Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года.

Ой, ребята, как здорово, что вы пришли, проходите и располагайтесь, как дома. Пока они шли, пробираясь скорее на ощупь (там, в коридоре, лампочка перегорела, я не успел поменять, так с тех пор руки и не доходят), я на радостях чуть не вприпрыжку отправился в кухню: была у меня там бутылочка мескаля «Лос-Суисидас»[20], такой мескалёк делают только в Чиуауа, он коллекционный, серьёзно, мне с шестьдесят седьмого года присылают по почте, две бутылки в год. Когда я вернулся, ребята уже были в комнате, рассматривали картины на стенах, кое-какие книжки, и я, не удержавшись, ещё раз сказал, как рад их приходу. Вам кто адрес-то дал мой, ребята? Герман, Мануэль, Аркелес^{44}? Они посмотрели непонимающим взглядом, один сказал: Лист Арсубиде, а я им сказал, да садитесь же вы, Герман Лист Арсубиде, собрат мой, так он меня всё ещё помнит? Как он, всё тот же классный мужик, здоровяк, и ребята пожали плечами, ну да, что с ним станется (правда, словами озвучили только «да»), и тогда я сказал, ну что, разопьём, выдал им два стаканчика, они так смотрели на эту бутылку, будто сейчас из неё дракон вылетит, я засмеялся, не над ними, а просто от радости, от удовольствия быть с ними вместе. Ну, одному интересно: действительно так называется, как вы сказали? Я дал бутылку, чтоб он посмотрел, сам смеюсь, я же знал, что название их поразит, отошёл так на пару шагов, и смеюсь, и любуюсь их видом. Что за мальчишки, господь их спаси! С волосами до плеч, с ними какие-то книжки — вот так и стоят сейчас перед глазами! — один говорит, вы уверены, сеньор Сальватьерра, что мы от него не умрём, а я говорю, какое там «умрём», эликсир молодости, живая вода, доверьтесь и пейте, и, подавая пример, отхлебнул половину, теперь, значит, вы. Поначалу они, пацаны, только губы слегка помочили, но потом помаленьку втянулись и начали пить как мужчины. Ну чего, ребята, как жизнь, говорю им, и один из них (тот, что чилиец) сказал, надо же, «Лос-Суисидас», такого я даже не слышал. Каков! В Мексике мескаля марок минимум двести, кто в них может во всех разбираться, особенно если не местный, откуда мальчишке и знать, а второй сказал: хорош! И что я, дескать, тоже не знаю. Тогда мне пришлось объяснить, что его больше не делают, этот заводик то ли сгорел, то ли сожгли, то ли продали с передачей на розлив в «Рефрескос Паскуаль», то ли новым хозяевам название не показалось, с коммерческой, так сказать, точки. И на какое-то время мы все замолчали, они двое стоя, я сидя, смакуя каждую каплю во рту. Мескаль «Лос-Суисидас»! Я думал, хотя бы им будет что вспомнить. Один из них тут вдруг сказал: сеньор Сальватьерра, расскажите нам о Сесарии Тинахеро, а другой подхватил: о журнале «Каборка». Пацаны понимали друг друга, как будто у них общая голова на плечах: один мог начать говорить, остановиться на середине, а другой перехватывал мысль, будто он же её и придумал. И когда они вдруг ни с того ни с сего бухнули имя Сесарии, я поднял голову, взгляд мне застлал словно газ, кусок газовой ткани — точнее, даже марли, — и я попросил, перестаньте, ей-богу, ребята, твердить мне «сеньор», вы зовите меня Амадео, как все, и на ты. Амадео, сказали они, хорошо. И всё-таки как насчёт Сесарии Тинахеро?

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Ну, я им сказал: а, Сесария Тинахеро, откуда вы выкопали это имя, ребята? Они говорят, занимались эстридентистами, всех обошли — Германа, Аркелеса, Маплеса Арсе, — переворошили книги, журналы того времени и среди прочих имён, несущих какой-то смысл или уже ничего не несущих, даже неприятных воспоминаний, нашли вот это. И что? — спросил я. Чёртовы мальчишки, одновременно взглянули и ухмыльнулись, как единое целое, объяснить трудно, не знаю, понятно ли я выражаюсь. Нас, говорят, удивило, что это единственное женское имя, к тому же, похоже, приличный поэт, судя по множеству упоминаний. Приличная поэтесса? — переспросил я. — И где же вы её читали? Мы её не читали, признались они, её нет нигде, это-то нас и привлекло. В каком смысле, ребята, я не понимаю, объясните, как может «привлечь» то, что вы не читали? О ней все отзываются или очень хорошо, или очень плохо, но никто её не издавал. Мы смотрели журнал «Мотор Умано» (тот, что выпускал Гонзалес Педреньо), смотрели справочник Маплеса Арсе по авангарду, журнал Сальвадора Саласара, — сказал чилиец, — и, кроме справочника, её нигде нет. А в своих интервью её упоминают и Хуан Гради, и Эрнесто Рубио, и Адальберто Эскобар, — и все с каким-то восторгом. Сначала мы думали, эстридентистка, попутчица, — сказал мексиканец, — но Маплес Арсе утверждает, что в движении она никогда не числилась. Может, у Маплеса память слабеет, — добавил чилиец. Но нам так не показалось, — подхватил мексиканец. Он её вспоминает не как эстридентистку, а как поэта, — сказал чилиец. Чёртовы дети! Пацаны! Как единое целое. Аж мурашки по телу. Но в подтверждение данного тезиса во всей его огромной библиотеке не нашлось ни одного произведения названного автора, — подпустил мексиканец. Так что в двух словах, сеньор Сальватьерра, то есть… Амадео, мы спрашивали везде, говорили с Листом Арсубиде, с Аркелесом Велой, с Эрнандесом Миро, и везде с одним результатом. Все её помнят, — продолжил чилиец, — одни лучше, другие хуже, но все, а вот её текстов нет ни у кого, чтобы мы могли включить материал в исследование. А что за исследование-то, ребята? И, не дожидаясь ответа, разлил по второй. Опустился на краешек кресла и, честное слово, весь в нетерпении, как на иголках.

Мануэль Маплес Арсе^{54}, прогуливаясь по Кальсада дель Серро, Чапультепекский лес, Мехико, август 1976 года. Этот парень, Артуро Белано, пришёл ко мне брать интервью. Я один раз его только и видел. С ним были два других парня и девушка, как их всех звали — не знаю, они больше молчали, я заметил, что девушка — американка.

Я сказал, что ненавижу магнитофоны по той же причине, по которой мой друг Борхес ненавидел зеркала. Вы дружили с Борхесом? — спросил Артуро Белано с таким удивлением, что я чуть обиделся. И достаточно близко, ответил я, хоть это и было в далёкие дни нашей юности. Американка спросила, за что Борхес ненавидел магнитофоны. Я отвечал: очевидно, по своей слепоте. Отвечал по-английски. Причём тут слепота и… магнитофоны? — растерялась она. Они напоминают ему, в какую ловушку может завести слух, — объяснил я. Слышать собственный голос, собственные шаги, они же шаги врага. Американка смотрела, как зачарованная, и кивала. У меня сложилось впечатление, что она имеет весьма поверхностное представление о том, кто такой Борхес, а уж с моими произведениями и вообще не знакома, хотя меня переводил Джон Дос Пассос. Да вряд ли она и Дос Пассоса знала.

Но я потерял нить. На чём я остановился? Так вот, я сказал Артуро Белано, что магнитофона не нужно, пусть лучше оставит вопросы, и я все ответы ему напишу. Он согласился. Вырвал лист бумаги, сел и записал вопросы, пока я показывал своё жилище сопровождавшим его ребятам. Когда он дописал, я велел принести нам напитки, и мы несколько разговорились. Выяснилось, что у Аркелеса Велы^{55} и Германа Листа Арсубиде^{56} они интервью уже брали. Вы действительно считаете, что кого-нибудь в наши дни может заинтересовать эстридентизм? — спросил я. Он ответил: конечно, маэстро, — или как-то ещё в этом роде. А по моему мнению, эстридентизм относится разве к истории литературы, потому и заинтересовать теперь уже может только учёного, филолога, сказал я. Меня же он интересует, возразил он, а я никакой не учёный. Ну бог с тобой.

На ночь глядя, прежде чем лечь, я прочитал этот список. Более-менее стандартные вопросы юного энтузиаста-любителя, не очень сведущего в теме. Черновик я составил тут же. На следующий день переписал набело, а через три дня, как мы договорились, он пришёл за ответами. Горничная впустила, но, согласно моим инструкциям, сказала, что меня нет дома и вручила пакет, который я приготовил заранее: анкета с ответами и две мои книги, которые я постеснялся ему надписать (по-моему, современная молодёжь презирает подобные сентиментальные жесты). Это были «Ступени внутренней стремянки» и «Город». В это время я находился по другую сторону двери и прислушивался к тому, что происходит. Женщина сказала: вот вам оставил сеньор Маплес. Молчание. Очевидно, Артуро Белано забрал пакет и ждал, что она ещё скажет. Потом я услышал, как он благодарит и уходит. Если он придёт ещё раз, подумал я, всё, что я делал, будет оправдано, если однажды он явится мне на порог без приглашения, предупреждения, не назначая времени встречи, а просто затем, чтобы поговорить, чтоб послушать тысячи старых историй, которые я могу ему порассказать, чтобы я посмотрел его стихотворения, — я тогда буду оправдан. Всем поэтам, включая любого самого ярого авангардиста, нужен отец. Эти же, как по призванию, были сироты. Больше он не приходил.

Аусилио Лакутюр, факультет философии и литературы, УНАМ, Мехико, декабрь 1976 года. Я родная мать мексиканским поэтам. Нет ни одного, кого я бы не знала, и никого, кто не знал бы меня. Артуро Белано я помню шестнадцатилетним мальчишкой, ребёнком, совсем не умеющим пить. Сама я уругвайка из Монтевидео, однажды приехала в Мексику, неизвестно зачем. Толком не понимала, куда я, к кому и что дальше. Год был, кажется, шестьдесят седьмой. Впрочем, может, и шестьдесят пятый, а с тем же успехом второй, теперь уже с точностью не припомню ни дат, ни переездов, одно скажу — в Мексике так и осела. Ещё жив был Леон Фелипе^{58} — колосс! стихийная сила природы! — а Леон Фелипе умер в 1968-м. Ещё жив был Педро Гарфиас^{59} — какой меланхолик! какой большой человек! — а дон Педро умер в 1967-м, значит, я приехала до 67-го. Будем считать, в 65-м, хотя кто его знает. По тем временам я ежедневно крутилась среди всех этих людей. Они были испанцы, но настоящие космополиты, и как же я лезла вон из кожи, чтоб им угодить, объединяя рвение английской сиделки, поэтессы и младшей сестрёнки, а мои «старшие братья» (у них был испанский прононс, сильный упор на взрывные и шепелявые «с» и какие-то нищие и сиротливые «з», в глухоте своей только сильней набирающие либидо и страсть к жизни) без остановки твердили: «Да не ёрсссай ты, Ауфффилио, оставь эти книги-бумаги в покое, не надо фтирать с книжек пыль, пыль и литература ффсегда заодно». Я лепетала, не беспокойтесь, дон Педро, не беспокойся, Леон (забавно, что к старшему я обращалась на ты, к более уважаемому человеку, а младшего так боялась, что называла на вы), вы пишите-пишите, не обращайте внимания, считайте, что я просто не существую. Оба смеялись. Точнее, смеялся Леон Фелипе, но у него непонятно, что он — смеётся, прокашливается, матерится сквозь зубы? А мой милый Педро, дон Педро Гарфиас, тот не смеялся (какой грустный был человек!), разве что взглянет, глаза как озёра, бездонные, горные, скрытые и недоступные людям, потусторонняя тишь и печаль на закате, взглянет и скажет: «Не утруждай ты себя, Аусилио», или: «Спасибо», — и ничего больше. Прекрасный был человек. Так я к ним и ходила, не пропуская ни дня, со своими стихами не лезла, даже показывать, просто старалась приносить пользу и заодно многим другим занималась. Тогда надо было ещё много чем заниматься. Потому что жить в Мехико очень легко, как все знают, считают и воображают, но всё равно нужны деньги, стипендия или работа, а у меня не было ничего. Долгий путь в край безоблачной ясности[23] лишил меня многого, в том числе сил и навыков служить за жалованье неважно кем и неважно где. Поэтому я ошивалась в университете, всё больше на факультете философии и литературы, бесплатно хватаясь за всё, лишь бы предложили — то отпечатаю на машинке курс лекций профессора Гарсии Лискано, то что-нибудь переведу для французской кафедры, то, как пиявка, прилипну к студийцам, готовящим театральную постановку, и вот по восемь часов без преувеличения сижу на репетициях, бегаю за бутербродами, нахожусь на подхвате у осветителя. Иногда платили — то, вроде как секретарше, преподаватель из своего кармана, то декан распорядится оформить, недели на две, на месяц, выполнять некие эфемерные функции, чаще всего несуществующие. Секретарши (отличные были девчонки!) пристраивали заработать то там, то сям, к своим боссам или к чужим. Это всё днём. А вечером, в толпе друзей, я превращалась в богему, и что за беда, если подчас не хватало на крышу над головой. Правда, чаще хватало, не будем преувеличивать. Выжить можно, и я была счастлива. Днём на факультете, что твой муравей… На самом деле, скорей стрекоза — из предбанника в предбанник, от стола к столу, в курсе всех размолвок, разводов, планов, прожектов. А вечером метаморфоза: крылья расправишь и, глядь, ты летучая мышь, барабашка. Летучая нечисть, конечно, не то что крылатая фея (а как мне хотелось! Но будем смотреть правде в глаза). Однако носилась по городу как угорелая, пили и спорили мы до упаду, гуляли напропалую (где что затевалось, я знала всё), и уже тогда как все любили поплакаться мне в жилетку, все начинающие поэты (а дальше больше!), — одним словом, жила полной жизнью, шагала в ногу со временем, так, как я выбрала и захотела. И вот подобралась к шестьдесят восьмому году. Или же он подобрался ко мне. Сейчас хочется думать, что было предчувствие, что-то повисло в воздухе баров уже в феврале или марте, но точно ещё до того, как шестьдесят восьмой стал тем, чем он стал. Теперь мне смешно даже вспомнить. Смешно — обрыдаться. Вы спрашиваете, почему обрыдаться? Да вот, с одной стороны, я всё видела, а с другой… Да ничего я не видела в упор. Можно это понять? Я ведь сидела на факультете, когда туда вторглись войска сажать и расстреливать всех, кого ни придётся. Нет, в университете народу погибло мало. Кто погиб, так это, в основном, в Тлателолько. Надолго останется имечко в народной памяти. Но когда на территорию кампуса вошли войска, полицейский спецназ и всех стали хватать, я была на факультете. Сейчас в это трудно поверить. Сижу в туалете на одном из этажей (кажется, на четвёртом, но точно не помню), с задранной юбкой, как любят изображать в нашем фольклоре, и читаю книжку. Утончённейшие стихи дона Педро (уж год как его не стало), грустный был человек, такая боль по Испании и вообще по всем на свете, кто б мог подумать, что именно эти стихи я буду читать в туалете в минуту, когда суки-спецназовцы будут входить в университет. Я считаю, что жизнь, уж простите за отступление, полна чудес и загадок. Благодаря Педро Гарфиасу, этим стихам и поганой привычке читать в туалете, я последняя спохватилась, что в университет нагнали полицию, ввели войска и теперь хватают всех подряд. Я просто услышала звуки. Урчание, как показалось, из недр собственной же души. А шум нарастал, и когда я наконец обратила внимание, в соседней кабинке кто-то спустил, хлопнул дверью и вышел. Шаги по коридору. Я разобрала, что крики доносятся снизу, с лужайки, с ухоженной травки, качающей наш факультет на волнах словно остров уединения и доверительных слов о любви. И обволакивающий меня околоплодный пузырь — стихи Педро Гарфиаса — сделал «пуф!», я встала, закрыла книжку, спустила, выглянула за дверь и громко спросила, что здесь происходит. В уборной никто не ответил, давно испарились все, кто там был. Я ещё раз спросила: «Что, никого нет?» — хотя было ясно, никто не ответит. Наверное, вам знакома подобная сцена. Вымыла руки, взглянула в зеркало — сухопарая девка, высокая, рыжая, и на лице не по возрасту много морщин, Дон Кихот в женском варианте, как когда-то выразился Педро Гарфиас, — а потом вышла в коридор и окончательно убедилась, да, действительно что-то происходит: коридор пуст, а несущиеся по всем лестницам раскаты — как вопль истории. Как я себя повела? Как, наверное, каждый бы на моём месте. Приникла к окну и стала рассматривать, что там внизу (внизу были солдаты), подбежала к другому (внизу БТРы), к следующему, последнему — внизу фургоны, в которые запихивают преподавателей и студентов, как в сцене из фильма про Вторую мировую войну с вкраплениями из мексиканской революции, с Марией Феликс и Педро Армендарисом в главных ролях, экран тёмный, а фигурки на нём как бы фосфоресцируют, светятся — так, говорят, видят люди в состоянии помешательства или сильного страха. Тогда я сказала себе: Аусилио, лучше не двигайся с места, не надо тебе добровольно ступать на этот экран, пусть хотя бы потрудятся, чтоб затащить тебя в это кино. Я вернулась назад в туалет, причём не просто вернулась, а опять заперлась в той же кабинке, то есть буквально уселась с подвёрнутой юбкой и спущенными трусами, хотя, если угодно, никакой физиологической потребности я не испытывала (по идее, в таких ситуациях живот схватывает медвежья болезнь, но у меня ничего не схватило). Снова открыла книжку Педро Гарфиаса. Читать не хотелось ни капли, но я себя просто заставила: медленно-медленно, слово за словом, строфу за строфой, пока в коридоре не раздался кованый звук — сапоги? Но вряд ли, уговаривала я себя, вряд ли сюда сунутся, а снаружи что-то такое уже прозвучало, «здесь всё в порядке», а может, другие какие слова, и, вероятно, тот же козёл, что их произнёс, толкнул дверь туалета, я моментально приподняла ноги, как балерина у Ренуара, с трусами на костлявых щиколотках, сползших на туфли, даже не туфли это были, а такие жёлтые плоские тапочки, очень удобные, и стала ждать — неужели он будет, одну за другой, проверять все кабинки? А я не открою, я буду держать свой последний редут независимого УНАМа, жалкая уругвайская писака стишков, имеющая такое же право на любовь к этой стране, как кто угодно другой. Так вот, пока я ждала (а вокруг специфическая тишина, будто время распалось на множество разных потоков, текущих каждый в своём направлении, чистое время, без слов и без действий), я одновременно как бы увидела со стороны и себя, и солдата, который сейчас, как зачарованный, смотрится в зеркало, мы на минуту застыли каждый в своей позе в женской уборной на четвёртом этаже факультета философии и литературы. И на этом всё кончилось. Шаги стали удаляться, дверь хлопнула, и мои ноги непроизвольно, сами по себе, вернулись в изначальное положение. По-видимому, я просидела в кабинке ещё часа три. Помню, вышла, когда наступил уже вечер. В этой, стоит признать, неизведанной ситуации я всё же знала, что делать. Знала, в чём на данный момент состоит мой долг. Поэтому я приникла к единственному окошку в уборной и обозрела окрестности. Увидела солдата, теряющегося вдалеке. Увидела силуэт БТР или тень его. У меня образовалось нечто вроде портика, какими они бывают в древнеримской или древнегреческой литературе. Вообще обожаю греческую литературу, от Пиндара до Йоргоса Сефериса. Я увидела, как по университету гуляет ветер, резвится в последних остатках светлого дня. Я знала, что делать. Я знала. Сдаваться нельзя. Села на кафель в женском туалете и, пользуясь последними лучами света, прочла ещё три стихотворения Педро Гарфиаса, окончательно закрыла книжку и сказала себе: Аусилио Аакутюр, уругвайка, латиноамериканка и поэтесса, ты только не вздумай сдаваться. Твердила себе только это. В голове мелькали сцены из прошлого, как вот сейчас. Разные вещи. Вам-то, наверное, неинтересно, вы хотите побольше узнать про Артуро Белано… Да, я его знала мальчишкой шестнадцати-семнадцати лет, в 70-м году, я тогда была матерью всей молодёжи в поэзии Мексики, он же — мальчишкой, и пить-то ещё не умел, страшно, помню, гордился, что в Чили, на далёкой родине, в выборах победил Сальвадор Альенде. Да, я его знала. Впервые столкнулись на трескучей гулянке поэтов в баре «Веракрусский перекрёсток», была такая скандальная нычка, логово, где собирались поэты самого разного разбора, молодые и не такие уж молодые. Мы подружились. Думаю, потому, что мы двое были единственные южноамериканцы посреди толпы мексиканцев. Мы подружились несмотря на разницу в возрасте. Несмотря на разницу во всём! Я рассказала ему, кто такой Т. С. Элиот, кто такой Вильям Карлос Вильямс, кто такой Паунд. Один раз отвезла его домой, пьяного до бесчувствия, обняла и вывела — он так и вис на моих слабых плечах, — отвезла его и подружилась с родителями, с мамой, с папой, с сестрой. Сестра у него симпатяга. Вообще симпатичные люди, все трое. Первое, что я сказала артуровой матери: вы, ради бога, не бойтесь, сеньора, я с вашим сыном не сплю. А она мне спокойно: бояться мне, Аусилио, нечего, только сеньорой меня не зовите, мы почти ровесницы. Я сдружилась со всей семьёй. Чилийские беженцы, эмигрировавшие в Мексику в шестьдесят восьмом. Мой год. Я даже жила у них временами, один раз месяц, другой — две недели, третий — месяца полтора. В ту пору уже не оставалось чем заплатить за самую жалкую комнатёнку на чердаке, днём я жила на факультете, занимаясь тысячей разных мелочей, вечером всё та же богемная жизнь, а ночевала и держала свои немногочисленные пожитки — шмотьё, книжки, журналы, фотографии — у подружек, что твоя Ремедиос Варо, Леонора Каррингтон, Эунисе Одно^{60} или Лилиан Серпас^{61}. Бедная Лилиан Серпас!.. И если не спятила, лишь потому, что всегда сохраняла чувство юмора и надо всем умела смеяться — над своими юбками, штанами дудочкой, поехавшими колготками, над своей стрижкой горшком а-ля доблестный рыцарь, где рыжины оставалось всё меньше, а седины с каждым днём прибавлялось, смеялась над голубыми глазами, с жадностью вбирающими ночной Мехико, над розовыми ушами, с такой же жадностью внимающими историям о разных университетских перипетиях: взлётах, падениях, кто засиделся, кого задвигают, кто что кому лижет, кто несправедливо обижен, кто дутый авторитет, — все эти шаткие леса, которые люди постоянно возводят, потом перекладывают, разбирают, опять собирают в ночное, взбаламученное небо Мехико, недосягаемое, но знакомое мне уже просто до боли, перевёрнутый ацтекский котёл, под его сводом так счастливо мне жилось и гулялось вместе с другими поэтами Мексики, включая Артуро Белано, которому было тогда то ли шестнадцать, то ли семнадцать лет, он рос у меня на глазах, а в 73-м решил вернуться на родину и совершить революцию. Из нечленов семьи только я провожала и сажала его на автобус — он захотел добираться автобусами, подобное путешествие длится целую вечность и страшно опасно, но это вид транспорта всех нищих латиноамериканских мальчишек, их посвящение во взрослую жизнь, ты попробуй проедь этот сумасшедший континент из конца в конец, пересаживаясь с автобуса на автобус. Когда Артуро махал за стеклом на прощание, плакала не одна мать, я тоже плакала, после осталась у них ночевать, не ради себя, а чтоб её поддержать, утром же убралась восвояси. Мне некуда было идти, разве что в бары, кафе и другие привычные забегаловки, но я убралась из их дома, чтобы не обременять. А когда Артуро вернулся в 74-м, он был уже другой. Альенде пал, что было делать, он выполнил свой долг, как сказала сестра. Мальчонка выполнил долг, и в теории даже с ужасной, подростковой латиноамериканской совестью ему не в чем было себя упрекнуть. 11 сентября он пошёл и записался добровольцем. Нёс абсурдную вахту на пустых улицах, ночью, и многое видел. Потом, спустя несколько дней, его задержала полиция. Бить не били, но продержали несколько дней, он вёл себя как мужчина. Совесть должна быть спокойна. В Мексике ждали друзья, обычное времяпрепровождение по вечерам, жизнь поэта в столичном городе. Но почему-то, когда он вернулся, всё сделалось по-другому. Теперь уже он стал вращаться в кругу людей помоложе — шестнадцатилетних, сопливых, семнадцатилетних и восемнадцатилетних, связался с Улисесом Лимой (в дурной компании он оказался, подумалось мне, когда я этого Лиму увидела). К старым друзьям стал относиться с насмешкой, смотреть свысока, будто сам он какой-нибудь Данте, восшедший из ада, а то и Виргилий, не тронь его, руки прочь. Начал курить банальнейшую анашу, а уж что продавал, не хочу даже думать. Однако в душе оставался всё тем же хорошим мальчишкой, и я это знаю. Мы пересекались по чистой случайности (круг общения у нас уже не совпадал), он всё так же всегда говорил: «Ну как жизнь, Аусилио?» — или как вдруг, завидев меня, завопит с тротуара «На помощь! На помощь!» — подпрыгивая, как мартышка, со свёрнутой лепёшкой в руке или с куском пиццы и вечно в компании: Лаура Хауреги, миловидная, но человек просто страшный, вдовий паук, убивающий после совокупления, дальше Улисес Лима и этот другой мальчишка-чилиец, Фелипе Мюллер, — иногда так захочется вдруг тряхнуть стариной, что, примкнув к этой группе, я с ними общалась, но вечно они норовили разговаривать по-глигликански[24], сплошной аватар — не поспеешь на поворотах, они явно знали, кто я, но беседовали на своём языке, и в конце концов я отходила. Только не подумайте, что они надо мной потешались! Они ко мне прислушивались! Просто я не хотела переходить на их жаргон, а они по-другому не умели. Дети улицы, в общем-то, беспризорники. Глянем правде в глаза: их никто не любил, их чурались. Никто в них не верил всерьёз, и тогда они сами себя подавали уж очень всерьёз. И вот однажды они мне сказали, Белано уехал из Мексики. Тут же добавив: мы все надеемся, что в этот раз не вернётся. Я разозлилась — я очень любила Артуро, наверно, ответила грубо, обидела человека, который мне сообщил (надеюсь, он этого не заметил), потом взяла себя в руки и поинтересовалась куда. Мне даже ответить толком не смогли: в Европу, в Австралию, в Канаду, куда-то туда. Тогда я стала думать о нём, о его матери (добрая женщина!), о его сестре, как мы вместе у них эмпанады лепили, как я резала лапшу для супа и мы её повсюду развесили, чтоб быстрей тесто высохло — в кухне, в столовой, по всей крошечной квартирёнке, которая у них была на улице Авраама Гонзалеса. Я никогда ничего не забываю. Мне говорят, это моя беда. Я — родная мать мексиканским поэтам. Я уцелела одна на весь университет в 68-м, когда всех остальных повязали полиция с армией. Я продержалась на факультете одна дней пятнадцать, точно больше десяти, без еды, запершись в туалете. Осталась одна с книжкой стихов Педро Гарфиаса, со своей сумкой, в белой рубашечке и голубой плиссированной юбке — вот было времени думать и думать! Навалом! О судьбе Артуро Белано я думать ещё не могла, я тогда его просто не знала, я только твердила себе: Аусилио, не выходи, не сдавайся, ведь если ты выйдешь — поймают и депортируют в Уругвай (кому там какое дело, что у меня и паспорт истёк), пожуют, искалечат и выплюнут.

