно и мужественно. Даже командовали солдатам, которые в них стреляли: пли, говорили, стреляй прямо мне в сердце!

— Скажите на милость! — Белокобылин покрутил головой. — Никогда бы не подумал! Расскажешь мне на досуге подробнее об этих интеллигентных личностях, ладно?

— Обязательно расскажу, — пообещал Ивушкин.

— Всем — пятнадцать минут отдыха! — распорядился Костров. — И продолжим экзекуции! — Он частенько называл всякие спецназовские упражнения экзекуциями — отчего-то слово ему нравилось.

Но продолжить экзекуции бойцам в этот день было не суждено. Потому что ожила рация. Кто-то вызывал бойцов, кому-то они срочно понадобились.

— Я — Огонек! — отозвался Костров (Огонек — это был его позывной). — Слушаю. Так точно. Все понятно. Думаю, к вечеру будем на месте. Да. Отбой связи.

— Кажется, начальство по нам соскучилось, — предположил один из бойцов — Егор Гадюкин. — Я прав?

— На все сто, — сказал Костров. — Требует немедленно спуститься с непокоренных вершин. И к вечеру быть на базе.

База располагалась неподалеку — у подножья той самой горы, на вершине которой сейчас находились спецназовцы.

— Все, собираемся! — дал команду Костров. — Ничего не забываем, следов после себя не оставляем! Будто нас здесь и не было!

Не оставлять после себя следов — это было в привычке бойцов спецназа. Где бы они ни находились — на тренировках ли, на боевом ли задании, — а следы после себя должны были заметать, как заметают их какие-нибудь хитрые звери. Это чтобы никто не пошел за ними по их следам, чтобы никто не обнаружил их присутствия. Боец спецназа в некотором роде — человек-невидимка. Чем меньше он бывает заметен для всего окрестного мира, тем лучше. Тем больше у спецназовца шансов с успехом выполнить задачу и остаться при этом живым.

Один за другим бойцы тронулись в путь — вниз с горной вершины. Всего их было шестеро: Денис Костров, Арсений Белокобылин, Егор Гадюкин, Семен Тагильцев, Иса Давлетшин и Александр Ивушкин. Все — офицеры, все люди бывалые, за исключением разве что Ивушкина. Но и он, можно сказать, никак не выбивался из общей компании.

Вскоре они были на базе. Здесь их уже ждали, и Костров сделал единственно правильный вывод: раз их встречают, то, стало быть, предстоит какое-то важное дело. И не только важное, но и срочное. Точно такой же вывод сделали и остальные бойцы.

Тот, кто их ждал, был бойцам незнаком. Впрочем, он тут же представился:

— Полковник Конюхов, из контрразведки. Прибыл, так сказать, по ваши души.

— Об этом мы догадались еще наверху. — Костров указал на вершину горы, с которой он со своей командой только что спустился. — Я — майор Костров, командир группы.

Представились и остальные бойцы.

— Утомились? — спросил полковник Конюхов.

— Не больше, чем обычно, — ответил Костров.

— Тогда сделаем так, — сказал полковник. — Сбросьте с себя все снаряжение, и через двадцать минут встречаемся… ну, скажем, в том милом помещении.

Милым помещением полковник назвал гимнастический зал. Костров лишь неопределенно дернул плечом: зал так зал — какая разница?

Ровно через двадцать минут Костров и вся его команда уже входили в зал. Двадцать минут — это для спецназовца большое время. Много чего можно сделать за это время и много о чем переговорить. Например, о том, для чего они так срочно понадобились начальству. Было понятно, что понадобились, но для какого такого дела? Куда на этот раз их занесет судьба? Чем их обрадует, удивит или озадачит полковник Конюхов из контрразведки? Как оно обычно и водилось, каждый из бойцов высказал свое собственное предположение. Даже поспорили.

Белокобылин и Гадюкин даже побились об заклад, поставив на кон бутылку ямайского рома (Белокобылин) и бутылку французского коньяка (Гадюкин). Белокобылин утверждал, что предстоит срочная командировка за границу, Гадюкин же был уверен, что на этот раз дело ограничится пределами Российской Федерации. Бесстрастным судьей в этом споре был лично Костров.

В гимнастическом зале их уже ждал полковник Конюхов. Но не только: с ним был еще какой-то незнакомый спецназовцам молодой человек. Внешность у незнакомца была по-своему примечательная — то ли кавказец, то ли араб. Разумеется, спецназовцы не стали спрашивать, кто таков этот человек: раз уж полковник Конюхов его с собой привел, значит, так оно и нужно. Значит, он же его и отрекомендует.

— Прежде всего познакомьтесь, — сказал полковник и кивнул в сторону загадочного молодого человека: — Ленур Баев, такой же боец спецназа, как и вы. С одним лишь отличием — он знает язык бамбара.

— Виноват, — удивленно произнес Костров. — Это что же за язык? Кто и где на нем говорит?

— На языке бамбара говорят в Мали, — пояснил полковник Конюхов. — Официальный язык там — французский, но большинство народа общается именно на бамбара.

— Вот как, — сказал Костров. — Значит, бамбара… Африканское государство Мали…

— Так точно, — подтвердил полковник.

Что ж, много становилось понятно. Раз Мали и бамбара, да еще вдобавок незнакомый боец спецназа, владеющий этим неслыханным языком, то дело ясное. Не иначе как придется ехать в Африку, в Мали. Или лететь, или плыть. В общем, без разницы. Главное — Мали, а все прочее приложится само собой.

При слове «Мали» Белокобылин победно улыбнулся, ткнул кулаком в бок Гадюкина и выразительно щелкнул пальцами по своему горлу. Жест был понятен: мы с тобой спорили, ты проиграл, значит, за тобой долг, бутылка французского коньяка. На это Гадюкин сделал характерный жест, означавший, что ничего еще неясно и Белокобылин слишком рано празднует победу.

Полковник Конюхов заметил эту таинственную жестикуляцию и, кажется, понял ее правильно. Он скупо усмехнулся и сказал:

— Да, Мали… Туда вам и предстоит отправиться.

При этих словах Белокобылин уже со всей откровенностью ткнул Гадюкина в бок. Остальные бойцы зашевелились и зашушукались, так что Кострову пришлось оглянуться на них и сделать свирепое лицо.

— Кто-нибудь из вас знает, в каких отношениях находятся это государство и Российская Федерация? — спросил полковник Конюхов.

— В самых общих чертах, — сказал Костров.

— У России и Мали — крепкие отношения, — сказал полковник. — Мы им помогаем во многих сферах. В военной, экономической, социальной, политической… Несколько лет назад там находились наши солдаты — помогали малийцам усмирить повстанцев и изгнать французов. Французов в Мали теперь нет, а вот повстанцы остались…

Далее полковник Конюхов прочитал шестерым бойцам спецназа ГРУ краткую, но содержательную лекцию о том, что в данный момент творится в африканском государстве Мали. Бойцы в молчании выслушали лекцию.

— Это была вводная часть нашего разговора, — именно такими словами полковник закончил лекцию. — Дальше будет конкретный разговор. То есть я объясню вам, для чего вы отправитесь в Мали и что вам предстоит там делать…

И полковник рассказал — и о том, между кем и с какой целью в Мали ведется необъявленная война, и кто в этой войне побеждает, и какие трудности испытывает официальная малийская власть. Рассказал он, конечно, и о Модибо Тумани: кто он такой, что с ним случилось… Рассказал и о том, как малийские власти пытаются помочь Модибо Тумани, как тянут время, чтобы придумать что-то стоящее…

— Вот ему-то, Модибо Тумани, вы в первую очередь и должны помочь, — сказал полковник. — Сами понимаете, это по большому счету не столько помощь какому-то частному лицу, а помощь всему государству Мали. Это ваша первая задача… Теперь о второй задаче. Есть основания предполагать, что за этого самого Модибо Тумани взялись не столько повстанцы-туареги, но те, кто маячит за их спиной и по чьей указке они действуют. Спрашивается — кто это такие? Наша разведка в Мали предполагает, что это — некие специальные службы…

— А нельзя ли конкретней — что это за службы? Из каких стран? — уточнил Костров.

— А сами вы как думаете? — спросил полковник.

— Должно быть, французы, — предположил Белокобылин. — Их, значит, недавно оттуда изгнали, вот они и обиделись… Захотели отомстить. А то и вовсе вернуться. Вот и строят всякие пакости. Прощупывают таким образом почву…

— Точно так же думает и наша разведка в Мали, — сказал полковник Конюхов. — Кстати, и я сам склоняюсь к такому же мнению, что это французы… Ваша вторая задача — разобраться с этим змеиным клубком. Размотать его и тем самым помочь государству Мали. Задача понятна?

— В общих чертах, — сказал Костров.

— Да, в общих чертах, — повторил полковник Конюхов. — Кое-какие конкретные детали вы добудете, когда доберетесь до места. В город Бамако — это столица Мали. Там вы встретитесь с Алексом — он резидент нашей разведки. Алекс вас будет ждать. Кстати, именно он и предложил выслать на место группу спецназа ГРУ. Говорит, кто же еще, если не спецназ ГРУ.

— Правильно говорит, — усмехнулся Костров. — Кто же еще, как не мы… В общем, задача понятна. Как мы доберемся до Бамако?

— На самолете, — сказал Конюхов. — Но не напрямую, а окольными путями. То есть с пересадками. Иначе не получится.

— И когда вылетать? — уточнил Гадюкин.

— Чем быстрее, тем лучше, — сказал Конюхов. — Время не ждет, сами понимаете. Еще день-два, и те, в чьих руках находится Модибо Тумани, поймут, что против них ведется игра. И что тогда? Ничего хорошего — во всяком случае, для Модибо Тумани. Да и вообще, не мешало бы хорошенько щелкнуть по носу этих французов — или кто уж там затеял это безобразие.

— Надо — так щелкнем, — сказал Белокобылин. — А, Гадюкин? Щелкнем? Потому как должны…

— А куда деваться? — вздохнул Гадюкин. — Долг — это дело такое…

Он прекрасно понял, на что намекал Белокобылин. То есть он понял, что проспорил бутылку французского коньяка. Потому что лететь предстояло на другой конец света, в Африку…

— А все-таки интересное совпадение, — заметил Ивушкин. — И коньяк — французский, и бодаться нам также предстоит с французами.

— Это вы о чем? — спросил полковник Конюхов.

— Так, о своем… — ответил Костров.

— Тогда вот что, — сказал Конюхов и кивнул в сторону таинственного незнакомца — Ленура Баева, знавшего не менее таинственный язык бамбара. — Он полетит с вами. Без него вы будете все равно как глухие, так что прошу любить и жаловать. Знакомьтесь, короче говоря, принимайте его в свою команду.

— Познакомимся и примем, — пообещал Костров.

— Ну а знаток французского языка у вас имеется, не так ли? — уточнил полковник.

— Имеется, — сказал Костров.

— А вот мы сейчас это проверим! — сказал полковник. — Я, знаете ли, долгое время работал в тех краях, где преимущественно изъясняются по-французски. Так что пришлось научиться этому языку…

И полковник заговорил по-французски. Он, безусловно, обращался к Ивушкину — а к кому же еще? Никто больше французского языка не знал. Ивушкин ответил полковнику и сам у него что-то спросил. Полковник тоже ответил. Они обменялись несколькими фразами, после чего полковник сказал:

— Что ж, все в порядке. И знаток французского у вас в команде имеется, и знаток языка бамбара тоже. С этой стороны я за вас абсолютно спокоен.

— А пускай он что-нибудь скажет по-бамбарски! — неожиданно предложил Белокобылин. — Хочется послушать, как звучит этот язык.

Ленур Баев усмехнулся и заговорил на языке, которого спецназовцы, при всем их опыте, не слышали еще никогда. Странный это был язык, необычный — впрочем, как и все незнакомые языки.

— Что за язык! Не язык, а какой-то барабанный бой… Ты-то сам хоть понял, что сказал? — недоверчиво спросил Семен Тагильцев.

— Понял, — ответил Ленур Баев.

— А тогда переведи!

— Мали — прекрасная страна, там живут хорошие люди, там же течет река Нигер, в которой много рыбы и крокодилов, — перевел Ленур Баев.

— Ты глянь! — поразился Тагильцев. — Еще и крокодилы!

— Ну, насчет крокодилов — это я присочинил, — признался Ленур Баев. — Может, они там и не водятся. А может, и водятся… Приедем — увидим.

— Все, вопросов у нас больше нет! — сказал Костров и встал. — Когда и откуда вылетаем?

— Через час и пятнадцать минут, — взглянув на часы, ответил полковник Конюхов. — Вылетаем с военного аэродрома. Он тут неподалеку…

Для спецназовца собраться на боевое задание — нет задачи проще. Тем более если все, что нужно, — под рукой, а так оно и было. База, на которой сейчас находились спецназовцы, была не просто базой, это была специальная база. Здесь имелось все, что нужно для выполнения задания — на каком бы краю земли ни находилось то самое место, куда предстояло лететь, плыть или ехать. Оружие, специальное снаряжение, экипировка, продукты питания…

Поэтому собираться было просто. Чуть сложнее — прощаться с близкими. Конечно, никого из близких на базе не было, да и быть не могло. Но — до них можно было дозвониться, что семеро бойцов спецназа ГРУ и сделали. Кто были эти близкие, что бойцы спецназа им говорили — это было их дело и дело тех, с кем они прощались. И больше ничье. Поэтому — не будем заострять на таком моменте внимание.

Спустя двадцать минут все семеро спецназовцев были готовы к вылету. В Африку. В незнакомое им доселе государство Мали, где говорят по-французски, а больше — по-бамбарски.

При всей своей прямолинейности, строптивости и склонности к самолюбованию Амулу тем не менее был человеком деятельным. Буквально за два дня он сделал все то, о чем его просили Андрэ и Гастон. Точнее сказать, не просили, а требовали, поскольку Амулу находился в их руках. Как они нашли к Амулу подход — при всей его строптивости и при всем его самолюбии?

Скажем так: они как раз и использовали эти качества Амулу в своих целях. Вначале они долго изучали Амулу и присматривались к нему — стоит ли вообще иметь с ним дело. И в конце концов пришли к выводу, что стоит. Встретившись с Амулу, они дали ему понять, что его тесное сотрудничество с французской разведкой прежде всего принесет пользу ему самому. Сами туареги, как бы они ни старались, не смогут добиться в обозримом будущем своей главной цели — образования своего государства в северной части Мали. А вот с помощью Франции вполне могут. У Франции свои интересы на малийской земле. И потому прямая выгода — сотрудничать Амулу с французской разведкой. Если такое сотрудничество устроит Андре и Гастона, а в их лице, разумеется, всю Францию, то перед Амулу в этом случае открываются просто-таки головокружительные перспективы. Не исключено даже, что он встанет во главе новообразованного государства.

Конечно, Андрэ и Гастон лгали. Уж они-то прекрасно понимали, что ничего из обещанного они выполнить не смогут — даже если бы искренне того и хотели. В первую очередь из-за России, которая в последнее время весьма конкретно и основательно обозначила свои интересы на многострадальной малийской земле.

Да и потом: не было у Гастона и Андрэ таких полномочий — обустраивать государства и назначать президентов. Андрэ и Гастон были разведчиками, то есть специалистами узкого профиля. Их основной задачей было выполнить поручение вышестоящего начальства — поднять в Мали изрядную смуту. А для этого им нужны были помощники — такие как Амулу.

По сути, Амулу был для них своего рода одноразовым орудием. Куклой-марионеткой, можно сказать и так. Ни Гастона, ни Андрэ ничуть не интересовало, что станется с Амулу после того, как он сыграет ту роль, которую ему определили. Выживет — значит, выживет, а погибнет — то и ладно. Гораздо важнее было то, что Амулу согласился на их посулы. Самолюбие и безрассудство — самые надежные крючья, на которые можно подцепить человека. И если приладить на них лакомую наживку…

В общем, все понятно и без дальнейших комментариев. Вот так Амулу и стал деятельным пособником коварных личностей — Андрэ и Гастона. Испытывая при этом чувство истинного вдохновения и удовольствия. И, вероятно, мечтая о тех скорых временах, когда он вознесется на самую вершину…

Буквально-таки в рекордные сроки Амулу удалось объединить разрозненные повстанческие отряды в некое подобие единой грозной силы. Командиры этих отрядов согласились на уговоры Амулу — в первую очередь потому, что он обещал им легкую победу. Повстанцы любили легкие победы — да и кто их не любит? К тому же речь шла о засаде. О грандиозной, всесокрушающей засаде, в результате которой можно было уничтожить превеликое множество врагов. Больше всего повстанцы-туареги уважали именно засады. Можно сказать, они были их самым эффективным оружием.

Ну так вот: все было готово к засаде, капканы расставлены, и оставалось лишь дождаться того момента, когда легковерный враг опрометчиво в эти капканы угодит. И тут-то у Амулу возникли сомнения. Ему вдруг начало казаться, что здесь что-то не так, что-то неправильно, чего-то не учел ни он сам, ни его покровители — Андрэ и Гастон. Какое-то смутное предчувствие вкралось в душу Амулу.

Амулу был человеком действия, и он не любил предчувствий. В тех редких случаях, когда они у него возникали, он стремился от них избавиться всевозможными действиями — других способов он не знал. Вот и сейчас ему захотелось сделать что-то такое, чтобы подавить смутное предчувствие беды. Но — что именно? Поговорить с Андрэ и Гастоном? О чем? Предчувствие — это такая штука, которую разговорами изгнать сложно. Тем более — разговорами с чужими людьми, каковыми Амулу обоснованно считал Андрэ и Гастона. Открывать душу перед чужими людьми — дело опасное…

И он решил встретиться с Модибо Тумани. Причем на этот раз не через посредника, а лично. Та предполагаемая опасность, которая вселилась в душу Амулу, могла исходить только от Модибо Тумани. Не верил Амулу Модибо Тумани — хотя, сдается, этот жандарм был всецело в его руках. А может, и не всецело? Может, Модибо Тумани исхитряется вести против него какую-то свою игру — хитрую, тонкую, коварную?.. Может, это не Модибо всецело в руках Амулу, а наоборот — Модибо Тумани держит в руках Амулу, да так тонко и незаметно, что Амулу ничего не видит и не понимает, и лишь смутные предчувствия беды волнуют его душу?

Да, он должен увидеться с Модибо Тумани — сегодня же, как только наступит ночь. Он явится к нему прямо в помещение жандармерии, предстанет перед ним во всем своем грозном величии победителя и непременно узнает, что задумал против него Модибо Тумани. Узнает, после чего спокойно удалится. Он ничуть не опасается того, что Модибо Тумани может его задержать, не позволить ему уйти или — убить. Ничего этого не будет, потому что в руках Амулу — самое дорогое, что есть у Модибо Тумани, — его семья. Жена и трое детей.

И тут в голову Амулу пришла блестящая, как ему самому показалось, идея. Это была идея о том, как можно еще больнее ударить Модибо Тумани, лишить его воли к сопротивлению и придумыванию всяческих коварств — если таковые он и впрямь замышляет против Амулу.

Амулу тотчас же отправился в одно потаенное место. Это местечко было неподалеку, и там сейчас находились жена и дети Модибо Тумани. Это было хитрое местечко, и никто не смог бы так вот запросто догадаться, где оно находится. Амулу был мастер устраивать такие местечки, это умение передалось ему от дедов-прадедов. Всякий туарег обладает таким умением — устраивать тайники. Казалось бы — они на глазах, на открытом месте, а попробуй их отыскать! В такие тайники туареги испокон веков прятали все, что было им нужно для выживания в пустыне: еду, воду, оружие, прятались сами, когда возникала нужда укрыться от врагов…

…Появление Амулу Юлали — жена Модибо Тумани — встретила испуганным взглядом. Дети тоже испугались — они прижались к матери, а самая младшая, Лара, заплакала. Амулу не сказал ни слова, сейчас в его планы не входили разговоры ни с Юлали, ни с детьми. Он огляделся по сторонам, затем посмотрел на Юлали, а потом на детей. Плачущая Лара держала в руках игрушку — сшитую из тряпья обезьянку. Должно быть, эту игрушку она прихватила с собой, когда все семейство уводили из дома в Томбукту. Амулу подошел к Ларе и, по-прежнему ничего не говоря, выдернул у нее из рук тряпичную обезьянку. И так же молча вышел.

С этой-то обезьянкой он и явился на встречу с Модибо Тумани, в этом-то и заключался его замысел. До поры до времени он припрятал обезьянку за пазухой, а сам предстал перед Модибо Тумани. Тонкая усмешка змеилась на его губах.

Модибо Тумани выглядел плохо — он был осунувшийся, усталый, на лице у него залегли две глубокие складки, двигался он грузно. Словом, это был совсем не тот Модибо Тумани, которого Амулу знал раньше. И это Амулу говорило о многом, это было для него радостным знаком. Если враг так выглядит — значит, у врага отсутствуют решимость и желание сопротивляться, а уж тем более придумывать какие-то каверзы.

Что ж, и хорошо. Теперь нужно нанести еще один удар врагу, решительный и беспощадный. И посмотреть, как врага скрутит от боли. Это хорошее зрелище — видеть, как враг корчится от боли. Тем более если этот враг — Модибо Тумани, который, как-никак, однажды перехитрил Амулу, взял его в плен, обезоружил его отряд и изгнал их из Тауденни. И теперь Амулу отомстит Модибо Тумани сполна.

Впрочем, нет, не сполна, потому что окончательная месть впереди. Окончательная месть — это когда он, Амулу, убьет Модибо Тумани. Убьет собственными руками. Но это будет потом, через два или три дня, когда закончится главная игра. То есть когда присланные в Тауденни правительственные войска угодят в расставленный для них капкан. А пока…

— Что тебе нужно? — спросил Модибо Тумани, тяжело поднимаясь навстречу. — Зачем ты пришел?

В ответ Амулу полез за пазуху и вытащил оттуда тряпичную обезьянку. Он рассчитывал, что Модибо Тумани узнает игрушку — и он ее узнал. Ничего не говоря, Амулу сунул обезьянку в руки Модибо Тумани, несколько секунд постоял, повернулся и направился к выходу.

— Что с ними? — спросил Модибо Тумани вслед. — Где они?

Но и на эти вопросы Амулу не ответил. Он заранее знал, что Модибо Тумани их задаст, и не намеревался отвечать. Пускай его враг сам ищет ответы на свои вопросы. Но он не найдет ответов, равно как и не поймет, для чего к нему приходил Амулу и зачем он сунул ему в руки тряпичную обезьянку. Он не поймет и, таким образом, окончательно падет духом, окажется сломленным и уничтоженным. И это будет победой Амулу. Все, что Амулу останется, — это застрелить Модибо Тумани, выбрав удобный момент.

Услышав вопросы, Амулу на какой-то миг задержался, но не обернулся и не посмотрел на Модибо Тумани. Затем он вышел, беспрепятственно прошел через весь городок и вскоре оказался за его пределами. Ночь была глухая, непроницаемо-темная, и никто его не заметил.

А Модибо Тумани остался. Долгое время он бездумно стоял, держа в руках тряпичную обезьянку. Что он думал и чувствовал — никто, кроме него самого, этого не знал. Впрочем, он этого не знал и сам. Никаких особенных мыслей и чувств у него не было — за исключением одного-единственного чувства. Сам того не желая и сам не понимая, как это случилось, но он ощущал в себе неожиданный прилив сил и решимости. Именно так — сил и решимости, а не угнетенность, как на то надеялся Амулу. И непонятно было, почему все так случилось. Может быть, именно тряпичная обезьянка вселила в него такие чувства. Да, наверно, так и было — тряпичная обезьянка, любимая игрушка его младшей дочери. И сейчас, держа игрушку в руках, он вдруг отчетливо и ясно осознал, что нельзя ему падать духом, нельзя терять надежду и веру. Наоборот — надо бороться. И он был готов бороться. Он, конечно, еще не знал, как именно, каким оружием ему придется сражаться, но он знал, что придумает такое оружие… Или, может, кто-то посторонний придет ему на помощь и даст ему в руки такое оружие. Ничего этого он не знал, но сейчас чувствовал себя победителем в этой борьбе. Он был убежден, что победит. И вернет тряпичную обезьянку своей младшей дочери. Вернет — и это будет последним, завершающим жестом его победы.

А из этого следовало, что Амулу проиграл. Он рассчитывал на победу и уже торжествовал свою победу, восхищался своим коварством, а на самом деле все было как раз таки наоборот. Но Амулу этого еще не знал. Он не знал, что тряпичная обезьянка, отнятая им у младшей дочери Модибо Тумани, — это и есть то самое оружие, которое его победило. Уже победило, несмотря на то что борьба была еще не окончена. Он этого не знал, потому что этого не понимал.

До Бамако команда Кострова добралась с двумя пересадками. Вначале — с того самого места, где находилась горная спецназовская база, долетели на военном самолете до Москвы, оттуда — до базы в Ливии, а уже из Ливии — в Мали. Если точнее, то в малийскую столицу Бамако. Учитывая всевозможные реалии, можно было сказать, что долетели с комфортом.

В Бамако российских спецназовцев встречали. Главным встречающим был Адама Моро, с ним — еще два каких-то человека, по виду представители спецслужб, скорее всего, местной контрразведки. Оба они были одеты в цивильную одежду, равно как и сам Адама Моро.

О том, что в Бамако прилетит группа российского спецназа, Адаме Моро сообщил резидент российской разведки Алекс. Это именно ему пришла в голову идея прибегнуть к помощи спецназа ГРУ в столь запутанной и щекотливой ситуации. Адама Моро знал про эту идею, он же сообщил о прибытии российских спецназовцев малийской контрразведке.

Разумеется, о прибытии группы Кострова знали лишь немногие, потому что прибытие было секретным. Никто, за исключением нескольких избранных лиц, не должен был знать о том, что в Мали прибыли бойцы спецназа ГРУ. На этом настоял Костров перед отлетом, да, в общем, и без того все было понятно. Секретность и внезапность — это тоже оружие, и зачастую оно бывает гораздо действенней, чем автоматы, пистолеты и всяческие спецназовские хитрости. Потому-то Костров и его команда и прибыли в Бамако под видом технических консультантов консервного завода, который при содействии России строился в окрестностях малийской столицы. Почему именно такое прикрытие выбрал Костров с товарищами? Потому что точно под таким же прикрытием работал в Мали и сам Алекс — он также числился техническим консультантом строящегося консервного завода.

— Вот, мы прибыли, — доложил Костров. — Нас — семь человек. Отведите нас в какое-нибудь здание. Не торчать же нам у всех на виду.

Просьба была закономерной. Предстоял важный разговор, спецназовцам нужно было во всех подробностях вникнуть в ситуацию. А если быть на виду — то не исключено присутствие лишних ушей и глаз. А когда где-то поблизости предполагаются лишние глаза и уши, то какие уж тут секреты?

Помещение, в которое привели спецназовцев, очень было похоже на склад. Вдоль стен стояли металлические полки, на них штабелями и врассыпную валялись какие-то железки и свертки, да и запах в помещении был такой, какой обычно и бывает на складах. Но ни Кострова, ни его бойцов это нимало не заботило. Склад так склад, какая разница? Да и удобнее на складе, потому что Костров и его команда — как-никак технические консультанты. Где же еще общаться техническим консультантам, как не на складе? Склад — это, можно сказать, их стихия. Хоть в Африке, хоть в любом другом конце света.

Отрекомендовались. Адама Моро назвался тем, кем он и на самом деле был, а двое вояк представились сотрудниками малийской разведки. Так что наметанный глаз не подвел бойцов спецназа ГРУ. Все сходилось.

— Что ж, и хорошо, если так, — сказал Костров, а Ивушкин перевел его слова. — А теперь рассказывайте о вашей беде во всех подробностях. Кое-что мы, конечно, знаем, но лишь в общих чертах. А нам надо знать все подробности вплоть до последних мелочей.

Рассказывал Адама Моро. Он говорил по-французски, Ивушкин переводил его слова. Рассказ Адамы Моро бойцы выслушали в молчании. Вопросы должны были следовать потом, и они последовали.

— И все-таки, как по-вашему, за какое такое больное место зацепили этого вашего Модибо Тумани? — спросил Костров. — А ведь зацепили — это, можно сказать, бесспорный факт. Уж слишком бодро он дудит в ту дуду, в которую ему, судя по всему, велено дудеть.

Выражения «дудеть в дуду» малийцы не поняли, и Ивушкину пришлось потратить немало времени, чтобы объяснить его суть. Поняв, малийцы заулыбались — выражение им понравилось.

— Этого мы не знаем, — сказал Адама Моро. — Понятно, что напрямую мы у Модибо Тумани ничего не спрашивали. Да он и не сказал бы… Вам объяснить, почему бы он не сказал?

— Не надо, — проговорил Костров. — В общем, и без того ясно… Ну а что же ваша разведка? — Костров в упор взглянул на двух малийских разведчиков. — Вы-то пытались выяснить, в чем дело?

— Пытались, — сказал один из разведчиков. — Но… Туареги — народ скрытный. Да и времени у нас было мало.

— Угу… — сказал Костров и задумался.

Пока он думал, в разговор вступил Арсений Белокобылин и задал вопрос, который, собственно, кто-то из спецназовцев обязан был задать:

— А может, этот ваш Модибо Тумани — провокатор? Поманили его пряником — он и перекрасился. Может такое быть?

Опять же — выражения «поманить сладким пряником» и «перекрасился» остались для малийцев непонятными, и Ивушкину вновь пришлось углубляться в дебри российской филологии и народных российских преданий, чтобы объяснить их смысл. Отчего-то малийцам особенно понравилось выражение про пряник, от него они пришли буквально-таки в восторг. Правда, заменив при этом пряник на сладкий финик.

— Никакие бы сладкие финики Модибо Тумани не принял бы! — горячо заверил Адама Моро. — Не такой он человек. Точно вам говорю! Да и не поверили бы ему туареги, если бы он и запросил у них сладкий финик. Потому что так не бывает. Только недавно он победил большой отряд туарегов, изгнал их из города, отнял у них оружие, а самого Амулу взял в плен — и вдруг он у них же просит сладкий финик. Вы бы этому поверили?

— Пожалуй, что не поверил бы, — вынужден был согласиться Белокобылин.

— Вот и туареги не поверили бы, — сказал Адама Моро.

— Что ж, логично… — согласился Костров. — Так вы думаете, это все же туареги?

— Никаких других вооруженных людей в тех местах нет, — сказал один из разведчиков. — Только повстанцы и наши жандармы.

— Но почему бы этим самым повстанцам просто не убить Модибо Тумани? — спросил Иса Давлетшин. — Все было бы понятно и логично…

— Им не нужна смерть Модибо Тумани как таковая, — сказал Адама Моро. — Что толку от одной смерти? Им нужно много смертей…

— Ну да, — сказал Костров. — Для того они и хотят заманить в те места солдат и жандармов. И надежнее всего это сделать, если об этом попросил неподкупный Модибо Тумани… Авось вы здесь, в Бамако, и поверите в его слова…

— Пожалуй, все так и есть, — согласился Адама Моро. — Если, конечно, мы не ошибаемся…

— Для того мы сюда и прибыли, чтобы все выяснить, — сказал Костров.

— Вы отправитесь в Тауденни? — спросил Адама Моро.

— Поглядим… — уклончиво ответил Костров. — Прежде нам хотелось бы поговорить с Алексом…

— Ну так говорите! — раздался из самого темного угла голос, причем говорили по-русски.

Это было настолько неожиданно, что все, кто находился на складе, вздрогнули. Даже спецназовцы, которых, казалось бы, ничем невозможно удивить или напугать.

Вслед за словами из темного угла вышел белокожий мужчина. Он остановился посреди склада, улыбнулся и сказал опять же по-русски:

— Я и есть Алекс. Кажется, кто-то хотел со мной поговорить…

— Это Алекс? — взглянув на Адаму Моро, уточнил Костров.

Адама Моро ошарашенно закивал — он, похоже, и сам не ожидал такого трюка от Алекса.

— Значит, ты и есть тот самый Алекс, — ухмыльнулся Костров.

— Тот самый и есть, — ответил Алекс. — А это, стало быть, вы?

— Не стану отрицать — мы, — сказал Костров. — В полном составе. Семь человек. Тебя не смущает такое количество?

— Ничуть. Мне кажется, в вашем деле главное не количество, а качество.

— Так и есть, — подтвердил Костров.

— Ну ты, разведка, и даешь! — в разговор вмешался Белокобылин. — Мы и подумать не могли, что ты — вот так-то… А надо было бы подумать. Мало ли кто мог таиться в темном углу… Что, больше там никого нет?

— Нет, — ответил Алекс.

— Что ж… Один — ноль в твою пользу, — сказал Белокобылин. — Но только ты слишком не радуйся! Мы обязательно отыграемся и даже выйдем вперед в счете! Вот увидишь!

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — с улыбкой произнес Алекс.

— Да, но все же — для чего ты там таился, в темном углу? — спросил Гадюкин.

— Есть дела, за которыми полезно понаблюдать со стороны, — сказал Алекс. — Из такого наблюдения проистекают любопытные выводы…

— Ну и какие же выводы ты сделал? — спросил Костров.

— Подходящие, — ответил Алекс и вновь улыбнулся. Но тут же стал серьезным: — Спрашивайте, что хотели. На что смогу — отвечу.

— Вопрос будет такой, — после некоторого молчания произнес Костров. — Ладно туареги… Обиделись, можно сказать, на то, что Модибо Тумани уделал их, как малых детей. И захотели ему отомстить. Понятное дело… Но вот что нас беспокоит… Вот что не укладывается в логику наших рассуждений… Уж слишком вычурная эта месть! Слишком она громоздкая, что ли… Слишком уж она с непредсказуемыми последствиями. Не месть, а целый спектакль. А у спектакля должен быть режиссер.

— Правильно рассуждаете, — сказал Алекс. — Режиссер. Точнее сказать, режиссеры. Ну и кто они? Как вы считаете?

— Ищите того, кому это выгодно — такова у нас поговорка на этот счет, — сказал Костров. — Тут, собственно, искать никого не нужно. За всей этой мутной историей явственно торчат уши французов. Ведь кого совсем недавно поперли из Мали? Французов. Кого лишили сладких малийских плюшек? Их же. От сладких плюшек отказаться не так-то и просто… Так что все здесь более-менее понятно. Шерше ля… Саша, как будет по-французски звучать фраза «ищите французов»? — обратился Костров к Ивушкину.

Ивушкин с улыбкой перевел.

— Во-во! — поднял палец Костров. — Вот тебе, разведка, ответ на твой вопрос. Ты думаешь так же, не правда ли?

— Ищите французов… — в задумчивости повторил Алекс. — Да, наверно, так все и есть. Тем более что наша разведка в Мали косвенно это подтверждает. В последнее время месье просто-таки чрезмерно усилили деятельность в Мали во всех направлениях и смыслах. Одно из таких направлений — провокации. Иначе говоря, всяческие подлости.

— Мне кажется, на подлостях далеко не уедешь, — заметил один из спецназовцев, Семен Тагильцев. — Подлость — она и есть подлость. У подлости короткие ноги, как говорят в наших сибирских краях.

— Ну не скажи, — не согласился Алекс. — Даже на своих коротких ногах подлость может преуспеть. Поднять на дыбы всю страну… Представь, что может начаться в Мали, если где-то в пустыне ее войска потерпят разгромное поражение. Смута — и это еще легко сказано.

— Может, оно и так, — сказал Костров. — Вот только одно мне непонятно. Что же, туареги и французы — до такой степени друзья, что готовы совместно устраивать подлости?

— Никакие они не друзья, — сказал Алекс. — Скорее наоборот. Когда французы хозяйничали в здешних местах, то туареги досаждали и им — точно так же, как они сейчас досаждают малийским властям. Туареги — народ независимый… Точнее говоря, у них свое собственное представление о независимости. Для них что французы, что малийская власть — все едино.

— А тогда я не совсем понимаю… — Костров потер ладонью лоб.

— Да тут по большому счету и понимать нечего, — сказал Алекс. — Ради каких-то сиюминутных интересов сроднишься хоть с чертом…

— Это да, — согласился Костров. — Ладно, будем считать, что теоретическая часть нашей встречи прошла плодотворно. Самая пора приступить к практической части.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Алекс.

— Вопрос правильный, но преждевременный, — усмехнулся Костров. — Ты должен был спросить, что мы намерены предпринять. И уже потом предлагать помощь.

— Это от моей неопытности, — улыбнулся Алекс. — Не так часто мне приходилось иметь дело с вашим братом. Буду исправляться по ходу действия. Итак, что вы намерены предпринять?

Весь этот разговор велся на русском языке. Адама Моро и два чина из малийской контрразведки молчали и терпеливо ждали, когда вновь заговорят на французском языке. Это означало бы, что прибывшие из России люди просят у них помощи.

— Что мы намерены предпринять? — переспросил Костров. — Мы намерены начать с главного. А главное здесь — помочь попавшему в беду… Как его звать — никак не запомню?

— Модибо Тумани, — подсказал Алекс.

— Да, Модибо Тумани… Вот ему-то и надо в первую очередь помочь. Что скажете? — вопрос был адресован всем остальным спецназовцам. — Я правильно рассуждаю?.. Видишь ли, — эти слова уже предназначались Алексу, — у нас такое правило. Все предстоящие дела мы обсуждаем сообща. Вырабатываем общее решение. Общее решение — самое правильное решение. Словом, это что-то вроде спецназовской демократии.

— Хорошее правило, — одобрил Алекс. — Я не помешаю вашему обсуждению?

— Наоборот, — сказал Костров. — Мы приглашаем тебя принять в нем участие. Дополнительная умная голова — великое дело!

— Весьма признателен за доверие, — церемонно поклонился Алекс.

— У вас в разведке все такие вежливые? — прищурившись, иронично спросил Костров.

— Нет, только я один, — сказал Алекс. — Должность, знаешь ли, обязывает. Остальные — отъявленные грубияны. Народ простой, бесхитростный, можно сказать, от сохи и токарного станка.

— Что ж, это радует, — сказал Костров. — В нашем деле чрезмерная вежливость и интеллигентность лишь во вред… Ивушкин, я правильно говорю? Кстати, позывной Ивушкина — Интеллигент.

— То есть и в вашем ведомстве также имеются отдельные недостатки? — с улыбкой уточнил Алекс.

— Увы! — Костров развел руками.

Костров не зря затеял такой, казалось бы, отвлеченный разговор. Нет, это был разговор со смыслом. Нужно было сбросить лишнее напряжение и некоторую скованность, которые — Костров это чувствовал — присутствовали сейчас у его бойцов, да и у Алекса, пожалуй, тоже. А как это лучше всего сделать? Самый лучший способ — отвлеченный шуточный разговор.

— Итак, братва, я жду от вас предложений, — Костров обвел взглядом свое немногочисленное воинство. — Что скажете?

— Скажем то же, что сказал и ты, — ответил за всех Арсений Белокобылин. — Раскачиваться особо некогда, а потому надо начинать с главного.

— А главное, — добавил Егор Гадюкин, — это помочь Модибо Тумани. Как ты, командир, и говорил. Вот только мы пока понятия не имеем, в какую беду угодил этот парень. Не знаем мы этого…

— Значит, для начала нам нужно это узнать, — сказал Иса Давлетшин. — Потому что как можно помочь человеку, если не знаешь, чем ему можно помочь? По моему мнению, нам нужно отталкиваться именно от этого. Ну а дальше будет видно, что к чему.

— У кого еще будут предложения и мнения? — спросил Костров.

Бойцы молчали: похоже, ни у кого других предложений не было.

— А что скажешь ты, разведка? — спросил Костров.

— Ничего не скажу, — ответил Алекс. — Я считаю так же, как и все вы.

— Обоснуй, — сказал Костров.

— Тут, по-моему, все просто, — помолчав, произнес Алекс. — В той хитрости, которую замыслили хоть туареги, хоть французы, хоть и те и другие сообща, — в данном случае это неважно — главную роль играет именно Модибо Тумани. Ведь именно через него и поддерживается связь с Адамой Моро и в целом с малийскими властями. Именно Модибо Тумани убеждает власти прислать в Тауденни солдат и жандармов. Модибо Тумани, если так можно выразиться, главное звено в цепи. И если это звено выдернуть, то разрушится и вся цепь. Вот и все обоснование.

— Правильно мыслишь, разведка, — сказал Костров. — Вот и будем дергать за это звено. Другой вопрос — как именно дергать…

— И как же? — спросил Алекс.

— Думаю, для этого нам нужно будет пробраться в те места, где и закрутилась вся эта кутерьма, — сказал Костров. — Как называется тот городок?

— Тауденни, — подсказал Алекс.

— Вот туда-то нам и нужно попасть. Причем в ускоренном темпе. Как это лучше сделать?

— Думаю, об этом нужно спросить наших малийских друзей, — сказал Алекс. — Сейчас я спрошу…

— Э, нет, мы сами, — сказал Костров. — Попрактикуемся в общении с местным населением. Ленур, твой выход.

— Понял, — сказал Ленур Баев.

И он заговорил на языке бамбара. Это было полной неожиданностью для всех — и для Адамы Моро, и для двух контрразведчиков, и для Алекса. Кажется, никто из них и предположить не мог, что кто-то из спецназовцев умеет говорить на столь редком и трудном наречии. Первым пришел в себя Адама Моро.

— Похвально, — сказал он, — что вы знаете наш язык. Французы пренебрегали нашим языком и всех заставляли говорить по-французски…

— Что он сказал? — спросил Костров.

Баев перевел.

— Ну, мы не французы, — улыбнулся Костров. — А вообще — как на ваш взгляд? Правильно наш боец изъясняется на вашем языке? Можно его понять?

— Правильно, — сказал Адама Моро. — Почти чисто. Я никогда еще не слышал, чтобы чужестранец так хорошо говорил на бамбара. Нет, одного все-таки я знаю. Вот он, — Адама Моро указал на Алекса.

— Вот и славно, — сказал Костров. — Думаю, нам это умение пригодится… Итак, — Костров глянул на Алекса. — Нам нужно в кратчайший срок попасть в Тауденни. Что нам для этого нужно? Во-первых, какой-нибудь быстроходный транспорт. Во-вторых — одежда.

Алекс перевел эти слова Адаме Моро и двум его спутникам: говорил он на языке бамбара.

— Адама Моро сказал, что готов предоставить в ваше распоряжение два джипа-вездехода, — перевел Алекс.

— Вездехода? — уточнил Костров.

— Дорога из Бамако в Тауденни — это не московские проспекты, — пояснил Алекс. — Это немножко проще… А где проще, там и хуже.

— Понятно, — сказал Костров. — Значит, два вездехода…

— Да, — сказал Алекс. — Еще наш друг Адама спрашивает, какая вам нужна одежда.

— Такая, в какой обычно ходят здешние жители, — сказал Костров.

— Это кто как, — сказал Алекс. — Чернокожие ходят в одном, туареги — в другом… А больше здесь никого и не бывает. Впрочем, иногда в здешние края забредают чужестранцы вроде вас — ну, так у них свои собственные костюмы. Иногда военные, только без знаков различия, иногда чужестранцы одеты в европейские одежды… А вообще, многие ходят в полувоенной одежде. Бедность, ничего не поделаешь. Что раздобыли, в том и ходят.

— Да… — поразмыслив, произнес Костров. — Тут надо подумать. Одежда — это, знаешь ли… Нам очень важно не выделяться из толпы. Не привлекать до поры до времени внимания.

— Как говорит народная малийская поговорка — встречают по одежке, — вставил Арсений Белокобылин. — Что, разве у них нет такой поговорки? Должна быть…

— А вот я сейчас спрошу, — улыбнулся Алекс и заговорил с малийцами на бамбара.

Адама Моро ему что-то ответил.

— И впрямь — есть у них такая поговорка, — сказал Алекс. — Правда, звучит она несколько иначе…

— Это неважно, как она звучит, — сказал Белокобылин. — Главное — она есть. И это правильно. Умная поговорка должна быть у всякого народа.

— Одежда, которую носят чернокожие ребята, нам вряд ли подойдет, — сказал Костров. — Равно как и полувоенная униформа. Думаю, лучше всего нам облачиться в одежду туарегов. Пускай наши друзья раздобудут для нас семь комплектов такой одежды… Ну что ты крутишь головой, разведка? В чем сомневаешься?

— Не слишком-то вы будете похожи на туарегов даже в их одежде, — сказал Алекс. — Туарега видно по походке и жестикуляции и еще по многим нюансам, которые скопировать невозможно. Это у них врожденное.

— Думаю, издалека нас можно будет принять за туарегов, — сказал Костров. — Вот — мы даже бриться перестали. Чтобы все было как полагается… В общем, издалека мы самые настоящие туареги.

— Так то издалека…

— Ну, вблизи мы как-нибудь выкрутимся, — сказал Костров. — К тому же мы намерены в основном действовать по ночам. А ночью все кошки одинакового цвета…

— Ночью все люди туареги, — добавил Белокобылин. — По крайней мере, те, у кого белая кожа. У белокожих, между прочим, и осанка другая, чем у чернокожих, и походка, и жестикуляция… Знаем мы такое дело!

— Ночью все люди туареги… — задумчиво повторил Алекс. — А давай я спрошу у наших друзей, есть ли у них такая поговорка. Ну или про кошек…

— Думаю, не стоит, — ответил Белокобылин.

И все рассмеялись.

— В общем, так, — подвел итоги Костров. — Значит, два джипа-вездехода. Само собой, без каких-либо опознавательных знаков. То есть никто не должен даже догадываться, что джипы имеют принадлежность хоть к малийской жандармерии, хоть к армии, хоть к разведке. Это первое. И второе — семь комплектов одежды, которую носят туареги. Ну а все остальное при нас. Оружие, рации, всякие хитрые штучки… С наступлением ночи, значит, и двинемся в путь-дорогу.

— Не заблудитесь? — спросил Алекс.

— Даже не надейся, — ответил Костров. — К тому же ты все нам подробно объяснишь… Куда двигаться, с какой скоростью и так далее. Даже сколько ям встретится нам по пути. Надеюсь, здешняя разведка владеет такой информацией?

— В общем и целом — да, — сказал Алекс. — Но, думаю, наш друг Адама Моро все объяснит подробнее. Ему не раз приходилось ездить и в Тауденни, и в обратном направлении.

— Ну, тогда будем считать, что мы успокоились окончательно и бесповоротно, — сказал Костров. — Хотя нет… Еще нам нужно условиться о постоянной связи друг с другом. Мало ли что…

— До наступления темноты еще четыре часа с четвертью, — сказал Алекс. — Успеем решить все организационные вопросы.

— И выспаться тоже, — сказал Костров. — Сон — первейшее дело для спецназовца.

— Как я понимаю, это — спецназовская мудрость, — заметил Алекс.

— Что-то в этом роде…

Выехали с наступлением темноты, как и планировали. Разместились в двух джипах: в одном три человека, в другом — четыре. В принципе, можно было поместиться и в один джип, но две машины в данном случае было лучше, чем одна. А вдруг какая-то из машин по пути сломается? Или, чего доброго, ее обстреляют? Или случится еще что-нибудь, такое же непредвиденное? Тогда весь отряд продолжит путь на уцелевшей машине.