А надо сопротивляться. Есть хочется — терпи. Страшно одной — терпи. Так на толчке и спала, том же самом, на котором сидела, когда всё началось, я на него на один и надеялась в полной беспомощности — мне казалось, он мне приносит удачу. Попробуй поспи на толчке! Конечно, потом прикорнула на кафельном полу, свернувшись калачиком, даже снилось что-то не слишком кошмарное — играла музыка, задавались вполне внятные вопросы, проносились стройные, тоненькие самолёты и резали небо Латинской Америки, холодное и голубое сверкание неба, из пункта в пункт назначения. Проснулась закоченевшая, оголодавшая вконец. Выглянула в окошко, в окошечко этой уборной, там занимается новый день, кампус лежит как в кусках, как разобранный за ночь конструктор. Это первое утро я плакала и воздавала молитвы всем ангелам — воду-то не отключили! Не расклеивайся, Аусилио, пей сколько хочешь, пей вволю, не вздумай расклеиваться. Снова на пол, упёрлась спиной в стену, снова открыла Педро Гарфиаса. Глаза закрывались. Наверное, я задремала. Шаги. Снова в кабинку, на унитаз (не досталось мне в жизни угла, зато в нужный момент вот досталась такая траншея, замок Дуино[25], моя эпифания Мексики). Сидела читала Педро Гарфиаса. Снова заснула. Опять посмотрела в глазок, там плывут облака, высокие-высокие, напоминают картины доктора Атля[26] и край безоблачной ясности. Надо думать о чём-нибудь хорошем. Сколько стихов, например, я могу прочитать наизусть? Я стала нашёптывать вслух, я с удовольствием их записала бы, ручка была, но писать было не на чем. Вдруг сообразила: как это не на чем?! Очень даже есть на чём! Самое оно! Отмотала себе туалетной бумаги и стала писать. Потом снова заснула, опять снились сны. Снилась, представьте, Хуана де Ибарбуру^{62}, снилась книга «Роза ветров» 30-го года, и первая тоже снилась, «Брильянтовые языки», красивое такое название, просто замечательное, можно подумать, авангардистское новьё, только вчера изданное где-нибудь во Франции, а на самом деле писала она это в 1919-м году, в возрасте двадцати семи лет, какая, наверно, была интересная женщина, весь мир у ног, элегантные поклонники, готовые броситься выполнять любое её приказание (в современном мире такие поклонники перевелись, а вот Хуана де Ибарбуру — жива), поэты-модернисты, готовые умереть за поэзию, за куртуазность, чары и взоры — за любовь, одним словом. Потом я проснулась. С мыслью: я память. Такая вот мысль. Снова заснула. А когда снова проснулась, в слезах просидела множество долгих часов, а возможно, и суток, оплакивая своё монтевидейское детство и лица, которые часто меня беспокоят (сегодня, пожалуй, почаще, чем в молодости), не хочу называть имена. Потом я потеряла счёт дням. В окне птицы, деревья и ветки, откуда-то, из запредельного, рвущиеся в окно, вереск, заросли, гуща травы, облака, стены, но ни души и ни звука — неудивительно, что я потеряла счёт времени. Потом пожевала туалетной бумаги (возможно, на мысль навёл Шарло), но только немного, желудок не принимал, а потом голод прошёл вообще. Потом собрала все исписанные мной рулоны, разорвала на клочки, бросила в унитаз и спустила. От звука воды в унитазе я дрогнула: вот теперь точно пропала. Подумалось, ловчи не ловчи, страдай не страдай, теперь точно пропала. Подумалось: какой поэтический акт — уничтожение рукописей. Подумалось: надо было проглотить, теперь пеняй на себя. Подумалось: всё одно, суета и тщеславие, что писать, что спускать в унитаз. Подумалось: а ведь вот написала же, упёрлась. Подумалось: воздастся мне сейчас за то, что спустила, тут-то меня и найдут, выволокут, поимеют, пришлёпнут на месте. Подумалось: всё взаимосвязано, создавать и уничтожать, скрываться и быть обнаруженным. Потом водрузилась опять на сиденье, прикрыла глаза. Заснула. Проснулась. Всё тело свело. Я стала медленно-медленно передвигаться, посмотрелась в зеркало, причесалась, умылась. Видок ещё тот. Примерно как вот сейчас, чтоб дать вам представление. Потом я услышала голоса. Столько времени я провела без человеческих звуков. Такое же чувство, как у Робинзона, когда он увидел след на песке. Только у меня не след, у меня голоса, раскатившиеся по коридору, будто тебе под ноги бросили горсть стеклянных шариков. Секретарша профессора Фомбона, Лупита, открыла дверь, и мы уставились друг на друга с открытыми ртами, из которых не вылетало ни звука. От волнения я, кажется, грохнулась в обморок. Когда снова открыла глаза, я лежала в кабинете профессора Риуса (какой красивый мужчина и умница!), меня окружали знакомые и любимые лица, друзья, все свои, университетские, а не военные, и от осознания чуда я зарыдала. Несмотря на все настояния Риуса долго не могла внятно рассказать, что со мной произошло, и, когда наконец рассказала, он одновременно вздохнул с облегчением, но и был скандализован. Вот и всё, друзья мои. В духе тогдашнего Мехико и 68-го года эта история превратилась в легенду, связалась с судьбой многих мёртвых и многих живых, и теперь всем на свете известно, что в тот страшный и выдающийся год, когда в автономный и независимый университет вошли войска, им не удалось полностью очистить его. Что какая-то женщина (я сама тысячу раз это слышала из уст других) продержалась в нём без еды пятнадцать суток, запершись в уборной, какая-то то ли студентка с медицинского факультета, то ли секретарша из деканата — никому в голову не приходило, что это была уругвайка, беспаспортная, безработная и бездомная. В рассказах это подчас и не женщина, а мужчина, иногда маоист, иногда студент, иногда преподаватель, периодически фигурирует хроническое расстройство желудка. Когда я это слушаю, чаще всего (и особенно если трезвая) просто молчу. Ну а если нетрезвая, я говорю: ерунда это всё! Это только фольклор, университетские байки, городской миф, и тогда они увещевают: тебе, Аусилио, грех говорить, ты же мать мексиканским поэтам! А я отвечаю (в нетрезвом виде так просто кричу): да какая там мать-перемать! Просто я их всех знаю, всех некогда юных поэтов нашего города, кто здесь родился и кто понаехал, одни из глубинки, другие прибитые к этому берегу волной, добежавшей из самого дальнего латиноамериканского зарубежья, я всех их знаю и очень люблю.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Тогда я сказал: ребята, а что будем делать, когда кончится мескаль? Они отвечают: спустимся купим ещё бутылку, сеньор Сальватьерра, вы, то есть ты, не волнуйтесь. Ну, раз так решили (то есть хотя б обнадёжили), я что, я снова опрокинул рюмашку. Эх, какой мескаль делали! Разве теперь так умеют? Стало быть, выпил я, подошёл к своим полкам, пылища аж жуть, сколько лет я их не протирал, и, поверьте мне, не потому, что разлюбил свои книги, просто жизнь такая пошла, существуешь день заднем, не чувствуя боли, почти не ощущая себя, у некоторых (слава богу, не у меня) вообще состояние как под гипнозом, пока не заработают дырку в мозгу (открывается там что-то, какой-то канал в левом полушарии, тоже, образно выражаясь, проблема утечки памяти, если кому понятно). Тут поднялись и ребята, я прямо почувствовал, как они дышат мне прямо в затылок (тоже, тоже образно!), и, не поворачиваясь, спросил, рассказали ли Герман, или Аркелес, или Мануэль, чем я занимаюсь, чем я ежедневно зарабатываю на жизнь. Они сказали, нет, Амадео, никто ничего не рассказывал. Я весь приосанился и заявил — я пишу, — но при этом издал то ли смешок, то ли в кашле зашёлся, — на всю эту жопу, где мы с вами живем, нас только двое таких и осталось, я да Октавио Пас, только двое способны ещё заработать себе кусок хлеба писательским трудом. Установилась, если можно так выразиться, благоговейная тишина. Тот вид тишины, который, по слухам, устанавливался, когда люди смотрели на Хильберто Овена. И тогда я сказал, по-прежнему стоя спиной и упершись глазами в корешки книг: я работаю здесь за углом, на площади Санто Доминго, сочиняю прошения, жалобы, письма. И я засмеялся, подняв клубы пыли над полками, сразу стали видны и названия, и авторы (вот и сметать не пришлось) на корешках моих папок, где я сохранил неизданные материалы эпохи. Мне вслед и они коротко рассмеялись, хорошие ребята, вежливые, а я наконец нашёл нужную папку. Вот она, сказал я, вот тут вся моя жизнь, а заодно и единственное, что осталось от Сесарии Тинахеро. И они, вместо того, чтобы жадно наброситься и начать рыться — ведь за этим они и пришли, — удержались и только спросили, пишу ли я людям любовные письма. Я всё пишу, сказал я, положив папку на пол и подливая себе ещё «Лос Суисидас», письма, которые матери пишут своим сыновьям, письма, которые пишут родителям, письма мужьям в тюрьму и, конечно, любовные, эти последние лучше всего, одни чистые и наивные, другие пышат страстью, а то и всего понемножку, как в аптекарском зелье, да и писец иногда кое-что добавляет по собственному разумению. Какая интересная профессия, сказали они. Ну, после тридцати-то лет под портиком Санта Доминго, может, не такая уж интересная, сказал я, открывая папку и перебирая бумаги в поисках единственного сохранившегося у меня экземпляра «Каборки» — журнала, которым когда-то в таинственных и несбыточных грёзах руководила Сесария.

Рафаэль Барриос, кафе «Кито», ул. Букарели, Мехико, май 1977 года. Чем занимались висцеральные реалисты после того, как уехали Лима с Белано: они машинально писали, эксгумировались, существовали в режиме театра одного актёра без зрителя, изобретали barriores — писать в две руки, в три руки, мастурбировать одновременно (пишешь правой, а левой дрочишь, или наоборот, если кто левша), мадригалы, романы в стихах, сонеты, всегда заканчивающиеся одним словом, граффити не больше трёх слов («Сыт по горло», «Я люблю Лауру»), непомерно раздутые дневники, мейл-поэзия, дискурс-прожектив, разговорный стих, антистих, бразильский конкретивизм (по-португальски, со словарём), детективные поэмы в прозе (в сжатом виде сюжет, в последней строке раскрывается кто — или не раскрывается), сказки и притчи, театр абсурда, поп-арт, хайку, эпиграммы (на самом деле, драли Катулла, особенно в это въезжал Монтесума Родригес), десперадо-надрыв (то есть традиционный романс), георгиевская поэзия, экспериментальная поэзия, бит, апокрифы в духе бпНúкола, Джона Джорно, Джона Кейджа («Понедельник через год»), Теда Берригана, брата Антония, Арманда Швернера^{66} («Скрижали»), летризм-буквализм, калиграммы, электрика (Бульто, Мессажье), кровавый стиль (три трупа минимум), порнографическая поэзия (во всех вариациях — гетеро, гомо, би, независимо от личных склонностей автора), апокрифы колумбийских надаистов, перувийских горациевистов, уругвайских каталептиков, эквадорских дзандзикос, бразильских каннибалов, пролетарский театр Но… Даже журнал издавали… Шумели, братец, шумели… Старались… И всё без толку.

Симона Даррье, рю де Пти Экюри, Париж, июль 1977 года. Когда Улисес Лима приехал в Париж, всех знакомых у него было только я да один перуанский поэт, переехавший сюда из Мексики. Я с ним встречалась до этого лишь однажды. В кафе «Кито», куда меня пригласил Артуро Белано. Мы посидели втроём, ровно столько, чтобы выпить кофе, потом мы с Артуро ушли.

Вот Артуро я действительно хорошо знала, хотя с тех пор ни разу не видела и, скорее всего, больше уже не увижу. Как «что я делала в Мексике»? В принципе я изучала антропологию, хотя на практике больше ездила и смотрела страну. Развлекались мы тоже достаточно, мексиканцы всё время что-нибудь празднуют — непонятно, когда они вообще работают. Мне выдали грант. Того, что оставалось, мне, разумеется, не хватало, и я устроилась работать к фотографу — сразу жить стало намного легче. Его звали Джимми Сетина, мы познакомились на вечеринке в гостинице, по-моему, «Васко де Кирога» на улице Лондрес, он занимался художественной фотографией обнажённой натуры (по крайней мере, он сам это так называл), на самом деле это была лёгкая порнография — или всё на виду в откровенных позах, или серии с раздеванием в духе стриптиза. Изготовлялось всё это в студии на верхнем этаже одного из зданий на Бука рели.

Я уж не помню, где и как мы познакомились с Артуро. Возможно, я выходила с сеанса описанной фотографии, и мы столкнулись в том здании, где работал Джимми Сети-на. Может быть, в баре. Может быть, на вечеринке. Или в пиццерии, её держал американец, которого все называли Джерри Льюис. В Мексике все знакомятся в самых неожиданных местах. Так и мы, познакомились и подружились, хотя оказались в постели не раньше, чем через год.

Всё, что связано с Францией, вызывало его интерес. Наивный человек, он думал, раз я изучаю антропологию, то всё должна знать, — например, работы Макса Жакоба. Мне это имя, конечно, знакомо, но не больше того, и когда я говорила, что во Франции молодёжь читает сейчас совершенно другое (в моём случае, Агату Кристи), он мне просто не верил, думал, что я шучу. Но он был адекватный — часто казалось, что он воспринимает мир лишь через призму литературы, но он был отнюдь не фанатик, и если ты, скажем, в жизни своей не читал Жака Риго^{68}, не то чтобы он начинал хуже к тебе относиться, к тому же ему самому нравилась Агата Кристи, и иногда мы часами припоминали разные эпизоды из её романов, загадочные ситуации (у меня отвратительная память, а он, наоборот, всё помнил) и все эти неправдоподобные убийства.

Не знаю, что меня в нём привлекало. Однажды я привела его в квартиру, где мы жили с тремя другими студентками, тоже изучавшими антропологию, — американка из Колорадо и две француженки, — и кончилось дело тем, что в четыре утра мы оказались вместе в постели. Накануне я как бы предупредила его об одной своей особенности. Я сказала ему, то ли в шутку, то ли всерьёз, — мы веселились в садике Музея современного искусства, там, где скульптуры, какие чудовищные сооружения! — я сказала ему: только, Артуро, смотри, не ложись со мной в постель, я мазохистка. И в чём это выражается? — спросил он. Ну, мне нравится, когда мне делают больно в любви. Артуро оборвал смех. Ты это серьёзно? Конечно серьёзно, ответила я. А как делают больно? Бьют, ответила я, по щекам и по попе. Сильно? — переспросил он. Нет, не очень. Ты, наверно, мало с кем имела дело здесь, в Мексике, — немного подумав, заметил он. Я спросила, почему он так решил. По отсутствию отметин, мисс Марпл, сказал он, я никогда на тебе не видел ни одного синяка. Ошибаешься, я мазохистка, но не до такой степени, не до животной. Он засмеялся. По-прежнему, видимо, думал, что я шучу. Таким образом, в нашу первую ночь, а точнее под утро, он был очень нежен, и я не нашла в себе сил прервать его затяжные, сладостные поцелуи, дала ему вылизать всё своё тело с ног до головы, но тут заметила, что у него не встаёт, я взяла его в руку и долго ласкала, но безрезультатно, тогда я спросила, шёпотом, на ухо, тебе что-то мешает? Он сказал, нет, мне хорошо, мы возились ещё какое-то время, хотя было ясно — не встанет, и наконец я сказала, не мучай себя, всё нормально, не получается, так и не надо, бывает. Тогда он зажёг сигарету (его сигареты забавно так назывались — «Бали») и стал рассказывать мне про кино, которое он смотрел накануне, потом встал и принялся расхаживать голый по комнате, он всё курил и рассматривал разные мелочи, все мои вещи, потом сел на стул рядом с кроватью и стал перебирать фотографии Джимми Сетины со мной, я не знаю, зачем сохранила, наверно по глупости. Ты от них возбуждаешься? — спросила я. Нет, но сделаны просто прекрасно, сказал он, ты прекрасна, Симона, и в этот момент на меня накатило, влезай обратно в постель, сказала я, ляг на меня и пошлёпай меня по щекам или по ягодицам.

Он сказал, я не способен на это, Симона, и тут же поправился: я не способен и на это тоже, — но я говорила, брось ерундить, забирайся в постель, и он лёг, я под ним изогнулась, приподняв зад, приговаривая, ну чуть-чуть, это только игра, он ударил, я головой утонула в подушке и бормотала, я не читала Риго, не читала Жакоба и дальше по списку, всех этих нудных Банвилей, Бодлеров, Корбьеров, Каполей Мендесов, но я читала маркиза де Сада. Да ну? — сказал он. Представь, сказала я, трогая его член. С каждым разом он хлопал по заднице всё убедительней. Что ты читала маркиза де Сада? «Философию в будуаре», сказала я. А «Жюстину»? Естественно. А «Жюльетту»? Конечно. А «Сто двадцать дней Содома»? Ну разумеется. К этой минуте внутри я была уже мокрая, вся исстоналась, Артуро был твёрдый, как камень, тогда я раздвинула ноги, чтоб он вошёл в меня, но я сказала, не двигайся, пока я не скажу. Ощутить его внутри себя было невыразимо прекрасно. Бей же, сказала я. По лицу, по щекам. Запихивай мне пальцы в рот. Он ударил. Сильнее! — крикнула я. Он ударил сильнее. Теперь можешь двигаться, сказала я. В комнате слышались стоны и звуки ударов, и скоро он начал стонать уже вместе со мной.