Все семеро спецназовцев были одеты в одежду, которую обычно носят туареги. Все было как положено: широкие штаны, туфли из кожи с загнутыми носами, легкий плащ, лисам (специальная повязка на голове, которую мужчина-туарег не снимает никогда, ни при каких обстоятельствах), лица укутаны специальными платками. Все — синего цвета: это любимый цвет туарегов. И впрямь — издали и в темноте спецназовцев вполне можно было принять за самых настоящих туарегов.

Оба экипажа поддерживали между собой связь с помощью переносных раций. Рации эти работали на специальной волне посредством спутниковой связи — разговор подслушать было невозможно. Микрофоны таились под одеждой, но это не имело значения, потому что это были чуткие микрофоны. Слышимость у раций была превосходная: когда бойцы общались между собой, поневоле возникало ощущение, будто они говорят не друг с другом, а куда-то в пространство или сами с собой.

Точно такая же рация имелась и у Алекса, поэтому он в любой момент мог связаться с отрядом Кострова, а Костров или кто-то другой из спецназовцев — с Алексом. Ни у Адамы Моро, ни у малийских контрразведчиков таких раций не было, но в данный момент это не имело особого значения. В случае чего Алекс всегда мог ввести в курс дела хоть Адаму Моро, хоть контрразведчиков.

Долгое время ехали без приключений. Дорога, ведущая от Бамако на север, где находился неведомый для спецназовцев городок Тауденни, вначале была довольно-таки приличной. Настолько, что Арсений Белокобылин не преминул заметить:

— А говорили, будто здешние дороги — сплошь ямы и выбоины. Спрашивается, зачем было врать?

— А ты погоди, — ответил Егор Гадюкин. — Мы лишь в начале пути. Скоро, думается, доберемся и до выбоин. И до всех прочих приключений. Быть того не может, чтобы обошлось без приключений.

— Это да, — согласился Белокобылин.

Проехали еще примерно сто километров, и дорога начала портиться. Собственно, и дорогой ее можно было назвать лишь условно. Сплошные ямы, выбоины, раздолбанные, к тому же, глубокими колеями и промоинами. Всяких городков, деревушек и прочих проявлений цивилизации становилось все меньше. Откуда-то со стороны севера стал дуть ветер.

— Вот ведь, кажется, пустыня, — заметил неугомонный Арсений Белокобылин. — А ветер отчего-то холодный. Как так получается?

— Надо было тебе хорошо учиться в школе! — ответил Гадюкин. — Изучать науку географию. Тогда бы ты знал, что днем в пустыне невыносимо жарко, а ночью — холодно. Это называется резко выраженный континентальный климат.

— Ты глянь, какой ты умный да грамотный! — парировал Белокобылин.

— Всем внимание! — раздался голос Кострова: он вместе с Ивушкиным и Баевым ехал в первой машине. — Лишние разговоры отставить, баек и анекдотов не травить. Всем вертеть головами на триста шестьдесят градусов! Всем растопырить уши! Все слышать и замечать! Все, отбой связи.

— Особенно мне нравится слово «замечать», — вздохнул Белокобылин. — Это в такой-то темноте? Тут и самого себя потерять можно! А что, Гадюкин, ночи в Африке всегда такие темные? Или в них бывают просветления? У тебя спрашивают, географ!

Но Гадюкину в данный момент было не до отвлеченных разговоров. Он находился за рулем и зорко всматривался во тьму. Фары вездехода были зажжены, но толку от этого было мало. Казалось, они не рассеивали, а лишь сгущали тьму. И к тому же дорога была извилистой, крутые повороты встречались едва ли не на каждом ее метре. А если добавить сюда выбоины и промоины, то тут уж точно было не до научных разговоров в плане географии.

Так проехали еще несколько десятков километров. Огоньки, обозначавшие, что где-то поблизости есть человеческое жилье, исчезли вовсе, кругом была лишь непроглядная тьма.

— Стоп машина! — раздался голос Кострова. — Перекур.

Машины остановились, фары потухли, люди выбрались наружу. Снаружи было тихо, лишь откуда-то со стороны доносилось шуршание и тонкий свист — то издалека, то совсем близко. Этим шуршанием и свистом было наполнено все пространство. Вся окрестная тьма, иначе говоря.

— Шуршание — это, допустим, мне понятно, — сказал Белокобылин. — Думаю, это шуршит песок. Ветер его тревожит, вот он и шуршит. Но свист? Откуда он тут взялся? Кто это свистит? А, Гадюкин? Где ты там? Ответь своему боевому товарищу.

— Это ветер свистит, — ответил Гадюкин. — Кому же еще тут свистеть? Ветер касается песчинок, вот они и свистят. И шуршат, и свистят…

— Не хотел бы я прожить здесь остаток своей героической жизни! — проворчал Белокобылин. — Не нравится мне здесь ничего. Ни климат, ни пейзаж, ни эти свисты…

— Отставить ненужные разговоры! — отозвался из темноты Костров. — Не для того мы сделали привал. Нужно посовещаться. Повторить, так сказать, домашнее задание.

Повторение домашнего задания, а вернее сказать, первоначально намеченных планов было для бойцов делом обыкновенным, поэтому никто возражать не стал.

— Значит, так, — сказал Костров. — Допустим, мы добрались до этого самого Тауденни без всяких дорожных приключений…

— А если с приключениями? — спросил Белокобылин.

— Если с приключениями, то будем действовать как обычно — по обстоятельствам, — сказал Костров. — Или ты, Арсений, этого не знаешь?

— Да знаю я…

— Вот и не задавай ненужных вопросов. Итак, мы — в Тауденни. Вопрос — что нам делать дальше?

— Дальше, опять же, все будет зависеть от обстоятельств, — сказал Ивушкин. — Но там нам нужно будет встретиться с Модибо Тумани. Это в первую очередь. Чтобы узнать, в какую беду он угодил. Будем знать о его беде, сообразим, как его из этой беды выручить.

— Все так и есть, — согласился Костров. — Надо будет встретиться с Модибо Тумани. Где его искать, мы приблизительно знаем. И как он выглядит — тоже знаем. И как его убедить, что мы — это мы, тоже знаем. — Костров помолчал и добавил: — Всем десять минут на всякие дела, и по машинам. Путь неблизкий.

Приключения начались на исходе ночи. Ночь не уступила еще полностью свои права утру, но утро уже явственно намечалось. Дорога вела с юга на север, и справа от дороги горизонт постепенно светлел, он разгорался нежным розовым сиянием, стали уже видны легкие облачка, которые с каждым мгновением становились все прозрачнее и невесомее.

— Красивые здесь восходы, — сказал Ивушкин. — Будто и не земные вовсе…

Сказал он это больше самому себе, чем кому-то другому. Кажется, никто, кроме Ивушкина, не обратил внимания на необычную красоту занимающегося африканского утра. Все бойцы вглядывались в дорогу и в светлеющие пустынные окрестности. Все отчего-то ожидали от наступающего утра неожиданных сюрпризов, и, разумеется, эти сюрпризы предполагались неприятными. Во всяком случае, так спецназовцам подсказывала интуиция, а они привыкли доверять своей интуиции.

Так и случилось. В том месте, где дорога делала крутой изгиб, а россыпи валунов подбирались к самой обочине дороги, вдруг возникли человеческие силуэты. Силуэтов было семь — это спецназовцы сосчитали мгновенно. А в том, что это были враги, а не друзья, не было никакого сомнения. Костров с командой ехали ночь напролет и давно уже въехали на ту территорию, которую контролировали туареги.

Итак, семь силуэтов. Но в том-то и заключалась проблема, что точного количества неприятеля спецназовцы не знали, да и как это можно было узнать. Семеро — на дороге, а сколько их залегло за ближайшими камнями? А то, что и за камнями кто-то притаился — в этом не было никакого сомнения. Засада — она и есть засада. Все засады в мире организуются по одному и тому же принципу: кто-то на виду, кто-то в укрытии.

Впрочем, скорее всего, это была не засада, а некое подобие блокпоста, но какая разница? Ни засаду, ни блокпост беспрепятственно миновать было никак невозможно. Прорваться на высокой скорости? И это также было невозможно, потому что поперек дороги угадывалась в утреннем сумраке куча камней. Конечно, можно было бы попытаться миновать каменную преграду, но тогда наверняка по машинам стали бы стрелять. Этого никак нельзя было допустить, потому что, во-первых, спецназовцы находились в исключительно невыгодном положении. Все они были в машинах, а в тесной машине разве укроешься от автоматных очередей?

Выскакивать из машин и затевать бой по всем правилам — это также был не самый лучший выход из положения. Во-первых, бойцы не знали, против какого количества врагов им предстоит сражаться. А во-вторых — не для того они ехали сейчас по этой ухабистой дороге, чтобы затеять бой с первым же подвернувшимся под руку блокпостом. И потом — а вдруг кого-то из бойцов ранят? Тогда ко всем мыслимым проблемам добавится еще одна — раненый товарищ. Это будет самая главная проблема, потому что ведь не бросишь раненого товарища! Но при этом он свяжет остальным бойцам руки и лишит подвижности. Так что затевать сражение посреди дороги было самым последним делом. Нужно было придумывать что-то другое. Срочно придумывать, потому что вот она, каменная преграда посреди дороги, и вот они, семь неподвижных фигур.

— Останавливаемся, выходим из машин! — скомандовал Костров. — Не суетимся, ведем себя уверенно. Делаем вид, что не они, а мы здесь хозяева. В общем, устраиваем театр.

Машина, ехавшая первой, первой и остановилась. За ней остановилась и вторая машина. Все семеро спецназовцев вышли из машин одновременно. У всех в руках было оружие — скорострельные короткоствольные автоматы. И, понятно, все семь бойцов были одеты в костюмы, которые обычно носят туареги. Подчеркнуто не торопясь, спецназовцы приблизились к каменной преграде и, соответственно, к семи неподвижным фигурам, которые стояли поперек дороги. Все семь незнакомцев также были одеты в костюмы туарегов, и вряд ли это была маскировка. Наверняка это были самые настоящие туареги. Повстанцы, которые сражаются против малийской власти.

Подойдя к туарегам почти вплотную, спецназовцы остановились, ничего не говоря. Молчали они преднамеренно. Во-первых, им надо было определиться, сколько всего людей преградили им путь. Эти семеро? Или и в самом деле за камнями затаился еще кто-то? Да, за камнями угадывались и другие люди — это спецназовцы заметили сразу. Много ли было их или немного — это определить было невозможно. Но это не имело большого значения. Потому что те, кто прятался за камнями, были почти недосягаемы для выстрелов, между тем как сами спецназовцы — как на ладони. Следовательно, боя нужно было избежать во что бы то ни стало, потому что бой был бы явно не в пользу спецназовцев.

Какое-то время спецназовцы и туареги молча смотрели друг на друга. Со стороны такая ситуация, должно быть, выглядела довольно комично. Четырнадцать человек — по семь с каждой стороны — стоят друг против друга в одинаковой одежде, и никто первым не решается заговорить. По всему выходило, что первыми должны были заговорить настоящие туареги — ведь они понятия не имели, кто стоит перед ними. Может, свои, а может, и чужие — под одеждой не разглядишь. Если свои — то откуда они взялись и куда они едут? А если чужие — то кто они и, опять же, что им надо на пустынной дороге в столь ранний час?

Первыми заговорили туареги. И тут-то выяснилось, что спецназовцы ни слова не понимают из их речи. Потому что, судя по всему, тот из туарегов, кто заговорил, изъяснялся на языке, о котором никто из бойцов спецназа понятия не имел. Ясно лишь было, что это не французский и не бамбара. Вероятней всего, туарег о чем-то спрашивал на родном для него языке. Все, что спецназовцы знали об этом языке, так это лишь то, что он называется тамашек.

Туарег между тем произнес еще несколько коротких фраз на своем языке. Медлить спецназовцам было нельзя. Либо отвечать, либо… Это как раз и был тот самый случай, когда промедление было подобно смерти. Вот все семь туарегов насторожились и выставили стволы автоматов — они явно почувствовали неладное.

И вот тогда началось то самое действо, которое Костров назвал «театром». Первым вступил в игру Ивушкин. Он неторопливо стянул со своего лица тагельмуст — синий платок, закрывавший нижнюю половину лица вплоть до самых глаз. Это был неожиданный жест — для истинного туарега почти неприемлемый. Туареги редко когда показывали кому-то свои лица — таков у них был обычай. Было уже почти совсем светло, и потому хорошо можно было разглядеть лицо Ивушкина. Конечно же, он не был похож на туарега.

Туареги напряглись, крепче ухватились за автоматы. Еще миг — и они бы начали стрелять. Это было бы логичным поступком, потому что под исконной одеждой туарегов скрывался иноземец. Стало быть, и все остальные также были иноземцами, а следовательно, вероятнее всего, врагами. Для туарега каждый иноземец — враг. Ну или почти каждый…

Но стрельбы не случилось, потому что Ивушкин заговорил по-французски. Оказалось, что туареги — если и не все, то некоторые — понимают французский язык. И, вероятно, у них с французами имеются какие-то особые отношения. Что это были за отношения, о том ни Костров, ни все прочие бойцы понятия не имели. Ясно было лишь одно — туареги, судя по всему, не решались стрелять во французов. Этим-то Ивушкин и хотел воспользоваться.

— Мы — французский спецназ, — сказал он. — Мы едем в Тауденни. Там нас ждут. Требуем пропустить нас немедленно.

Вслед за Ивушкиным и остальные спецназовцы сняли с себя платки, прикрывавшие их лица. А некоторые сняли еще и лисамы — головные уборы. Туарегам это говорило о многом. Сами они никогда, ни при каких условиях не снимали с себя лисамы. По их поверьям, снятие с себя лисама означало скорую и неминуемую смерть. Значит, эти люди и впрямь не туареги. Но кто же они тогда? Неужели и впрямь французы? Что-то мешало туарегам окончательно в это поверить. Туареги — народ скрытный и недоверчивый…

И тогда к своей роли приступил Ленур Баев. Он заговорил на языке бамбара. На этом языке он повторил то же самое, что и Ивушкин на французском. И еще добавил:

— Немедленно разберите завал! Повторяю — в Тауденни нас ждут. Там мы должны вместе с вашими людьми выполнить важную работу. Мы и так уже опаздываем. У вас очень плохие дороги, ехать по ним быстро невозможно! Вы слышали — мы торопимся!

— Что вам надо в Тауденни? — спросил один из туарегов.

— Это не ваше дело! — отрезал Баев. — Я же не спрашиваю, что вы делаете на этой дороге!

Неизвестно, что больше подействовало на туарегов. Может, то, что с ними заговорили вначале по-французски, а затем и на бамбара, а возможно, они и впрямь что-то слышали о некой совместной с французами операции в Тауденни. А может быть, то, что уж слишком уверенно держались незнакомцы. Если бы они были врагами, то разве стали бы так себя вести? Враги ведут себя совсем иначе — это дело общеизвестное. Враги стреляют. Или отступают, когда видят, что победу одержать невозможно.

О чем-то коротко между собой посовещавшись, туареги стали убирать камни с дороги. Костров и другие бойцы спокойно, даже с нарочитой ленцой наблюдали за их работой. Белокобылин и Тагильцев даже закурили, чтобы окончательно усыпить подозрительность людей с блокпоста. И, судя по всему, и впрямь их окончательно успокоили.

Вскоре камни были убраны с дороги. По-прежнему не торопясь, спецназовцы стали рассаживаться по машинам. Арсений Белокобылин подошел к одному из туарегов и дружески похлопал его по плечу. А Баев сказал — разумеется, на бамбара:

— Тех людей, которые прячутся за камнями, мы видели. Значит, их могут увидеть и враги. Вашим людям надо прятаться лучше. Это наш вам дружеский прощальный совет.

И Баев, повернувшись в ту сторону, где таились в засаде неведомые ему люди, помахал им рукой. И даже швырнул в их сторону камешком. Конечно, все это он делал неспроста, не по озорной прихоти, а преднамеренно, чтобы окончательно убедить туарегов в своем дружеском к ним расположении.

…Когда проехали десять, а то, может, и все пятнадцать километров, Костров велел остановиться. Нужно было перевести дух. И решить, как быть дальше. По всему выходило, что такой пост, с которым они столкнулись, на дороге не один. И вовсе не было фактом то, что и другие посты спецназовцам удастся миновать столь ловко. Все могло быть, потому-то и требовалось определиться, как вести себя дальше.

— Да уж, спектакль… — Белокобылин усмехнулся и покрутил головой. — Я уж думал, что придется малость повоевать… Уж слишком сомнительными выглядели эти ребята на блокпосту! Все как один с закутанными лицами, лишь глаза сверкают из-под платков…

— Ну, мы, наверно, в их глазах выглядели точно так же! — сказал Тагильцев.

Бойцы рассмеялись. Сейчас та непредсказуемая ситуация, с которой они столкнулись, и впрямь казалась отчасти забавной. Так оно обычно и бывает, таково свойство человеческой психики. В любой смертельной угрозе — когда она миновала — человек старается усмотреть что-нибудь забавное. Наверно, таким способом человеческая душа старается сбросить с себя напряжение.

— Как бы там ни было, а премьера нам удалась, — сказал Костров. — С чем всех вас и поздравляю. Ведь и в самом деле мы находились почти в безнадежном положении…

— Как ударили бы они по нам из-за камней — и пишите письма! — сказал Гадюкин.

— Все верно, — подытожил Костров. — Ну да ладно, это дело прошлое. Самая пора поговорить о делах будущих…

Однако что можно было сказать на эту тему? Никто понятия не имел, что может таиться за самым близким поворотом дороги, а уж поворотов на ней было столько, что и не сосчитаешь. Удастся ли им еще раз с тем же успехом сыграть спектакль? А если не удастся, то как быть в этом случае? Все эти вопросы были вопросами жизни и смерти. А вот ответов на них не было…

— Ладно, по коням! — Костров махнул рукой. — Там будет видно… Но всем быть начеку. В отвлеченные разговоры не вступать, красотами пейзажа не любоваться. Все-таки мы здесь не туристы.

Поехали дальше. Теперь видимость на дороге была хорошей, потому что миновала ночь, а вслед за ней и утро, и наступил день. И впрямь, на дороге спецназовцам то и дело попадались и другие блокпосты, которые, по сути, ничем не отличались от первого блокпоста. Те же самые люди в одеждах туарегов, те же самые каменные преграды…

Но — удивительное дело! Ни на одном блокпосту Кострова с его командой подолгу не задерживали. Да, на каждом посту им приходилось останавливаться, но лишь для того, чтобы те, кто был на посту, убрали с дороги каменную преграду. А вот вопросов спецназовцам никто не задавал. Сами они также не вступали в разговоры, лишь внимательно и с надменным выражением лиц смотрели на постовых. И трогались дальше, как только дорога оказывалась свободной от камней.

— Командир, может быть, ты мне объяснишь, в чем дело? — наконец не выдержал Белокобылин (разговор происходил по рации). — Почему они нас не трогают? Почему не задают никаких вопросов? Почему ни в чем не подозревают? Как-то даже обидно становится… И впрямь начинаешь чувствовать себя туристом.

— Не знаю, — коротко ответил Костров. А затем добавил: — Думаю, это потому, что слух о нас разошелся по всей дороге. Кажется, нас и впрямь принимают то ли за французов, то ли еще за кого-то… Что ж, это нам на руку. Пускай принимают и дальше. И все, прекратить ненужные разговоры и глупые вопросы! Едем, наблюдаем…

Никаких чрезвычайных происшествий с ними не случилось до самого Тауденни. Никто их не останавливал, никто ни в чем не требовал отчета. К городку спецназовцы подъехали с таким расчетом, чтобы оказаться в нем аккурат с наступлением ночи. Ночью, как известно, делать потайные дела куда как удобнее.

В сам городок въезжать до поры до времени не стали, на это были весомые причины. Во-первых, нужно было избавиться от машин — теперь они были не столько помощью, сколько обузой. На машины в здешних местах непременно обратили бы внимание — машин здесь было не так и много. А значит, обратили бы внимание и на самих спецназовцев — а для чего им лишнее внимание?

Впрочем, машины могли еще понадобиться, потому что неизвестно было, как дальше будут идти дела. Оба вездехода загнали в глухую расщелину и замаскировали сухой травой и камнями — больше никаких маскировочных средств под рукой не было.

Затем — в соседней расщелине — поспали. Дорога выдалась утомительной, никто глаз не сомкнул в течение двух с половиной суток. Конечно, спецназовцы, как могли, боролись со сном, пока ехали.

В общем, поспали, и через четыре часа проснулись посвежевшими и бодрыми. Непроницаемо глухая африканская ночь властвовала вокруг. Темнота шуршала и тонко звенела, в ней слышались и другие звуки. Впрочем, все это были звуки не человеческие, а природные. Шорох и свист ночного ветра, голоса ночных птиц и каких-то здешних зверушек… Поневоле начинало казаться, что в этом месте и вовсе нет, да и быть не может людей.

Но, конечно же, люди были, они никуда не делись, да и деться не могли — городок Тауденни находился поблизости. Правда, и оттуда не доносилось никаких звуков — ну да это спецназовцев ничуть не удивляло. Они знали, что по ночам в этом городке стоит почти полная тишина. Разумеется, кроме тех моментов, когда городок на какое-то время занимают туареги. Они — племя шумное и горластое. Но, похоже, сейчас никаких туарегов в городке не было, да, по здравом размышлении, и быть не могло. Сейчас туареги готовились совсем к другим делам — они со дня на день ожидали прибытия правительственных войск и жандармского отряда.

— Значит, такое дело, — раздался из темноты негромкий голос Кострова. — Нам нужно отыскать Модибо Тумани. Белокобылин и Баев, вам понятен приказ?

— Так точно, — вразнобой ответили Белокобылин и Баев.

— Тогда отправляйтесь. Белокобылин, ты старший. Как и где искать этого Модибо, вы примерно знаете. Все остальное зависит от вас. Мы вас будем ждать здесь, в этом самом месте. До рассвета вы должны управиться.

— Должны — значит, управимся, — сказал Белокобылин.

Неслышно ступая, Белокобылин и Баев выбрались из расщелины и растворились в темноте.

Почему именно Белокобылина и Баева Костров выбрал для такого дела? Тут присутствовал тонкий расчет. Белокобылин был опытным спецназовцем, а Баев знал язык бамбара. Почти наверняка могло случиться так, что Модибо Тумани, когда Белокобылин и Баев его отыщут, не поверит им, что они прибыли ему на помощь. Да и кто бы на его месте поверил так вот запросто? Скорее всего, Модибо Тумани сочтет их за каких-нибудь провокаторов. Скажем, туарегов или французов. И Белокобылин и Баев должны его в этом переубедить.

И все бы, наверно, так и было в полном соответствии с расчетом, если бы не одно обстоятельство. Этим обстоятельством была тряпичная обезьянка, которую Амулу самонадеянно вручил Модибо Тумани. Эта обезьянка — любимая игрушка младшей дочери Модибо Тумани Лары — вселила в Модибо Тумани просто-таки нечеловеческую уверенность в том, что он справится и с Амулу, и с теми, кто угадывается за его спиной, и, в конечном счете, отыщет свое семейство — живым и невредимым.