До утра мы занимались любовью. Потом он закурил свой «Бали» и спросил: а пьесы маркиза де Сада ты читала? Я сказала, что нет, первый раз слышу, что он писал пьесы. Он писал не только пьесы, сказал Артуро, но ещё множество писем, призывая импресарио тогдашних театров эти пьесы ставить. Понятно, никто не отваживался, их бы всех посадили (оба мы засмеялись), но удивительная штука в том, что маркиз всё писал и писал, до малейших расчётов, во что обойдутся костюмы и реквизит, причём, самое обидное, и расчёты-то были правильные — окупалось с лихвой! — но только никто не решался сорвать на этом деле куш. Пьесы-то порнографические небось? — спросила я. Да нет, скорей философские, сказал Артуро, хотя там был секс.

Какое-то время мы были любовниками. А точнее сказать, те три месяца, что оставались до моего возвращения в Париж. Мы занимались любовью не каждую ночь. Зато во всех возможных видах. Привязывал, бил, брал через зад. Никаких следов не оставалось, зад покраснеет — и всё. Он следил, чтоб не переусердствовать. Ещё немного, и я бы к нему привязалась, то есть начала бы нуждаться, и он бы ко мне привязался. Но времени нам не хватило, остались мы только друзьями. Порой обсуждали маркиза де Сада, Агату Кристи и жизнь вообще. Когда мы познакомились, он для меня был мексиканцем, таким же, как все остальные, но под конец я уже ощущала, что он здесь чужой. Однажды я распиналась, у вас, мексиканцев, это вот так, то вот эдак, а он вдруг заметил: Симона, я не мексиканец, а чилиец. Не то чтоб он этим кичился, скорее наоборот, но отрекаться не собирался.

Поэтому, когда у меня в доме появился Улисес Лима и сказал, я друг Артуро Белано, я страшно обрадовалась, хотя позже, узнав, что Артуро тоже в Европе и не соизволил даже открытку прислать, тогда уже я разозлилась немного.

К тому моменту я уже работала на кафедре антропологии в университете Пари-Норте, скучная была работа, одна бюрократия, так что приезд мексиканца развлёк меня хоть в том смысле, что можно попрактиковать свой испанский, который я стала уже забывать.

Улисес Лима жил на рю Дезо. Я у него там была, но всего один раз. Это была что называется «шамбр де бонн», и более убогой комнатёнки для прислуги я в жизни своей не встречала, с крошечным, неоткрывающимся окошком в грязную, тёмную шахту подъезда. Там едва умещалась кровать и какой-то совершенно разваленный пеленальный столик. Одежда так и лежала у него в чемодане или разбросанная по комнате, потому что ни шкафа, ни полок в комнате не было. Когда я вошла, меня чуть не стошнило. Я спросила, сколько он за это платит. Когда он сказал, стало ясно, что он связался с мошенником. Это надувательство, сказала я, столько брать за такую дыру, в городе полно комнат получше и не за такие деньги. Не сомневаюсь, сказал он, но тут же начал оправдываться, что в Париже он долго не просидит, чего терять время на поиски лучшей квартиры.

Мы встречались нечасто и всегда по его инициативе. Иногда он звонил, иногда заходил без звонка и спрашивал, не хочу ли я прогуляться, выпить кофе или сходить в кино. Как правило, я отвечала, что занята — то занимаюсь, то доделываю принесённое с работы, но иногда соглашалась сходить с ним. Оказывались мы всегда в баре на рю де ля Аюн, ели пасту и пили вино, говорили о Мексике. Платил всегда он, я сейчас только думаю, из каких средств. Насколько я знаю, он в тот момент не работал. Он много читал, у него при себе всегда была какая-нибудь французская книжка, хотя, говоря откровенно, французским он овладел весьма приблизительно (мы, как я сказала, общались более-менее на испанском). Однажды он поделился своими планами. Они состояли в том, чтоб немного пожить в Париже, а потом ехать в Израиль. Когда он мне это сообщил, я улыбнулась со смесью недоверия и недоумения. Почему в Израиль? Там живёт моя подруга. Вот и весь ответ. Только поэтому? — спросила я, всё ещё в изумлении. Только поэтому.

Вообще, всё, что он говорил, впечатления продуманного плана не производило.

По характеру он был уравновешенный, очень спокойный, держался особняком, но не холодно, наоборот, временами он был очень тёплый. Он был совсем не такой, как Артуро, который то бился в экстазе, то, кажется, ненавидел людей. Улисес их уважал — с долей иронии, но уважал, принимал их такими, как есть, и никогда не навязывал близости, как у меня часто случалось с другими латиноамериканцами.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Я сказал, ребята, мескаль «Лос Суисидас» кончился, это неопровержимый суровый факт, не сходить ли кому-нибудь за бутылочкой «Саусы»? Мексиканец сказал, я пойду, Амадео, и уж сорвался к дверям, когда я его остановил: минуточку, деньги возьми. А он мне, не бери в голову, Амадео, наша очередь угощать — вот какие славные ребята! Я только ему объяснил, как идти: по Венесуэле до Бразилии, а там направо, до улицы Гондурас, потом площадь Санта Катарина, налево на Чили и снова направо, в сторону рынка Ла Лагунилла, но не доходя, там на левой стороне бар «Ла Гереренсе», рядом с хозяйственным «Хороший вкус», не заблудишься, а в «Гереренсе» сказать, от меня, сказать, писец Амадео Сальватьерра прислал, чтоб они поживей там. Сам я принялся перебирать бумаги, а второй парнишка занялся моей библиотекой. Я, конечно, за ним не следил, краем уха только слушал, как он подойдёт, вынет с полки книжку, поставит обратно. Даже когда он проводил пальцем по корешкам, было слышно! Смотреть за ним я не смотрел — я снова присел, убрал деньги назад в кошелёк, стал просматривать старые, пожелтевшие бумаги… Как же руки тряслись! Да, под старость уже и не выпьешь как следует, голову-то наклонил, а глаза ничего и не видят, только слышно, как этот чилиец ходит вдоль шкафа, тишина, аж его указательный палец поскрипывает по обложкам (или мизинцем он их протирал?), дотошный парень такой, всё ему надо, вот поди ж ты, все книжки мои перещупал, всю мою рухлядь, и звук приятный такой, усыпляющий — живое по картону, по кожаным корешкам. Действительно, клонило в сон, глаза сами собой закрывались (или я уже и сидел с закрытыми?), передо мной кружилась площадь Санто Доминго с портиками, улица Венесуэлы, Дворец инквизиции, погребок «Две звезды» на улице Лорето, кабачок «Севильянас» на Хуста Сьерра, ещё один, «Ми Офисина» (мой офис) на Мисьонеро недалеко от Пино Суарес, куда раньше не пускали женщин, собак и мужчин в форме. Одну! Одну туда женщину и пускали, и вот я смотрел, как она ещё раз идёт по этим улицам, по Лорето, по Соледад, по Коррео Майор, по Монеде, быстро переходит дорогу в районе Сокало… Ах, что за зрелище, женщина двадцати с небольшим, в двадцатые — с небольшим — годы, торопливо пересекающая дорогу, словно опаздывает на свидание или бежит на работу, скромно одетая, но в то же время изящная, волосы цвета воронова крыла, прямая спина и не то чтобы длинные ноги, но с той невыразимой грацией, что есть у всех молодых женщин, будь они стройные, толстые или худые, эти милые, решительно топочущие ножки в туфельках без каблука или с каблуком, но очень низеньким, тоже дешёвых, но изящных и, во всяком случае, очень удобных, словно специально сделанных для того, чтобы не опоздать на свидание или на службу, хотя мне точно известно, что она торопится не на свидание и не на службу. Тогда куда же? Или она никуда не торопится, она просто так ходит всегда? Вот она перешла Сокало и идёт по Монте де Пьедад до Такубы, где столпотворение густеет, и так быстро ей идти не дают, пробирается по Такубе, там на минуту толпа скрывает её от моего взора, но потом она снова появляется, вот она уже шагает в сторону Аламеды, а может быть, остановится раньше, может быть, ей на центральный почтамт, потому что теперь я в руках её различаю кипу бумаг, может, она несёт письма, но в здание почтамта она не входит, а всё-таки доходит до Аламеды и там замедляется, — кажется, перевести дух, — и снова идёт в том же темпе, по парку, под деревьями, я как ясновидящий, только прошлого, а не будущего, я вижу прошлое Мехико и спину той женщины, удаляющейся в моём сне, и спрашиваю у неё: ты куда, Сесария? Куда держишь путь, Сесария Тинахеро?

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Вдруг я услышал, меня теребят: сеньор Сальватьерра? Амадео? Вам… тебе плохо? Я открыл глаза, и те двое мальчишек склонились надо мной, один держал в руке бутылку «саусы», я сказал, всё в порядке, ребята, я только чуть-чуть задремал, людей в моём возрасте клонит в сон в самый неподходящий момент, а вот часиков так в двенадцать, растянувшись в постели, его, проклятого, не дождёшься, такие уж со стариками дела. Мне-то, положим, бессонница не помеха, можно ночами читать, перебирать свои бумажонки, так время и пролетает. Единственное неудобство, потом весь день клюёшь носом, того и гляди заснёшь на работе, реноме своё портишь. Да ты, Амадео, не волнуйся, сказали ребята, хочешь вздремнуть — мы уйдём и заглянем как-нибудь в другой раз. Нет, ребята, уже всё хорошо, сказал я, что там у нас с текилой? Тогда один открыл бутылку и разлил нектар богов по тем самым рюмашкам, из которых мы перед этим пили мескаль, — с одной стороны, непорядок, с другой, есть в этом своя изюминка, слегка тронуть, можно сказать, лакирнуть бокал мескалём, потом в нём текила так и играет, как голая женщина в меховой шубе. Ваше здоровье! — сказал я, и они откликнулись: твоё здоровье, Амадео! Тогда я предъявил им журнальчик, который давно уж нашёл, помахал перед носом… Какие ребята! Так и набросились, но я не дал им схватить. Это, говорю, последний номер «Каборки», журнала Сесарии — можно сказать, официальный печатный орган висцерального реализма. Само собой, там не только объединение, там самые разные авторы — вот Мануэль, Герман… Аркелеса нету, зато вот есть Сальвадор Гальярдо, посмотрим, кто ещё — вот Паблито Лескано, вот Энкарнасьон Гусман Арредондо, вот ваш покорный, а потом идут чужие: Тристан Тцара^{72}, Андре Бретон и Филипп Супо^{73} — а, какое трио? И только потом я позволил им вырвать у меня из рук журнал, и с каким удовольствием я наблюдал, как уткнулись их головы в эти ветхие страницы форматом в осьмушку, журнал Сесарии, хотя первое, что бросились смотреть эти космополиты, были Тцара, Бретон и Супо в переводе Паблито Лескано, Сесарии Тинахеро и вашего покорного слуги соответственно. Если я правильно помню, там была «Белая трясина», «Белая ночь» и «Город на заре» — Сесария ещё хотела перевести «Белый город», но я её отговорил. Почему? Потому, что это неточно, оригинал говорит «на заре», а это совсем не тоже самое, что «белый город», так что как бы я ни любил Сесарию (а ведь я её очень любил… недостаточно, как я теперь понимаю, но так, как умел), тут я упёрся. Конечно, французский у всех был неважный (за исключением, может, Паблито) — представьте, забыл его начисто! — но как-то перевели. Сесария, если уж говорить откровенно, нахрапом взяла — заново переписала, как ей там мерещилось, а я изошёл от старания, как бы мне так повторить, чтоб и дух был, и буква стихотворения. Что там, ошибок наделали множество, да и вышло замученно, вроде пиньяты, которую палкой исколотили насквозь. Кроме того, вы ж понимаете, мы целиком тогда были во власти своих представлений. Взять вот того же Супо. Вот он достался мне на перевод. Для меня это был один из великих французских поэтов двадцатого века, который, как я тогда думал, пойдёт дальше всех остальных. А о нём уж ни слуху ни духу тысячу лет, хотя, кажется, он ещё жив. А, с другой стороны, Элюар^{74} — мы и слыхом не слыхивали, кто такой, а он вон куда сиганул, только Нобеля не хватает, верно? Арагону-то нобелевскую дали? Вряд ли. Рене Шару^{75}, по-моему, дали, хотя он в те времена, кажется, и стихов-то не писал. А Сен-Жон Персу^{76} дали? Тут я особого мнения не имею. Тристану Тцаре уж точно не могли дать. Как всё-таки непредсказуема жизнь! После переводов ребята стали читать Мануэля, Листа, Сальвадора Ново (очень им понравился!), меня (нет, меня вы лучше не читайте, сказал я, что зря время терять!), Энкарнасьон и Паблито… Кто это, Энкарнасьон Гусман? — спросили они. И кто этот Паблито Лескано, переводчик Тцары, пишущий как Маринетти и владеющий французским как стипендиат Альянс Франсез? И я опять получил заряд бодрости, ночь на минутку остановилась и заглянула ко мне из окна в щели жалюзи, как бы сказала: сеньор Сальватьерра! Амадео! Я разрешаю, сегодня рассказывай и декламируй до хрипоты! Сон как рукой сняло, будто текила в желудке, в обсидиановой печени встретилась с мескалём — и раскланялась, потому что классовых различий никто ещё пока не отменял. Мы разлили по следующей, и я принялся рассказывать про Энкарнасьон Гусман и Паблито Лескано. Ребятам два стихотворения Энкарнасьон не понравились, они мне откровенно признались, в них всё держится на соплях, и я с этим более-менее согласился, бедная Энкарнасьон попала в журнал не за стихи, а за безграничную любовь — можно даже сказать, безграничную слабость — другой поэтессы. Кто знает, что там Сесария разглядела в Энкарнасьон, на какой компромисс согласилась бы ради подруги. А может быть, ради себя? Да к тому же печатать друзей в Мексике очень принято. В стихосложении, возможно, Энкарнасьон слабовата (чего там греха таить, как и я), может, она вообще не поэт, но тут главное — дружба. Ради друзей Сесария готова была последнюю гвайаберу с себя содрать. В общем, рассказал я им про Энакрнасьон — что родилась она в Мехико, году, я так прикидываю, в 1903-м, с Сесарией они познакомились, вы только не смейтесь, в кино. Уж не знаю, что шло, но обе рыдали, — Чарли Чаплин, наверное? — переглянулись и прыснули. Я представляю, Сесария, наверно, так и залилась, с её специфическим чувством юмора (одно словцо! один взгляд! анекдот! и она как взрывалась!), а Энкарнасьон, как мне кажется, только слегка улыбнулась. Сесария в те времена снимала себе квартирёнку на улице Лас Крусес, а бедная Энкарнасьон, сиротинка, жила вместе с тёткой на улице Делисиас. Обе работали целыми днями — Сесария в приёмной генерала Диего Карвахаля, он водил дружбу с эстридентистами, хоть ни черта не понимал в литературе, а Энкарнасьон — продавщицей в одёжном на Ниньо Пердидо. Кто теперь разберёт, почему они стали подругами и что такого особенного каждая открыла в другой. У Сесарии не было за душой ни гроша, но при первом же взгляде бросалось в глаза: эта женщина знает, чего она хочет. Энкарнасьон — полная противоположность, хорошенькая, это да, аккуратненькая (Сесария, та одевалась во что придётся, замотается бабьей шалью и ходит), но неуверенная в себе, уязвимая, как фарфоровая статуэтка посреди пьяной драки. Голосок у неё был, как это назвать, как свистулька — писклявый, пронзительный, но ей хотелось вещать: с детства, бедняжка, привыкла, что надо погромче, иначе внимания не обратят. В общем, визгливый, пренеприятнейший тембр, я узнал его годы спустя, сидя в кино на мультфильмах — так долдоня! зверюшки: котята, щенки, мики-маусы (отдаю гринго должное, американские мультики — это что-то!), — так вот такой точно голос был у Энкарнасьон Гусман. Не будь этого голоса, поклонников, думаю, у неё бы значительно прибавилось. А так долго не вытерпишь. И талантов никаких. На наши сборища её притащила Сесария, мы тогда все были эстридентисты или сочувствующие. Поначалу она всем понравилась. То есть пока рот не откроет. Герман стал за ней даже слегка увиваться, да и я, наверное, не отставал. Но она к себе не подпускала, стеснялась, держалась рядом с Сесарией. Постепенно, однако, раскрепостилась и начала вслух высказывать мнение, критиковать, рассуждать. Мануэль вынужден был осадить: Энкарнасьон, дескать, вы же ни в зуб ногой, не лучше ли вам помолчать? Что тут началось! Энкарнасьон, сама простота, растерялась и аж побледнела, мы испугались, что барышня грохнется в обморок. Сесария (а она полностью отключалась, когда Энкарнасьон начинала высказываться, сидела, будто её там нет) вдруг вскочила и заявила, чтоб Мануэль не смел хамить женщине. Но зачем же глупости говорить? — возразил Мануэль. — Ты что, не слушаешь? Слушаю, — сказала Сесария, и, действительно, как бы там со стороны ни казалось, что она отключается, на самом деле она внимательно следила за каждым жестом своей подопечной, — и всё-таки вы должны извиниться. Хорошо, я извиняюсь, сказал Мануэль, только пусть больше не лезет. Аркелес с Германом полностью согласились — не знаешь, не говори. Это неуважение, сказала Сесария, затыкать людям рот. На следующее собрание Энкарнасьон не пришла. Не пришла и Сесария.

Эти собрания всегда проходили не очень организованно, так что отсутствия их никто вроде и не заметил. Только когда всё закончилось, и мы с Паблито Лескано вышли и побрели в направлении центра, читая друг другу реакционные вирши Таблады, я вспомнил, Сесария не пришла, и задумался, как же я мало о ней знаю.

Норман Больцман, сидя на лавке в парке Эдит Вулфсон, Тель-Авив, октябрь 1979 года. Я всегда сострадал чужой боли, вроде чувства солидарности с тем, кому плохо. Я ведь еврей, мексиканский еврей, у меня это в крови. Историю двух своих народов я знаю. Я не пытаюсь сейчас оправдаться. Просто хочу рассказать и, возможно, понять скрытый смысл этой истории. Тогда я её почти не заметил, а сейчас она на меня очень давит. Боюсь, не смогу рассказать достаточно внятно. Моя роль мелькнёт в ней пылинкой в луче, между светом и тьмой, меж слезами и смехом, мексиканская мыльная опера или, иначе, местечковая мелодрама.

Всё началось в феврале прошлого года. День серый — ряднина, которой нередко дрожат небеса Тель-Авива, звонок в дверь нашей квартиры на улице Хашомер. Я открыл, на пороге стока Улисес Лима, глава объединения поэтов, прозвавших себя висцеральными реалистами. Даже не скажешь, чтобы мы были знакомы как следует, я один раз его только и видел, но постоянно слышал от Клаудии, ещё Даниэль цитировал иногда его стихи Оценить прелесть стихов особо не мог, литература — совсем не моё. Но неважно. явившийся к нам на порог был похож скорей на бомжа, чем на поэта.

Скажу сразу, на шею друг другу мы как-то не кинулись. Клаудии с Даниэлем не было дома, ушли на занятия, мне надо было тоже штудировать гранит науки, так что я просто впустил, предложил ему чаю и сразу же заперся у себя в комнате. Сначала всё было нормально, я погрузился в писания философов Марбургской школы (Наторп, Коген, Кассирер, Ланге) с комментариями Соломона Маймона, косвенно подрывающими все построения вышеназванных авторов. Но прошло сколько-то времени, двадцать минут, а то и все два часа, и я поймал себя на мысли, что ничего не фиксирую, только сижу в пустоте и рисую в уме, посреди пустоты, лицо вот сейчас вошедшего в дом человека, причём без физических черт. Казалось бы, как ещё в этой бездумной белизне сознания могло запечатлеться лицо Улисеса Лимы, как не конкретными физическими чертами, — но нет, на белом фоне оно было не на свету, а таинственным образом пряталось в сумерках.

Когда я вышел из комнаты, он спал, растянувшись в кресле. Я постоял, посмотрел на него и вернулся к себе, намереваясь продолжить занятия. Но — невозможно. Пойти проветриться и оставить его одного? Мне показалось неловко. Я мог его разбудить. Мог последовать его примеру и тоже лечь спать, но как-то не по себе, неудобно, точнее сказать не могу. В конце концов, я снял с полки «Религию в границах гуманности», книгу Наторпа, и присел на диване, лицом к Улисесу.

Часов в десять пришли Клаудия с Даниэлем. У меня болело всё тело, обе ноги затекли, и, что ещё хуже, я не усвоил ни слова изо всего, что прочёл. Но когда эти двое явились, я поднял палец к губам — мне не хотелось, чтоб мы разбудили Улисеса прежде, чем я расскажу, что он здесь и как выглядел его приход. Или, может быть, я не хотел нарушать тишину потому, что привык к равномерному ритму дыхания спящего. Правда, жест мой, увы, не помог. Клаудия тут же, едва обнаружив Улисеса в кресле, сказала то ли «карахо!», то ли какое другое словцо, потому что, хотя родилась в Аргентине и переехала в Мексику почти взрослой, шестнадцатилетней девушкой, ругается она типично по-мексикански и в глубине души считает себя мексиканкой. Хотя, может быть, это только так говорится, а там неизвестно, кем она себя считает. Улисес тут же проснулся и тут же увидел в полуметре от себя улыбающееся лицо Клаудии, а там и, вполне естественно, улыбающееся лицо Даниэля.

Вечером мы пошли ужинать, чтобы отпраздновать его приезд. Сначала я упирался, что не пойду, отговариваясь, что мне надо закончить Марбургскую школу, но Клаудия не отставала, да брось ты, Норман, ерунда это всё. Несмотря на мои опасения, ужин прошёл очень весело. Улисес рассказывал нам о своих приключениях, мы все смеялись, — точнее, он рассказывал Клаудии, но так занятно, что мы умирали от смеха, хоть, в общем-то, речь шла о грустных вещах. Если вдуматься, лучшей реакции на эти грустные вещи и не существует. Домой мы вернулись пешком, по Арлозоров, дыша всеми лёгкими, мы с Даниэлем ушли далеко, Клаудия и Улисес отстали и углубились в такой разговор, будто они снова в Мехико, времени хоть отбавляй. И когда Даниэль мне сказал, чтобы я не бежал, куда я так тороплюсь, я немедленно залепетал, как у тебя прошёл день, сам принялся нести первое, что придёт в голову, эксплуатируя выжившего из ума Соломона Маймона, и всё лишь для того, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть тот момент, который уже приближался, и я очень трусил. Я с удовольствием сбежал бы куда-нибудь на эту ночь. Так и следовало поступить.

По возвращении в квартиру было ещё не так поздно, мы сели пить чай. Наконец, Даниэль обвёл нас глазами и заявил, что ему пора спать. Я услышал, как он закрыл дверь, и сказал то же самое, мне пора спать, встал и скрылся за дверью своей комнаты. Растянулся в постели, выключил свет и всё вслушивался, как беседуют Клаудия с Улисесом. Затем дверь открылась, Клаудия включила свет и спросила, есть ли у меня завтра лекции. Потом начала раздеваться. Я спросил, где Улисес. Спит на диване, ответила Клаудия. Я поинтересовался, что она ему сказала. Ничего не сказала, ответила Клаудия. Тогда я тоже разделся, улёгся в постель и зажмурил глаза.