И Модибо Тумани приступил к действиям. Чем занимался Модибо Тумани в ту самую ночь, когда российские спецназовцы добрались, наконец, до Тауденни и даже двое из них отправились в город, чтобы разыскать там Модибо Тумани, чтобы ему помочь? Он готовился к сражению. Именно так — готовился идти воевать с теми, кто похитил его жену и детей. Он, разумеется, не знал в точности, кто это сделал, и тем более не знал, где сейчас находится его семья. Но это его почти не волновало. Он был уверен, что именно Амулу похитил его жену и детей, и, следовательно, он знает, где они сейчас находятся. Тем более — Амулу при встрече с Модибо Тумани явственно намекал, что действительно — он это знает.

Значит, главный враг Модибо Тумани — это Амулу. Замысел Модибо Тумани был прост и прямолинеен. Ему нужно еще раз взять Амулу в плен и как следует с ним поговорить. Как следует — это, пожалуй, были ключевые слова. И тогда Амулу во всем сознается. Быть того не может, чтобы он не сознался. Уж Модибо Тумани постарается развязать Амулу язык! Больше он с ним церемониться не станет — как в первый раз. К черту всякие условности и правила игры! На этот раз Модибо Тумани не отпустит Амулу! На этот раз все будет по-другому!

Конечно, Модибо Тумани не знал, где ему искать Амулу, но это его ничуть не смущало. Он найдет Амулу, он обязан его найти! Понятно, что одному ему сделать это будет трудно. Но ведь у него есть подчиненные! Целый отряд лихих парней, которые пойдут за своим командиром куда угодно! Надо лишь всех их собрать и рассказать, в каком положении он находится. И приступить к делу. Немедля, нынешней же ночью!

Так Модибо Тумани и сделал. Он объявил всеобщую тревогу, и когда жандармы собрались, он обо всем им рассказал: и про то, какая беда его постигла, и про то, как он намерен с этой бедой бороться, и про то, что ему нужна будет их помощь. Жандармы отреагировали точно так, как он и надеялся. То есть дружно изъявили готовность помочь своему командиру.

— Говори, что нам нужно делать! — раздались голоса. — Командуй! Мы с тобой! Мы найдем Амулу, где бы он ни скрывался! Он ответит за такие свои дела! Не бойся, командир, все будет в порядке!

Тут, впрочем, надо отметить, что не все жандармы устремились в едином порыве, чтобы помочь Модибо Тумани. Нашлись среди них и скептики, а точнее сказать, люди здравомыслящие. Их было не так и много, но они были. И они попытались урезонить и самого Модибо Тумани, и воодушевившихся жандармов. Конечно, говорили они, надо что-то предпринимать. Но не следует лезть наобум и тем самым подставляться под удар. Наоборот, надо действовать взвешенно, осторожно, с холодной головой. Никто не знает, где сейчас Амулу и сколько людей рядом с ним. Скорее всего, немало, намного больше, чем жандармов. И если это так, то пленить Амулу, пожалуй, не получится. Скорее наоборот — как бы Амулу не пленил самого Модибо Тумани, разгромив предварительно жандармский отряд.

Кроме того — ходили слухи о какой-то крупной базе неподалеку от Тауденни. Вот Модибо Тумани утверждает, что никакой базы нет, что это выдумка и вражеская хитрость. Может, оно и так. Ну а что, если не так? Если база и впрямь существует? А тогда у жандармов и вовсе нет никаких шансов захватить Амулу. Мало того что все они погибнут без толку, так ведь еще и Тауденни останется без всякой защиты! Да и семейству Модибо Тумани при таком раскладе не поможешь, потому что некому будет помогать. Нет, тут надо действовать не наскоком, а обдуманно, составив предварительный план с учетом всех возможных обстоятельств и последствий. А лучше всего — связаться с Бамако, рассказать всю правду и попросить там помощи.

— Связаться с Бамако? — спросил Модибо Тумани. — Как? По рации? Ну так Амулу меня предупредил: если я по рации скажу всю правду, он расправится с моей семьей. Он всех их убьет — и жену, и детей. Отправить в Бамако людей? Я отправил Кейту Комана и трех человек с ним. И где они? Их убили. Дорога из Тауденни в Бамако перекрыта, по ней не прорвешься… И потом: никакая помощь из Бамако не придет. Потому что я их предупредил, чтобы они к нам не приходили… Дал понять, что Амулу ведет хитрую игру. Так что надеяться нам можно лишь на свои собственные силы. На самих себя, иначе говоря.

Слова, сказанные Модибо Тумани, произвели на жандармов впечатление. Раздался гул голосов, всяк так или иначе обсуждал эти слова. Но напрасно их сказал Модибо Тумани, не должен он был их говорить. Потому что не все его подчиненные служили верой и правдой своей многострадальной стране. Некоторые только делали вид, что ей служат, а на самом деле служили ее врагам. Кто-то — повстанцам-туарегам, кто-то — французской разведке. Таких оборотней было немного, всего несколько человек, но — они были. И раз так, то вскоре и туареги, и французская разведка должны были узнать, что сгоряча затеял Модибо Тумани. Они должны были узнать, что он нарушил неписаные правила, по которым его вынудили играть. И нарушение этих правил не могло не вызвать последствий. Какие именно предполагались последствия — никто пока этого не знал, потому что никто еще не знал, что Модибо Тумани стал играть не по правилам. Но в любом случае эти последствия в первую очередь должны были ударить по семейству Модибо Тумани — его жене Юлали и детям — Миа, Ларе и Сайону.

Так что не должен был Модибо Тумани говорить тех слов, которые он сказал, и предпринимать тех действий, которые он предпринял. Конечно, если бы он действовал, как оно обычно и водилось, хладнокровно и обдуманно, то он бы ничего такого не сказал и ничего бы такого не сделал. Но в том-то и беда, что у него в руках была тряпичная обезьянка — любимая игрушка его младшей дочери Лары. И из-за этой игрушки у Модибо Тумани произошло помрачение рассудка — можно сказать и так. В принципе, все это было понятно и объяснимо: Модибо Тумани был человеком, у него была душа, его постигло горе. И сейчас он делал то, что на его месте делало бы большинство людей, у которых — горе.

Но в том-то и дело, что Модибо Тумани не имел такого права — всецело предаваться горю. Потому что он был не просто мужем и отцом, он был еще и командиром жандармского отряда. Он защищал город от неприятеля, и от него зависело спокойствие и сама жизнь людей, которые проживали в этом городе. Модибо Тумани находился на войне. А на войне без хладнокровия и здравого рассуждения не обойтись никак. Если человек, будучи на войне, утрачивает и то и другое, то беда такому человеку, не жить ему на этом свете. И вот Модибо Тумани именно это и сделал — утратил хладнокровие и способность рассуждать здраво, всецело предавшись своему горю. То есть сделал огромный шаг к своей погибели. Тряпичная обезьянка явилась для Модибо Тумани триггером… Не должен был Модибо Тумани принимать из рук коварного Амулу тряпичную игрушку! Да кто же знал… И потом — попробуй не прими, когда ты знаешь, что это — любимая игрушка твоей младшей дочери. Модибо Тумани был всего-навсего человеком. Не надо осуждать человека за то, что он — человек…

— Я никого не заставляю идти со мной силой! — сказал Модибо Тумани своему воинству. — Я не приказываю… Я прошу у вас помощи. Просьба — не приказ, это дело добровольное… Тем, кто мне поможет, я скажу спасибо. Тех, кто не захочет мне помочь, я не стану упрекать и осуждать…

После таких слов своего командира жандармы зашушукались и загудели еще больше. Оно и понятно — каждый из них должен был принять какое-то решение, причем немедленно.

Именно такой непростой момент и застали Белокобылин с Баевым, войдя в городок. И не просто войдя, но и приблизившись к тому месту, где, по их расчетам, находилось здание жандармской комендатуры. Здесь, помимо кабинета самого Модибо Тумани, располагались казармы и склады с провиантом и боеприпасами. Здесь же, неподалеку, было здание, в котором располагались гражданские власти городка. Можно сказать, это было самое главное место в городке. Самое важное, самое значительное.

Поэтому-то Белокобылин и Баев удивились, подойдя к столь важному месту. Казалось бы, такое место должно было охраняться самым внимательным образом — неподалеку, в окрестной пустыне, шастали враги. Но как ни пытались спецназовцы углядеть в темноте хотя бы пару часовых, таковых они не обнаружили. Не было, похоже, никаких часовых и никаких заслонов. Просто-таки приходи и бери и казарму, и склады, и всю комендатуру целиком голыми руками!

Может, бойцы спецназа ГРУ не углядели в темноте часовых? Такого не могло быть. Глаза Белокобылина и Баева привыкли к темноте и стали в ней кое-что различать — пускай даже и не предметы со всеми их подробностями, но их контуры.

Итак, ни часовых-одиночек, ни секретных заслонов поблизости от комендатуры не было ни видно, ни слышно. Зато откуда-то издалека доносился глухой ропот, чем-то похожий на ропот ночного моря. Но никакого моря поблизости не было и быть не могло! Скорее всего, это переговаривались между собой люди — много людей. Точно, это были люди: прислушавшись, Белокобылин и Баев уловили отдельные человеческие выкрики.

— Что за комедия? — недоуменно прошептал Белокобылин. — Часовых нет, а шуму-то на весь городок. Собрание у них, что ли? Но почему ночью? Может, это у них такая народная традиция — устраивать ночные митинги?

— Скорее всего, что-то у них случилось, — предположил Баев. — Что-то важное… Может быть, неожиданное…

— Настолько неожиданное, что они не могут дотерпеть до утра? — с ироничной недоверчивостью спросил Белокобылин.

— А почему бы и нет? — в свою очередь спросил Баев. — Всякое бывает в жизни… Может, это у них ночная тревога. Настоящая, боевая. Или учения…

— Но для чего же шуметь на всю окрестную пустыню? — хмыкнул Белокобылин. — Мы, например, поднимаемся по тревоге в полной тишине.

— Так то — мы. А то — они.

— Резонно, — согласился Белокобылин. — Что ж, подберемся поближе и попытаемся выяснить, в чем дело…

Спустя две минуты спецназовцы уже были рядом с комендатурой и, соответственно, с людьми у комендатуры. Насколько можно было определить в темноте, людей было много. Гул стоял изрядный, то и дело слышались отдельные фразы и даже выкрики.

— Ругаются они, что ли? — недоуменно спросил Белокобылин. — Ну-ка, прислушайся — может, что-нибудь уразумеешь из этого ночного базара…

— Говорят на бамбара, — прислушавшись, сказал Баев.

— Тогда внимательно слушай и попутно переводи, — сказал Белокобылин. — Я тоже хочу быть в курсе событий.

Какое-то время Баев вслушивался в шум, стараясь понять хотя бы общий смысл разговоров. А затем сказал:

— Кажется, они куда-то собираются идти. Хотят кого-то взять в плен и кого-то спасти.

— Кого взять в плен? Кого спасти? — спросил Белокобылин.

— Понятия не имею… Кажется, одни готовы идти прямо сейчас, другие возражают. Те, кто возражает, говорят, что не знают, куда идти и где искать…

— Кого искать?

— Не знаю… Не могу понять…

— Да, неладно что-то в здешнем королевстве, — сделал вывод Белокобылин. — Разделилось, похоже, королевство. А это прямой путь к погибели. Ну, и что будем делать?

— Не знаю.

— И где нам искать этого Модибо Тумани — ты, конечно, тоже не знаешь?

— Точно так же, как и ты. Должно быть, он где-то здесь. Если уж все остальные здесь, то и он тоже… Но как его отличить от остальных?

— И, главное, как его прихватить так, чтобы никто этого не заметил? В такой-то толпе… — Белокобылин почесал затылок.

— Послушаю еще, — сказал Баев. — Может, тогда станет ясно…

— Ну, послушай…

Баев внимательно слушал добрых десять минут, но яснее от того не становилось. Единственное, что более-менее ему удалось понять, так это то, что поход откладывается до утра. И что не все из тех, кто присутствовал на этом странном собрании, согласны отправляться в этот поход.

— Ну, хоть что-то, — проворчал Белокобылин, выслушав Баева. — Ладно, подождем. Не до самого же утра эти темпераментные ребята будут толкаться на площади и драть друг дружку за африканские чубы.

Белокобылин оказался прав — толпа вскоре начала редеть. Конечно, заметить это было не так легко, потому что в мире по-прежнему царила ночь. К тому же и сами митингующие все сплошь были чернокожими, и это добавляло трудностей. «Да уж, нелегко заметить чернокожего парня в ночной темноте, даже если он и присутствует где-то поблизости», — иронично подумал Белокобылин.

При таком раскладе приходилось больше рассчитывать не на зрение, а на слух. И еще на ощущения. Вот еще три минуты назад толпа на площади была густой, а теперь, сдается, она изрядно поредела. А вот она стала еще реже. А вот от нее и вовсе ничего не осталось.

Белокобылин и Баев не сдвинулись с места даже тогда, когда на площади, по их предположениям, и вовсе никого не осталось. Сразу же выходить из укрытия было нельзя — это было небезопасным. А вдруг они все же кого-то не углядели в темноте и не почувствовали? Вдруг они нос к носу с кем-то столкнутся? И что тогда? А тогда могло случиться все что угодно, и это самое «что угодно» могло сорвать все замыслы Белокобылина и Баева. Сорвать всю операцию, точнее говоря. Значит, нужно было подождать. Нужно было дождаться подходящего момента…

Хотя и непонятно было, что же здесь на самом деле произошло. В чем был смысл этого шумного ночного собрания? Куда жандармы намеревались идти? Кого спасать, от какой такой опасности? Почему одни хотели идти, а другие — нет? Почему этот странный поход отложили до утра? Где и как, в конце концов, в этой кутерьме найти Модибо Тумани?

Ни на один вопрос у спецназовцев не было ответа. Какие тут могли быть ответы, когда ни Белокобылин, ни Баев не владели информацией в полном объеме? Так — лишь короткие, невнятные отрывки. Ничего покамест не знали Белокобылин с Баевым…

Не знали они и того, куда разошлись митинговавшие на площади люди. А это было очень важно. Потому что не все из жандармов разошлись по казармам. Четверо жандармов, как только закончилось собрание, тотчас же, пользуясь темнотой, ушли из городка. Ни Белокобылин, ни Баев этого в темноте не заметили.

Но куда же ушли эти четверо жандармов? Какая нужда погнала их в ночную пустыню? Тут все объяснялось просто. Эти четверо были осведомителями. Двое сотрудничали с повстанцами-туарегами, еще двое — с французскими спецслужбами. То есть с Андрэ и Гастоном. Все четверо лишь делали вид, что они — малийские жандармы, на самом же деле это было их оперативное прикрытие как вражеских шпионов.

Нет, пожалуй, смысла вдаваться в подробности о том, как этих четверых завербовали, на чем их подловили, чтобы завербовать, что им посулили взамен. Все это не относится к основной теме повествования. Здесь, наверно, стоит сказать лишь то, что практически всегда, в любом месте и в любое время обязательно найдутся те, кто с готовностью предает своих товарищей и, по сути, свою Родину. Нашлись, стало быть, такие люди и в Мали, среди жандармов.

Итак, для чего они сразу же после шумного ночного собрания отправились в пустыню? Для того, чтобы сообщить тем, на кого они работали, о последних событиях. То есть о том, что Модибо Тумани раскрыл тайну своего бедственного положения и утром намеревается вместе с большинством жандармов, пребывающих в данное время в Тауденни, приступить к поискам своего похищенного семейства. И что главным смыслом этих поисков должно быть пленение Амулу, который, по предположениям Модибо Тумани, обязан знать, где находятся его похищенные жена и дети.

Понятно, что вся четверка отправилась в ночную пустыню не сообща, а разделившись на пары. Двое — в одну сторону, еще двое — в другую. Они должны были добраться до условленных мест и оставить там записки, в которых сообщали о том, что произошло ночью. Одна записка предназначалась повстанцам-туарегам, другая — Андрэ и Гастону. Утром за этими записками явятся те, кому положено явиться, и прочитают их…

Парами ходить по ночной пустыне гораздо надежнее, чем в одиночку. Тем более когда выполняешь столь тонкое дело. Кто-то один прячет записку в тайнике, другой его страхует. Здесь следует сказать еще и то, что обе пары работали автономно, то есть одна пара ничего не подозревала о другой паре. Ну а остальные жандармы, в том числе и сам Модибо Тумани, не подозревали о том, что в их среде действуют вражеские шпионы.

Белокобылин и Баев прождали больше часа, ничего не предпринимая. Они ждали, когда ситуация войдет в нормальное русло. Тогда они и приступят к действиям — попытаются встретиться с Модибо Тумани.

Наконец все затихло, люди, похоже, разошлись, городок оцепенел. Не было слышно ни единого звука, лишь тонкое пение песка, потревоженного ночным ветром, да голоса неведомых ночных тварей нарушали тишину.

— Кажется, пора, — шепнул Белокобылин.

Неслышно ступая, они выбрались из засады. Огляделись. Кромешная тьма по-прежнему царила вокруг, лишь неподалеку угадывался неяркий огонек.

— Туда, — сказал Белокобылин. — Поглядим, кому это не спится.

Огоньком оказался свет в окошке. Окошко было задернуто занавеской, так что снаружи трудно было рассмотреть, кому это не спится. Это мог быть дежурный жандарм, а мог быть и кто-то другой — например, Модибо Тумани. Но как бы там ни было, а с этим человеком нужно было вступать в контакт. Если это дежурный жандарм, то через него можно было выйти на Модибо Тумани. А если это сам Модибо Тумани — то тем лучше.

Конечно, прежде чем вступать в контакт с тем, кто находился сейчас в помещении, нужно было определиться, один ли он там находится. А что, если не один? Тогда дело осложнялось. Тогда надо было думать, что делать, чтобы случайно не угодить под пули жандармов. Справиться с одним человеком — это совсем не то, что иметь дело с несколькими. Тут уж, пожалуй, пуль не миновать. Тем более что и Белокобылин, и Баев были в одежде туарегов — укутанные в длинные плащи, в лисамах на головах и тагельмустах на лицах. Понятно, что те, кто в помещении, не раздумывая, примут их за туарегов…

И тут спецназовцам, можно сказать, повезло. Налетевший откуда-то из пустыни порыв ветра приподнял занавеску на оконце (окно оказалось полуотворенным), и Баеву удалось увидеть, что творится в помещении. Точнее сказать, сколько людей там находится. Находился там лишь один человек в форме жандарма. Он неподвижно сидел за столом, положив руки на стол и, как показалось Баеву, о чем-то напряженно размышлял. А возможно, дремал — могло быть и такое.

— Один, — шепнул Баев, коснувшись плеча Белокобылина.

Арсений его прекрасно понял. Значит, в помещении — всего один человек. Что ж… Справиться вдвоем с одним — это для спецназовцев даже не задача, а так, легкая разминка.

Баев остался у окна, а Белокобылин неслышным шагом подошел к двери — точнее, к тому месту, где, по его предположениям, дверь должна была находиться. Белокобылин нащупал в темноте дверную ручку. И вначале осторожно потянул за дверную ручку, затем так же осторожно толкнул дверь. Оказалось, что дверь открывалась вовнутрь и при этом была не заперта.

Белокобылин, сообразив, что дверь не заперта и притом открывается вовнутрь, тотчас же с силой толкнул дверь и ворвался в помещение, а в то же самое время Баев бросился головой вперед в окно. Сидящий за столом человек не успел предпринять никаких действий — он не успел даже сообразить, что на самом деле случилось. Миг — и этот человек оказался вздернутым на ноги и прижатым к стене. Сопротивляться он не мог, даже если того и хотел бы — Белокобылин ему бы этого не позволил. Баев же в это время отнял у поверженного незнакомца пистолет. Еще один пистолет Баев нашел в ящике стола.

— Молчи! — сказал Баев плененному человеку на бамбара. — Мы не сделаем тебе ничего плохого!

К чести пленника, он очень быстро оправился от неожиданности. Даже слишком быстро применительно к той ситуации, в которой он оказался.

— Что вам нужно? — спросил он также на бамбара.

Вместо ответа Баев снял со своего лица тагельмуст. То же самое сделал и Белокобылин.

— Вглядись в нас хорошенько! — сказал Баев. — Как видишь, мы не туареги. На нашу одежду не обращай внимания.

— Кто вы? — спросил человек.

— Отпусти его, — сказал Баев Белокобылину. — Иначе у нас не будет разговора на равных. А так мы быстрее поймем друг друга.

Сказал Баев это по-русски и краем глаза заметил, что пленник вслушивался в его слова с каким-то особенным вниманием. Возможно, он уже где-то слышал этот язык. А может, и вправду слышал от российских солдат, которые совсем недавно были в этих краях и помогали утвердиться малийской власти…

Белокобылин отошел на несколько шагов. Пленник не закричал, не попытался сбежать, не кинулся в драку. Он лишь повел плечами, внимательно посмотрел вначале на Белокобылина, затем на Баева и еще раз спросил:

— Кто вы? Что вам здесь нужно?

— Нам нужен Модибо Тумани, — сказал Баев.

— Зачем он вам? — спросил пленник.

— Мы хотим ему помочь, — сказал Баев.

— Помочь в чем? — спросил пленник.

— Мы знаем, что он попал в беду, — сказал Баев. — И мы хотим ему помочь. Но для этого нам нужно поговорить с ним. Чтобы он рассказал нам о своей беде. Иначе как мы ему сможем помочь?

Было хорошо видно, что пленник таких слов не ожидал. Кажется, он не ожидал их еще больше, чем появления перед ним этих странных людей.

— Кто вы? — в третий раз спросил он. — Откуда вы?

— Откуда были те солдаты, которые помогали вам изгнать французов и утихомирить туарегов? — задал Баев встречный вопрос. — Ты помнишь таких солдат? Ты их видел?

— Да.

— Вот и мы оттуда же, — сказал Баев. — Услышали о твоей беде и вот прибыли. А одежда, которую ты видишь на нас, это для маскировки. В ваших краях в такой одежде безопаснее… Нам надо увидеть Модибо Тумани. У нас мало времени. А у него еще меньше.

Какое-то время пленник молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. А затем сказал:

— Я Модибо Тумани.

— Вот как, — без особого удивления произнес Баев. И перевел эти слова Белокобылину.

— Ну, я об этом догадался и без перевода, — сказал Белокобылин. — Почувствовал… Да и по приметам все сходится. Мы с тобой эти приметы заучили наизусть. К тому же в Бамако нам показывали его фото. Так что все сходится.

— Да, все сходится, — согласился Баев. — Но то, что он сам признался, что он Модибо Тумани, — хорошо. Значит, разговор должен состояться.

— Мы знаем, что ты Модибо Тумани, — сказал Баев. — Переведи ему.

Баев перевел. Модибо Тумани что-то сказал в ответ.

— Он спрашивает: если мы это знаем, то для чего спрашивали. И для чего устроили весь этот спектакль с его задержанием.

— Ну а как же иначе? — сказал Белокобылин. — А вдруг он принял бы нас за туарегов и стал бы стрелять? А оно нам надо? Да и ему самому тоже без надобности…

Баев перевел, и эти слова, как показалось спецназовцам, успокоили Модибо Тумани окончательно. Он уселся за стол, помолчал и спросил:

— Откуда вам известно о моей беде?

— Это долгий разговор, — сказал Баев. — Но это и не важно. Важнее другое. Мы здесь, и нам нужно знать, что с тобой случилось.

— Вас всего двое? — спросил Модибо Тумани.

— И это тоже пока не имеет значения, — сказал Баев. — Сейчас важно одно: твоя беда. И все, что с ней связано.

Модибо Тумани молча полез в карман и достал из него тряпичную обезьянку.

— Это любимая игрушка моей младшей дочери Лары, — сказал он. — Ее похитили. Похитили также еще двух моих детей. Их зовут Миа и Сайон. И мою жену Юлали…

Белокобылин и Баев, услышав такие слова, молча переглянулись. Что ж, многое становилось понятным. Но пока еще не все. Далеко не все.

— Кто их похитил? — спросил Белокобылин.

— Амулу, — сказал Модибо Тумани. — Вы знаете, кто такой Амулу?

— Знаем, — ответил Белокобылин. — Слышали.

Модибо Тумани с некоторым удивлением взглянул на спецназовцев. От кого вы могли слышать об Амулу — именно такой вопрос читался в его взгляде.

— Знаем, — повторил Белокобылин. — Для чего Амулу это сделал? Он что-то от тебя хотел?

Было видно, что Модибо Тумани не очень хочет делиться с кем-то своим горем. Он сам намеревался с ним справиться без неожиданных помощников. Но и не ответить на вопросы этих людей, которые так неожиданно явились к нему посреди ночи, он не мог. Уже хотя бы потому, что эти люди прибыли, чтобы ему помочь в его беде. Во всяком случае, так они говорят.

Верил ли им Модибо Тумани? Скорее да, чем нет. Эти люди не были туарегами, несмотря на то, что на них была одежда туарегов. Не были они и французами — они ничем не походили на французов. Вероятно, они говорили правду, когда утверждали, что прибыли издалека, из тех самых краев, откуда несколько лет назад прибыли в Мали солдаты, помогавшие малийцам изгонять французов и отбросить далеко в пустыню туарегов.

Вот такие это были люди, и потому Модибо Тумани не имел права не отвечать на их вопросы. Тем более что они сказали, что прибыли в Мали специально затем, чтобы помочь ему в его горе. Это означало — чтобы помочь освободить жену и детей.

— Вот как было дело… — начал Модибо Тумани.

И он сухо, по возможности коротко рассказал Баеву и Белокобылину обо всех своих злоключениях.

— Что ж, понятное дело, — сказал Белокобылин после того, как Модибо Тумани умолк. — В общем и целом так мы и предполагали… А теперь у меня такой вопрос. Что это за собрание у вас было этой ночью? Что вы обсуждали?

— А вы что же, знаете и об этом? — удивленно спросил Модибо Тумани.

— Ну, вы так галдели, что было слышно даже за городом, — улыбнулся Белокобылин. — Вот мы и услышали… Ну, так о чем был разговор?

Пришлось Модибо Тумани отвечать и на этот вопрос.

— Вот, значит, оно как! — присвистнул Белокобылин. — Ну и что решили?

— Будем искать, — ответил Модибо Тумани. — Утром и отправимся…

— Что же — всей компанией? — уточнил Белокобылин.

— Нет, — ответил Модибо Тумани. — Некоторые останутся в городе. Те, которые не захотели идти. Я никого не принуждал. Сказал, что это дело добровольное. Потому что оно больше касается меня, чем еще кого-то.

— Значит, решили идти и взять в плен Амулу, — вступил в разговор Баев.

— Да, — ответил Модибо Тумани. — Мы обязательно его найдем. И он нам скажет, где моя жена и мои дети!

— Ты знаешь, где искать Амулу? — спросил Баев.

— Это не имеет значения! — резко ответил Модибо Тумани. — Найдем…

Белокобылин внимательно посмотрел на собеседника и сказал:

— У нашего народа есть такая поговорка: «Пойду туда, не знаю куда, принесу то, не знаю что». Переведи ему эти слова как можно подробнее. Пускай он их осознает и прочувствует.

Баев, как мог, перевел. Модибо Тумани долго молчал, затем упрямо мотнул головой и сказал:

— Все равно пойду и найду! Ничего другого мне не остается!

— Только людей зря положишь, — вздохнул Белокобылин. — А у них, наверно, тоже имеются жены и дети. Не жалко тебе чужих жен и детей? И их отцов тоже не жалко? А вот мне, представь, жалко. Хотя я и не знаю никого… Вот видишь, как удивительно получается! Ты их знаешь, и тебе их не жаль. А я не знаю, и мне — жаль. А отчего оно так?

На этот вопрос Модибо Тумани не ответил ничего. Он молча сидел за столом и теребил в руках тряпичную обезьянку.

— А я тебе сам скажу, отчего оно так, — так и не дождавшись ответа, сказал Белокобылин. — А потому тебе их не жаль, что ты неправ. А вот мне их жаль потому, что я — прав. Видишь, как оно удивительно получается? Баев, переведи ему мой монолог во всех подробностях…

Баев перевел, но и сейчас Модибо Тумани ничего не сказал.

— Глупость ты затеял, парень! — строго произнес Белокобылин. — И тем более это глупость, что о вашем ночном собрании Амулу наверняка уже знает. Ну или будет знать в самом скором времени.

— Откуда ему знать? — отозвался наконец Модибо Тумани.

— Ну а откуда о нем узнали мы? — еще строже спросил Белокобылин. — А скорее всего, Амулу доложат о нем во всех подробностях. Вот только не спрашивай, кто доложит! Это будет очень глупый вопрос! Лучше задумайся — что предпримет Амулу, обо всем узнав? Надеюсь, ты не думаешь, что он будет сидеть на месте и ждать, когда ты возьмешь его в плен?

Вопросы, которые задавал Белокобылин, были, что называется, и в лоб, и в душу. Белокобылин задавал их преднамеренно — он таким образом надеялся достучаться до сердца Модибо Тумани. И он видел, а более того — чувствовал, что его собеседник шаг за шагом отступает от своих неразумных намерений. Его собеседник всерьез задумался…

— Есть еще один серьезный момент, — сказал Белокобылин, в упор глядя на Модибо Тумани. — Как ты думаешь, стоит ли кто за спиной Амулу? Или это он просто сам по себе такой храбрый и сообразительный?

— Амулу — храбрый и умелый воин, — ответил Модибо Тумани. — Он никого и ничего не боится. Но у него нет чести и совести…

— Вот как, — сказал Белокобылин. — Да уж, противник серьезный! Но ты не ответил на мой вопрос.

— Мне кажется, что за ним кто-то стоит, — не сразу ответил Модибо Тумани.

— И почему тебе так кажется? По каким таким приметам? — спросил Белокобылин.

— Он воюет не так, как полагается воевать туарегам, — сказал Модибо Тумани. — Туареги воюют честно, без подлостей. Они не крадут жен и детей у своих врагов. А Амулу украл… Значит, его этому научили.

— Но ты же сам говорил, что Амулу — человек без чести и совести! Так отчего бы ему не сделать подлость без чьей-то подсказки?

— Туареги так не воюют, — повторил Модибо Тумани. — Но если туарег без чести и без совести, то его могут научить так воевать. Но научить его может лишь кто-то другой, не туарег.

— Объяснение, можно сказать, исчерпывающее, — эти слова, сказанные Белокобылиным, больше предназначались Баеву, чем Модибо Тумани, но и Модибо Тумани — тоже. — Остается лишь узнать, кто эти нехорошие люди, которые научили честного воина Амулу всяким подлостям. Ну да все мы это знаем и так. По крайней мере, догадываемся. Ведь догадываемся, не так ли? — этот вопрос адресовался уже исключительно Модибо Тумани.

— Я догадываюсь, — сказал Модибо Тумани.

— Ну, и мы тоже, — сказал Белокобылин. — Вот видишь, сколько у тебя врагов? Амулу, его люди, затем те, кто стоит у него за спиной, — а ведь мы понятия не имеем, сколько их, этих секретных людей. А ты собрался идти против них, заранее подставив грудь под пули. И ладно бы только свою! А то ведь… Такие дела так не делаются.

— Не делаются, — подтвердил Баев.

Очень было похоже на то, что те убийственные аргументы, которые привел Белокобылин, подействовали на Модибо Тумани самым решительным образом. Он долго молчал, по-прежнему теребя тряпичную обезьянку, затем спросил — и сколько боли чувствовалось в этом его коротком вопросе!

— И как же быть?

— Будем думать, — сказал Белокобылин. — Думать и действовать. Для того мы сюда и прибыли. Полмира, можно сказать, преодолели, чтобы сюда добраться! И раз мы уже здесь, то прорвемся. Победим мы сообща твоих врагов, можешь в этом не сомневаться! Увидишь ты свое семейство живым и здоровым, и очень скоро! Точно тебе говорю!

И тут только Белокобылин обратил внимание на тряпичную обезьянку в руках у Модибо Тумани.

— Откуда она у тебя? — спроил Белокобылин.

— Мне ее дал Амулу, — ответил Модибо Тумани.

— Вот как? — удивленно спросил Белокобылин. — Значит, лично Амулу… И зачем же он это сделал?

— Он этого не объяснил, — сказал Модибо Тумани. — Просто молча сунул обезьянку мне в руки и так же молча ушел. Это было во время нашей последней встречи.

— Ты точно знаешь, что это игрушка твоей дочери? — спросил Баев.

— Мне ли этого не знать… — горько усмехнулся Модибо Тумани.

— Ну и что ты думаешь по этому поводу? — спросил Белокобылин у Баева.

— Думаю, что этот Амулу хороший психолог, — ответил Баев. — Ведь это не просто игрушка. Это тонкий и расчетливый удар. В самое больное место… Скорее всего, Амулу рассчитывал, что после такого удара Модибо Тумани слетит с катушек. Начнет делать всякие глупости… Что, собственно, и случилось. Едва не случилось. Хорошо, что мы подоспели вовремя. Да уж, тонкий психологический жест, ничего не скажешь. Похоже, ко всему прочему, этот Амулу — умный человек.

— И я так думаю, — согласился Белокобылин. — И бесстрашный, и умелый, и подлый, и умный… Вот ведь сколько всего намешано в человеке! Что ж, примем к сведению.

Сказав это, Белокобылин подошел к Модибо Тумани и осторожно взял у него из рук игрушку.

— Вот что, — сказал он. — Пускай она пока побудет у меня. Так будет лучше. Всем будет лучше — и тебе самому, и нам. Ты малость придешь в себя, мы будем знать, что ты больше не наделаешь никаких глупостей… А потом, когда все закончится, я тебе эту обезьянку верну. Договорились?

Несмотря на то, что поступок Белокобылина был в высшей степени неожиданным, равно как и его слова, Модибо Тумани безропотно отдал тряпичную обезьянку.

— Вот и хорошо, — сказал Белокобылин и похлопал Модибо Тумани по плечу. — Ну а теперь будем думать, что делать дальше…

Белокобылин и Баев оказались правы. Утром Амулу встретился с Андрэ и Гастоном. Содержимое записки его встревожило. И в первую очередь его встревожило то, что Модибо Тумани объявил, по сути, на него охоту. Модибо Тумани был опасным противником, Амулу это прекрасно знал. И он опасался Модибо Тумани. Конечно, Амулу старался никому не показывать своих опасений, но самого себя не обманешь.

Предпринять какие-то самостоятельные действия Амулу не мог — он находился в цепких руках Андрэ и Гастона. Оттого он с утра пораньше и побежал к ним сообщить о последних новостях и посоветоваться.

— Долго спишь, друг Амулу! — ухмыльнулся Гастон. — О том, что ты нам говоришь, мы уже знаем. Ладно-ладно, не обижайся! Считай, что я пошутил. А теперь серьезно. Итак, Модибо Тумани решил нарушить правила игры. Что ж, этого следовало ожидать… Вопрос лишь в том, почему он их нарушил. Кто заставил его это сделать? Или, скажем так, что его заставило? Друг Амулу, ты, случайно, этого не знаешь?

— Он не должен был так поступать! — резко произнес Амулу. — Я предупреждал его! Его жена и дети — в моих руках! Я убью их, как об этом и предупреждал!

— Ну-ну, — насмешливо произнес Гастон. — Убить беззащитную женщину и беззащитных детей — невелико геройство. Друг Амулу, ты лучше убей Модибо Тумани. Вот это и впрямь будет поступок! Ведь, кажется, он собирается взять тебя в плен — во второй раз. Нанести тебе еще одно оскорбление. Вот и убей его. Мы позволяем тебе это сделать.

— Только не думай, что сделать это будет легко, — заметил Андрэ. — После ночного собрания подобраться к Модибо Тумани будет не так-то просто. Учти это. В общем, убей его, если сможешь. А женщину и детей пока не трогай.

Амулу, резко развернувшись, вышел на улицу — услышанное ему совершенно не понравилось. Гастон, глядя ему вслед, рассмеялся.

— А ведь наш друг боится этого Модибо Тумани! — сказал он. — Считает себя храбрым воином, а все равно боится. Интересно знать, что Амулу сейчас предпримет? И впрямь попытается убить Модибо Тумани? Или спрячется где-нибудь подальше от него?

— Это меня не интересует, — сказал Андрэ. — В конце концов, это их туземные дела. Сейчас мне бы хотелось знать, почему Модибо Тумани пошел против правил. Да притом столь демонстративно. Ведь и впрямь он сильно рискует потерять жену и детей. И все равно пошел… Что его заставило? Какую игру он ведет?

— Думаешь, это расчетливая игра? — усомнился Гастон. — А может быть, всего лишь эмоциональный всплеск?

— Может, и так, — сказал Андрэ. — Но что, если это не так? Что, если это игра?

— Не думаю, — сказал Гастон. — Уж слишком рискованные в этой игре ставки. Жизнь жены и детей! Вряд ли Модибо Тумани решился бы на такую ставку. Так что движение души, не иначе… Можешь мне поверить.

— Может, и так. А может, и не так… Думаю, нам нужно принять в расчет оба варианта. Допустим, вся эта ночная кутерьма и желание утром отправиться на поиски жены и детей — и впрямь эмоциональный всплеск, как ты выразился. Необдуманный поступок всегда влечет за собой печальные последствия.

— Это ты к чему?

— А к тому, что и самого Модибо Тумани, и его людей ждет печальная участь. Туареги их перестреляют, как куропаток. Выгодно нам это или не выгодно? Думаю, выгодно. Эта бойня наверняка вынудит малийские власти отправить войска в Тауденни, и притом в ускоренном порядке. Ну а у нас все готово к их встрече, не так ли?

— Получается, что Модибо Тумани, сам того не желая, сыграл нам на руку? — усмехнулся Гастон.

— Именно так, — согласился Андрэ. — Сыграл нам на руку… Но это лишь в том случае, если за его сумбурным поведением не кроется холодный расчет. Если это не чья-то продуманная игра.

— И чья же?

— Пока мы этого не знаем.

— А тогда какова цель этой игры?

— И этого мы тоже не знаем. Тут можно порассуждать… Может ли Модибо Тумани самостоятельно затеять такую игру? Думаю, может. Мы знаем Модибо Тумани — он человек расчетливый и хладнокровный. С другой стороны — может ли кто-то убедить его сыграть по новым правилам? А почему бы и нет? Но тогда кто стоит за его спиной? Кто его консультирует? Откуда взялись эти консультанты?

— А может, это сотрудники службы безопасности Мали? Ведь есть же у них такая служба…

— Но откуда они тут взялись? Как сюда проникли? Дорога, ведущая из Бамако в Тауденни, полностью контролируется туарегами. С неба они свалились, что ли?

— Да, вопросов и впрямь многовато, — согласился Гастон. — И ни одного внятного ответа… Вот уже утро. Ночью Модибо Тумани обещал, что выйдет на тропу войны. Так вышел он на нее или нет?

— Если бы вышел, мы бы это знали, — сказал Андрэ. — Наш друг Амулу нам бы об этом сообщил. Но что-то не видать и не слыхать нашего друга… Значит, Модибо Тумани отказался от своих ночных намерений. Спрашивается, почему? Что его заставило?

— Или кто его заставил, — задумчиво произнес Гастон. — Вот еще целая куча вопросов. И, опять же, без ответов…

— Единственное, что пока нам понятно, — это то, что ни в коем случае нельзя трогать жену и детей Модибо Тумани, — сказал Андрэ.

— Ну да, — скептически сказал Гастон и ухмыльнулся. — В данный момент они, можно сказать, неприкасаемые персоны. Одно дело — если Модибо Тумани действует на свой страх и риск. Тут, конечно, смерть жены и детей легко можно списать на туземные разборки. А мы будем в стороне, чистенькие и в белых перчатках… И совсем другое дело — если рядом с Модибо Тумани присутствует какая-то посторонняя сила. В конце концов, мы понятия не имеем, кто это. Где гарантия, что эта сила не поднимет шум на весь мир в результате смерти женщины и детей? И что тогда? А тогда это бумерангом ударит и по нам. Возникнут нежелательные политические последствия. А это очень неприятная штука. Знаем мы такое дело… Но что, если Амулу все же решится на расправу? Сгоряча или обдуманно…

— А тогда мы расправимся с самим Амулу, — сказал Андрэ. — Самым беспощадным образом. Так, чтобы эта расправа прогремела на весь мир. Скажем: вот, дескать, один туземец убил семью другого туземца. Скверное дело, поступок дикарей! А мы, как цивилизованные люди, выступили в качестве благородных судей. Честь нам за это и хвала.

— Понимаю, — ухмыльнулся Гастон. — Этакий рекламный трюк…

— Что-то вроде того. Но… Все-таки мне не дает покоя одна мысль…

— Почему Модибо Тумани поменял правила игры? Да притом не один раз, а целых два раза? Один раз — когда вознамерился с утра ловить Амулу, и второй раз — когда неожиданно передумал?

— Именно так.

— Ну, на всякий вопрос существует ответ. Надо лишь знать, где этот ответ искать. В конце концов, такая у нас работа — искать ответы на вопросы.

Переговорив с Модибо Тумани и убедив его не предпринимать никаких самостоятельных действий, Белокобылин и Баев вернулись к своим товарищам.

— Ну наконец-то! — сказал Костров. — Вернулись! И где только вас носило! Вот ведь и рассвет уже скоро!

Действительно, над пустыней занимался рассвет. Красивое это было зрелище — особенно если наблюдать за ним неторопливо, с лирическим настроением. Однако же спецназовцам сейчас было не до лирики.

— В общем и целом все в порядке! — выдохнул Белокобылин. — Нашли-таки мы славного парня Модибо Тумани! И, главное, вовремя. Настолько вовремя, что прямо-таки… Слушайте, как было дело.

И Белокобылин, не тратя лишних слов, рассказал обо всех нюансах и перипетиях встречи с Модибо Тумани.

— Да уж, — выслушав Белокобылина, произнес Костров. — Вот уж действительно. Наломал бы дров этот Модибо Тумани! С одной стороны, оно, конечно, и понятно: его семье угрожает опасность. Страшная опасность… Но с другой стороны… Похоже, он напрочь потерял голову. Что его заставило столь безответственно размахивать шашкой?

— Наверно, вот это, — сказал Белокобылин и вытащил из кармана тряпичную обезьянку.

— Что это? — удивленно спросил Костров.

— Любимая игрушка младшей дочери Модибо Тумани, — сказал Белокобылин. — Ее Модибо дал Амулу. Буквально сунул в руки. Как я понимаю, в целях психологического воздействия. Вот Модибо и понесло по кочкам. Оно и понятно. Наверно, и меня понесло бы по тем же самым кочкам, будь я на месте Модибо. Все-таки жена и дети… На всякий случай я отнял у него эту игрушку. Сказал, что верну, когда все кончится…

— Ладно… — Костров в задумчивости потер лоб. — Давайте будем думать, что делать дальше…

Совещались недолго — на долгие совещания не было времени. И в результате пришли к единогласному решению. Суть решения заключалась в следующем.

Во-первых. Никто пока (за исключением Модибо Тумани) не знал, что в окрестностях Тауденни появились российские спецназовцы. Это было несомненным плюсом: гораздо легче действовать, если о тебе никто не знает.

Во-вторых. Окончательно выяснилось, что никаких широких боевых действий в ближайшее время в здешних местах не будет. Войска из Бамако сюда не явятся, жандармы из Тауденни тоже в поход не пойдут. Это также можно было считать плюсом. Если бы начались боевые действия, Кострову и его подчиненным было бы гораздо сложнее выполнить порученное им задание. Всегда сложнее действовать, когда вокруг стреляют.

В-третьих. В данный момент спецназовцы владели если и не полной, то довольно-таки подробной информацией о тех делах, которые здесь творились. На острие этих дел был некто Амулу. Он являлся довольно-таки значимой фигурой, неким подобием местного вождя. Но было похоже на то, что при всем своем авторитете он все же не был самостоятельной фигурой. За его спиной явственно угадывались некие кукловоды, и было вполне понятно, кто они такие. Скорее всего, французские спецслужбы. Это именно с их подачи и затеялась вся эта кутерьма с похищением семейства несгибаемого Модибо Тумани. Сами туареги до этого бы, вероятно, не додумались. Модибо Тумани сказал правильно — по таким правилам туареги не воюют. А вот для западных спецслужб это в порядке вещей. Отдельный вопрос — как западным спецслужбам удалось уговорить Амулу на столь бесчестные действия. Впрочем, и на этот вопрос можно было бы легко найти ответ.

Вот такие это были плюсы. Но были и минусы. И главным минусом было то, что спецназовцы понятия не имели, где им искать семейство Модибо Тумани. А разыскать это семейство нужно было непременно. И освободить его — разумеется, живым и невредимым. Тут вступал в дело прямой расчет. Во-первых, освобождение семейства — это была главная задача, ради которой, собственно, и была направлена в здешние края команда Кострова. А во-вторых, это самое освобождение спутало бы все карты противника — кем бы этот противник ни был. Ведь как ни крути, а похищение было самым главным козырем в той игре, которую противник затеял. Лишить противника главного козыря — это означает внести в его ряды сумятицу и неразбериху. А где сумятица и неразбериха, там и широкое поле для деятельности спецназа ГРУ.

Итак, необходимо было разыскать то место, где находились жена и дети Модибо Тумани, и освободить их. Прежде всего, разыскать. Но как это сделать? Не рыскать же по всей пустыне! Логика подсказывала, что похищенное семейство находится где-то поблизости. Вот ведь Амулу отнял у младшей дочери Модибо Тумани ее любимую игрушку и отдал ее отцу. Значит, женщину и детей прячут не так и далеко. Но все же где именно?

Узнать об этом можно было лишь одним способом — найти того, кто это знает. И как следует с ним побеседовать. Иными словами, необходимо было взять языка. Таким языком мог быть кто-то из туарегов. Не факт, конечно, что он мог знать что-нибудь о семействе Модибо Тумани, но попробовать стоило. Тем более что иного выхода у спецназовцев, кажется, не было.

На поиски языка спецназовцы отправились все вместе. Сидеть в расщелине не было никакого смысла, да и потом — какая разница, двое их будет или семеро? Всемером — проще, потому что мало ли как могли сложиться обстоятельства? Разоблачить себя они не опасались. Все семь бойцов были в одежде туарегов, а туареги, особенно издали, все одинаковы. Широкая накидка почти до самых пят, лисам и тагельмуст, скрывающие большую часть лица… Попробуй отличи в таком костюме — туарег ты или кто-то другой. Во всяком случае, издалека. Ну а что у тебя хранится под накидкой — того тем более не увидишь, даже вблизи. Риск, конечно, был и в этом случае, но — минимальный. Да и потом: рисковать — это работа спецназовцев ГРУ. Это, можно так сказать, их стихия.

…Кандидата в языки они искали не так и долго — не больше получаса.

— Вот тропа, — сказал Костров. — А то, может, и целая дорога. Видите верблюжьи следы? Почти свежие… Значит, по этой дороге кто-то ходит. Судя по следам, туда и обратно. Вот тут и подождем. Спрячемся за этим бугорком, и… Дальше — жизнь покажет.

Спецназовцы спрятались. Вскоре послышались чьи-то шаги и голоса. Это был небольшой — в пять верблюдов — караван. Верблюды были навьючены поклажей, рядом с ними шли люди в одежде туарегов. Людей было много — двадцать человек. Причем все они были вооружены.