На две недели у нас завёлся иной жизненный распорядок. Я, по крайней мере, его ощущал как отличие, массу деталей, которые раньше, наверное, тоже имели место, но проходили мимо меня.

Клаудия в первые дни продолжала делать вид, что ничего не происходит, но потом перестала прятать голову под крыло и признала, что поддерживать новое положение вещей становится невозможно. На утро второго дня со времени приезда, пока Клаудия чистила зубы, Улисес в очередной раз ей признался в любви. Клаудия отвечала, спасибо, я в курсе. Я приехал сюда за тобой, сказал ей Улисес, потому что я тебя люблю. Клаудия отвечала, что мог бы написать письмо. Улисес чрезвычайно обрадовался и тут же сочинил стих, который и зачитал за ужином. Когда я стал тихо и скромно выбираться из-за стола (не слушать же), Клаудия попросила, чтобы я остался, и обратилась с той же просьбой к Даниэлю. Стихотворение состояло из фрагментов различных впечатлений от средиземноморского города, — надо полагать, Тель-Авива, — где фигурировал некий бродячий бездомный поэт. Мне показалось, красиво написано, я так вслух и сказал. Даниэль согласился. Клаудия помолчала с задумчивым видом и наконец объявила, что да, ей бы тоже хотелось когда-нибудь так хорошо написать. На минуту я даже подумал, что всё обойдётся, мы сможем все вместе как-нибудь существовать, даже вызвался тут же сходить за бутылкой вина. Но Клаудия возразила, что ей завтра рано вставать и идти на занятия, так что минут через десять она скрылась в нашей с ней комнате. Мы с Улисесом и Даниэлем ещё посидели, выпили по чашке чаю и разошлись каждый к себе. Часа в три я поднялся сходить в туалет, и когда на цыпочках пересекал гостиную, услышал, он плачет. По-моему, он не заметил, что я иду мимо него. Думаю, Улисес лежал лицом вниз. С того места, где я находился, он выглядел как неопределённая выпуклость на диване, покрытая одеялом и старым пальто, комок живой плоти, шевелящаяся и вызывающая жалость неочерченная масса, скудная тень.

Клаудии я ничего рассказывать не стал. Собственно, в эти дни я впервые стал от неё что-то скрывать, недоговаривать, вплоть до лжи. В повседневной студенческой жизни она функционировала по-прежнему, то есть ходила на занятия и с занятий, хотя бы не подавая виду, что что-то изменилось. В первые дни Даниэль активно водил Улисеса по Тель-Авиву, но прошло две-три недели, и Даниэлю тоже пришлось вспомнить, зачем он здесь находится и что грядут экзамены. Постепенно в распоряжении Улисеса остался я один. А я был занят неокантианством, марбургской школой, Соломоном Маймоном, и голова у меня шла кругом, потому что каждую ночь, выходя помочиться, я заставал Улисеса, плачущего в темноте, и это ещё не самое страшное — самое страшное было в том, что в отдельные ночи я думал: увижу ли я наконец что он плачет, ведь я до сих пор только слышал, и кто мне сказал, что он плачет, он, может, мастурбирует в темноте и издаёт такие вот звуки, стонет и дышит, и всё. И когда я воображал себе его лицо, то представлял его так: в темноте поднимается это лицо, залитое слезами, с отблесками лунного света, проникающего через окна гостиной. И такая несчастность была в этом лице, что с самого того момента, как я в темноте садился в кровати, слыша, как Клаудия, несколько хрипло, дышит рядом, такой камень ложился мне на сердце, что самому хотелось зарыдать. И иногда я подолгу сидел на постели, хоть в туалет не ходи, хоть ты сам тут бейся и вой, и всё из одного страха, что вот сейчас пойду — и тут-то это лицо и поднимется в темноте мне навстречу, и я увижу.

И это не говоря о сексе, о нашей интимной жизни, которая с момента его появления на пороге нашей квартиры пошла насмарку. Я уже был ни на что не способен. То есть, конечно, способен, но уже ничего не хотел. В первый раз, когда мы попытались заняться любовью (по-моему, в третью ночь), Клаудия спросила, в чём дело. Ни в чём, сказал я, зачем ты спрашиваешь? Ты какой-то совсем неживой, сказала она. А я именно так себя и ощущал, не то чтоб совсем неживой, но как будто меня затащили гулять в царстве мёртвых. Там всё надо делать прилично и молча. Нельзя ни дышать, ни стонать, и, кончая, надо держать себя в руках. Когда Клаудия издавала какие-то звуки, что в обычное время меня возбуждало, теперь это превратилось в помеху, в ненужный нам шум, от которого я лез на стенку, хотя изо всех сил старался этого не показать. Просто как удар по барабанным перепонкам, я буквально рукой норовил заткнуть ей рот или запечатать его поцелуем. Одним словом, любовь превратилась в мучение, после третьей или четвёртой попытки я уже избегал этого занятия всеми силами души. Шёл спать последним. Высиживал время с Улисесом (а его, как назло, почти никогда не клонило ко сну), и мы всё говорили о разных вещах. Я просил, чтобы он прочитал написанное за день, мне было абсолютно всё равно, что это, пусть даже стихи, в которых он сходил с ума от томления по Клаудии. Мне нравилось всё одинаково. Может, другие чуть больше — там, где он говорил обо всём, что он видел и слышал, гуляя по Тель-Авиву, один, незнакомые, новые вещи с Гиват Роках, с Хар Шалом, со старых портовых улочек Яффы, университетского кампуса или из парка Яркой, или очень знакомые вещи про Мехико, сейчас находящийся так далеко, или те, что казались мне чисто формалистскими вывертами. То есть любые, лишь бы не про Клаудию. Не потому, что они ранили меня или задевали её, просто я не хотел вступать в круг его боли, в котором он просто упёрся с ослиным упрямством, с такой слепотой. Однажды я даже сказал: Улисес, зачем ты это делаешь? Он пропустил мои слова мимо ушей, лишь скользнув по мне взглядом (который, в вихре сотни других промелькнувших видений, напомнил мне взгляд собаки, которая была у нас в детстве, в Поланко, родители потом вынуждены были эту собаку усыпить, потому что она ни с того ни с сего начала вдруг кусаться), и продолжал говорить, будто я не вставлял никаких замечаний.

В тот вечер, отправившись спать, я пристроился к спящей Клаудии и наконец, достигнув соответствующей стадии возбуждения, что оказалось непросто, разрешился со стоном и криком.

Потом стоял вопрос денег. Мы с Даниэлем и Клаудией ходили в университет, ежемесячно получая от родителей на прожитьё. Даниэлю присылали совсем мало, так что едва хватало на жизнь. Клаудии присылали больше всех. Я был где-то посередине. Вскладчину нам удавалось платить за квартиру, учёбу, еду, выбираться в кино или в театр, покупать испанские книжки в «Либрерия Сервантес» на улице Заменхоф. Прибавление Улисеса выбило нас из равновесия — у него самого деньги вышли уже через неделю, и мы, выражаясь языком актов гражданского состояния, обрели иждивенца. Для меня это была не проблема, я мог легко обойтись без излишков. Со стороны Даниэля возражений тоже не возникало, так как его образ жизни, в общем-то, ни в чём и не изменился. Против нового уклада выступила, кто б мог подумать, Клаудия, с самого начала отнесясь к делу практично и хладнокровно. Как-то она сказала Улисесу, что неплохо бы найти работу или попросить, чтоб прислали из Мексики перевод. Я помню, Улисес смотрел на неё, улыбаясь чуть криво, и потом сказал, что поищет. На следующий вечер Клаудия спросила, как там с перспективами заработка. Пока не появилось, — сказал ей Улисес. Но ты хоть на улицу выходил, хоть поспрашивал? — настаивала Клаудия. В этот момент Улисес мыл посуду и, не оборачиваясь, сказал, да, ходил и искал, но пока неудачно. Я сидел в торце стола, мне было видно его лицо в профиль, и показалось, что он улыбается. Чёрт возьми, подумал я, он ещё и улыбается, просто сияет от счастья. Будто Клаудия требует с него чего-то такого, чего требуют жёны от мужей, чтоб работал, чтоб зарабатывал, взял себя в руки, и это ему несказанно приятно. В тот вечер я сказал Клаудии, отстань от него, ему и так нелегко приходится, а тут ещё ты со своей работой. Ну объясни мне, сказал я ей, куда, по твоему мнению, его возьмут работать в Тель-Авиве, кем? Строительным рабочим? Разносчиком на базаре? Судомойкой? Откуда ты можешь знать, отрезала Клаудия.

Разумеется, всё то же самое повторилось на следующий вечер, и ещё на следующий, и каждый раз Клаудия вела себя как домашний тиран, наезжая, тесня, загоняя в угол, а Улисес всегда отвечал одинаково, очень довольный, спокойный, безропотный, да, выходил, да, искал, когда вы все были в университете, был там-то и там-то, но ничего не нашёл, завтра пойду искать снова. Дошло до того, что Клаудия после ужина разложила на столе газету и стала искать объявления о найме, обводила их карандашом и говорила Улисесу, куда он должен съездить, на каком автобусе, по какой улице удобнее срезать пешком, потому что денег на автобус у Улисеса тоже уже не осталось, и Клаудия говорила, что он обойдётся, он любит пешком, и когда мы с Даниэлем встревали, как же он дойдёт пешком до Петах Тиква или Рош Хаайин, где «требуются каменщики», она прямо при нём заявляла, что не развалился же он, исшагав поперёк весь Мехико, или, бывало, к тому же и ночью, ходил из УНАМа в Сиудад Сателите, а это вроде как пройти весь Израиль из конца в конец. Он же стоял рядом и улыбался, как муж, получающий взбучку, — но муж! День ото дня становилось всё хуже. Денег у Улисеса не оставалось совсем, работы не появилось, однажды Клаудия вернулась домой в ярости, сказав, что её подруга Изабель Горкин видела Улисеса то ли спящим на вокзале Тель-Авив-Норте, то ли побирающимся на проспекте Хамелех Георг или, скажем, Ган Мейр, — это недопустимо, кричала Клаудия, недопустимо, кричала она с таким видом, будто в Мехико ничего, нормально, а в Тель-Авиве нельзя, и, хуже всего, говорила она это всё Даниэлю и мне, но при Улисесе, тот сидел в стороне, как в шапке-невидимке, и слушал, после чего Клаудия заявила, что Улисес нас всех обманывает, а вовсе не ищет работу, так давайте решим, что делать.

В тот вечер Даниэль заперся в комнате раньше обычного, и через несколько минут я последовал его примеру, но удалился не к себе (в нашу общую комнату с Клаудией), а вышел на улицу, погулять в тишине, подышать на свободе от этой мегеры, в которую я был влюблён. Когда, часов в двенадцать, я вернулся, первое, что я услышал, едва открыв дверь, была музыка, песня Кэт Стивенса, которая очень нравилась Клаудии, и только потом голоса. Что-то в их тоне помешало мне их окликнуть и зайти в гостиную.

Сперва Клаудия, потом Улисес, но не обычные их голоса, не каждодневные, во всяком случае не каждодневный голос Клаудии. Я быстро сообразил, что они читают друг Другу стихи. Они слушали музыку Кэта Стивенса и читали короткие, грустные и неласковые стихотворения, исполненные двусмысленности и света, вроде быстрых и медленных вспышек молнии, где шла речь о кошке, трущейся у ног Бодлера, а также о кошке (той же? другой?), трущейся у входа в сумасшедший дом. (Потом я узнал, что это стихи Ричарда Бротигана в переводе Улисеса.) Когда я вошёл в гостиную, Улисес поднял голову и улыбнулся мне. Не сказав ни слова, я сел с ними рядом, зажёг сигарету и попросил продолжать. Когда мы ложились, я спросил у Клаудии, что происходит. Иногда я вхожу с ним в азарт, сказала она, вот и всё.

Через неделю Улисес уехал из Тель-Авива. Прощаясь с ним, Клаудия пролила несколько слёз, а потом надолго заперлась в ванной. Не прошло и трёх дней, как-то вечером он позвонил из кибуца Вальтер Шолем. Там жил двоюродный брат Даниэля, тоже мексиканец, и они его взяли к себе. Он сказал, что работает на фабрике, где выжимают растительное масло. Ну и как тебе там? — спросила Клаудия. Да не очень, сказал ей Улисес, скучная работёнка. Ещё через какое-то время двоюродный брат Даниэля звонил и сказал, что Улисеса выгнали. За что? Потому что он не работал. У нас чуть пожар не произошел по его вине, сказал двоюродный брат. А сейчас он где? — спросил Даниэль, но брат не имел ни малейшего представления, собственно, сам он звонил для того, чтобы выяснить, где Улисес, и попросить вернуть долг — сто долларов, набежавшие в экономате кибуца за время его пребывания. Мы несколько дней ждали его возвращения, но Улисес так и не появился. Зато мы получили письмо из Иерусалима. Клянусь всем, чем можно поклясться, это было письмо невразумительного содержания. Там невозможно было понять ни единого слова, одно то, что это письмо вообще дошло, — уже чудо бесперебойного израильского почтового сообщения, потому что, хотя в адресе значилась Клаудия, номер квартиры он указал неправильно, а в названии улицы сделал все три ошибки из трёх возможных. И это только на конверте. Внутри было хуже. Письмо, как я сказал, невозможно было читать, хотя вроде бы оно было на испанском (по крайней мере, мы с Даниэлем пришли к такому заключению). С тем же успехом оно могло быть написано по-арамейски. Кстати, в связи с арамейским, помню одну любопытную вещь. Клаудия, едва взглянув на письмо и не проявив ни малейшего интереса к его содержанию, рассказала нам с Даниэлем одну историю, пока мы бились, расшифровывая текст. Историю когда-то давным-давно рассказал ей Улисес, ещё когда мы все жили в Мексике. Улисес тогда утверждал, сообщила нам Клаудия, что известная Христова притча про богатых — та, где верблюд и угольное ушко, — является результатом орфографической ошибки. Согласно Улисесу, в греческом варианте (откуда ему даже знать, что там в греческом варианте?!) стоит слово «каундос», что означает «верблюд», но есть и другое похожее слово, «кауидос», причем эта (греческая буква «н») в первом слове читалась почти как йота («и») во втором. И вот это второе слово означает канат, толстую кручёную веревку, что заставляет задаться вопросом, поскольку Евангелия от Матфея и от Луки основываются на Евангелии от Марка, не вкралась ли какая-нибудь ошибка, описка либо в Евангелие от Марка, либо в текст одного из первых переписчиков Марка. Единственное возражение, утверждал Улисес в передаче Клаудии, это что Лука, хороший знаток греческого языка, должен был бы заметить ошибку и, разумеется, исправить. С другой стороны, Лука действительно был знатоком греческого языка, но плохо разбирался в иудейском быте, реалиях, он мог подумать, что этот «верблюд», лезущий или не лезущий сквозь игольное ушко, — это какое-то иудейское или арамейское образное выражение. Занятно также то, продолжал Улисес голосом Клаудии, что есть и другой возможный источник ошибки: профессор Пинчас Лапиде[32] (ну и прозвание, откомментировала Клаудия) из Франкфуртского университета, специалист по древнееврейскому и арамейскому, говорит, что в галилейском варианте арамейского были пословицы и выражения со словом «гамта», корабельный канат, и если в этом слове небрежно записать один из согласных, что часто происходит в еврейских и арамейских рукописях, оно будет читаться как «гамал», верблюд, особенно учитывая, что в арамейском и древнееврейском письме гласные не указываются, а скорее «угадываются». То есть, согласно Улисесу, это приводит нас к выводу, что сама притча была гораздо менее образной и намного ближе к предметной реальности. Скорее корабельный канат пройдёт сквозь игольное ушко, чем богатый в царствие небесное. А какой вариант больше нравился ему самому? — спросил Даниэль. Оба мы знали ответ, но хотели, чтоб Клаудия подтвердила. Конечно, с ошибкой.

Прошла ещё неделя, и мы получили открытку из Хеврона. А потом другую, с Мёртвого моря. И третью — из Эйлата, где он говорил, что устроился официантом в каком-то отеле. Потом очень долгое время ничего нового мы не слышали. В глубине души я, разумеется, понимал, что работа официантом долго не протянется, так же как понимал и то, что до бесконечности заниматься туризмом в Израиле без гроша в кармане довольно опасно, но мнения этого вслух не высказывал — полагаю, что Клаудия с Даниэлем знали всё это не хуже меня. За ужином мы иногда говорили о нём. Как он там, интересно, в Эйлате? — бросала Клаудия. Везёт же некоторым! Хорошо небось сейчас в Эйлате! — подхватывал Даниэль. На выходные мы все можем съездить к нему, — вторил я. После этого мы, как по молчаливому уговору, аккуратно меняли тему. В ту пору я читал «Логико-философский трактат» Витгенштейна, и всё, что видел и делал, только больше утверждало меня в ощущении собственной уязвимости. Помню, что я заболел и провёл несколько дней в постели, и Клаудия, со свойственной ей прозорливостью, забрала у меня трактат и спрятала его в комнате Даниэля, подсунув мне вместо него один из романов, которые почитывала она сама, «Безграничную розу» французского автора Ж. М. Г. Арчимбольди.

Однажды за ужином я принялся думать об Улисесе и, сам почти не заметив, прослезился. Что с тобой? — спросила Клаудия. Я сказал, что, если Улисес заболеет, о нём даже позаботиться некому, как вот вы с Даниэлем ухаживаете за мной. Спасибо вам. И на этом месте я совершенно сломался. Да этот Улисес здоровый, как… боров, сказала Клаудия, и Даниэль засмеялся. Эти слова, это сравнение резануло меня, я не выдержал и спросил, неужели ты ничего по отношению к нему не чувствуешь? Клаудия промолчала и стала делать мне чай с мёдом. Мы же бросили его в пустыне! — закричал я. Я услышал, пока Даниэль говорил «не будем преувеличивать», как ложечка в пальцах Клаудии позвякивает о стенки стакана, размешивая в чае мёд, и опять не выдержал и сказал, — попросил, — смотри на меня, когда я с тобой говорю, я обращаюсь к тебе, а не к Даниэлю.

Я от неё хотел получить объяснение, ответ, утешение, а вовсе не от Даниэля. Тогда Клаудия повернулась, сунула мне мой чай, села на своё обычное место и сказала, ну чего ты от меня хочешь, по-моему, у тебя начинается бред, у тебя ум за разум заходит ото всей твоей философии, зачитался вконец. Даниэль, конечно, вмешался: и впрямь, за последние две недели ты проглотил Витгенштейна, Бергсона, Кейзерлинга (откровенно говоря, вообще не понимаю, как ты его читаешь), Пико делла Мирандола, этого твоего Луи Клода (он имел ввиду Луи Клода де Сен-Мартена, автора «Человека желания»), сумасшедшего расиста Отто Вейнингера, не знаю, кого ещё. А к моему роману даже не прикоснулся, решила добить меня Клаудия. В этот момент я сделал ошибку и снова её упрекнул, как она может быть такой чёрствой. Когда она подняла на меня глаза, я увидел, как я промазал, но было уже поздно. Вся комната сотрясалась, пока Клаудия говорила. Чтоб я не смел никогда этого повторять. Что если я ещё раз позволю себе так сказать, я могу считать наши отношения законченными. Что взирать на похождения Лимы без трепета не есть проявление чёрствости. Что её старший брат погиб в Аргентине, то ли избитый до смерти полицией и войсками прямо на месте, то ли в результате последующих пыток, — вот это трагедия. Этот старший брат сражался в рядах ЭРП, верил в латиноамериканскую революцию, — вот это трагедия. И если бы она или кто-то из других членов семьи задержался в Аргентине на период репрессий, сейчас, вероятно, уже никого не осталось бы в живых. Произнеся это всё, она зарыдала. Хорошо, что мы понимаем друг друга, сказал ей я. Мы не обнялись, как хотелось, но только переплели пальцы под столом, и Даниэль сказал, пошли прогуляемся, но Клаудия сказала, что я ещё не до конца выздоровел, мне надо ещё выпить чаю и побыстрей лечь в постель.

А через месяц опять появился Улисес Лима. С ним был гигант под два метра ростом, одетый в разнообразную рвань, австрияк, с которым он познакомился в Беэр-Шеве. На три дня оба поселились у нас в гостиной, австрияк спал на полу, Улисес — на диване. Парня звали Хаймито, фамилию его мы так никогда и не выяснили, за это время он не произнёс и двух слов. С Улисесом они разговаривали по минимуму и по-английски. С таким именем мы столкнулись впервые, хотя Клаудия говорила, что есть писатель (тоже, похоже, австрийский, хотя не уверена), которого звали Хаймито фон Додерер. На первый взгляд улисесовский Хаймито производил впечатление умственно отсталого или на грани. Но между собой они находили общий язык.

Когда они уезжали, мы поехали провожать их в аэропорт. Улисес, до этого совершенно спокойный, державший себя в руках и даже равнодушный, внезапно погрустнел, хотя слова «грусть» и «печаль» не передают его облика. Скорее, он помрачнел. Вечером накануне отъезда я с ним сидел и сказал, что я счастлив был с ним познакомиться. Это взаимно, сказал мне Улисес. В сам день отъезда, когда Улисес с Хаймито скрылись из виду за пропускным пунктом, куда никого, кроме пассажиров, не пускали, Клаудия заплакала, и я на мгновение подумал, что она тоже по-своему его любит, но тут же отбросил эту мысль.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Начиная с этого времени и потом очень долго мы не видели Сесарию Тинахеро на наших сборищах. Казалось, пустяк, но нам её не хватало, хотя в этом никто не признался бы. Каждый раз, когда Маплес Арсе бывал у генерала Диего Карвахаля, он приглашал Сесарию, спрашивал, когда уже эта женщина изволит сменить гнев на милость, а той как об стенку горох. Один раз я сходил с Мануэлем и перекинулся с ней парой слов о политике, танцах (Сесария очень любила ходить танцевать), но о литературе молчок. В те годы, ребята, сказал им я, вы не можете себе представить, сколько было танцевальных салонов в Мехико, буквально повсюду! Самые выпендрёжные, конечно, в центре, но и на окраинах, в Такубае, в районе Обсерваторио, в Койоакане, в Тлалпане на юге и в Линдависте на севере, и вот Сесария, хлебом её не корми дай поехать хоть на другой конец города, лишь бы потанцевать! Но центровые, как я вспоминаю, конечно, нравились ей больше всех. И ходила она туда одна. Уточню, до знакомства с Энкарнасьон Гузман. Сегодня никто и бровью не поведёт, но в те годы, скажем прямо, её могли не так понять. Иногда, не помню уже почему (наверно, она просила), я ходил с ней.

Танцевали под тентом, сооружённым посреди пустыря в Лагунилле. Входя, я сказал, ну вот, Сесария, я тебя привёл, только ты меня не заставляй танцевать, я не только не умею, но и учиться не хочу. Сесария засмеялась и ничего не ответила. Как там было! Какой вихрь ощущений и переживаний! Помню крохотные круглые столики, лёгкие, вроде бы из алюминия, только тогда это никак не мог быть алюминий. Танцплощадка — неправильный квадрат на приподнятой платформе. Оркестр, то ли квинтет, то ли секстет, мог сыграть что ранчеру, что польку, что кубинский дансон, любую мелодию. Я взял две газировки, вернулся за столик, но Сесарии там уже не было. Куда же ты делась? — подумал я. И тут я её увидел. Как вы думаете где? Конечно на танцплощадке! Пошла танцевать! Одна! Сейчас бы, конечно, никто и глазом бы не моргнул, подумаешь, что такого, прогресс дошёл и до нас, а тогда — так просто скандал. В затруднительном положении я оказался, ребята. Как же ты, Амадео, из этого затруднительного положения вышел? — тут же спросили они. То-то и оно! А как бы вы поступили? Разве тут можно не выскочить на танцплощадку и не начать танцевать? Так ты и выучился танцевать, Амадео? — спросили они. Ну да, так и выучился, будто всю жизнь эта музыка только ждала, когда я обращу внимание. Прождала меня двадцать шесть лет, если не ошибаюсь, как Пенелопа Улисса. В минуту все мои комплексы и вся зажатость куда-то пропали, я уже двигался и улыбался Сесарии — что за красавица! Как же она танцевала! Сразу бросалось в глаза, что человек это дело умеет, и любит, и делает постоянно. Стоит зажмуриться, и легко можно представить, как она пританцовывает, собираясь с утра на работу, варя себе кофе, читая какую-то книжку. Только зачем же, ребята, мне было зажмуриваться? Я глядел на Сесарию во все глаза, улыбался ей во весь рот, она тоже глядела и улыбалась в ответ, и мы оба были так счастливы, что на мгновенье мне захотелось её поцеловать. Но в подходящий момент я просто-напросто струсил: всё было так хорошо, не хотелось вести себя как человек, в отношениях с женщиной озабоченный только одним. Как говорится, лиха беда начало, так у меня с этими танцами и сложилось. Стоило раз попробовать, а там уже не остановишь. Чуть позже был в моей жизни период (хотя Сесария к этому времени уже исчезла, да и сам я растратил юношеский пыл), когда я жил только ради того, чтобы раз в две недели завалиться на танцы где-нибудь в Мехико. Основная цель жизни. Это мне было, ребята, уже около тридцати. А там, глядишь, и все сорок. И за пятьдесят. Поначалу ходил с женой. Она не понимала моей страсти к танцам, но соглашалась составить компанию. Время мы проводили прекрасно. Потом жена умерла, и ходить в танцсалоны стал я один. Я по-прежнему это любил, хотя вся атмосфера, их дух и душок, изменились, и музыка тоже. Я ходил туда не для того, чтоб напиться, и не для общения, как, очевидно, считали мои сыновья — сын Франсиско, сделавшийся адвокатом, и Карлос Мануэль, он у нас профессор, — они вообще получились хорошие парни, я люблю их всем сердцем, хоть мы редко видимся, у них свои семьи, дети, им не до меня, проблем по горло, чем я ещё могу им помочь, высшее образование я им дал, вон мои родители для меня и этого не сделали, так что теперь они сами должны бороться за место под солнцем… О чём я рассказывал? Ах да, что дети считали, таскаюсь я по танцевальным салонам только затем, чтоб немножко побыть с себе подобными. Может быть, в этом и есть доля истины, только, по-моему, вовсе не это гнало меня выйти из дома, чуть только настанет субботний вечер. Я ходил потанцевать и одновременно как бы на свидание с Сесарией, с тенью Сесарии, что продолжает свой танец среди этих стен, медленно приходящих в упадок. А вы-то, ребята, любите потанцевать? — спросил я у них. Всё зависит от того, с кем, — отвечали они, — в одиночку, во всяком случае, мы не танцуем. А, каковы! Потом я спросил, есть ли ещё в Мехико танцсалоны, и они сказали, что есть, пусть немного, но есть — им, по крайней мере, известны немногие. Некоторые, по их словам, называются «фанк» или «яма», ну и название, и потрястись они предпочитают под современную музыку. То есть американскую, уточнил я, и они возразили: нет, современную и мексиканскую, ту, что сейчас сочиняют и исполняют наши, мексиканские, группы, — они забросали меня целым списком названий, одно необычней другого. Да, кое-какие я помню. «Лас Висерас де лос Кристерос», уж это я точно запомнил по висцеральной ассоциации, ещё запомнил «Лос Каифанес де Марте», «Лос Асесинос де Анхелика Мария», «Инволюсьон пролетариа», — в общем, такие названия, что начинаешь гадать, почему вдруг убийцы… Анхелики Марии? Начинаешь смеяться и обсуждать, что Анхелика Мария симпатичная девка, чего же её убивать. А они отвечают: ну да, симпатичная до невозможности, вот потому и назвали, в её, значит, честь, это ведь не призыв к покушению, а комплимент. Я им снова: а разве «Кайфанес» — это не та картина, где в главной роли Анель? Они мне: Анель и ещё сын Марии Феликс! Смотри, как ты, Амадео, всё схватываешь! Я им тогда, ну конечно, я старый чудак, но не старый мудак, я всё-таки что-то ещё соображаю. Энрикито Альварес Феликс — что есть, то есть, личность примечательная. А они мне, Амадео, у тебя офигительная память, за это надо выпить. А я им, «Инволюсьон пролетариа», эти-то кто такие? Что за обратная эволюция пролетариата? Они отвечают, дескать, такие недоделанные последователи Фиделя Веласкеса, новые пролетарии, призывающие вернуться в доиндустриальную эру. Я им тогда, ребята, терпеть не могу Фиделя Веласкеса, нашим вдохновителем был, наоборот, Флорес Магон. Ну, говорят, Амадео, твоё здоровье! Ваше здоровье, — это уж я им. Да здравствует Флорес Магон, Амадео! Конечно, да здравствует, — я подтверждаю, а в животе так и сводит, и ёкает от ворошения прошлого, чувствую, что поздний час, одна ночь утопает в другой, только в Мехико ночь наступает не сразу, а долго стоит почти белая, белая ночь, предупреждая, что скоро начнётся, уже иду, уже иду, а сама не приходит, как будто и эта бедняжка чуть-чуть задержалась полюбоваться закатом, неповторимым мексиканским закатом, который самовлюблён, как павлин (так выражалась Сесария, когда ещё жила здесь, среди нас, и все мы дружили). Как будто я снова вижу Сесарию в кабинете генерала Диего Карвахаля за столом, занёсшую руки над сверкающей пишущей машинкой и в то же время болтающую с телохранителями генерала, они там торчали в свои пересменки, сидели в креслах, стояли в дверях, пока генеральский голос рокотал в недрах кабинета, и Сесария то ли хотела их чем-то занять, то ли ей действительно была нужна помощь — в общем, она рассылала их с разными поручениями, могла отправить за книжкой в магазин Дона Хулио Нодье, когда ей нужно было что-нибудь сверить в генеральской речи — мысль, цитату, — по словам Мануэля, она и была автором всех его выступлений. А речи, ребята, были классные, текст их передавали из рук в руки, печатали в прессе по всей стране, в Монтерее, Гвадалахаре, Веракрусе, Тампико. Иногда мы читали их вслух, собираясь в кафе. А Сесария всё сочиняла, сидя под дверью генеральского кабинета, причём делала она это самым необычным образом: не переставая курить и болтать с охранниками, с Мануэлем, со мной, и одновременно печатала. Какая талантливая была женщина, ребята! Вы пытались когда-нибудь так писать? Я пытался, и понял, что не могу, только прирождённый писатель или журналист способен работать в таком режиме — посреди, например, болтовни о политике набросать статейку о садоводстве или парочку гекзаметров, написанных спондеем (редчайшее явление, доложу я вам). Так она и проводила время в предбаннике генеральского кабинета, а после работы, засиживаясь иногда допоздна, собирала свои вещи, прощалась и выходила, одна, сколько бы кто ни предлагал её проводить, иногда сам генерал, Диего Карвахаль, человек, не знающий страха, бросающий вызов судьбе, только Сесария словно не замечает, вот бумаги из прокуратуры, генерал (она обращалась к нему «генерал», а не «господин генерал», как мы все), вот что пришло от властей Веракруса, а вот корреспонденция из Халапы, вот ваша речь на утро, — и уходила, и до следующего дня её никто больше не видел. А про генерала Диего Карвахаля я вам, ребята, не рассказывал? В моё время он был покровитель искусств, какой человек! Это нужно было видеть! Роста он был небольшого и худощав, в те годы уже приближался к пятидесяти, но я наблюдал его лицом к лицу с янычарами Мартинеса Саморы, тогдашнего депутата конгресса, и видел, что он не пасует, не достаёт из подмышки свой кольт, хоть жилет расстегнул, это правда, и что янычары съежились и тихонько так отодвигаются, бормоча извините, простите, господин генерал, член конгресса, наверно, ошибся, простите нас, господин генерал. Честный, принципиальный настолько, насколько бывают лишь редкие люди, Карвахаль, обожающий литературу, искусство, хотя, по его собственному признанию, он читать не умел до восемнадцати лет.

Какую, ребята, он прожил жизнь! Если взяться рассказывать, то до утра не расскажешь, никакой текилы не хватит, ящика «Лос-Суисидас» и то будет мало, чтобы хотя б в самых общих чертах набросать вам портрет этого человека, на месте которого просто зияет дыра в памяти Мексики! Просто дыра! Чернее сажи, — сказали они. Чернее сажи, — подхватил за ними я. Один говорит, сейчас схожу, принесу ещё бутылку, и я говорю, будь другом, сбегай, а сам вскочил и со скоростью света, со скоростью мысли (заряженный этой энергией прошлого!) понёсся по коридорам тёмной квартиры до самой кухни, пооткрывал все ящики в поисках несуществующей новой бутылки «Лос Суисидас», хотя прекрасно знал, что её там нет, отчаянно ругаясь и проклиная всё на свете, роясь среди консервных банок с супами, которые время от времени приносят мне сыновья, среди немыслимого барахла, и наконец смирился с поганой действительностью, перестал лелеять всякие там фантазии и за неимением лучшего вытащил что есть: пару пакетиков с орешками, банку чилийского перца, пачку солёных крекеров, — и, как крейсер времён Первой мировой, на всех парах рванул назад в комнату, хотя, правда, тут же и сбился с курса, попутал меня этот туман в голове! Поначалу занёс это всё к себе в спальню вместо гостиной и тут же сказал себе, да ты, Амадео, надрался, смотри, ты блуждаешь в своей квартирёнке, фиговый ты крейсер, туманы плывут над рекой, а ты мечешься вместе с бумажным фонариком, укреплённым у передовых орудий на носу корабля, но ты не расстраивайся, а давай лучше свищи всех наверх, раскачивай рынду и выправляй курс, и, представьте себе, тут же выправил, фиговый крейсер в туманах истории, — выправил! — и потрусил себе дальше, мысок к пятке, есть такой танец… Что? Уже не танцуют? И слава Богу, а то это был полный кошмар, надо было приставить пятку левой ноги к мыску правой, а следующим движением наоборот, пятку правой, ну и так далее, полный идиотизм, а ведь было модно, даже не спрашивайте когда, вероятно, в шесть лет президентства Мигеля Алемана, я тоже, дурак, увлекался, какой занимались фигнёй, это страшно вспомнить… И так вот пока не хлопнула дверь, раздались голоса, я сказал себе, ты, Амадео, уже не заржавленный крейсер в потёмках, хорош валять дурака, иди на голоса, — и дошёл до гостиной со всеми своими припасами, а там уже ждали ребята и две бутылки текилы, и так хорошо было выйти на свет из тумана, даже не очень на свет, но выбраться из тумана и видеть — ясно и чётко.

Хаймито Кюнст, на диване, лёжа на чердаке на Стукгассе, Вена, май 1980 года. Меня и дружище Улисеса взяли в тюрьму в Беэр-Шеве. Евреи там изобретают новейшие бомбы. Я всё это знал. И в то же время не знал ничего и высматривал, что можно высмотреть, засев в камнях, обожжённый палящим тамошним солнцем, пока мною не овладели голод и жажда. Тогда дотащился до ближайшей едальни в пустыне, взял кока-колу и гамбургер из говяжьего фарша, хотя и невкусно есть гамбургеры из сплошного говяжьего фарша, и все это знают не хуже, чем я.

Однажды выпил подряд пять кока-кол, и мне стало плохо. Солнце проникло в мои кока-колы, оно просочилось, и я его выпил, не подозревая об этом. Стряслась лихорадка, била-била, но не добила: я спрятался за жёлтым камнем, дождался заката, свернулся и тут же уснул. Сны донимали всю ночь. Мне казалось, они меня трогают пальцами. Впрочем, у снов пальцев нет, у них кулаки, так что трогали, скорее всего, скорпионы. Сожжённая кожа, во всяком случае, так и пекла. Когда я проснулся, солнце ещё не взошло. Поискал скорпионов, пока они не успели попрятаться в камни. И не нашёл ни единого! Значит, тем более самое время быть начеку. Посидел, но не мог оставаться там вечно, надо было поесть и попить. Я поднялся с колен и побрёл в ту же едальню в пустыне, но там отказались обслуживать.

Я спросил у официанта, чего же вы мне не даёте пожрать? У меня что, деньги не такие, как у всех? Вам не нравятся мои деньги? Он сделал вид, что не слышит, а может, и вправду не слышал. Наверное, у меня пропал голос после бденья в пустыне, среди скорпионов и среди камней, и теперь я только думал, что говорю вслух, а на самом деле лишь разевал рот. Но чей же тогда голос слышал я сам? Разве бывает, чтобы человек онемел, но продолжал себя слышать? Сказали, чтоб я убирался. Кто-то из них даже плюнул мне под ноги. Провоцировали. Только я не поддаюсь с такой лёгкостью на провокации. У меня опыт. Я не стал слушать, что мне говорили. Не хочешь продать мне мясного, куплю у араба, сказал я и вышел. Неторопливо, спокойно.

Множество долгих часов я потратил на поиски. Только араба не обнаружилось. Все они как растворились в пустыне. Наконец, непонятно как, я оказался на том самом месте, с которого начал блуждания, то есть у жёлтого камня. Была уже ночь, слава богу, холодно, только вот спать я не смог всё равно, меня мучил голод, во фляжке почти уже не оставалось воды. Что же делать? — спросил я себя. — Научи, Богородица, что же мне делать! А между тем до меня доносился слегка приглушённый шум многих станков, на которых евреи штампуют тысячи атомных бомб. Когда я проснулся, голод был невыносим. На тайных сооружениях Беэр-Шевы евреи оттачивают свои атомные разработки, а я не могу их выслеживать без куска хлеба в пересохшую глотку. Болело всё тело. Шея и руки сгорели. Я не ходил по-большому не знаю уже сколько дней. Но ногами ходил!

Я мог даже прыгать и махать руками, как мельница. Так что я снова привстал, приподняв за собой свою тень (она тоже привстала с колен, помолившись со мной) и отправился в уже знакомую едальню в пустыне. В дороге я пел. Несгибаемый. С песней на марше. Проснувшись, я обнаружил, что лежу в камере. Кто-то подобрал мой рюкзак, он валялся в ногах. Болел глаз, свело нижнюю челюсть, свербили ожоги, я подозреваю, что били в живот, но живот не болел.

Воды, сказал я. Вокруг были потёмки. Я притаился, пытаясь расслышать гуденье еврейских станков, но ничего не услышал. Воды, сказал я, хочу пить. В темноте что-то пошевелилось. Скорпион? — вскинулся я. — Самый крупный из всех скорпионов? Титан-скорпион? Чья-то рука легла мне на шею, пригнула мне голову, и на губах я почувствовал край ковша, а затем воду. Потом я заснул, и мне снилась набережная Франца-Иосифа и Аспернский мост. Открыв глаза, я увидел дружище Улисеса на соседнем матрасе. Он не спал, он смотрел в потолок и обдумывал мысль. «Добрый день», — сказал я по-английски. Добрый, отреагировал он. Я спросил, кормят ли в каталажке. Кормят, отреагировал он. Я встал, поискал ботинки. Они уже были надеты. Решил прогуляться по камере. Всё рассмотреть. Потолок грязноват, то ли копоть, то ли подтёки. А может, и то и другое. Стены белые и все исписаны. Рисунки на левой стене, надписи на правой. Коран? Воззвание? Кодовая информация о подземных военных заводах? В задней стене имелось окно. Оно выходило во двор. А двор — в пустыню. В четвёртой стене была дверь, забранная решёткой, и там — коридор.

Ни единой души в коридоре. Я развернулся и подошёл к дружище Улисесу. Я Хаймито, сказал ему я, я из Вены. Он сказал, его имя Улисес Лима и что он из Мексики.

Чуть позже нам принесли завтрак. Где мы? — спросил я тюремщика. — Это подземная фабрика? Но он оставил еду и ушёл. Поел я с аппетитом. Дружище Улисес отдал половину из своего, и это я тоже всё съел. Я бы мог ещё есть и есть. Но пора перейти к изучению обстановки, рассмотреть камеру, стены, рисунки. Впустую. Расшифровать обращение не удалось. Я достал ручку из рюкзака и присел на колени у правой стены. Там изобразил карлу с огромным, стоящим хером. Чуть подождал, приступил ко второму, с таким же огромным. Подумал. Изобразил сиськи. Потом подписался: Хаймито К. Быстро устал и прилёг на матрас. Дружище Улисес уснул, и я вёл себя тихо, чтобы ему не мешать. На матрасе я начал обдумывать разные вещи. Обдумал подземные фабрики — там, где евреи фигачат огромное множество атомных бомб. Дальше футбол. Дальше горы (шёл снег, было холодно). Думал я про скорпионов. Представил большую тарелку сарделек. Припомнил церковь в Альпен-Гартене, рядом с Йакингассе. Заснул. Снова проснулся. Снова заснул. Пока не услышал дружище Улисеса и окончательно не проснулся. Надзиратель подтолкнул нас по коридору. Мы вышли на двор. Кости ломило, но ожоги уже не болели, поэтому я начал делать зарядку. Дружище Улисес присел, привалившись к стене, и так и остался, не двигаясь, пока я крутил руками и поднимал колени. Услышал, что кто-то хихикает. Это смеялись арабы, сидящие на земле в самом дальнем углу. Я сделал вид, что не слышу. Раз-два, раз-два, раз-два. Разработать суставы. Когда снова взглянул в их угол, погруженный в тень, арабов там уже не было. Я опустился на землю. Сел на колени. На миг захотелось так и остаться. Но взял себя в руки, сначала наклоны, потом сделал пять отжиманий. Десять. Пятнадцать. Болело всё тело. Когда я поднялся, увидел: арабы сидят на земле, окружив дружище Улисеса. Я пошёл к ним. Неторопливо. Спокойно. Ведь может же быть, что они не обижают Улисеса. Может же быть, что они не арабы. Возможно, они мексиканцы, и их занесло в Беэр-Шеву. Заметив моё приближение, дружище Улисес сказал, дескать, мир этому дому. И я его понял. Нормально.

Сел рядом на землю и прислонился к стене. Мои голубые глаза встретились с чёрными. Стал переводить дух: закрыл глаза и сопел. Прислушался, что дружище Улисес рокочет им по-английски, ни слова не понял. Арабы тоже лопотали по-английски, и опять я ни слова не понял. Дружище Улисес смеялся. Смеялись арабы. Послушал их смех и решил, хватит сопеть, насопелся. Заснул. Когда я проснулся, там никого не было, кроме меня и дружище Улисеса. Нас отвели назад в камеру. Дали поесть. Вместе с едой принесли две таблетки. Сбить якобы температуру, но я не дурак пить их таблетки. Дружище Улисес советовал бросить в гальюн, но ещё неизвестно, куда он ведёт. Как куда, в канализацию, сказал дружище Улисес. Но как я могу быть уверен? Что, если там, чуть поглубже, стоят специальные сооружения? Что, если там мокрый фильтр огромных размеров, чтобы просматривать наши отходы? Раскрошил пальцами и развеял прах за окошко. Потом снова спали. Когда я проснулся, дружище Улисес читал. Я спросил, что. «Избранные стихотворения» Эзры Паунда. Прочитай что-нибудь, сказал я. Не понял ни слова. И перестал слушать. Меня повели на допрос. Проверили паспорт. Задали много вопросов. Смеялись. Вернувшись, я стал отжиматься. Три отжимания, девять, двенадцать. Потом сел на полу правой стены и нарисовал карлу с огромным, стоящим. Закончил и начал другого. Пририсовал ему к херу фонтанчик. Потом рисовать надоело, и я стал рассматривать, что ещё пишут. Слева направо и справа налево. Но я не умею читать по-арабски. Дружище Улисес не мог мне помочь, тоже швах. Но я упирался. Разбил на слова. Ломал голову. Снова болели ожоги на шее. Всё пишут, всё пишут… Дружище Улисес дал мне воды. Взял под мышки, приподнял, перетащил. Потом я уснул.

Когда я проснулся, надзиратель отвёл нас в душ. Каждому выдали по куску мыла и велели мыться. Этот надзиратель держался с дружище Улисесом по-приятельски. С ним он говорил по-испански, а не по-английски. Я был начеку. Евреи всегда же хотят обмануть. Жалко быть всегда начеку, но, что делать, приходится. Это наш долг. Когда я мыл голову, я притворился, что закрываю глаза. Что как будто бы падаю. Что как будто бы делаю упражнения на координацию движений. На самом деле, мне надо было как следует рассмотреть мужской орган Улисеса. Нет, не обрезан. Я пожалел, что я сделал ошибку, что недоверял. Но разве я мог поступить по-другому? Вечером давали суп. На второе — прекрасное овощное пюре. Дружище Улисес отдал половину пайка. Почему сам не ешь? — спросил я. — Очень вкусно. Надо вводить витамины. Калории. И упражняться физически. Я не так проголодался, как ты, сказал он. Когда погасили свет, из камеры стало видно луну. Я высунулся в окно. В пустыне по ту сторону тюремного дворика пели гиены. Маленькая, чёрная, беспокойная стая. Чернее, чем ночь. Плакали и смеялись. В ногах что-то защекотало. Лучше даже не зли меня, подумал я.