Костров показал знаками сидеть и не высовываться. И в самом деле — связываться с двадцатью вооруженными людьми было не резон. Пускай они себе идут своей дорогой…

Вскоре караван скрылся за дальним холмом. Вновь наступила тишина.

— А ведь верблюды были навьючены оружием! — заметил Гадюкин. — Точно вам говорю! Автоматами и ящиками с патронами!

— Скорее всего, — заметил Ивушкин, — это оружие везут на ту самую базу. На поддельную базу, которой на самом деле нет…

— Наверно, — согласился Иса Давлетшин. — Вот только где они раздобыли столько оружия? Нам говорили, у них каждый ствол на счету. А тут — целый караван…

— Значит, есть кому снабжать их оружием, — сказал Белокобылин. — Кажется, мы правы в своих предположениях: без друзей с Запада здесь не обошлось. Серьезную, видать, аферу они затевают… Победоносную, мать их!..

— Тихо! — прервал все эти рассуждения Костров. — Кажется, еще кто-то идет.

Да, по тропе и впрямь кто-то шел. На этот раз путник-одиночка. Он вел за собой верблюда, тот был навьючен чем-то тяжелым. У самого путника за плечами виднелся автомат. Было похоже на то, что этот самый путник по каким-то причинам отстал от каравана и теперь пытается его догнать.

— Берем! — шепнул Костров.

Все произошло почти мгновенно — путник-одиночка не успел даже опомниться, а значит, не оказал никакого сопротивления. Будучи обезоруженным, связанным и опрокинутым на песок, он таращился на неизвестных ему людей и крутил головой.

— Молчи! — сказал ему Баев на бамбара. — А то ведь твоя смерть может услышать твой голос…

Конечно, Баев не знал, понимал ли плененный туарег на бамбара. Вполне могло быть и такое, что не понимал. Но было похоже, что пленник понял, потому что он не закричал и не позвал на помощь, лишь закивал.

— Тащите его за холм! — распорядился Костров. — И верблюда тоже!

Холм был вполне надежным укрытием — из-за него не было видно дороги, а значит, и со стороны дороги ничего нельзя было увидеть. Первым делом проверили поклажу на верблюде — это были сплошь ящики с патронами.

— Примерно что-то такое я и ожидал! — проворчал Белокобылин.

— Начинай, — сказал Костров Баеву.

Пленник сидел на песке и испуганно смотрел на незнакомых ему людей. Было понятно, что он не понимал, кто эти люди и для чего они увели его за холм. Они были в одежде, которую носят туареги, но ведь и он сам тоже был туарегом. Туареги уважают друг друга и никогда бы не стали поступать таким странным образом со своим собратом. Значит, это не туареги? Или все же туареги?..

— Ты понимаешь на бамбара? — спросил Баев у пленника.

Оказалось, что пленник и впрямь знал этот язык. И это было для спецназовцев несомненной удачей. Потому что как бы они могли общаться с пленником, если бы он не знал бамбара? На французском? Так, может, он не знает французского?

— Куда ты шел? — спросил Баев.

— Туда, — ответил пленник и неопределенно махнул рукой куда-то вдаль. — Я вез патроны. Мне приказали… Я отстал от каравана, мой верблюд не хотел идти…

— Куда ты вез патроны?

— В одно место…

— Что это за место?

— Там много людей и оружия. Туда должны прийти солдаты из Бамако.

— Вы будете в них стрелять?

— Да…

— Далеко то место?

— Нет. Туда можно дойти без отдыха.

— Ага! — сказал Баев и перевел остальным все то, что сообщил ему пленник.

— Спроси у него, кто ему приказал везти патроны, — сказал Костров.

Баев спросил.

— Амулу, — ответил пленник.

— Где сейчас Амулу? — спросил Баев.

— Я не знаю, — ответил пленник. — Я — простой человек, мне приказали…

— Ты знаешь, кто такой Модибо Тумани? — спросил Баев.

— Да, знаю. Он начальник жандармов в Тауденни.

— Ты что-нибудь слышал о его жене и детях? Ну, отвечай! Я вижу, ты об этом знаешь! Отвечай!

— Наши люди увели жену и детей Модибо Тумани. Так приказал Амулу.

— Куда они их увели? Где они сейчас? Только не говори, что ты этого не знаешь!

Здесь надо сказать вот что: допрашивая пленника, Баев, сам того не желая, переусердствовал в этом деле. Пленник не знал, где находятся жена и дети Модибо Тумани, но он испугался грозного тона Баева. Он испугался за свою жизнь. Человек, который боится за свою жизнь, обычно теряет над собой контроль и возможность мыслить здраво. Такой человек готов на все, он готов сознаться даже в том, о чем понятия не имеет. Так случилось и на этот раз. Но ни Баев, ни остальные спецназовцы об этом даже не подозревали.

— Я знаю! — пролепетал пленник. — Я могу показать то место! Только не убивайте меня! Я человек маленький, мне приказали!..

Баев в точности перевел эти слова пленника своим товарищам.

— Вот, значит, как, — сказал Костров. — Интересно…

— А вот я ему не верю! — категорически заявил Белокобылин. — Уж слишком все просто получается! Первый попавший нам в руки обормот, оказывается, все знает! Так не бывает!

— Может, ты и прав, — согласился Костров. — А может, и неправ… В любом случае нам надо проверить, врет этот обормот или нет. А вдруг не врет? Всякое бывает…

— Ну да! — с иронией произнес Белокобылин. — Вдруг он не врет… Приведет нас этот обормот к своим друзьям-приятелям, а их там целая тысяча! И что тогда?

— И все-таки надо проверить, — сказал Гадюкин. — Тем более что других вариантов у нас пока нет.

— Да, надо! — решительно произнес Костров. — Считайте, что это мой приказ. Ничего, мы осторожненько.

— Вставай! — велел Баев пленнику. — Покажешь нам то место. Но гляди! Если ты нас обманул, не видать тебе сегодняшнего заката.

— Да, да! — закивал пленник.

— Ну, пошли. Долго нам идти?

— Нет, тут совсем близко…

И они пошли. Верблюда с поклажей оставили на месте, привязав его к сухому стволу.

— А пускай он нас подождет, этот верблюд, — сказал Костров. — Авось пригодится…

Шли со всеми предосторожностями. Зорко смотрели по сторонам, вглядывались в следы на песке, вслушивались в звуки, звучавшие в пустыне. Вокруг было тихо и безлюдно. Вначале шли по дороге, затем свернули вправо.

— Хм! — сказал Белокобылин.

Так прошли довольно-таки большое расстояние — никак не меньше трех километров.

— Мне кажется, пора прекращать эту комедию! — решительно произнес Белокобылин. — Куда мы идем, зачем? Только время теряем… Баев, спроси у него — далеко ли еще? Хотя не надо, я сам у него спрошу!

Белокобылин подошел к пленнику вплотную, достал нож и приставил его к горлу пленника. И все это без единого слова, да, впрочем, слова здесь были и не нужны. Бывают ситуации, когда молчание намного красноречивее и понятнее, чем слова. Сейчас как раз и была такая ситуация.

Пленник что-то испуганно залепетал, попытался отстраниться, но не так-то просто было вырваться из цепких рук Белокобылина.

— Что он бормочет? — Белокобылин глянул на Баева.

— Просит не убивать его, — перевел Баев. — Говорит, что он человек маленький и ничего не знает. Не знает, где Амулу прячет женщину с детьми.

— Куда же он тогда нас вел? — спросил Белокобылин.

— Никуда он нас не вел, — мрачно ответил Баев. — Он боялся за свою жизнь. Пытался нам угодить.

Белокобылин выругался и толкнул пленника с такой силой, что он упал на песок. И, лежа на песке, он продолжал что-то лепетать просящим голосом, но его уже никто не слушал. Какой смысл слушать? Все понятно и так.

— Ну что, командир, ты убедился? — мрачно произнес Белокобылин. — А я ведь предупреждал! И что теперь будем делать?

Действительно, надо было что-то срочно придумывать, чтобы достичь цели.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Костров. — Быть того не может, чтобы не придумали. Не в первый раз…

— А с этим что делать? — спросил Баев, указывая на лежащего пленника.

— Что делать? — поразмыслил Костров. — А ничего не делать. Пускай он идет куда хочет!

— Это как же так? — удивился Белокобылин. — Ведь донесет! Скажет, что вот де появились какие-то люди — то ли туареги, то ли еще кто-то… А оно нам надо — чтобы о нас узнали?

— Думаю, он не донесет, — сказал Костров. — Побоится… Наоборот, сейчас ему не резон попадаться на глаза хоть Амулу, хоть еще кому-то. Ведь он потерял ценный груз. Это же целое богатство! Верблюда и патроны мы ему не отдадим! И поди докажи, что он не загнал кому-нибудь такое-то богатство. Скажут — для того-то он и отстал по дороге… Нет, не донесет! По крайней мере, в ближайшее время. А большего нам и не нужно.

— Ну, если так… — сказал Белокобылин и пожал плечами.

— Вставай! — приказал Баев пленнику. — И ступай куда хочешь. Никто тебя не тронет.

Эти слова Баеву пришлось повторить дважды — с первого раза пленник их не понял. Он встал, недоверчиво оглядел семерых людей, затем что-то сказал робким голосом.

— Что ему нужно? — спросил Белокобылин.

— Спрашивает, нельзя ли забрать верблюда и груз, — перевел Баев.

— Ну нахал! — удивленно произнес Белокобылин. — Нет чтобы поблагодарить нас за дарованную жизнь, так он еще требует верблюда! И патроны! А вот сейчас я ему отвечу! Сейчас он поймет меня без всякого перевода!

Белокобылин подошел вплотную к пленнику, играя ножом. Походка у него была легкая и пружинистая, как у зверя, который готовится сделать смертельный прыжок. Действительно, все здесь было понятно. Пленник, спотыкаясь, быстрым шагом пошел куда-то в пустыню. Куда — это спецназовцев уже не интересовало. У них были другие заботы. Им нужно было срочно придумать, что делать дальше. Задача была понятна — нужно было во что бы то ни стало найти жену и детей Модибо Тумани. Но как это сделать? Какую хитрость придумать?

Первым осенило Ивушкина. Он усмехнулся, с победоносным видом посмотрел на товарищей и сказал:

— Не надо изобретать велосипед, он давно уже изобретен. Тут все просто…

Все разом посмотрели на Ивушкина, ожидая, что он скажет дальше. Лишь Костров, как и полагается командиру, уточнил:

— А если проще? Если без иносказаний и намеков?

— Куда уж проще, — сказал Ивушкин. — Что мы делали, когда встретились на дороге с неприятельским блокпостом?

— Ясное дело, что делали — играли с ними в игры, — сказал Белокобылин. — Убеждали их, что мы — это не мы, а французский спецназ, который следует по своим секретным делам.

— И что — убедили? — спросил Ивушкин.

— В общем, да, — сказал Белокобылин и хлопнул себя по лбу. — А ведь и в самом деле! Если этот трюк нам удался один раз, то почему его не применить и во второй раз! Тем более что слух о нас, так или иначе, должен был разойтись по всей пустыне. Вот, мол, где-то здесь находится суровый французский спецназ…

— Вот потому я и говорю — не надо ничего придумывать, — сказал Ивушкин. — Просто сыграем в эту игру еще раз… Нужно лишь продумать все детали. Учесть все возможные нюансы…

Идея, выдвинутая Ивушкиным, пришлась по душе всем бойцам. Над нюансами думали недолго. Решили, не теряя понапрасну времени, всей группой немедля отправиться на поиски повстанческой базы. Конечно, на самом деле никакой базы, скорее всего, не было — это была видимость базы, декорация, приманка для легковерных малийских войск. На самом же деле там находилась засада — скорее всего, ловко устроенная, старательно продуманная, таящая в себе всевозможное коварство, на которое столь горазды исконные обитатели пустыни — туареги. Одним словом, западня, погибельная ловушка.

Каким таким мудреным способом можно было эту западню разыскать? На самом деле, ничего мудреного здесь не было. Ее можно было разыскать по следам. Вот совсем недавно в сторону базы прошел верблюжий караван, груженный оружием. Ну так верблюды оставляют после себя следы. Много следов. Конечно, следы в пустыне — дело неверное: подул ветер — и вот уже, казалось бы, нет никаких следов. Но так могут рассуждать лишь дилетанты. Профессиональный следопыт знает, что даже после сильного ветра, даже по истечении времени следы все равно останутся. Надо лишь уметь их замечать и правильно читать. Бойцы спецназа ГРУ были опытными, умелыми следопытами. Каждый след, ими обнаруженный, был для них истинным кладезем информации.

— Итак, слушай приказ, — сказал Костров. — Возвращаемся скорым шагом к тому месту, где мы прихватили обманщика-туарега, и оттуда начинаем.

— А что делать с верблюдом? — спросил Давлетшин.

— С каким верблюдом? — не понял Костров.

— Ну, с тем самым… Которого мы привязали. Когда верблюд привязан, а рядом никого нет — это выглядит подозрительно. Как бы кто-то не пошел и по нашим следам… Мы, значит, идем по следам каравана, а кто-то вслед за нами. Туареги, я думаю, следопыты не хуже нас.

— Верблюда отпустим, пусть гуляет по пустыне, — сказал Костров. — А вот патроны придется зарыть в песок.

— У меня еще вопрос, — сказал Тагильцев. — Когда мы будем искать следы, что в это время будет делать Модибо Тумани со своими жандармами?

— Ничего не будут делать, — сказал Белокобылин. — Во всяком случае, до тех пор, пока мы не подадим им весточку. Так мы договорились…

— Допустим, — сказал Тагильцев. — Но а вдруг к Модибо Тумани явится Амулу собственной персоной? И Модибо Тумани при виде его опять слетит с катушек? Тогда как?

— Не явится к нему Амулу, — усмехнулся Белокобылин. — Дурак он, что ли, этот Амулу? Ведь Модибо Тумани объявил на него охоту. Теперь Амулу будет осторожен…

— А вдруг Амулу захочет занять городок? — спросил Тагильцев.

— И это вряд ли произойдет, — сказал Белокобылин. — Для чего ему сейчас занимать городок? Сейчас у него другая задача — дождаться, когда в Тауденни прибудут малийские войска. Для того и задумана вся эта кутерьма.

…Верблюд находился в том самом месте, где спецназовцы его и оставили. Поклажа все также никем была не тронута. Следовательно, за то время, пока спецназовцы шли по ложному следу, верблюда никто не обнаружил. Что ж, и хорошо, если так. Не медля ни минуты, бойцы сняли с верблюда груз и зарыли его в песке, тщательно замаскировав место захоронения. А верблюда — отпустили. Верблюд, впрочем, долго не хотел уходить, он привык быть рядом с людьми. Лишь общими усилиями животное, наконец, удалось отогнать подальше в пустыню. Да оно и правильно — верблюд сейчас был бы бойцам спецназа некстати. В случае чего люди могли спрятаться, залечь за холмами, а попробуй уговорить залечь верблюда! По верблюду легко бы вычислили и самих спецназовцев.

— До чего же упорная скотина! — отдуваясь, произнес Костров. — До третьего пота меня довела! Ладно… Начинаем.

И спецназовцы пошли по следу. Следов, как и ожидалось, было много. Где-то — верблюжьи, где-то — человеческие… Понятно, что не все семеро бойцов читали следы, двое — Ивушкин и Баев — выполняли обязанности разведчиков. Их задачей было зорко смотреть по сторонам, все замечать и все слышать. И в случае чего предупреждать товарищей.

Понятно, что бойцы шли по следам не таясь и ни от кого не прячась. Это было довольно-таки непростым делом — одновременно прятаться и читать следы. Да и особой надобности таиться не было. Поблизости никого видно не было, а если смотреть на них издали, не так-то просто было спецназовцев в чем-то заподозрить. На всех была одежда туарегов, а туареги в здешних местах — явление самое обыкновенное, привычное.

А что же в это самое время делали Андрэ, Гастон и Амулу? Амулу пребывал в состоянии тревожного ожидания. Он ждал, что предпримет его враг Модибо Тумани. Он не знал, чего можно было ожидать от Модибо Тумани, и это его тревожило. Ему были непонятны действия Модибо Тумани. Вначале он пообещал устроить охоту на Амулу, а когда наступило утро — отчего-то не вышел на эту самую охоту. Почему он не вышел? Или все-таки вышел, но Амулу ничего об этом не знает? Впрочем, такого не может быть — он знает. Он точно знает, что Модибо Тумани сейчас находится в Тауденни. И все его жандармы тоже. И вот это для Амулу было непонятнее всего. Почему Модибо Тумани медлит? Или он и вовсе поменял свои планы? Но по какой причине? И чем это Амулу грозит? Что ему делать в такой ситуации?

В принципе, он знал, что ему делать. Он мог бы убить Модибо Тумани. Подобраться к нему, выследить и убить. Но это сейчас было делом непростым, потому что непонятно было, что замыслил Модибо Тумани. Может, он подготовил для Амулу какую-то хитрую ловушку, о которой Амулу ничего не знает? Модибо Тумани — мастер в этом деле. Вот как он хитро взял его в плен…

А еще — Андрэ и Гастон. Как они отнесутся к тому, если Амулу убьет Модибо Тумани? Действовать, не обращая внимания на Андрэ и Гастона? Нельзя, они повязали Амулу по рукам и ногам…

Шло время, и Амулу по-прежнему не знал, что ему предпринять. Окружив на всякий случай себя охраной, он ждал, сам не зная чего. И это было для него тяжело, почти невыносимо: он был человеком действия.

Что касается Андрэ и Гастона, то они также ждали, потому что и они не понимали, что происходит. Модибо Тумани своим поведением выбил их из колеи. Почему он так поступил? Почему, вопреки всему, пошел против тех правил игры, по которым ему было велено играть? Что за этим кроется? Сам ли он все это затеял или по чьей-то подсказке? Одно дело — если сам, и совсем другое — если рядом с ним появились какие-то советчики. Кто эти советчики, откуда они взялись? И что в связи с этим теперь ожидать?

А тут еще полученные ранним утром сведения. Это были смутные, непроверенные сведения, и все же отмахнуться от них было бы неразумно. Эти сведения были о некоем отряде французского спецназа, неожиданно появившемся на дороге, ведущей из Бамако в Тауденни. Откуда взялся этот отряд? Почему Андрэ и Гастон не были предупреждены о его появлении? Что им здесь нужно, этим французским спецназовцам?

Конечно, вполне могло быть и так, что Андрэ и Гастона не сочли нужным предупредить об этом. Разведка и спецназ — это разные ведомства, и Андрэ с Гастоном прекрасно знают, какая грызня между ними ведется. Казалось бы, все они делают общее дело, а вот поди ж ты. Конкуренция, игра самолюбий, желание быть ближе к трону, оттолкнув при этом конкурента. А быть ближе к трону — значит быть ближе к деньгам. Оттого, должно быть, Гастона и Андрэ и не предупредили. Обычное дело…

Обычное-то оно обычное, а все же? Откуда все-таки взялся этот спецназовский отряд? Что ему здесь нужно?

— Может, спецназовцы прибыли нам на помощь? — спросил Гастон, сам, впрочем, не слишком веря в свой вопрос.

— И в чем же она должна заключаться? И почему они тогда до сих пор не вышли с нами на связь? И куда они вообще подевались? Говорят, ночью их видели на дороге из Бамако в Тауденни, причем несколько раз. А где они сейчас? — вопросам Андрэ, казалось, не будет конца.

— А может, они прибыли вовсе не для того, чтобы нам помочь? — задумчиво спросил Гастон.

— А тогда для чего же?

— Ну, например, для контроля. Чтобы нас проконтролировать.

— Это еще зачем?

— А черт их разберет! Допустим, проконтролировать, как продвигается наша славная идея… Сам подумай, на карту поставлена немалая сумма. Я уже не говорю о всякой такой политике — черт бы с ней! Но сколько оружия за эти два дня мы подарили туарегам! А что, если туареги не сделают того, что мы от них ждем? А ведь могут и не сделать — это народ своенравный. Народ сам себе на уме… И что тогда? Вернут они нам наше оружие, как ты думаешь? Ничего они нам не вернут, это я гарантирую! И что же получится в итоге? А в итоге мы собственными руками вооружили народ, который никогда не был нашим другом и даже не помышляет об этом! Ты можешь обещать, что этим оружием они не выстрелят в нас? Вот видишь — не можешь…

— Да, но при чем здесь французский спецназ?

— Понятия не имею, — сказал Гастон и развел руками. — Может, для того, чтобы затем, когда все закончится, по-тихому разделаться с вождями туарегов. Скажем, с Амулу и ему подобными… Чтобы поменьше осталось нежелательных свидетелей…

— Может, так, а может, этак! — раздраженно произнес Андрэ. — А может, еще как-то — о чем мы понятия не имеем! А может, это и вовсе никакой не французский спецназ!..

— А кто же тогда? — удивленно спросил Гастон.

— Этот же вопрос могу задать тебе и я! Допустим, это туареги, прикинувшиеся нашими спецназовцами.

— И зачем им это надо?

— Об этом спроси у них! — огрызнулся Андрэ. — Черт их разберет! Возможно, какая-нибудь шайка, которая играет в свою собственную игру. У туарегов столько всевозможных царьков, что и не сосчитаешь. И у каждого свои помыслы и цели. Сам знаешь не хуже меня.

— Да, но они говорили по-французски… И на бамбара…

— И что с того? Здесь все говорят или по-французски, или на бамбара.

— Ну, если это так, то для чего нам беспокоиться? Пускай они играют в свои игры… Нам-то какое до этого дело?

— А если это не туареги? — Андрэ злобно скривился.

— А кто же они тогда?

На это Андрэ не ответил ничего. Ему вдруг очень захотелось съездить кулаком по лицу Гастону за его дурацкие вопросы. Лишь огромным усилием воли он подавил в себе это желание.

— Ладно, — сказал Андрэ. — Будем ждать. Ждем день нынешний и ночь. А утром будет видно…

А что же делал в это время Модибо Тумани? А он ждал. И его жандармы тоже ждали. Как только наступило утро, Модибо Тумани собрал их всех и сказал, что поход отменяется. Он не объяснил причин, лишь велел дожидаться особой команды и бдительно охранять городок, а любого, кто покажется подозрительным, немедленно задерживать. Сам того не понимая почему, Модибо Тумани всецело доверял своим неожиданным ночным визитерам — Белокобылину и Баеву. Он верил, что они и впрямь пришли, чтобы помочь ему в его беде. И помогут…

Жандармы мало что поняли из слов своего командира, но приказ есть приказ. Посудачив на разные лады, они приступили к своим ежедневным обязанностям. Все, за исключением четырех агентов. Эти, улучив момент, отправились в пустыню, чтобы сообщить своим хозяевам о том, что ситуация поменялась и Модибо Тумани вдруг передумал отправляться на поиски своей семьи.

Плененный, а затем отпущенный туарег не соврал в одном — то самое место, в которое он вез патроны, и впрямь находилось не так далеко. Внимательно читая следы, спецназовцы вышли на это самое место спустя полтора часа после того, как тронулись по следам каравана.

Близко к этому месту они подходить не стали, вначале нужно было произвести разведку. Вся группа укрылась в ущелье, в разведку отправились Тагильцев и Давлетшин.