На следующий день после завтрака нас выпустили. Надзиратель, умевший говорить по-испански, проводил дружище Улисеса до автобусной остановки на Иерусалим. Они всё болтали между собой. Надзиратель рассказывал, дружище Улисес слушал, потом сам рассказывал. Надзиратель купил дружище Улисесу лимонное мороженое, а себе апельсиновое. Посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я тоже мороженое. Хочешь мороженое, горе-мученик? — спросил он. Шоколадное, сказал я. Взяв в руку мороженое, я пошарил в карманах в поисках мелочи. Левой рукой поискал во всех левых карманах, правой обшарил все правые. Протянул ему мелочь. Еврей недоумённо смотрел на монеты. Верхушка его апельсинового мороженого растекалась на солнце. Я пошёл прочь от автобусной остановки, от улицы и от едальни в пустыне. Там, где-то дальше, мой камень. Марш-марш. Вот и он. Я сел, прислонился, вдохнул полной грудью. Поискал свои карты, наброски, но ничего не нашёл. Жара, скорпионы и шебуршение в норах. Бззз. Я припал к земле на коленях. В небе ни облачка. Птица не пропорхнёт. Можно только сидеть и смотреть. Наблюдать. Я спрятался в камнях и прислушался к гулу Беэр-Шевы, но слышал одно лишь движение воздуха и шорох горячей пыли, дышащей жаром в лицо. Раздался голос дружище Улисеса, который звал: Хаймито, Хаймито, ты где, Хайми-то? Я понял, что мне не скрыться. Да и не хочется больше. Я выбрался из-за камней с рюкзаком, болтающимся на руке, и побрёл за дружище Улисесом в судьбой уготованный путь. Пески, посёлки, Иерусалим. В Иерусалиме отправил телеграмму в Вену, чтобы прислали денег. Моих же, собственных, денег, законную долю наследства. Мы побирались. У входов в отели. У туристических мест. Спали на улице. Или на храмовой паперти. Питались супом у армянских братьев. Хлебом у палестинских.

Я рассказывал дружище Улисесу, что удалось разведать. Про сатанинские планы евреев. Он говорил: спи, Хаймито. Пока не прибыли деньги. Два билета на самолёт — и деньги вышли. Всё, что мне причиталось? Дудки. Написал открытку из Тель-Авива: пришлите и все остальные. Мы полетели. Сверху я видел море. Поверхность его переливалась иллюзией. Единственный в мире настоящий мираж. Фата-моргана, — заметил дружище Улисес. В Вене шёл дождь. Ничего, мы не сахарные. Взяли такси до пересечения Ландеегерихтштрассе и Лихтенфельсгассе. Там я дал по шее таксисту, и мы убежали. Сначала в хорошем темпе по Иосифштедтерштрассе, потом по Штроццигассе, потом по Цельтгассе, потом по Пиаристенгассе, потом по Лерхенфельдерштрассе, потом по Нойбаугассе, потом по Зибенштернгассе до Штукгассе, где стоит мой дом. Взбежали на пятый этаж. В хорошем темпе. Но не оказалось ключа. Я потерял ключ от своего чердака в пустыне Негев. Не волнуйся, Хаймито, сказал дружище Улисес, сейчас проверим карманы. Проверили. Вывернули все карманы один за другим. Ключа нет. В рюкзаке. Ключа нет. Перетрясли содержимое рюкзака. Нет ключа. Остался в пустыне Негев. Тогда я подумал про запасной. Должен быть запасной, сказал я. Молодец, вспоминай-вспоминай, — сказал дружище Улисес. Он запыхался. Сидел на полу, прислонившись к двери, и дышал. Рядом я на коленях. Вспомнив про ключ, я поднялся и двинулся по коридору к окну. За окном залитый цементом внутренний дворик и крыши на Кирхенгассе. Я открыл раму. Дождь намочил мне лицо. Снаружи, в выемке, лежал ключ. Когда я втянул руку, на пальцах повисла паутина.

Мы жили в Вене. С каждым днём дождь усиливался. Два первых дня мы не выходили из дома. Только я выходил ненадолго, за хлебом и кофе. Дружище Улисес лежал в своём спальнике и то читал, то смотрел за окошко. Питались мы хлебом и больше ничем, меня мучил голод. На третий вечер дружище Улисес поднялся, умылся, причесал волосы, и мы пошли прогуляться. Перед Фигарохаусом я подошёл к прохожему и ударил его по лицу. Дружище Улисес проверил карманы, пока я держал. Дальше мы побежали по Грабену и затерялись на улочках, полных народу. В баре на Гонцагагассе дружище Улисес взял себе пива. Я взял фанту и позвонил из автомата пивной, чтоб отдали деньги, мои законные деньги. Потом пошли под Аспернский мост искать моих друзей, но никого не нашли и вернулись пешком.

На следующий день купили колбас, ветчины и паштета и запаслись хлебом. Каждый день ходили гулять. Ездили на метро. На станции Россауер Ленде столкнулись с Удо Мёллером. Он шёл с банкой пива и посмотрел на меня, как на скорпиона. Кто это, спросил он, указав на дружище Улисеса. Это друг, сказал я. Где ты его взял? — спросил Удо Мёллер. В Беэр-Шеве, — сказал я. Мы сели в вагон до Хайлигенштадта, а оттуда на шнельбан до Хернальса. Он еврей? — спросил Удо Мёллер. Нет, он не еврей — не обрезан, — объяснил я. Мы шли под дождём, держа путь к гаражу некоего Руди. Удо Мёллер разговаривал со мной по-немецки, но не спускал глаз с дружище Улисеса. Мы своим ходом идём в мышеловку, топ-топ, подумалось мне. Я остановился. Лишь в этот момент меня озарило: дружище Улисеса просто убьют. Я сказал: кстати, я только что вспомнил! У нас есть дела! Какие дела? — спросил Удо Мёллер. Дела, — сказал я. Зайти в магазин. Мы уже почти на месте, сказал Удо Мёллер. Нет, сказали, нам пора. На минутку, сказал Удо Мёллер. Нет! — сказали. Дождь катился у меня по носу и затекал в глаза. Кончиком языка я слизнул с носа каплю и сказал нет. Потом повернулся к дружище Улисесу и велел идти за мной, но Удо Мёллер не отставал. Уж почти что пришли, твердил он, на минутку, Хаймито, буквально. Нет!

На той же неделе мы отнесли заложить телевизор и стенные часы, оставшиеся от матери. Сели на метро на Нойбаугассе, пересели на Стефансплатце, вышли то ли на Форгартенштрассе, то ли на Донауинселе. Часами смотрели, как течёт река. Следили поверхность воды. Иногда по воде выплывали картонки. Картонки будили во мне неприятные воспоминания. Иногда мы выходили на Пратерштерне и ходили по станции. Шли за кем-нибудь по пятам. Но не доводили. Слишком опасное дело, говорил дружище Улисес, а рисковать нам нет смысла. Мы оба лезли на стену от голода. Были дни, когда мы не выходили из дома. Я отжимался: десять раз, двадцать, тридцать, дружище Улисес смотрел, не вылезая из спальника, с книжкой в руках. Чаще, правда, он смотрел в окно. Серое небо. Порой я обращал внутренний взор на Израиль. Как-то вечером я рисовал, он спросил: что ты делал, Хаймито, в Израиле? Я рассказал. Я выискивал. Слово в тетрадке, «в-ы-и-с-к-и-в-а-л», рядом с моим изображением домика и слона. А что там делал ты, дружище Улисес? Я ничего, сказал он.

Когда перестал дождь, мы снова стали выходить. На Штадтпарке увидели одного мужика и пошли за ним. На Йоханнесгассе дружище Улисес схватил его за руку, и пока он смотрел, кто там за него зацепился, я стукнул его по шее. Иногда мы ходили на почту на Нойбаугассе рядом с домом, где дружище Улисес наклеивал марки на письма и отсылал. Обратно мы шли мимо театра Рембрандт и дружище Улисес стоял минут пять, глазея на здание. Время от времени я оставлял его перед театром, а сам снова шёл звонить в бар. Тот же ответ! Не хотят отдать деньги! Я возвращался, дружище Улисес всё так же стоял, созерцая театр Рембрандт. Я сразу вздыхал с облегчением, и мы шли домой есть. Однажды мы встретили троих моих друзей. Мы шли по набережной Франца-Иосифа в направлении площади Юлиуса Рааба, и они очутились прямо перед нами. Как из-под земли встали. Следопыты. Загонщики. Окликнули меня по имени. Сказали «здравствуй». Один, как вкопанный, передо мной, Гюнтер, он самый сильный. Другой зашёл слева. Третий встал справа от дружище Улисеса. Пришлось остановиться. Хотя можно ещё развернуться и убежать, но вперёд путь закрыт. Сколько лет, сколько зим, сказал Гюнтер. Хаймито, ты что-то пропал, откликнулись остальные. Времени нет! Но деваться уже было некуда.

Зашагали куда-то. К Юлиусу, полицейскому. Они спросили, а по-немецки твой друг говорит? Знает он тайну? Ни на чём он не говорит, сказал я, и тайн никаких он не знает. Он же умный, сказали они. Он не умный, он просто клёвый, ответил им я, он только спит и читает, даже не качается. Мы хотели уйти. Конец разговору! Мы очень спешим, сказал я. Но дружище Улисес зачем-то кивнул. Я один упирался. В комнате Юлиуса дружище Улисес всё обошёл, всё рассматривал. Ему не сиделось на месте. Рисуночки. Гюнтер делался всё беспокойней. Нам пора, мы спешим! — сказал я. Гюнтер схватил дружище Улисеса, взял за плечо: что ты ёрзаешь тут, мандавошка? Сидеть смирно! Чует крыса, чьё мясо съела, сказал ему Юлиус. Дружище Улисес отодвинулся, Гюнтер достал свой кастет. Не трогай его, сказал я, мне на этой неделе отдадут всю сумму. Гюнтер убрал кастет в карман и толкнул дружище Улисеса в угол. Потом говорили про пропаганду. Они показали воззвания и фотографии. На одной я. Со спины. Это я, сказал я, старые фотографии. Достали новые — и фотографии, и писанину. На фотографии лес, полуразрушенный домик и небольшой склон. Я знаю, где это, сказал я. Ещё б ты, Хаймито, не знал, сказал Юлиус. Говорили, показывали, говорили… Всё старое! Будь начеку и молчи. Затаиться. Молчать. Наконец встали. Гюнтер с Петером вышли за нами. Мы с дружище Улисесом шагали молча. Держась начеку. Марш-марш. Гюнтер с Петером сели в метро, мы с дружище Улисесом так и шагали. Без слов. На полпути зашли в церковь. Ульрихкирхе на Бурггассе. Я вошёл в церковь, дружище Улисес за мной. Как мой телохранитель!

Я хотел помолиться. Хотел перестать думать о фотографиях. Вечером мы ели хлеб и дружище Улисес расспрашивал: кто мой отец, кто друзья, где я ездил и что повидал. На следующий день мы не выходили на улицу. Но на следующий день пришлось выйти, дружище Улисесу надо было на почту. Уже на улице решили сразу не возвращаться, а чуть-чуть прогуляться. Что ты такой нервный, Хаймито? — спросил дружище Улисес. Нет, я не нервный, отвечал я.

Тогда зачем оборачиваешься на каждом шагу? Зачем смотришь по сторонам? Быть начеку не мешает, сказал ему я. Денег у нас не осталось. В парке Эстерхази старик кормил голубей, но они не хотели клевать его крошки. Я зашёл сзади и дал ему по голове. Дружище Улисес обшарил карманы, но денег мы там не нашли, только мелочь и хлебные крошки. Ещё был бумажник. Забрали бумажник. В бумажнике только одна фотография. Старикан похож на моего отца, сказал я. Бросили бумажник в почтовый ящик. Потом не выходили из дома два дня, съели всё, остались одни хлебные крошки. В результате наведались к Юлиусу-полицейскому. Зашли за ним и отправились в пивную на улице Фаворитен. Сидели и слушали, что он вещает. Я смотрел в стол, изучал поверхность стола и разбрызганные капли кока-колы. Улисес говорил по-английски, втолковывал Юлиусу-полицейскому: в Мексике пирамид даже больше, чем в Египте, причём они выше. Когда я поднял взгляд от стола, то заметил в дверях Гюнтера с Петером. Моргнул: пропали. Но через полчасика или, может, минут через пять оба опять появились, уже у стола, сели с нами.

После этого, ночью, я рассказал дружище Улисесу, что знаю один дом в лесу, деревянный коттеджик на склоне холма, среди сосен. Я сказал, не хочу больше встречаться с моими друзьями. Потом вспоминали Израиль, беэршевскую каталажку, пустыню, жёлтые камни и скорпионов, которые высовываются только по ночам, когда человеческий глаз их не видит. Может, поедем обратно? — сказал дружище Улисес. Евреи убьют, сказал ему я. Ничего они тебе не сделают, сказал дружище Улисес. Точно убьют, сказал я. Дружище Улисес замотал голову грязным полотенцем и продолжал вроде бы смотреть в окно. Я сидел, рассматривал, думал, откуда он знает, что ничего не сделают. Потом встал на колени, сложил на груди руки крест-накрест. Десять, пятнадцать, двадцать наклонов. Пока не соскучился. Снова взялся за рисунки.

На следующий день снова пошли в пивную на Фаворитенштрассе. Застали там Юлиуса с друзьями. Их было шестеро. Сели на метро на Таубштуменгассе и вышли на Пратерштерне. Я услышал какие-то вопли. Мы побежали. Взмокли с ног до головы. На следующий день под окнами шлялся один из компании, не сводя глаз с подъезда. Сказал дружище Улисесу. Тот никого не заметил. К вечеру мы причесались, умылись, пошли. В пивной на Фаворитенштрассе Юлиус-полицейский толкал речь про гордость, про эволюцию, великого Дарвина и великого Ницше.

Я переводил, чтоб дружище Улисес следил, хоть сам толком ни слова не понял. Бренное тело. Здоровый дух. Вкус опасности. Память, стучащая в сердце. Браво, сказал дружище Улисес. Браво, сказали и все остальные. Провалы в истории. Мудрость растительной жизни. Глаз насекомого. Приспособляемость всего живого. Доблесть солдата. Уловки титана. Пробоины воли. Отлично, сказал по-немецки дружище Улисес. Великолепно. Так выпьем же. Я отказался от пива, но передо мной поставили кружку — выпей, Хаймито, хуже не будет. Выпили, спели. Дружище Улисес им спел по-испански, все слушали с волчьей ухмылкой и громко смеялись. Никто из них не понимал, что поётся. И я тоже не понимал. Пили и пели. Время от времени Юлиус-полицейский толкал: честь, достоинство, память. Передо мной ставили кружку за кружкой. Я одним глазом следил, как колышется пиво внутри этих кружек, другим — за друзьями. Они, между прочим, не пили. На мои четыре они выпивали одну. Пей, Хаймито, хуже не будет, твердили они. Поили они и дружище Улисеса. Пей, мексиканчик, хуже не будет. Всё пели, и пели, и пели… Про домик в деревне, на склоне холма. Юлиус-полицейский вставлял: мирный кров, родной край, родина, семейный очаг. Хозяин пивной подошёл выпить с нами. Я видел, как он подмигнул Гюнтеру. Видел, как Гюнтер подмигнул в ответ. Видел, как он избегает смотреть в угол, где сидит дружище Улисес. Пей, Хаймито, твердили они, что тебе станется. Юлиус-полицейский светился, польщённый, и говорил всем, спасибо, спасибо на добрых словах, что уж такого, одни очевидные вещи. Великолепно. Сказал как отрезал. А он: не свернём, чувство долга, измена, расплата. И все его снова хвалили и улыбались при этом всё меньше и меньше.

Потом мы все вместе вышли. Сплочённо, как пальцы в стальном кулаке. Ежовая рукавица. Однако на улице образовались промоины — все поползли в разные стороны, малыми группами, с каждой минутой дробясь. Пока наконец большинство не потерялось из виду, и мы не остались в компании Удо ещё с четверыми. Шли к Бельведеру. По Каролиненгассе, потом по Бельведергассе. Одни говорили, другие молчали, сосредоточенно глядя под ноги на тротуар. Руки в карманах. Поднятые воротники. Я сказал дружище Улисесу: ты знаешь, куда и зачем мы идём? Дружище Улисес ответил, что более-менее догадывается. Мы перешли штрассе Принц-Ойгена, и я спросил, о чём же таком он догадывается. Он ответил: более-менее о том же, о чём и ты, Хаймито, более-менее о том же. Остальные не понимали английского, а если кто и понимал, делал вид, что не понимает. Мы вошли в парк, и я начал молиться. Что ты бормочешь, Хаймито? — спросил меня Удо, который вышагивал рядом. Не надо, не надо, твердил себе я, пока ветки деревьев (мы шли напролом) драли лицо и цеплялись за волосы. Я взглянул вверх: ни единой звезды. Вышли в просвет, всё тёмно-зелёного цвета, включая и тени — от Удо, от моих друзей. Встали не шевелясь, чуть согнув ноги в коленях, за деревьями, листьями, там, вдалеке, и уже не дойти, огоньки. Из карманов друзей появились кастеты. Не сказано было ни слова. А если и сказано, я не услышал, не понял. Скорее всего, ничего и не сказано. Мы же одни, мы на месте, к чему толкать речи! По-моему, мы вообще не смотрели друг другу в глаза. Я хотел закричать, но увидел; дружище Улисес тоже что-то достал из кармана и прыгнул на Удо. Тогда я тоже зашевелился. Схватил одного за загривок и дал ему в лоб. Тут ударили сзади. Раз, два, раз, два. Теперь спереди. Металлический вкус на губах — кастет. Я схватился за друга, который бил спереди, резким движением стряхнул со спины того, что был сзади. По-моему, сломал кому-то ребро. Меня охватила волна страшного жара Услышал, что Удо кричит. Зовёт на помощь. Я сломал кому-то нос. Уходим, Хаймито, сказал дружище Улисес. Пошарил глазами, но не нашёл его. Где ты? — спросил я. Успокойся, Хаймито, я здесь. Я перестал молотить кулаками. Двое лежали передо мной на траве, остальные сбежали. С меня лился пот, я ничего не соображал. Отдохни немножко, сказал дружище Улисес. Я встал на колени и сложил руки крест-накрест. Увидел; дружище Улисес подходит к лежащим. На минуту мелькнуло: прирежет, вон у него в руке нож, ну и пусть, — значит, на то Божья воля. Но дружище Улисес не стал бить лежачих, а только обшарил карманы, приник к ним поближе, пощупал за шею, послушал, как дышат; мы никого не убили, Хаймито, пошли. Я вытер разбитую рожу рубашкой кого-то из них. Пригладил волосы. Встал. Я был мокрый как мышь! А тяжесть в ногах слоновья. Но я всё равно побежал, и бежал, и бежал, и шёл шагом, и даже свистел на ходу, пока мы не вышли из парка. Йакингассе, потом Ренивег, потом Марокканергасе до Концертхауса. И опять по Листштрассе до Лотрингерштрассе. Несколько дней мы провели одни. Но не то чтобы взаперти. Как-то раз издалека видели Гюнтера. Он взглянул и пошёл прочь. Мы отвернулись. В другой раз видели тех двоих друзей. Они стояли на углу и, едва нас завидев, свалили. В третий раз, на Кернтнерштрассе, дружище Улисес погнался за какой-то женщиной, глядя ей в спину, а я отстал метров на десять, потом на одиннадцать, и на пятнадцать, и на восемнадцать, а он шёл и шёл вслед за ней.

Я увидел, как он положил руку ей на плечо и окликнул, она обернулась, дружище Улисес сказал «извините», и женщина пошла дальше.

Каждый день мы ходили на почту. Гуляли, всегда под конец оказываясь на площади Эстерхази или на Штифтсказерне. Иногда по пятам шли друзья. Но всегда сохраняли дистанцию! Однажды, уже было поздно, увязались за мужиком в парке. Пожилой, прилично одет, дружище Улисес встал сбоку, я дал по шее. Обшарили карманы. Поужинали в пивной недалеко от дома. Я встал из-за стола и пошёл звонить. Мне причитается доля наследства, упорствовал я, а на том конце провода только твердили: нет, нет и нет. Опять целый вечер проговорили с дружище Улисесом, только не помню, о чём. Потом явилась полиция, и нас забрали в участок на Бандгассе. Сняли наручники, стали допрашивать. Всё чего-то спрашивали, спрашивали. Я сказал, ничего не знаю. Когда отвели в камеру, дружище Улисеса в камере не оказалось. Утром пришёл адвокат. Я сказал, господин адвокат, вы как памятник, только в заросшем лесу. Он засмеялся. А отсмеявшись, сказал: шутки, Хаймито, закончены. Где мой дружище Улисес? — попробовал узнать я. Твой сообщник задержан, Хаймито, сказал адвокат. Он в одиночке? Естественно, заявил адвокат, и меня перестала бить дрожь. Если он сам по себе, то ему ничего не грозит.

Ночью мне снился жёлтый камень и чёрный. На следующий день во дворе видел дружище Улисеса. Поговорили. Он спросил, как я. Я хорошо, сказал я, занимаюсь зарядкой, отжимаюсь, качаю живот, боксирую с собственной тенью. Не избивай свою тень, сказал он. Ты-то как, спросил я. Нормально, со мной хорошо обращаются, хорошо кормят. Кормят прекрасно! — подтвердил я. Снова допрашивали. Говорят, говорят… Я сказал, ничего не знаю. Расскажи всё, что тебе известно. Я рассказал про евреев, как там, в Беэр-Шеве, готовится бомба, и про скорпионов — они выползают ночами, когда их не видишь. Они мне сказали, взгляни на фотографии, я посмотрел, а там мёртвые. Мёртвые! Я не хочу этих мёртвых! Я не хочу о них говорить! Вечером видел в коридоре дружище Улисеса. Адвокат обещал, ничего страшного они тебе не сделают, Хаймито, ничего страшного, всё по закону, поедешь в места не столь отдалённые, будешь там жить. А дружище Улисес? — спросил его я. Он пока побудет здесь. До выяснения его личности и обстоятельств. Ночью мне снился белый камень и небо над Беэр-Шевой, блистающее, как хрустальный бокал. На следующий день видел дружище Улисеса во дворе. Двор был затянут зелёной искусственной плёнкой, но что нам с того. Оба мы переоделись в другую одежду и стали как братья. Ну вот у тебя всё и решилось, Хаймито, сказал он, — я слышал, тебя забирает отец. А как же ты? — спросил я. Возвращаюсь во Францию, сказал дружище Улисес. Австрийская полиция платит проезд до границы. Когда ты вернёшься? — спросил я. До 1984-го года мне возвращаться нельзя, сказал он. Год большого брата. У нас же нет с тобой братьев, сказал я. Похоже, что нет, сказал он. Как ты думаешь, чёрт плюётся зелёным? — ни с того ни с сего спросил я. Может, конечно, зелёным, Хаймито, ответил он мне, но, скорее всего, его слюни, они не имеют никакого особого цвета. Потом он сел на землю, а я начал разогреваться. Побегал, отжался, поприседал. Когда я закончил, дружище Улисес стоял и болтал с другим заключённым.

Мне почудилось, мы в Беэр-Шеве, и облачность в небе — один инженерный обман хитрожопых евреев. Но потом я себя хлопнул по лбу: ведь это же Вена, и завтра дружище Улисес уедет, и очень долго не сможет вернуться, а я, наверное, скоро увижу отца. Когда я вернулся к дружище Улисесу, другой заключённый уже отошёл. Мы ещё поговорили. Давай, не падай духом, сказал он, когда его уводили, поддерживай форму, Хаймито. До скорого, сказал я, и больше его не видел.

Рафаэль Барриос, в комнате своего дома, Джексон-стрит, Сан-Диего, Калифорния, март 1981 года. Вы видели фильм «Беспечный ездок»? Да, где Деннис Хоппер, Питер Фонда и Джек Николсон? Ну вот мы примерно такие и были. Особенно Улисес Лима и Артуро Белано, пока в Европу не уехали. Как Деннис Хоппер, такие его двойники с энергией, скоростью. Я ничего не имею против Питера Фонды, просто на него ни один из них не был похож. Вот Мюллер, он да, он похож был на Питера Фонду. Этих же не отличить от Денниса Хоппера, было и жутко, и здорово, то есть и жутко и здорово нам, кто их знал и любил. А о Питере Фонда я так бы не выразился. Питер Фонда мне нравился, — скажем, когда по телику крутят этот вот фильм, который он сделал с дочкой Франка Синатры и с Брюсом Дерном, я не пропускаю, смотрю хоть до четырёх утра. Хотя из них на него никто не был похож. А с Деннисом Хоппером наоборот. Они будто специально ему подражали. Размноженный Деннис Хоппер, гуляющий по улицам Мехико. Бескрайний такой Деннис Хоппер, накрывший всю местность с востока на запад двойной чёрной тучей, которая скоро бесследно исчезнет (как это бывает всегда), уплывёт на другой конец города, где тупики и окраины, и растворится. Я так смотрел иногда… я их очень любил, но смотрел так и думал, зачем им весь этот театр? Зачем весь парад и какое-то коллективное самоубийство? И однажды вечером, накануне нового 76-го года, как раз перед тем, как они в Сонору уехали, я вдруг понял, что это их метод делать политику. Я таких методов не разделяю, тогда же и в принципе не понимал, я не знаю, каков этот пуп — плох, хорош, ошибочный, верный, — но для них это способ участия в жизни народа, страны, как-то всё поменять вокруг нас, извините, наверно, неясно, в последнее время я не очень хорошо соображаю.

Уго Монтеро, за пивом в баре «Ла Мала Сенда», улица Пенсадор Мехикано, Мехико, май 1982 года. Оставалось одно свободное место, и я подумал, не взять ли Улисеса Лиму с собой в Никарагуа? Поездка намечалась на январь, получился б такой новогодний подарок, тем более, мне говорили, у Лимы всё плохо, вот я и подумал, от небольшого вояжа по местам боевой славы он как раз и развеется. Так и оформил, ни с кем не советуясь, внёс его в список летящих в Манагуа. Конечно, я не понимал, что сую шею в петлю. А иначе Улисес Лима остался бы сидеть себе в Мехико. Но человек так устроен, всё непредсказуемо, то, чему быть, обязательно будет, все мы игрушки в руках судьбы, правильно я говорю?

Ну вот, возвращаясь к событиям, посадил я Улисеса Лиму на самолёт, и, вспоминая задним числом, мы ещё не взлетели, а я уж как чуял, во что обойдётся мне эта поездочка. Главой делегации был мой тогдашний начальник, поэт Аламо, и когда он увидел Улисеса, то побледнел и отозвал меня в сторону. Монтеро, что здесь делает этот придурок? Так он сказал. Летит с нами в Манагуа, ответил я. Остальные слова Аламо я не передаю, потому что я человек не злой. Но подумать при этом подумал: если тебе так упёрлось, чтоб этот поэт не летел, оторвал бы жопу от стула и сам бы проверил, кого пригласили, взял бы и сам обзвонил всех, кого нужно взять. То есть, я не хочу сказать, что он этим не занимался. Своих дружбанов Аламо приглашал лично, я имею ввиду их тусовку, поэтов-деревенщиков. Потом пригласил, тоже лично, ближайших своих жополизов, потом позаслуженней из регионов, каждого по соответствующей категории национальной литературы. А дальше, как всегда, дождавшись самого последнего момента (знаете, наш этот вечный бардак), два-три мудака отказались, и вот я должен собою лакуны заполнить, как некогда сказал поэт Неруда. Тогда я и подумал про Лиму, я слышал, не помню уже от кого, что он вернулся в Мексику, и всё у него через задницу, а я человек того типа, что можешь помочь — помоги, помогаю по мере сил, куда ты от этого денешься в Мексике.

Конечно, теперь посмотреть, я сижу без работы, как дёрнет меня с бодуна вспоминать, да ещё если утро такое над Мехико, полный, короче, апокалипсис, тогда кажется, что я неправильно поступил, надо было другого кого пригласить, лоханулся другими словами, но, в принципе, я не жалею. Так вот, я рассказывал, мы в самолёте, и Аламо только тогда рассмотрел, что в проходе маячит Улисес Лима, и я его тут же заверил, да вы не волнуйтесь, инцидентов не будет, под мою ответственность, и Аламо смерил меня таким взглядом, пылающим, если вас устроит такой эпитет, и сказал: ну давай-давай, Монтеро, твоя проблема, посмотрим, как ты с ней справишься. А я сказал: шеф, мексиканская делегация останется на высоте, не тревожьте себя понапрасну. К этому времени мы вовсю гнали к Манагуа в чёрном-пречёрном небе, и писатели нашей делегации так налегали на спиртное, будто им кто шепнул, что самолёту кранты, и терять уже нечего, а я суетился в проходе, взад-вперёд, ободряя участников и раздавая листочки с «Декаларацией мексиканских писателей». Черновик этого памфлета в порядке солидарности с братским народом Никарагуа накропал Аламо с деревенщиками, а я распечатал (хочу отметить, исправив там кучу всего) и теперь раздавал, чтобы все, кто не знал декларацию (то есть, большинство), её прочитали, и все, кто не подписал (а таких было как раз немного), проставили свою закорючку в графу «нижеподписавшиеся» непосредственно после подписи Аламо со всем квинтетом моего апокалипсиса.

И вот тогда, собирая недостающие подписи, я вспомнил Улисеса Лиму, увидел его лохматую макушку, утонувшую в спинке сиденья, и мне показалось, что он то ли дремлет, то ли его укачало, глаза у него были закрыты, а на лице сменялись такие гримасы, как в кошмарном сне, так мне тогда подумалось, и ещё подумалось, что этот приятель не захочет вот так просто взять и не глядя подмахнуть декларацию. На минуту, пока самолёт трясло со стороны на сторону, подтверждая худшие из опасений, я взвесил возможность не требовать подписи, а забить на него с высокой колокольни, забить тотально, я ему устроил поездку по дружбе, раз уж он бедствует, раз уж мне так передали, и не для того, чтобы он проявлял солидарность с этими, с теми, но тут же опомнился: Аламо и деревенщики будут разглядывать «нижеподписавшихся» в лупу, и за недостачу расплачиваться буду я. И сомнение, как говорил Отон, закралось мне в душу. И тогда я приблизился к Улисесу и тронул его за плечо, и он сразу открыл глаза, как проклятый робот, пришедший в движение от того, что я нажал кнопку, и посмотрел на меня, как на чужого — знакомого, но чужого (вы понимаете, что я имею в виду?), я присел на соседнее кресло, послушай, Улисес, возникла проблемка, все делегаты уже подписали вот эту фигню про солидарность с писателями Никарагуа и с героическим народом, недостаёт только твоей подписи, но если не хочешь — не надо, я как-нибудь это улажу, и он сказал голосом, надорвавшим мне душу: оставь, я почитаю, — и поначалу я не врубился, о чём он, а когда до меня дошло, я оставил ему экземпляр, и он — как там говорится? углубился в чтение? — вот-вот, углубился. Я сказал, ладно, Улисес, пойду обойду самолёт, проверю, не нужно ли что-нибудь шефу, а ты тут пока почитай, никто не торопит, не давит, захочешь — подпишешь, не захочешь — не подпишешь, сказано-сделано, поднялся, прошёл в нос самолёта (бывает у самолёта нос?), ну ладно, в переднюю часть, и по новой занялся раздачей долбаной декларации, на ходу перекидываясь парой слов с цветом мексиканской и латиноамериканской литературы (в числе летящих находились различные авторы, нашедшие в Мексике прибежище — три аргентинца, один чилиец, один гватемалец и два уругвайца), и степень этилового отравления среди них уже соответствовала высоте полёта, а когда я опять дошёл до Улисеса, подписанная декларация, аккуратно сложенная вдвое, лежала на соседнем незанятом кресле. Глаза у Улисеса снова были закрыты, но сидел он очень пряменько, как будто жестоко страдает и сносит страдания с большим достоинством. И больше до прибытия в Манагуа я его не видел.

Что он делал в первые дни, я не знаю. Знаю только, что он не явился ни на одно чтение, заседание, встречу, ни на один круглый стол. Иногда я о нём вспоминал — боже, сколько же он пропустил интересного. Это ж живая история, как говорится, такого ты больше нигде не увидишь. Помнится, в день, когда нам был устроен приём в министерстве с Эрнесто Карденалем, я пошёл за ним в номер, но там его не было, а на регистрации мне сказали, что он двое суток не появлялся. Что ему сделается, сказал я себе, квасит где-то, встречается с никарагуанскими друзьями или с кем там, у меня было множество дел, я должен был заниматься всей делегацией, я не мог бросить всё и кинуться на розыски Улисеса Лимы, достаточно, что я вообще его всунул. Так что я перестал волноваться, и дни полетели один за другим, как сказал Вальехо, и, помню, как-то в один из дней меня заприметил Аламо и спросил, а скажи мне, Монтеро, куда, интересно, пропал твой приятель, чего-то я его не вижу. И тогда меня дёрнуло, чёрт возьми, а ведь и вправду Улисес пропал. Говоря откровенно, я не сразу оценил всей серьёзности ситуации. Я подумал, найдётся, и не то что забыл, но, скажем так, отложил на потом, отодвинул в сторонку. Но Аламо это так не оставил и в тот же вечер, за братским ужином мексиканских и никарагуанских поэтов, снова спросил, куда делся мой сраный Улисес Лима. Плюс ко всему в свите Карденаля оказался один тип, учившийся в Мексике, он прослышал, что Лима входит в состав делегации, и пожелал его видеть, чтоб «лично, так сказать, засвидетельствовать своё почтение отцу висцерального реализма», а, выражаясь проще, этот лысеющий никарагуанский недомерок, который показался мне смутно знакомым (вполне вероятно, что я же ему и устраивал творческий вечер в Беллас Артес), просто отчасти шутил, как было видно по глумливому выражению при словах «отец висцерального реализма», а отчасти рисовался перед мексиканцами, что он в теме, и те тоже заржали, все вплоть до Аламо — оценил шутку, да и хотел подыграть, соблюсти преисподний протокол всех таких встреч, даже никарагуанцы поулыбались заодно со всеми, надо так надо, эти вообще готовы на всё, тем более на таком уровне.

И когда я, наконец, отвязался ото всех кровососов, была уже ночь, а на следующий день пора было администрировать отъезд делегатов в Мехико, и, по правде сказать, я устал, живот у меня разболелся, не то что медвежья болезнь, но почти, и я решил сходить в гостиничный бар хоть немножко отвлечься, там можно было хоть что-то нормальное выпить, чего не скажешь о большинстве других заведений в Манагуа, там народ пьёт отраву в чистом виде, не знаю, чего сандинисты тянут с решением этого вопроса. А в баре я встретил дона Панкрасио Монтесоля, он хотя и гватемалец, но по целому ряду причин вошёл в делегацию Мексики (раз гватемальскую не посылают, а сам он уже лет как тридцать живёт исключительно в Мексике). Дон Панкрасио сразу заметил решимость, с которой я надираюсь, но в первый момент ничего не сказал, а спустя какое-то время наклонился в мою сторону и произнёс: юный друг мой Монтеро, я вас вижу в расстроенных чувствах, не задалась личная жизнь? Как-то так мне сказал дон Панкрасио. Если бы только это, отвечал я, а вообще, дон Панкрасио, просто устал, — что тут скажешь, наверное лучше устать, чем носиться со своей личной жизнью, — причём дон Панкрасио, видно, заметил, что что-то не так, потому что обычно я более красноречив, во всяком случае он соскочил с табурета с изумившей меня проворностью, одним грациозным прыжком преодолел разделявшее нас расстояние и приземлился на другом табурете, рядом со мной. Так тогда в чём же дело? — спросил он. Я потерял делегата, сказал я. Дон Панкрасио посмотрел на меня как на тормоза и заказал двойной скотч. Какое-то время мы просидели в молчании, потягивая каждый своё и рассматривая в окне тёмное пространство, именуемое Манагуа и идеально подходящее для того, чтобы в нём затеряться навеки, я имею ввиду буквально, город, который знают только его почтальоны, и где мексиканская делегация заплутала уже не раз. Впервые за долгое время я начинал расслабляться. Через пару минут появился какой-то заморыш, направился к дону Панкрасио и попросил автограф. При нём была книга издательства «Мортис», измятая и скомканная, как купюра. Он позаикался и скоро исчез. Как по ту сторону могилы, до меня донёсся голос дона Панкрасио, целая речь о толпе почитателей, о легионе его плагиаторов и, наконец, баскетбольной команде врагов, что пытались ему помешать. Назвал он в числе прочих Джакомо Морено-Риццо, мексиканского венецианца, который, естественно, не входил в нашу делегацию, но при упоминании его имени я, идиот, вдруг подумал, что он где-то рядом, сейчас вот вошёл в наш гостиничный бар — нелепица страшная, ведь, несмотря на свои недостатки, моя делегация всё-таки левая и солидарная, а Морено-Риццо, известно, лишь прихвостень Паса. Дон Панкрасио всё рассказывал и рассказывал, отчасти намёками, как Морено-Риццо лезет вон из кожи, чтобы походить на него, дона Панкрасио, но незаметно. И несмотря на все старания Морено-Риццо не может уйти от стоической фальши, что вообще характерна для всех европейцев, застрявших в Латинской Америке, им остаётся бравировать некой остаточной крутизной, проявляющейся только в ряде заученных жестов, но надо же им уцелеть в этой чуждой среде, а моя (то есть, дона Панкрасио) проза — это проза законного сына царей, хоть нескромно, наверное, так говорить про себя, и особенно будучи ярым противником той хладнокровной подделки и липы, которой кичатся морено-риццы. Высказавшись, он спросил, которого из мексиканских писателей я недосчитываюсь. Его голос меня напугал. Улисеса Лимы, сказал я, чувствуя, как покрываюсь мурашками. А-а-а, сказал Дон Панкрасио, и давно он пропал? Понятия не имею, признался я, может быть, с самого первого дня. Дон Панкрасио помолчал, обозначив бармену повторить скотч (расходы оплачивало Министерство образования). Нет, точно не с первого дня, сказал дон Панкрасио, человек молчаливый, но очень наблюдательный, в первый день пребывания я с ним столкнулся в гостинице, и на второй день тоже, значит тогда он ещё был, но после этого я точно его не встречал. Он поэт? Ну конечно, поэт, сказал он, не дожидаясь ответа. Значит, после второго дня вы его не видели? — спросил я. После второго вечера, уточнил дон Панкрасио. Больше не видел. Что же мне делать? — спросил я. В первую очередь, не расстраиваться понапрасну, сказал дон Панкрасио, ведь все поэты, рано ли, поздно, теряются, и надо просто сообщить в полицию. Сандинистам, — уточнил он. Но я клал в штаны сообщать сандинистам. Сандинисты они, сомосисты, полиция — она полиция и есть, а за окном ночь, и я не то чтоб достаточно трезв и отважен, чтоб взять себя в руки и подложить свинью такого калибра Улисесу Лиме.

Позже я поплатился за это решение. На следующее утро, прежде чем выезжать в аэропорт, Аламо втемяшилось в голову собрать всю делегацию в холле гостиницы, якобы для подведения итогов, на самом же деле последний раз выпить на солнышке. И вот, когда все ещё раз подтвердили свою неутомимую солидарность с никарагуанским народом и уже направлялись к себе в номера за чемоданами, ко мне подошёл Аламо в сопровождении одного из поэтов-деревенщиков и спросил, появился ли, наконец, Улисес Лима. Мне ничего не оставалось, кроме как ответить нет, разве что в этот самый момент Улисес спит у себя в койке. Что ж, прогоним сомнения, заявил Аламо и сел в лифт, куда вслед за ним втиснулись мы с деревенщиком.

В номере Улисеса Лимы мы застали Аурелио Прадеру, поэта и тонкого стилиста, который признался в том, что я уже знал без него: что Улисес пробыл здесь первых два дня, а потом испарился. Почему же вы не сообщили Уго? — взревел Аламо. Последовали путаные объяснения. Аламо рвал и метал. Аурелио Прадера возмутился, что из него делают крайнего, а он, между прочим, всю первую ночь протерпел крики и стоны Улисеса Лимы во сне, что вообще удовольствие среднее. Поэт-деревенщик опустился на постель, предназначавшуюся для виновника переполоха, и принялся листать литературный журнал. Позже я заметил, что к нам присоединился ещё один деревенщик, а за ним в коридоре маячил дон Панкрасио Монтесоль, немой свидетель драмы, разворачивающейся в четырёх стенах номера 405. Разумеется, скоро я понял по факту, что обязанности главного организатора по мексиканской делегации с меня сняты. Ввиду чрезвычайного положения они выпали Хулио Лабарке, теоретику идеологии творчества поэтов-деревенщиков, подводящему под неё марксистские основы, — выполнением каковых обязанностей он и занялся с рвением, которого я в тот момент и близко не испытывал.

Первое принятое им решение было позвонить в полицию, затем он созвал на чрезвычайное совещание тех членов делегации, у которых, по его выражению, «работает голова», то есть тех, кто периодически пишет статьи, небольшие обзоры, рецензии, политическую эссеистику (не путать с теми, у кого «работает воображение», то есть поэтами и прозаиками вроде дона Панкрасио, и уж особенно не путать с теми, у кого вообще «нет головы на плечах», куда относятся такие неопытные молодые роженицы как Аурелио Прадера, да и сам пропавший Улисес Лима, а бывают ещё те, кто умеет работать и воображением, и головой, но это уж creme de la creme, разве парочка деревенщиков, прежде всего сам Лабарка). Участники совещания, принципиально и честно рассмотрев вопрос, от создавших его предпосылок до самого инцидента, пришли к выводу, что делегации следует действовать по распорядку, а именно без задержек проследовать в аэропорт, предоставив соответствующим компетентным органам заниматься Лимой.

О том, какие политические отголоски может иметь исчезновение мексиканского поэта в Никарагуа, было сказано много и сильно, пока все не вспомнили, что Улисеса Лиму мало кто знает, причём половина из них давно уже с ним не общается, так что паника тут же пошла на убыль, вплоть до надежд, что исчезновение вовсе пройдёт незамеченным.

Ещё чуть позже приехала полиция, и нас с Аламо и Лабаркой принялся расспрашивать тот, что назвался инспектором, и Лабарка немедленно перешёл на «товарищ», — товарищ то, товарищ сё, — правда, надо признать, для полицейского он оказался приятным и сообразительным собеседником, хотя и не предложил ничего, о чём бы мы сами уже не подумали. Он спросил о характере и привычках «товарища писателя». Мы, конечно, ответили, что о привычках не знаем. Он хотел знать, не страдал ли тот «странностями» или «слабостями». Аламо сказал, кто ж его знает, наш цех — это зеркало общества, общество же, в свою очередь, чем только и не страдает. Лабарка по-своему поддержал эту мысль, добавив, что тот, может, выродок, а, может, и нет. В каком смысле «выродок»? — заинтересовался сандинистский инспектор. Точно сказать не могу, объяснил Лабарка, на самом деле я его и не знал совсем, я даже в самолёте не обратил на него внимания. Он же с нами летел? Или нет? Ну, разумеется, Хулио, он прилетел вместе с нами, сказал Аламо и перебросил мне мяч: ты же, Монтеро, хорошо с ним знаком (сколько желчи было вложено в эти слова), так поведай нам, что он за человек. И я умыл руки. Я рассказал всё как было, с начала и до конца, к вящей скуке Аламо и Лабарки и к искреннему интересу инспектора. Когда я закончил, тот воскликнул, чёрт подери, ну и жизнь у вас, литераторов. Затем он поинтересовался, каким образом так получилось, что не все писатели захотели лететь в Манагуа. По личным делам не смогли, сказал Лабарка. Но не из-за враждебности к нашей революции? — спросил инспектор. Ни в коем случае, как можно, сказал Лабарка. А кто из писателей отказался? — спросил инспектор. Аламо и Лабарка переглянулись друг с другом и перевели глаза на меня. И я тут же всех сдал, перечислив фамилии. Надо же, сказал Лабарка, Марко Антонио тоже, оказывается, приглашали? Да, сказал Аламо, мне показалось, что это хорошая мысль. А со мной почему не посоветовались? — спросил Лабарка. Я обсуждал с Эмилио, он дал добро, сказал Аламо, недовольный, что его полномочия ставят под вопрос в моём присутствии. А кто такой этот Марко Антонио? — поинтересовался инспектор. Поэт, сухо сказал Аламо. Да, но какого рода поэт? — захотел узнать инспектор. Поэт-сюрреалист, сказал Аламо. Сюрреалист из ИРП[34], уточнил Лабарка. Лирический поэт, сказал я. Инспектор несколько раз сделал движение головой, словно чтобы сказать, ну вот и разъяснилось, хотя все мы видели, что ни черта ему не разъяснилось. И что, этот лирический поэт не захотел проявить солидарность с сандинистской революцией? Ну, сказал Лабарка, это, пожалуй, сказано слишком сильно. Думаю, просто был занят, сказал Аламо. Ясное дело, зная Марко Антонио, сказал Лабарка и засмеялся в первый раз за весь разговор. Аламо достал пачку «Деликадос» и предложил всем. Мы с Лабаркой взяли по одной, а инспектор жестом отказался и зажёг кубинскую сигарету, эти покрепче, сказал он не без ехидства, не оставшегося незамеченным. Этим он как бы хотел сказать: мы, революционеры, курим крепкий табак, настоящим мужчинам — реальный табак, как материя, данная нам в ощущениях. Крепче, чем «Деликадос»? — сказал Лабарка. Чёрный табак, товарищи, несмешанный. Аламо незаметно издал смешок в сторону и произнёс: до сих пор не могу поверить, что мы потеряли поэта, — но на самом деле он говорил: что ты можешь, козёл, понимать в табаке. Да ну его нафиг, кубинский табак, сказал Лабарка, почти не меняя выражения лица. Как вы сказали, товарищ? — переспросил инспектор. Да на помойку его, если можно курить «деликадосы». Аламо снова хихикнул, инспектор же заколебался, что лучше, побледнеть или принять озадаченное выражение лица. Надеюсь, вы это, товарищ, без заднего смысла? Переднего, заднего, я говорю как сказал и как вы меня поняли. Против «деликадосов» не чихнёшь, сказал Лабарка. И зачем Хулио связывается, пробормотал Аламо, отворачиваясь в мою сторону, чтобы инспектор не заметил, что он давится от смеха. И на чём же основано ваше мнение? — сказал инспектор, окутанный облаком дыма. Я отметил, что разговор приобретает неприятный оборот. Лабарка поднял руку и помахал ею в нескольких сантиметрах от носа инспектора, будто собираясь дать ему оплеуху. Немножко поаккуратней, товарищ, сказал он, вы курите мне прямо в лицо. На этот раз инспектор побледнел без колебаний, как будто ему стало дурно от крепкого запаха собственных сигарет. Чёрт возьми, поосторожнее, вы мне чуть по носу не попали. Да уж какой там может быть нос, сказал Лабарка, обращаясь к Аламо и не меняя выражения лица, если не отличать «Деликадос» от вульгарного кубинского сена, вы, считайте, без носа, товарищ, что само по себе нестрашно, но для курильщика или там для полицейского — сигнал тревожный. Просто в «Деликадос» табак белый, Хулио, сказал Аламо, хихикая. И бумажка сладкая, сказал Лабарка, что встречается только в отдельных районах Китая.