Было светло, до наступления темноты оставалось не меньше трех часов, а что такое — разведка среди бела дня? Это всевозможные дополнительные трудности, каких в темное время обычно не бывает. И в первую очередь — тебя могут увидеть. Конечно, если ты не предпримешь мер, чтобы тебя не увидели. А самая надежная мера — это маскировка. Все спецназовцы, в том числе и Тагильцев с Давлетшиным, в совершенстве постигли мастерство маскировки — они могли быть невидимыми в любое время и в любом месте. И пустыня, в которой они сейчас находились, не была исключением. Не было исключением даже то, что одежда на Кострове и его бойцах была синего цвета, столь любимого туарегами. Синий цвет и цвета пустыни совместимы мало. Но это вовсе не значит, что боец спецназа в синем одеянии не может быть незаметным в пустыне.

Через час и пятнадцать минут разведчики вернулись.

— В общем, так, — начал докладывать Тагильцев. — Никакой базы в ее классическом понимании тут нет. Есть лишь некоторая видимость. Декорации, можно сказать и так. Ну, там несколько каменных завалов, пулеметные точки, часовые, верблюды, несколько грузовых автомобилей… А так — тишина и покой. И завалы, и пулеметные точки, и верблюды с автомобилями — все это находится на виду. Показательно на виду, я бы сказал так. На самом краю ущелья.

— В само ущелье мы не забирались, — продолжил Давлетшин. — Но этого и не нужно. Потому что и без того понятно, что самое основное находится в ущелье. Большое и глубокое это ущелье. Не мешало бы взглянуть на него сверху, но как это сделаешь?

— Основные силы, я так думаю, прячутся именно в этом ущелье, — сказал Тагильцев. — В нем, я думаю, можно спрятать целую армию… А по бокам ущелья устроить сюрпризы. За камешками притаилась засада, а камешков там много… Думаю, они еще и окрестную местность заминировали — во всяком случае, неподалеку от ущелья копошились какие-то люди. Явно что-то зарывали в песок… Не иначе как мины.

— В общем, ловушка оборудована со знанием дела, — сказал Давлетшин. — Представим, что на место прибыли войска. Вначале они напорются на мины. Затем по ним ударят из засады. Ну и, наконец, из ущелья покажутся основные силы…

— Угу… — в задумчивости произнес Костров. — Стало быть, все мы были правы в своих предположениях. Что ж… Войска в эту ловушку не попадут — и это главное. Потому что они сюда не явятся. И все, что нам остается, — это вызволить женщину с детьми… Что ж, пошли. Экзекуция по-вятски, так сказать… Напролом. Ивушкин, ты понял свою задачу? Ты главный, мы — твои подчиненные. Баев, будь наготове, возможно, тебе придется говорить по-бамбарски…

Замысел, который намеревались осуществить спецназовцы и который Костров называл «экзекуцией по-вятски», не отличался какой-то особенной изысканностью и не был чем-то утонченным. Все было просто, даже, может быть, примитивно, но именно в этой простоте спецназовцы и надеялись преуспеть. Сейчас они вновь были французскими спецназовцами, а кто бы осмелился стрелять во французских спецназовцев? Притом — если французские спецназовцы идут, ничуть не таясь и ни от кого не скрываясь? Если бы это были враги, то они не шли бы так свободно и открыто, врагам полагается прятаться.

Конечно, могло случиться всякое, но все же… Все же здесь спецназовцы усматривали для себя шансы, и немалые, преуспеть в своем деле. Да и не было у Кострова и его бойцов никакого другого решения. Решения не было, а женщину с детьми надо было спасти во что бы то ни стало, и притом чем скорее, тем лучше. Потому что в любой момент кто-то — сами ли туареги или, может, французские спецслужбы, которые явственно за ними маячили, — могли догадаться, что против них ведется хитрая игра. Кем она ведется, было не так уж и важно. Важным было то, что в этом случае с женщиной и детьми могли расправиться. И это сейчас было главным, а все прочее — вторично.

Первыми идущих по дороге семерых людей в одежде туарегов заметили часовые. И, понятно, они их окликнули — правда, не по-французски и не на бамбара, а на том языке, на котором обычно изъясняются между собой туареги — на арабском. Или, может, на языке, который называется тамашек — могло быть и такое. Никто из спецназовцев арабского не знал, равно как и языка тамашек. И потому Ивушкин ответил по-французски:

— Мы — французы! Повторяю — мы французы!

Эти слова привели часовых в замешательство. Они ничего больше не сказали и не предприняли, лишь молча стояли и ждали, когда семь незнакомцев к ним приблизятся. Спецназовцы подошли, Ивушкин, ничего не говоря, снял с себя платок, закрывавший лицо. Сделал он это намеренно — чтобы часовые видели, что перед ними и впрямь не туарег.

— Кто у вас старший? — спросил Ивушкин по-французски. — Позовите его!

Кажется, часовые понимали французский язык. Один из них куда-то ушел и вскоре вернулся вместе с каким-то человеком в одежде туарега.

— Кто вы такие? — спросил этот человек.

Ивушкин подал знак, и все остальные спецназовцы разом сняли с себя платки, закрывавшие их лица. Сразу стало видно, что все они — не туареги.

— Мы — французский спецназ, — повторил Ивушкин. — Прибыли, чтобы проконтролировать ход операции. Вам это понятно? Если непонятно, можем повторить на бамбара.

— Мне понятно, — на французском языке ответил туарег.

Тем не менее вел он себя довольно-таки подозрительно. Кажется, он не до конца верил, что эти неожиданные люди — французы и что они явились затем, чтобы контролировать ход операции.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Нам нужен Амулу. — Этот ответ был у Ивушкина заготовлен заранее. — Позовите его.

Ивушкин произнес имя Амулу, и это успокоило сомневающегося туарега. В самом деле, откуда чужим людям знать Амулу? А если они его знают, то, значит, они не чужие.

— Вам придется подождать, пока Амулу разыщут, — сказал туарег.

— Хорошо, — сказал Ивушкин. — Разыщите, и поскорее. А пока проводите нас туда, — он указал в глубь ущелья. — Посмотрим, что у вас там творится…

Как спецназовцы и предполагали, ущелье было довольно-таки широким. Неторопливо, с надменными выражениями лиц спецназовцы шли по ущелью, изредка останавливаясь и общаясь между собой знаками и жестами. Это чтобы придать самим себе таинственность.

В ущелье было много народа — на всех была традиционная одежда туарегов, а уж кто под нею скрывался, о том можно было лишь догадываться. Впрочем, догадаться было не так и сложно: скорее всего, это и были туареги. Кому-то другому откуда здесь было взяться? Вряд ли для такого дела сюда съехался и слетелся кто-то другой — скажем, представители каких-нибудь западных спецслужб. Да и зачем? Западные спецслужбы любят воевать чужими руками — об этом российским спецназовцам было хорошо известно.

Скорее всего, сейчас в ущелье находились умелые воины из какой-нибудь террористической организации — в последнее время их много расплодилось на многострадальной малийской земле. Вот как ловко они держат оружие — будто родились с автоматами в руках. Да уж, это наверняка не мирные кочевники из бескрайних просторов пустыни. Этих так просто не одолеть, а значит, малийским солдатам и жандармам, если бы они поддались на уловку, пришлось бы туго.

Тем более что вокруг ущелья было устроено немало хитрых ловушек — об этом спецназовцы также знали. Наверняка где-то были и такие ловушки, о которых Костров с товарищами и не знали — нельзя же все знать, совершив лишь одну короткую разведывательную вылазку.

Впрочем, все это российских бойцов спецназа интересовало постольку поскольку — они не собирались устраивать какие-то масштабные сражения. У них была совсем другая конкретная цель. Для этого им нужно было дождаться Амулу. Если Амулу попадется на их крючок и явится к ним — все дальнейшее будет разыграно как по нотам. А если он что-то учует и не явится или даже предпримет какие-то меры, то что ж? Придется с ходу придумывать что-то другое. Обязательно придется, без этого никак — иначе спецназовцам из ущелья живыми не выбраться. Их всего семеро, тогда как врагов — неисчислимое количество. И это лишь в ущелье, а ведь есть еще враги и на подступах к ущелью.

Амулу доложили о французском спецназе, и это известие его встревожило. Откуда мог взяться здесь французский спецназ, что ему здесь нужно. Свое появление эти люди объяснили тем, что, дескать, прибыли, чтобы убедиться, что все готово к предстоящей операции, и если понадобится, то помочь в проведении этой операции. Что ж, это походило на правду. Иначе откуда бы они здесь взялись, как нашли сюда дорогу? Да и пришли они, ничуть не таясь, подставляя, можно сказать, себя под пули. Враги так не приходят… Тем более они говорят по-французски, да и выглядят совсем не по-здешнему. Но почему Андрэ и Гастон не предупредили Амулу, отчего они ничего не сказали ему? Конечно, если вдуматься, то они и не обязаны были об этом говорить — на этот счет у них могли быть какие-то свои, неизвестные Амулу соображения. Но все равно странно и непонятно…

А впрочем, чего ему опасаться? Кого опасаться? Семерых незнакомцев? Даже если они и не те, за кого себя выдают, какая разница? Их всего семеро. Семеро против множества людей в ущелье, а ведь есть еще люди и за пределами ущелья! Здесь Амулу не рискует ничем, а значит, он смело может с ними встретиться. И узнать, кто они на самом деле и чего хотят.

…Вот они, эти люди. Да, их семь человек. Сидят на камнях и с интересом поглядывают по сторонам. Спокойно поглядывают, без страха. На них одежда туарегов, но платков на лицах нет. Их лица открыты, и это явно не лица туарегов и тем более — не лица чернокожих жителей Мали. Такие лица запросто могут быть у французов. Вот двое из них неторопливо курят. Да, это не туареги…

И все-таки не мешает их лишний раз проверить. Потому что всякое может быть. У Амулу есть хитрый способ, чтобы убедиться, те ли это люди, за кого они себя выдают, или чужие. Если они и впрямь французы и если они желают встречи с Амулу, то должны знать, как он выглядит. Конечно, в лицо они его знать не могут, потому что Амулу нигде не оставляет своих изображений, но ведь есть еще приметы… Уж приметы Амулу они наверняка должны были узнать, раз уж желают с ним встретиться. Непонятно только, для чего им понадобилось с ним встречаться, но это должно вскоре выясниться. А пока нужно сделать вот что…

— Я Амулу, — сказал туарег по-французски, подходя к незнакомцам. — Вы хотели меня видеть? Зачем?

Конечно же, это не был Амулу, это был совсем посторонний человек. В этом-то и заключалась хитрость Амулу — подсунуть вместо себя другого человека. И со стороны понаблюдать, как будут развиваться события.

Никто из семерых незнакомцев никак не отреагировал на эти слова. Как они сидели со спокойными лицами, так и продолжали сидеть. Те, что курили, даже не убрали сигарет изо рта. Лишь один из незнакомцев, по всей видимости старший, взглянул на туарега и, помедлив, произнес:

— Сними тагельмуст.

— Зачем? — спросил туарег. — Я — Амулу.

На это старший незнакомец не сказал ничего, лишь презрительно скривился. Туарег потоптался на месте и снял с лица платок. Старший взглянул на его лицо и сказал:

— Ты нам не нужен. Нам нужен Амулу.

Трюк, который пытался провернуть Амулу, был спецназовцам хорошо известен. А если так, то они его вольно или невольно ожидали. Готовясь ко встрече с Амулу, они, как могли, определили его психологический, а заодно и визуальный портрет. Модибо Тумани во всех подробностях поведал Белокобылину и Баеву о приметах Амулу, а также и о его коварстве. Туарег, который пытался выдать себя за Амулу, совсем не был на него похож. И приметы у него были не те, и повадки, и даже голос. Амулу говорил низким сиплым голосом, а у этого туарега голос был высокий и режущий слух. Это был не Амулу, это была подставная персона.

Подставной человек, потоптавшись, ушел. Вскоре на его месте возникли сразу семеро: один без тагельмута на лице, остальные — с лицами, спрятанными под платками. Тот, что был с открытым лицом, был похож на Амулу — это спецназовцы определили сразу. Остальные шестеро были, судя по всему, его личной охраной. Точно, это были телохранители — они держали оружие наизготовку и походили на зверей, которые в любой момент готовы были броситься на других зверей, угрожающих их хозяину.

— Что же, стоило разыгрывать перед нами спектакль? — сказал Ивушкин и снисходительно усмехнулся. — Зачем ты это сделал, Амулу? Будто мы не знаем, как ты выглядишь…

— Кто вам об этом сказал? — спросил Амулу.

— Ты знаешь, кто нам сказал, — ответил Ивушкин. — Зачем же спрашивать?

Слова, которыми обменивались Ивушкин и Амулу, при всей их простоте и незатейливости таили глубокий смысл. Амулу пытался определить, впрямь ли его неожиданные собеседники — те самые люди, за кого они себя выдают. Что же касается спецназовцев и в первую очередь Ивушкина — ибо это он общался с Амулу, — то тут потаенного смысла было еще больше. По большому счету, Костров и его бойцы понятия не имели, стоит ли и впрямь за спиной Амулу некто — иначе говоря, играет ли Амулу по правилам, продиктованным ему некими представителями французских спецслужб. Да, они это предполагали, но предположения — это еще не уверенность. Зачастую от предположений до уверенности — долгая дорога.

Но не дать понять Амулу о том, что они, дескать, все о нем знают, это со стороны спецназовцев было бы неправильно. И даже рискованно, потому что Амулу мог заподозрить Кострова и его товарищей, мог учуять, что они — совсем не те, за кого себя выдают. Ведь и в самом деле, как такое могло быть, что они не знают о тесных потайных связях Амулу с французской разведкой? Какие же они после того французские спецназовцы? Так что — приходилось рисковать, приходилось темнить, играть ва-банк — тут вполне применимы и другие похожие термины.

И такая игра российским спецназовцам удалась. Похоже было, что Амулу поверил намекам Ивушкина.

— Что вам нужно? — спросил Амулу.

Ивушкин не торопился с ответом, он намеренно выдерживал паузу, подчеркивая, что он говорит с Амулу с позиции сильного.

— Сегодня ночью мы взяли Модибо Тумани, — сказал Ивушкин. — Он в наших руках. Он затеял свою игру — ты о ней слышал. Это была игра не по правилам. В любой момент он мог сорвать всю нашу операцию. Потому нам пришлось его обезвредить. Пока что он жив, потому что может нам пригодиться. Но это ненадолго. Остаток его жизни короток, — здесь Ивушкин многозначительно усмехнулся.

Это была не просто усмешка, это была попытка определить, как поведет себя Амулу после таких слов. Внешне Амулу никак не отреагировал на такие новости, но — и это было заметно — внутренне он расслабился. Все-таки он изрядно опасался Модибо Тумани — ведь Модибо Тумани объявил на него охоту.

— Теперь ты можешь не бояться Модибо Тумани, — сказал Ивушкин. — Мы знаем, что он поклялся тебя убить. Не опасайся — он тебя не убьет.

— Я не боюсь Модибо Тумани! — резко ответил Амулу. — Я никого не боюсь!

— Вот и хорошо, — сказал Ивушкин. — Вот и замечательно. Теперь вот что ты должен сделать… Нам нужна семья Модибо Тумани. Жена и трое детей. Модибо Тумани обезврежен, и правила игры меняются.

— Зачем вам семья Модибо Тумани? — недоуменно спросил Амулу.

— Ну, это уже наше дело, — ответил Ивушкин. — Твое дело — отвести нас в то место, где они находятся. Нам сказали, что ты знаешь…

Здесь, опять же, следует сказать, что спецназовцы изрядно рисковали. Нет, они не опасались говорить о том, что Модибо Тумани якобы ими обезврежен. На этот счет у них с Модибо Тумани был уговор. Точнее сказать, договор с Белокобылиным и Баевым во время их ночной беседы.

Минувшей ночью Модибо Тумани должен был бесследно и загадочно исчезнуть. Иначе говоря, спрятаться от всех — от своих подчиненных, от вражеской агентуры, от своего начальства в Бамако. И ждать в своем укрытии вестей от спецназовцев: опять же, об этом у него был с ними уговор. Так что если бы Амулу каким-то образом попытался проверить, действительно ли Модибо Тумани исчез, то именно это он бы и узнал. Да, исчез — загадочно, бесследно, в неведомом направлении. И потому Амулу не оставалось бы ничего другого, как поверить Ивушкину. Так что пускай проверяет подлинность его слов, если у него есть такая возможность. Это даже будет хорошо, если он проверит. Потому что он вольно или невольно убедится в том, что ему не солгали. И, значит, с меньшим недоверием станет относиться к Ивушкину и всем прочим, кто с ним.

Риск был в другом. Амулу по каким-нибудь причинам мог воспротивиться и не сказать спецназовцам, где он прячет жену и детей Модибо Тумани. Теоретически рассуждая, противиться ему особого смысла не было, но Амулу был чрезмерно самолюбивым человеком. А самолюбие, как известно, часто идет впереди здравого смысла. Именно самолюбие, а не здравый смысл, влекут человека по погибельному для него пути.

И, исходя из этого, Амулу и мог воспротивиться. Как, мол, это так — отдать жену и детей Модибо Тумани? Ведь он рисковал жизнью, когда их похищал! И когда он встречался с Модибо Тумани — тоже рисковал жизнью! Вот по этой самой причине Модибо Тумани даже объявил на него охоту! И что же теперь? Теперь Амулу предлагают вернуть жену и детей Модибо Тумани. А это значит — отнимают у него заслуженную славу…

— Так надо, — сказал Ивушкин и многозначительно кивнул куда-то в сторону. — Велено тебе передать: ты временно должен сотрудничать с нами. А с ними, — Ивушкин еще раз указал куда-то в сторону, — тебе пока встречаться не нужно. Они сами тебя найдут, когда им это будет нужно…

Стоит ли говорить, что и здесь российские спецназовцы рисковали — причем напропалую? Ведь если бы Амулу пожелал, несмотря ни на что, встретиться со своими кураторами и уточнить кое-какие моменты, то кураторы наверняка сильно удивились бы. И, должно быть, испугались. Мало того что этот таинственный французский спецназ взялся невесть откуда, так он еще и говорит от их имени — от имени Андрэ и Гастона! И тогда все бы могло пойти прахом…

И чтобы подобное не допустить, спецназовцы должны были держать Амулу на коротком поводке. Никаких встреч с кураторами, как можно меньше сомнений, действовать нужно решительно и стремительно! Где Амулу прячет жену и детей Модибо Тумани? Если неподалеку, значит, туда можно добраться пешком! Если далеко, то Амулу должен позаботиться о подходящем транспорте. Немедленно, сейчас же!

Спецназовцы рассчитывали, что такая показная торопливость и настойчивость произведут на Амулу должное действие. Так и случилось: кажется, Амулу окончательно убедился в том, что эти неизвестные ему люди — и впрямь французские спецназовцы.

— Здесь недалеко, — сказал он. — Можно добраться пешком…

— Тогда — веди! — приказным тоном произнес Ивушкин.

И сделал знак своим товарищам. Этот знак означал то, что, собственно, и должен был означать: Амулу сейчас отведет их в то место, где он содержит жену и детей Модибо Тумани. Конечно, он мог и соврать, и для этого все семеро бойцов спецназа должны были пребывать в полной боевой готовности. Впрочем, это спецназовцы понимали и без тайных намеков Ивушкина.

И тут-то Амулу поступил так, как, собственно, он и должен был поступить. К тому месту, где находились пленники, он пошел не один, а вместе с шестью своими телохранителями. Спецназовцы многозначительно переглянулись…

И впрямь, идти оказалось недолго — всего каких-то полчаса. За все время пути Амулу ничего не сказал, равно как и его телохранители. Молчали и спецназовцы, они лишь изредка общались между собой жестами.

Наконец Амулу остановился.

— Здесь, — сказал он.

— Здесь — это где? — уточнил Ивушкин.

— Там, — указал Амулу на какие-то видневшиеся невдалеке строения. — Отсюда — ровно двести шагов.

— Кто охраняет пленников? — спросил Ивушкин.

— Мои люди, — ответил Амулу.

— Пойди и скажи своим людям, чтобы они уходили, — велел Ивушкин. — Скажи им, что ты забираешь женщину и детей. Мы подождем здесь. Не надо, чтобы твои люди нас видели.

Амулу какое-то время потоптался на месте — видимо, сомнения еще не окончательно его покинули. Затем он все же отправился в сторону строений. Его телохранители остались, они стояли невдалеке от спецназовцев, будто некие фантастические изваяния.

— Не сейчас… — шепнул Костров. — Еще не время…

Никто из спецназовцев не стал уточнять, что имел в виду их командир — всем было понятно и без уточнений. Нужно было подождать, когда вернется Амулу. Отправит куда-нибудь тех, кто охраняет женщину и детей, и вернется…

Вскоре Амулу и впрямь вернулся.

— Твои люди ушли? — спросил Ивушкин.

— Да, — ответил Амулу.

— Где женщина и дети? — спросил Ивушкин.

— Они внутри, — ответил Амулу.

— Веди, — приказал Ивушкин.

И в самом деле, рядом со строениями никого не было. Конечно, могло быть и такое, что люди Амулу по его приказанию где-то укрылись и сейчас ждут от Амулу команды. Это надо было проверить, иначе недалеко и до беды.

— Если ты нас обманул и твои люди не ушли, мы вынуждены будем всех их убить! — жестко произнес Ивушкин, обращаясь к Амулу. — Хватит того, что нас видели твои телохранители… Ну так — они ушли?

— Ушли, — сказал Амулу.

Ему явно не понравились слова, сказанные Ивушкиным. Такие слова мог говорить лишь тот, кто имел над Амулу власть. Амулу не хотелось, чтобы этот француз ему приказывал. Амулу не любил, когда ему приказывают, он сам любил приказывать. Но вынужден был считаться с распоряжениями этого француза…

Ивушкин сделал знак рукой. Все шестеро спецназовцев тотчас же взяли оружие на изготовку и, осторожно ступая, стали обходить строения. Они явно и подчеркнуто давали понять, что не слишком доверяют словам Амулу. Они искали его затаившихся людей… Но никого не обнаружили. По всей вероятности, люди и впрямь ушли.

— Где женщина и дети? — спросил Ивушкин.

— Я же сказал — они внутри, — недовольным тоном повторил Амулу.

— Выведи их наружу! — приказал Ивушкин.

Амулу подал знак одному из телохранителей, но Ивушкин сказал:

— Нет! Ты сам их выведи! Твои люди останутся с нами!

Амулу всем своим видом показал, что распоряжение Ивушкина ему непонятно: какая, дескать, разница, кто выведет пленников наружу — его телохранитель или он сам? Но Амулу подчинился и скрылся в одном из помещений.

Вскоре он оттуда вышел, и не один, а с женщиной и тремя детьми — двумя девочками и мальчиком. По всем приметам это и было похищенное семейство Модибо Тумани, но на всякий случай это не мешало уточнить. А вдруг Амулу вздумал играть в какую-то коварную, только ему одному ведомую игру?

— Тебя зовут Юлали? — спросил у женщины Баев на бамбара.

— Да, — испуганно ответила женщина.

— А это твои дети Миа, Лара и Сайон?

— Да, — все так же испуганно ответила женщина.

— Ап! — скомандовал Костров.

Все произошло настолько неожиданно и стремительно, что никто не успел ничего понять. Миг — и все шестеро телохранителей оказались поверженными, а вместе с ними и сам Амулу. Амулу скрутил лично Костров. Всех шестерых телохранителей пришлось убить — это как раз и был тот самый случай, когда лишние свидетели были лишь во вред делу. Кроме того, здесь присутствовал и назидательный момент — тем самым спецназовцы давали Амулу понять, что и с ним, в случае чего, они не станут церемониться. Итак, в живых остался лишь Амулу…

Женщина испуганно вскрикнула — она, разумеется, никак не ожидала такого поворота событий. Кто эти люди, которые только что убили шестерых других человек? Что они могут сделать с самой Юлали и ее детьми?

— Не надо кричать, — сказал женщине Баев и подошел к ней поближе. — Мы не сделаем ничего плохого ни тебе, ни твоим детям. Мы пришли, чтобы вам помочь. Мы доставим вас домой. Там вас ждет Модибо Тумани. Он ведь твой муж и отец твоих детей?

— Да, да… — испуганно закивала женщина.

— Ну, вот видишь… — сказал Баев. — Туда мы и отправимся. Прямо сейчас.

Пока Баев беседовал с женщиной, остальные спецназовцы прибрали трупы — унесли их внутрь помещения. Надежно связанный Амулу наблюдал за происходящим. В ходе схватки платок куда-то подевался с его лица, и можно было видеть, что лицо у Амулу злое и решительное. И одновременно испуганное и растерянное.

— Уйми злость, Амулу! — сказал Ивушкин. — И не вздумай звать на помощь. Иначе ляжешь рядышком со своими людьми. Надеюсь, ты понял, что мы не шутим?

— Кто вы? — спросил Амулу. И, не дождавшись ответа, добавил: — Сейчас сюда придут мои люди! Их много, вам с ними не справиться!

— Пускай приходят, если хотят, — ответил Ивушкин. — Они придут, а мы уйдем. Уйдем прямо сейчас. И ты пойдешь с нами. Предупреждаю — веди себя в пути прилично. Как и полагается пленнику… Еще раз скажу: мы — ребята злые. Надеюсь, ты меня понял.

— Куда мы пойдем? — спросил Амулу.

— Какая тебе разница? — усмехнулся Ивушкин. — Сейчас для тебя все дороги одинаковы… Ну, поднимайся. Рук тебе мы развязывать не будем, уж извини нас за такую неучтивость…

В это же самое время Баев беседовал с Юлали.

— Тебе нужно пойти с нами, — сказал он. — И твоим детям тоже. Мы отведем вас в безопасное место. А ночью ты увидишь своего мужа. Ну, пойдем. Ничего страшного с тобой и детьми уже не случится. Все ваши страхи позади…

И они пошли. По замыслу спецназовцев, им нужно было удалиться как можно дальше от этого страшного места. И до ночи спрятаться в каком-нибудь надежном месте. А ночью незаметно пробраться в Тауденни. Затем — разыскать Модибо Тумани и сообщить ему радостную весть.

Где можно укрыться в пустыне, да еще когда с тобой испуганная, измученная женщина с тремя малыми детьми? А укрыться надо было непременно, несмотря на то, что городок Тауденни находился не так и далеко — всего лишь два часа скорым шагом. Но это если идти туда без женщины и детей.

А вот с женщиной и детьми такой путь растянется на полдня. Оно бы, впрочем, и ничего, можно было бы идти и полдня, но вдруг погоня? Вдруг, не дождавшись Амулу и его телохранителей, соратники Амулу заподозрят, что не все здесь ладно, и отправятся по следу спецназовцев? А следов много, все их не скроешь, как ни старайся. Да к тому же туареги — прирожденные следопыты, ни один след в пустыне от них не укроется, потому что пустыня — их стихия.

Конечно, если бы российские спецназовцы были одни, без спасенной женщины и ее детей, то они бы легко оторвались от любой погони, запутали бы следы, увели бы погоню в ложном направлении. Но было то, что было. С ними была спасенная женщина и трое детей. Стало быть, нужно было где-нибудь укрыться до наступления ночи. А ночью — идти в Тауденни. Ночь — она все укроет: и самих спецназовцев, и женщину с детьми, и плененного Амулу, и все, какие есть, следы. Да и в сам городок ночью входить намного надежнее, чем днем. Ночью — меньше ненужных ушей и глаз, а значит, никто тебя не увидит, не услышит и не донесет.

Для укрытия отыскали подходящую ложбину, окаймленную камнями и поросшую жестким кустарником.

— Вот здесь и будем дожидаться ночи, — сказал Костров. — Гадюкин, Давлетшин, Тагильцев — в дозор. Остальным по мере возможности отдыхать.

Об отдыхе, впрочем, было сказано вскользь и мимоходом, потому что какой уж тут отдых? Тем бойцам, которые оставались в ложбине, хватало работы.

Во-первых, нужно было успокоить женщину и детей. Юлали с трудом понимала, что творится, кто те люди, которые ее освободили, куда ее вместе с детьми ведут, почему нужно дожидаться ночи. Из-за всех этих вопросов, на которые у нее не было ответа, она пребывала на грани истерики. Кто-нибудь пробовал успокоить женщину, вот-вот готовую впасть в истерику?

Этим делом решили заняться Баев и Белокобылин. Баев — потому что он знал язык бамбара, а Белокобылин — потому, что умел находить подход к любому человеку: уж такой у него имелся редкий талант.

Белокобылин решил начать с детей, которые, глядя на мать, тоже вот-вот готовы были разреветься. А плакать было никак нельзя — в том-то все и дело. Детский плач могла услышать погоня и сразу же обо всем догадаться. И что тогда?

— Ну, не надо плакать, — сказал Белокобылин по-русски, и взял на руки самую маленькую — Лару. — Зачем нам плакать? Все у нас хорошо, все плохое закончилось, скоро ты увидишь папу. Все у нас хорошо, малышка. Все просто замечательно. Это тебе говорит дядя Арсений. Арсений — это я. Я, значит, Арсений, а ты — Лара. Вот видишь, как у нас складно получается. Так что — не надо плакать.

Конечно, маленькая Лара не понимала, о чем говорит Белокобылин. Но детям и не надо этого понимать, для них главное — не то, о чем говорят, а сам тон. А тон у Арсения был самый благожелательный, и держал он Лару на своих коленях самым трогательным образом. И Лара успокоилась, она даже погладила ладошкой лицо Арсения.

— Вот и славно! — улыбнулся Белокобылин. — Будем считать, что мы поняли друг друга. Ба! Да ведь у меня для тебя подарок! Как же я о нем забыл?

Он полез в карман и достал оттуда тряпичную обезьянку — ту самую, которую накануне отобрал у отца маленькой Лары.

— Вот тебе твоя любимая игрушка, — с улыбкой сказал Белокобылин, протягивая обезьянку девочке. — Узнаешь? Бери, бери. Больше ее у тебя не отнимет никто. Это тебе говорит дядя Арсений.

Девочка обеими руками схватилась за игрушку — было видно, что она очень ей обрадовалась. И показала ее маме, сказав при этом несколько слов.

— Не надо переводить, — сказал Белокобылин Баеву. — Мне и без перевода все понятно. Дитя радуется любимой игрушке.

Увидев тряпичную обезьянку, Юлали взглянула на Белокобылина удивленным взглядом. И что-то у него спросила.

— Долго рассказывать, — ответил ей Белокобылин по-русски. — Скоро ты все узнаешь от своего мужа. Модибо Тумани все тебе расскажет.

И тут тоже обошлось без перевода. Юлали поняла, что хотел ей сказать Арсений. Да и как было не понять, когда он назвал имя ее мужа? Взглянув на Арсения, женщина произнесла несколько слов.

— Она тебя благодарит, — перевел Баев.

— Вот чего не надо, того не надо, — усмехнулся Белокобылин. — Лара, а давай мы с тобой поиграем! Представь, что я — дерево. Пускай твоя обезьянка лазает по мне сколько хочет. Да и ты вместе с ней тоже. Ну, не стесняйтесь. Я — дерево. Баобаб, или что еще растет в ваших краях…

Девочка улыбнулась и пристроила обезьянку на плече Арсения. Глядя на дочку, улыбнулась и мать.

— Давно бы так! — с улыбкой произнес Белокобылин. — Первейший я человек на предмет успокоения детей и женщин! Эх! Брошу я, пожалуй, свою вредную работу, женюсь, наделаю детишек… Ну а что? Может, именно в этом и есть мое настоящее призвание? Как ты считаешь, командир?

Кострову в этот самый момент было не до отвлеченных вопросов и ответов на них. Вместе с Ивушкиным он был занят трудным и серьезным делом — допрашивал Амулу. Амулу не хотел отвечать: он либо презрительно молчал, либо произносил короткие, отрывистые и ничего не значащие фразы. Допросить же Амулу нужно было обязательно. Кострову очень хотелось знать, кто именно маячит за спиной Амулу и как можно найти этих людей. А заодно — сколько их, как их зовут, что Амулу о них знает…

Но Амулу упорствовал. И даже позволял себе дерзить и угрожать.

— Кто вы такие? — презрительно спросил он. — Откуда вы тут взялись? Это моя земля. Я здесь хозяин. Скоро меня хватятся. Скоро меня найдут. И тогда уже я буду вас допрашивать! Я умею допрашивать, и скоро вы в этом убедитесь!

— Слыхал, как он нас? — спросил Костров у Ивушкина. — Прямо жуть берет от таких его слов… Что ж, и мы тоже умеем допрашивать. Переведи ему. Скажи так: скоро мы отдадим его Модибо Тумани. Вот буквально-таки с часу на час. Пускай он поразмыслит, что с ним сделает Модибо Тумани. У него есть еще время, чтобы поразмыслить.

Ивушкин перевел. Амулу, по всей вероятности, ожидал таких слов. И — когда он их услышал, то испугался. Внешне он никак не подал виду, что испугался, но Ивушкин и Костров это сразу поняли. Они прекрасно умели понимать такие нюансы.

— Ты умрешь не в бою, как подобает воину, — сказал Костров. — Тебя убьет Модибо Тумани. Как гиену. Он имеет на это право, и никто его за это не осудит. Если ты хочешь умереть, как подлая гиена, то можешь молчать.

— А если я вам все расскажу? — не сразу отозвался Амулу.

— Тогда мы передадим тебя в руки малийской власти, — сказал Костров. — А уж что с тобой будет дальше — того мы не знаем. Да это нам и не интересно… Может, тебя осудят, может, отпустят…

— Вы не французы, — опять-таки не сразу произнес Амулу. — Вы совсем на них непохожи…

— Ну наконец-то до тебя начало доходить! — насмешливо произнес Костров. — Да, мы не французы. Мы страшнее французов. Это для таких, как ты. И намного их добрее. Это для всех прочих, кто хочет жить мирной жизнью. Между прочим, Модибо Тумани будет здесь с минуты на минуту. Уж как он обрадуется, когда увидит тебя! И тогда мы ничем не сможем тебе помочь. А вот если ты правдиво ответишь на наши вопросы, тогда мы замолвим за тебя словечко, так и быть. Ну так что же? Будет у нас разговор? Или ты хочешь умереть позорной смертью? Нам все равно, выбор за тобой. Это твоя жизнь, а не наша.

— Спрашивайте, — нехотя произнес Амулу. Ну а что он еще мог сказать на такие убедительные слова?

Через полчаса Ивушкин и Костров уже знали многое: и об Андрэ с Гастоном, и о том, где их можно найти, и о том, какие отношения связывали Андрэ и Гастона с Амулу.

— Сразу бы так, — проворчал Костров. — А то корчит из себя героя. А сам… — Он не договорил и махнул рукой. — Что ж, кажется, нам предстоит вторая серия приключений в этой пустыне. Как ты считаешь?

— Кажется, предстоит… — согласился Ивушкин.

До вечера никто их не потревожил. То ли соратники Амулу так и не хватились его, то ли спецназовцы умело запутали следы… Ну да это было не так и важно.

Как только основательно стемнело, тронулись в путь. И за два часа с небольшим добрались, наконец, до Тауденни. Вокруг царила непроглядная темень, и это было на руку и спецназовцам и всем, кто шел с ними. Разумеется, кроме Амулу — ну да его мнения никто не спрашивал.

— Перекур, — сказал Костров. — Арсений и Ленур, ваш выход. Где тут у вас припрятан сами знаете кто?

— Должен быть неподалеку, — с некоторым сомнением произнес Белокобылин. — Тут такая темень, что собственных пальцев не увидишь…

— Спецназовец должен видеть в темноте так же, как и при свете дня, — назидательно произнес Костров.

— Понял тебя, командир! — усмехнулся в темноте Белокобылин. — Сейчас мы доставим нашего героя! Ленур, где ты там? Пошли, что ли. И запомни: спецназовец обязан видеть в темноте так же, как и днем. Как сова. А вот интересно, есть ли здесь совы?..

— Потерпите еще немного, — сказал Баев, дотронувшись до плеча Юлали. — Уже совсем скоро…

Белокобылин и Баев вернулись через сорок минут — вместе с Модибо Тумани.

— Где они? — нетерпеливо и с каким-то потаенным испугом спросил Модибо Тумани.

Зажигать свет в темноте, когда неподалеку могут быть враги, — не самое разумное дело. Однако в данном случае без этого было не обойтись. Белокобылин достал фонарь, включил его и направил свет в ту сторону, где стояла Юлали с тремя детьми…

Стоит ли говорить, что было дальше? Пожалуй, что не стоит, потому что и без того все ясно. И без того можно представить картину происходящего и пережить те же самые чувства, которые пережил Модибо Тумани, пережила Юлали, пережили дети — Миа, Лара и Сайон.

— Модибо, — Ивушкин дотронулся до плеча Модибо Тумани. — Посмотри в эту сторону…

И он направил свет фонаря в ту сторону, где находился Амулу.

— Вот он, герой пустыни, — сказал Ивушкин. — Змея, у которой вырвали жало… По закону справедливости его надо было бы отдать тебе в руки. Но…

— Не надо, — глухо ответил Модибо Тумани. — Я не воюю с теми, у кого связаны руки. С женщинами и детьми тоже…

Он отвернулся от Амулу — будто того здесь и вовсе не было. И пошел к жене и детям.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Костров, обращаясь к Модибо Тумани. — Такая, значит, у нас имеется поговорка… Ивушкин, переведи и растолкуй, если понадобится.

Ивушкин перевел и растолковал. Модибо Тумани улыбнулся — это означало, что он понял потаенную суть поговорки.

— Но не все так хорошо, как кажется, — продолжил Костров. — Амулу больше нет, но есть другие — такие же, как он. А может, даже еще хуже.

— Понимаю, — сказал Модибо Тумани.

— Это хорошо, — сказал Костров. — В общем, никто не может поручиться, что завтра или послезавтра с тобой или с твоим семейством опять не случится какая-нибудь беда. Вот ты сам можешь за это поручиться?

Модибо Тумани на это ничего не сказал, и его молчание было гораздо красноречивее, чем слова.

— Вот, — вздохнул Костров. — Ладно ты сам: у тебя такая работа. А вот что касается твоего семейства… Надо бы куда-то его спрятать. Надежно спрятать, основательно, чтобы всякие Амулу не дотянулись до них при всем желании. И пускай бы они там пожили. А там будет видно… Что ты на это скажешь?

— Ты прав, — ответил Модибо Тумани, но, конечно, сказал он эти слова без всякой охоты. — Пускай они там поживут…

— Вот и отлично, — сказал Костров. — Я тут кое с кем переговорил и кое о чем договорился… Короче. Завтра твою семью переправят в соседнюю страну. В Нигер. Что ты на это скажешь?

Что мог сказать Модибо Тумани? Что он мог подумать и почувствовать? Опять же, все здесь понятно без всяких пояснений. И тому, кто, так или иначе, побывал на месте Модибо Тумани, и тому, кто никогда на его месте не бывал.

— Да, — сказал Модибо Тумани. — Да… Значит, завтра…

— Да, завтра, — проговорил Костров. — Мы сами твою семью туда и доставим. Не волнуйся, все будет хорошо. Результат мы гарантируем.

— Да, — повторил Модибо Тумани. — Спасибо вам…

— Не за что, — сказал Костров. — До завтра твоя семья побудет здесь, в Бамако. Под надежной охраной. Ну и ты вместе с ней. А нам нужно сделать еще одно важное дело.

— Может, вам помочь? — спросил Модибо Тумани. — Вы только скажите, что нужно делать…

— Побудь со своей семьей, — сказал Костров. — Сейчас это для тебя самое важное. Мы сами…

О том, что Амулу бесследно исчез, Андрэ и Гастон узнали спустя четыре часа после его исчезновения. И встревожились таким поворотом событий. Их разговор происходил в резиденции, если таковой можно было назвать небольшое помещение, прилепившееся к скале. Не слишком удобным и уютным было это помещение, ну да Андрэ и Гастон не роптали. Во-первых, они были привычными ко всяческим неудобствам, а во-вторых, они рассчитывали, что пробудут в этом помещеньице и вообще в Мали не так и долго. Вот завершится операция, которую они замыслили, и они сразу же отсюда уйдут. Может, вернутся во Францию, может, их отправят в какое-нибудь другое место…

— Час от часу не легче, — сказал Андрэ. — Хотел бы я знать, куда он подевался. Его ищут?

— Откуда мне знать? — скривился Гастон. — Ищут, не ищут… Может, и не ищут. Наш Амулу — личность своенравная. Вполне может статься, что он затеял какую-то свою игру. Может, хочет поймать своего злейшего врага Модибо Тумани. Может, наоборот, от него прячется… Говорят, с ним исчезли шесть его телохранителей. — Гастон в задумчивости помолчал, а потом произнес: — А, да ну его к черту! Объявится, куда он денется!

— Ты так думаешь? — Андрэ внимательно взглянул на Гастона.

— А ты что же, думаешь иначе?

— Я думаю, что против нас кто-то ведет игру, — сказал Андрэ. — И это явно не Модибо Тумани. Не тот почерк…

— Ну и кто же это такой? — Гастон с недоверием прищурился.

— Пока не знаю, — ответил Андрэ. — Но… Очень может статься, что исчезновение Амулу вместе с телохранителями — это и есть часть той самой игры.

— Так что же — его убили? Похитили? Зарыли в песок?

— Не знаю, — повторил Андрэ. — Но нам нужно это узнать. И чем быстрее, тем лучше.

— Да, пожалуй, — согласился Гастон. — Тут вот еще что… Завтра — крайний срок, когда из Бамако должны прибыть правительственные войска… Знаешь, что я думаю по этому поводу? Я думаю, что они не прибудут. Кажется, все это и впрямь чья-то игра. И похоже, что мы в этой игре проиграли, сами того не ведая…

— Точно, проиграли! — раздался чей-то голос, говоривший по-французски, и Андрэ с Гастоном от неожиданности вздрогнули. — Это вы правильно сказали!

Напротив них стояли четыре незнакомца в одежде туарегов, в их руках были автоматы. Как они сюда проникли, было непонятно: ни Андрэ, ни Гастон не слышали ни звука, а ведь такое просто невозможно — особенно для тренированного слуха профессиональных разведчиков! И тем не менее…

— Месье Андрэ и месье Гастон, если не ошибаюсь? — спросил тот же самый человек.

Андрэ и Гастон переглянулись, спрашивая друг у друга, что им делать дальше.

— Спокойно, месье! — сказал тот же самый голос. — Не надо ни резких движений, ни прочих глупостей. Не успеете ни то ни другое… А жизнь, между прочим, у всех одна. Ну что — руки вверх?

Разумеется, ни Андрэ, ни Гастон не подняли рук. Они были уверены, что это провокация. Вот только кто ее затеял? И для чего?

— Черт возьми, кто вы такие? И что вам здесь нужно? — как можно суровее спросил Андрэ.

— Вы скверный актер, мсье Андрэ, — сказал голос из-под тагельмуста. — Не устраивайте дешевый балаган. Вы же понимаете, что раз уж мы к вам пришли, то без вас не уйдем.

В помещение вошли еще двое, тоже одетые как туареги. Один из вошедших сделал какой-то знак рукой.

— Ну вот, — сказал голос из-под тагельмуста. — Вокруг никого нет, следовательно, никто к вам на помощь не придет. Да и некому. Ваш Амулу в наших руках. Между прочим, он-то нам о вас и рассказал. Как видите — не соврал… Ну так что? Умейте проигрывать, месье французские разведчики. Пойдемте, чего уж.

— Куда? — хрипло спросил Андрэ.

— Увидите…

Четверо незнакомцев подошли к Андрэ и Гастону — по двое к каждому. Андрэ воспринял это спокойно, чего не скажешь о Гастоне. Он неожиданно оттолкнул одного из подошедших и устремился в сторону выхода. Но не успел: второй подошедший коротким ударом свалил его на пол.

— Сказано же — не надо делать глупости, — повторил голос из-под тагельмуста. — Чем меньше делаем мы глупостей, тем больше длится наша жизнь — кажется, так поется во французской песенке? Слышали такую песенку? Вижу, слышали…

— А все же темпераментный народ эти французы! — сказал один из подошедших на русском языке — это был Белокобылин. — И безрассудный. Думал — расшвыряю я этих ребятишек в разные стороны и — на свободу с чистой совестью! Прямо как во французской оперетте. Видел я когда-то такую оперетту. Ну, так то оперетта. А здесь — суровый реализм…

— Кажется, не забыли ничего, — сказал Костров. — Амулу мы сдали местным властям, двух французских авантюристов тоже. Можно сказать, что экзекуция завершилась успешно. Пора прощаться.

Прощались накоротке. Спецназовцы не любили долгих прощаний, да и Модибо Тумани тоже.

— Ну, бывай! — от имени всех спецназовцев сказал Белокобылин. — Воюй тут… А если будет нужно — зови нас. Приедем, подсобим.

— Спасибо вам за все, — сказал Модибо Тумани.

— Да чего там, — махнул рукой Белокобылин.

Разговор происходил на разных языках. Белокобылин говорил по-русски, Модибо Тумани — на бамбара. Но они прекрасно друг друга понимали. Да и как не понять? Добрые слова — они понятны всякому, на каком бы языке они ни были сказаны.

Юлали с детьми уже сидели в машине. Модибо Тумани подошел, постоял, обменялся с женой взглядами. Ни она, ни он ничего друг другу не сказали: наверно, все слова были уже сказаны, да и что толку в словах? Есть на свете то, что сильнее и важнее всяких слов. Так же молча Модибо Тумани обнял по очереди всех детей, затем махнул рукой и отвернулся.

— Садимся в машину и поехали! — сказал Костров. — Самое для меня невыносимое — прощание. Хоть чье-то чужое, хоть собственное…

До места назначения добрались без происшествий.

— Ну вот и все, — сказал Белокобылин, обращаясь к Юлали и детям. Говорил он, опять же, по-русски, но какая разница. — Здесь вы в безопасности. Здесь другая страна, Нигер. Сюда никакой Амулу не дотянется.

Юлали принялась что-то говорить, но Белокобылин лишь махнул рукой. Он, как и Костров, не любил прощальных слов — ни своих, ни еще чьих-то. Он подошел к самой маленькой — к Ларе — и потрепал ее по жесткой курчавой голове и сказал:

— А ты слушайся маму. И папу тоже. Скоро он вас отсюда заберет. Скоро вы опять будете вместе. Вот увидишь. Дядя Арсений напрасных слов не говорит.

И он пошел к машине. Но девочка вдруг его окликнула. Она подбежала к нему и протянула самое дорогое, что у нее было, — тряпичную обезьянку. И что-то залопотала на своем языке.

— Это что же — мне? — спросил Белокобылин удивленно. — А не жалко?

Девочка энергично затрясла головой: она поняла вопрос, ей было совсем не жаль тряпичной обезьянки для доброго дяди Арсения.

— Спасибо, — сказал Белокобылин, наклонился и поцеловал девочку. — Это самый лучший подарок, который я когда-либо получал. Обещаю, я твою обезьянку никогда не потеряю. Так и будет. Это тебе говорит дядя Арсений.

…И точно, боец спецназа ГРУ Арсений Белокобылин с той поры никогда не расставался с тряпичной обезьянкой. Она была для него добрым знаком, оберегом, талисманом, приносящим удачу, наверно, еще чем-то…