И в Мексике, Хулио, сказал Аламо. Ну, в Мексике-то конечно. Инспектор послал им убийственный взгляд, потом резко загасил сигарету и уже совершенно другим тоном объявил, что должен составить акт об исчезновении физического лица, и что подобные документы оформляются только в комиссариате полиции. Казалось, теперь он расположен нас всех задержать. Так чего же мы ждём, сказал Лабарка, поехали в комиссариат, товарищ. Монтеро, сказал он мне, выходя, позвони в Министерство культуры, передай, что от меня. Хорошо, Хулио, сказал я. В течение нескольких секунд инспектор метался. Лабарка и Аламо вышли в гостиничный холл. Инспектор взглянул на меня, будто прося совета. Я изобразил наручники, но он не понял. Прежде чем выйти, инспектор сказал: они скоро вернутся, не больше, чем через десять минут. Я пожал плечами и повернулся к нему спиной. Спустя какое-то время явился дон Панкрасио Монтесоль, одетый в белоснежную гвайяберу[35] и с пластиковым пакетом «Гиганте»[36] колонии Чапультапек, полном книжек. Ну как, дело идёт к разрешению, друг мой Монтеро? Любезнейший дон Панкрасио, сказал я, дело находится ровно в той точке, в которой вчера или позавчера, мы потеряли бедного Улисеса Лиму, и, как ни крути, виноват в этом я, что притащил его сюда.

Дон Панкрасио, как ему свойственно, не сделал ни малейшей попытки меня утешить, и пару минут мы просидели в молчании, он — попивая предпоследний виски и почитывая философскую книжонку досократовского периода, а я — обхватив голову руками и потягивая через соломинку дайкири, безрезультатно пытаясь вообразить себе Улисеса Лиму, без денег и без друзей, одного посреди этой бьющейся в конвульсиях страны, и одновременно прислушиваясь к возгласам членов нашей делегации, бродящих по соседним помещениям, как собака без хозяина, скачущих, как раненые попугаи. Знаете, что самое неприятное в литературе? — сказал дон Панкрасио. Я знал, но сделал вид, что не знаю. Что? — спросил я. Дружить с литераторами. Вроде дружба — такое сокровище, а ведь она расправляется с трезвым суждением. Однажды, сказал дон Панкрасио, Монтефорте Толедо подбросил мне эту загадку: поэт теряется в городе на грани краха, у поэта нет денег, друзей, к кому обратиться. К тому же, естественно, он и не думает ни к кому обращаться. День за днём он бродит по городу и по стране, не ест или ест что придётся. Он даже уже не пишет. Точнее, пишет в уме, то есть бредит. Всё, казалось бы, указывает на неминуемую гибель. Предвестником этого является сама радикальность его исчезновения. И тем не менее данный поэт не умрёт. Как он спасётся? И так далее, и так далее. Очень похоже на Борхеса, хотя я не сказал это вслух, довольно у него коллег, придирающихся, что вот это он взял у Борхеса или вон то, или как ловко, или как неуклюже — переписал левой рукой, как сказал бы Лопес Веларде. Вместо этого я только слушал и поступил, как он. Замолчал. А потом подошёл кто-то и сообщил, что микроавтобус, который должен отвезти нас в аэропорт, уже ждёт у входа в отель, я сказал, хорошо, мы выходим, но сначала взглянул на дона Панкрасио, который уже слез с табурета и смотрел на меня с улыбкой, будто я нашёл разгадку, хотя я ничего не нашёл, не связал и ни слова не понял, к тому же мне было уже наплевать, я сказал, ну и как, дон Панкрасио? Загадка-то вашего друга как разгадывается? Тогда дон Панкрасио на меня посмотрел и сказал: какого друга? Не знаю, какой у вас друг, Мигель Анхель Астуриас или кто, загадка-то та про поэта, который теряется и не погибает. А, эта, сказал дон Панкрасио словно проснувшись, да правду сказать уж забыл, только будьте покойны, не погибнет, поэта может ждать только провал, но не гибель.

Любви не страшен твой уход, сказал кто-то стоявший рядом и слышавший нас, бледнокожий тип в костюме с большими полами, официальный поэт штата Сан-Луис-Потоси, и в тот же момент, как будто слова бледнокожего послужили сигнальным выстрелом к выходу, в данном случае — к отходу, всё закрутилось и завертелось, мексиканские и никарагуанские писатели принялись надписывать друг другу книжки, а потом полезли в микроавтобус, куда поместились не все (уезжающие, провожающие), так что в порядке материально-технического обеспечения исхода пришлось вызвать ещё три такси. Разумеется, я покидал отель последним. Сначала сделал несколько телефонных звонков и оставил записку Улисесу Лиме на тот маловероятный случай, если он ещё здесь появится. В записке я написал, чтобы он немедленно направился в мексиканское посольство, где будет организовано его возвращение на родину. Позвонил я и в комиссариат. Там мне дали поговорить с Аламо и Лабаркой, которые заверили меня, что мы встретимся в аэропорту. Потом я забрал чемоданы, вызвал такси и уехал.

Хасинто Рекена, кафе «Кито», улица Букарели, г. Мехико, июль 1982 года. Когда Улисес Лима летел в Манагуа, я провожал его в аэропорту, отчасти чтобы убедиться своими глазами, что его действительно пригласили. Кроме того, мне в то утро нечем было заняться. Я же его и встречал, когда он возвращался в Мехико, просто повидаться и повеселиться над впечатлениями. Но когда появилась шеренга странствующих писателей, выходивших строго в два ряда, то сколько бы я ни высматривал и ни толкался, вычленить из толпы его неповторимую физиономию я не сумел.

Все были на месте: Аламо с Лабаркой, Падилья и Байрон Эрнандес, наш старый знакомый Лохьякомо и Вильяплата, Сала и поэтесса Кармен Приэто, зловещий Перес Эрнандес и сиятельный Монтесоль, — все, но не он.

Первое, что я подумал: Улисес заснул в самолёте, сейчас его выведут две стюардессы, башка с перепою трещит так, что почти слышно, гомерическим треском. По крайней мере, хотелось так думать, учитывая, что я человек, к панике не склонный, хотя, по правде сказать, один взгляд на вернувшуюся творческую интеллигенцию (усталые, но довольные) внушил мне дурные предчувствия.

Шеренгу замыкал Уго Монтеро, нагруженный разнообразной поклажей. Помню, я помахал, но он то ли меня не заметил, то ли не узнал, то ли не захотел узнать. Когда все писатели разошлись, я увидел Лохьякомо, который, казалось, не торопится покинуть аэропорт, и я подошёл поздороваться, не выдавая своих опасений. С ним был другой аргентинец, высокий и толстый, с козлиной бородкой, с которым я был незнаком. Говорили они о деньгах. По крайней мере несколько раз я расслышал слово «доллары», произносившееся в целой гамме взволнованных тонов. Во время обмена приветствиями Лохьякомо попробовал было меня не узнать, но смирился перед лицом неизбежности. Я спросил, где Улисес. Он взглянул с ужасом. Ещё в этом взгляде сквозило неодобрение, будто я появился в аэропорту с расстёгнутой ширинкой или с гноящимся чиреем на щеке.

Заговорил другой аргентинец: как он нам всем задал шороху, этот мудак, он чего тебе, друг? Я посмотрел сначала на него, а потом на Лохьякомо, который искал кого-то глазами в зале ожидания. И смех и грех. Этот второй аргентинец сказал: нужно же иметь хоть какое-то чувство ответственности (не взглянув в мою сторону, обращаясь строго к Лохьякомо), если окажусь первым в очереди, я ему ноги переломаю. И всё-таки что же произошло? — пробормотал я с самой приятной в моём арсенале улыбкой (другими словами, с пренеприятнейшей). Где же Улисес? Второй аргентинец буркнул что-то про творческий люмпен-пролетариат. Что-что? — переспросил я. Тогда заговорил Лохьякомо (наверно, чтоб мы не сцепились). Улисес испарился, сказал он. В каком смысле «испарился»? Спроси у Монтеро, мы сами только что узнали. Я не сразу понял, что Улисес пропал не во время перелёта (в моём воображении он поднялся, вышел в проход, столкнувшись с улыбнувшейся навстречу стюардессой, вошёл в туалет, защёлкнул задвижку и исчез), а ещё во время пребывания делегации мексиканских писателей в Манагуа. И это всё. На следующий день я ходил в Беллас Артес, видел Монтеро, и тот мне сказал, что из-за Улисеса его выгоняют с работы.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Конечно, ребятишки никуда не торопились. Я положил закуски на столик, мы открыли банку, я всем раздал зубочистки накалывать острые перчики, мы разлили текилу и взглянули друг другу в глаза. Так на чём мы остановились, ребята? — спросил я, и они напомнили, посередине портрета генерала Карвахаля, покровителя искусств, под началом которого пошла работать Сесария Тинахеро. На улице взвыла сирена, сначала полиция, а потом скорая помощь, напомнив мне массу убитых и раненых, — мой генерал, он убитый и раненый одновременно, Сесарии нет, я восторженный старый дурак, и я бросился им объяснять, что он был ей не то что начальник, надо было знать Сесарию, чтобы понять, насколько неуместны слова «под началом» или «пошла работать». Сесария была по профессии стенографистка и отлично умела выполнять обязанности секретарши, но в силу характера, в силу её, можно сказать, закидонов, недостатки перевешивали все её профессиональные достоинства, так что если бы Мануэль не нашёл ей работу у генерала, бог знает чем бы она перебивалась по закоулкам огромного Мехико. Тут я спросил, правда ли это, без преувеличений, что они действительно никогда не слышали про генерала Карвахаля. Как на духу, Амадео, а кто он такой, расскажи же уже наконец! Обрегонист? Каррансист? Человек Плутарко Элиаса Кайеса? Настоящий революционер? Настоящий, заверил их я, но с ужасной тоской, прокравшейся в голос. С Обрегоном он тоже играл в эти игры, кто не без греха, так что не будем, ребята, идеализировать, жизнь ведь такая помойка, что мой генерал — и убитый, и раненый в одном лице, и всё же, надо признать, человек беспримерной отваги. Я принялся рассказывать им про тот вечер, когда Мануэль огласил свой проект авангардного города Эстридентополь, и как мы смеялись: мы думали, он и сказал нам для смеха, единственно в шутку, а он не шутил, Эстридентополь возможен хотя бы в сложных ландшафтах воображения, а построить его Мануэль намеревался в Халапе, с помощью генерала, так он нам и сказал, генерал Карвахаль нам поможет. Тогда кто-то спросил, что ещё за генерал — как вот вы, ребята, сегодня спросили, — и Мануэль рассказал нам про него. Его биография не отличается от множества аналогичных, прославивших тех, кто сражался за революцию, — это всё люди, нагими вошедшие в вихрь истории, а вышедшие из него в самых диких нарядах, как вот генерал Карвахаль. Он ступил в этот вихрь полуграмотным парнем, а вышел с твёрдым убеждением, что Пикассо и Маринетти — пророки чего-то совершенно реального, чего именно, он, конечно, не знал, но и мы вряд ли знали. Однажды мы все пошли на него посмотреть к нему на службу. Это случилось незадолго до того, как к эстридентистам присоединилась Сесария. Генерал поначалу принял нас холодно, явно хотел сохранить дистанцию. Когда мы вошли, он даже не встал, и всё то время, что Мануэль объяснял про нас, кто мы такие, ни разу не открыл рта. Правда, внимательно смотрел на каждого, когда его представляли, словно стремился увидеть насквозь, в душу проникнуть. Я стоял и думал, как мог Мануэль подружиться с таким человеком, потому что на первый взгляд генерал ничем не отличался от прочих военных, которых выбросило на берега федерального округа прибоем революции. Он производил впечатление человека, сосредоточенного на себе, серьёзного, недоверчивого, буйного, то есть способного применить физическую силу, — другими словами, ничто в нём не наводило на мысль о поэзии, хотя по опыту скажу, что бывают поэты, сосредоточенные на себе и серьёзные, мрачные, так же как недоверчивые или буйные (взгляните, к примеру, на Диаса Мирона), и если уж на то пошло, скажу даже, что политики и поэты, особенно в Мехико, это одна порода людей, все они одним миром мазаны. Но тогда я был молод, романтик чистейшей воды, и меня это всё коробило, так что, скажу вам прямо, с первого взгляда генерал Карвахаль мне не понравился. Однако вслед за этим произошло нечто очень простое, и этого оказалось достаточно, чтобы наше отношение к генералу полностью изменилось. Посверлив нас взглядом и равнодушно, рассеянно выслушав всё, что сказал Мануэль, генерал вызвал одного из охранников, индейца яки, которого он называл Экитативо, и распорядился принести сыра, текилы и хлеба. Вот и всё, это была та волшебная палочка, которая навеки приворожила наши сердца. Так, как я сейчас вам рассказываю, глупо до непристойности, я сам ощущаю всю глупость, но тогда, стоило ему смахнуть со стола бумаги и сказать, не стесняйтесь, подсаживайтесь-ка поближе, и все мы сгрудились у стола, принялись пить текилу, закусывать хлебом и сыром, как, сообщил генерал, принято у французов, а Мануэль поддакивал (как и всему остальному, что говорил генерал): ну конечно, известный французский обычай в трущобных окрестностях бульвара дю Тампль, а также в окрестностях Сан-Дени. Мой генерал, господин генерал, увлекаемый Мануэлем, принялся беседовать с нами о Париже, парижских сырах и парижской текиле, или там что они пьют, что едят, молодцы парижане, умеют, что бы они там ни пили, они знают как, в этих своих окрестностях Марше-о-Пюс. Я отметил, что в этом Париже всё происходит в окрестностях, не на какой-то конкретной там улице или в конкретном квартале — мне ещё предстояло узнать, почему. Ни мой генерал, ни Мануэль не бывали в Столице Света, но оба по непонятным причинам питали любовь, даже страсть, к столь далёким и умозрительным прелестям этого города — страсть, вероятно достойную лучших вещей. В этом месте приходит на ум ещё одно воспоминание, извините, что я отвлекаюсь. Через много лет, когда Мануэль уж давно перестал удостаивать меня своей дружбой, я узнал из газет, что он отправляется в путешествие по Европе. Известный поэт Мануэль Маплес Арсе, гласила заметка, отправляется из Веракруса и следует в Гавр. Там не значилось «отец всея эстридентизма отплывает в Европу», или что «первый в истории Мексики авангардистский поэт навещает Старый Свет», там было проще: известный поэт Мануэль Маплес Арсе. Может быть, там даже не было ни «известный», ни «поэт», а д-р филологических наук Маплес Арсе, до Гавра, а там поездом по Европе, по побережью Италии и дальше, до места своего назначения в Рим, куда он отправляется то ли консулом, то ли вице-консулом, то ли культурным атташе при мексиканском посольстве. Что делать, память слабеет, деталей поста я уж сейчас не упомню. Но когда я прочитал объявление и узнал, что Мануэль наконец побывает в Париже, то обрадовался до чёртиков: пусть он больше себя не считает моим близким другом, пусть эстридентизм мёртв, пусть жизнь развела нас настолько, что, встретившись, мы с трудом бы узнали друг друга, зато он едет в Париж! Сам я бывал там только во сне, но мне вдруг показалось, что эта поездка воздаёт справедливость нам всем, что каким-то таинственным и непостижимым образом всё, о чём мы мечтали, сбылось. Ведь генерал Карвахаль так и не побывал за границей. Его убили в 1930-м году в непонятной перестрелке во внутреннем дворике публичного дома «Красное и чёрное», который о ту пору располагался на улице Коста-Рика, в двух шагах отсюда. Убили, как говорят, в момент, когда он находился под непосредственной охраной одного деятеля из министерства внутренних дел. В стычке погиб сам генерал, трое телохранителей, трое солдат и известная в те времена шлюха, Розарио Контрерас (говорили, испанка). Я был на похоронах и на выходе с кладбища столкнулся с Листом Арсубиде. Лист потом тоже съездил в Европу, а насчёт генерала утверждал, что нападение организовали по политическим причинам, сколько бы все газеты ни пели про пьяную драку в борделе или убийство из ревности, с этой Розарио в главной роли. Лист сам там бывал, в этом борделе, и он рассказывал, что генерал имел обыкновение встречаться с женщиной в самой удалённой от выхода комнате — маленькая комнатушка, но с тем преимуществом, что там его не могли побеспокоить, там было тихо, она выходила во внутренний дворик с фонтаном, и, сделав своё дело, генерал выходил в этот дворик курить, предаваться той меланхолии, которой после соития подвержена всякая плоть, да грустить о книжках, которые он никогда не прочтёт. А убийцы, как уверял Лист, устроили засаду в переходе к основным залам борделя, откуда просматривался весь внутренний дворик, до последнего уголка. Это говорит о том, что они знали его привычки. Они там засели и ждали, пока генерал услаждался с Розарио, это была прирождённая блядь. по призванию, я слышал, ей не раз предлагали пойти на содержание, но ей это было как нож к горлу, независимость ей была дороже всего. Похоже, что он имел её долго и тщательно, видимо все купидоны хотели, чтоб он и Розарио насладились сполна этим актом любви — здесь, на земле, он уж точно для них оказался последним. Шли часы, а Розарио и генерал перепихивались, как теперь говорят (и не только теперь, говорили всегда), оттопыривались, отъезжали и трахались снова и снова, греблись и бросали ту палку, за которой теперь им обоим бежать без конца, бежать в вечности, а их убийцы скучали и ждали. К одному они были совсем не готовы: что мой генерал, по раз заведённой привычке, выйдет во внутренний дворик, заткнув пистолет то ли за пояс, то ли в карман, то ли под пузо в штаны. Лист говорил, что к тому моменту убийцы уже без малейшего шума убрали телохранителя, таким образом за ними было не только преимущество внезапного нападения, но и численный перевес, трое на одного. Но мой генерал был настоящий мужчина, с рефлексами у него всё было в порядке, и так просто он им не сдался. В него попало несколько пуль, но он успел вытащить пистолет и открыть ответный огонь. Лист утверждал, что, отражая атаку, мой генерал мог бы продержаться так до бесконечности, он сумел занять не менее выгодную позицию, чем убийцы, и ни одна сторона не решалась на вылазку. Но на шум из комнаты вышла Розарио Контрерас, и её сразу же уложила пуля. Дальше всё смешалось: возможно, генерал бросился ей на помощь, пытался её спасти, может быть, понял, что она мертва, и потерял голову, так или иначе, он выскочил и побежал к тому месту, откуда стреляли убийцы. Так умирали когда-то другие генералы в истории Мексики, сказал я им, вы согласны, ребята? Мы уже ничего больше не понимаем, сказали они, ты как фильм пересказываешь, Амадео.

И я снова вспомнил Эстридентополь, его музеи, бары, театры под открытым небом, журналы, школы, общежития, где останавливаются писатели, оказавшиеся в городе проездом вроде тех, где останавливались Борхес и Тристан Тцара, Уидобро и Андре Бретон. И снова как бы вживую увидел перед собой генерала — как он говорит с нами и строит планы, как, облокотившись о подоконник, опрокидывает рюмку, как в первый раз принимает Сесарию Тинахеро, явившуюся к нему с рекомендательным письмом от Мануэля, как он читает книжечку Таблады, может быть, ту, где дон Хосе Хуан говорит: «Под пугающим небом/ в бреду под единой звездой/ соловей поёт песнь.» Другими словами, ребята, сказал им я, это как увидеть воочию полный разгром всех своих помыслов, всех своих тщетных усилий — и испытать радость, что всё это было.

Хасинто Рекена, кафе «Кито», ул. Букарели, Мехико, сентябрь 1985 года. Улисес Лима вернулся в Мексику через два года после исчезновения в Манагуа. Начиная с этого времени, мало кто с ним встречался, а если кто и встречался — случайно. Для большинства он умер как человек и как поэт.

Я видел его пару раз. Первый раз мы столкнулись нос к носу на Мадеро, второй раз я был у него. Он жил недалеко от района Герреро, домой заходил только спать, жил с торговли марихуаной. Денег зарабатывал мало и всё отдавал девчонке, которая с ним жила, по имени Лола. У Лолы был сын. Лола была та ещё оторва, с юга, из Чиапаса, а может, из Гватемалы, всё, что ей нравилось в жизни, было трястись на дискотеках, одевалась она под панк и всегда пребывала в плохом настроении. Но сын у неё был чудесный. Улисес, похоже, оставался скорее из-за него, чем из-за неё.

В один из этих разов я спросил, где он был. Он сказал, что путешествовал по реке, текущей из Мексики в Центральную Америку. Насколько я знаю, такой реки не существует. Но он заявил, что прошёл её по всей длине, изучив все излучины и притоки. Реки деревьев, реки песка, впадающие в реки деревьев. Нескончаемый поток нищих, умирающих с голоду и безработных, поток наркоты, поток человеческой боли. Река облаков, по которой сплавлялся весь год, с островами и населёнными пунктами, хоть и не все острова обитаемы, но кое-где он собирался остаться навечно, пока не умрёт.

Изо всех островов самыми примечательными оказались два. Остров прошлого, сказал он, где существует только прошедшее время, жителям скучно и, в принципе, хорошо, беда только в том, что на остров давит такой груз иллюзий, что с каждым днём он всё больше погружается в воду. И остров будущего, где существует только будущее время, и одни обитатели там мечтатели, а другие воители, сказал Улисес, так что, в конце концов, очень возможно, они друг друга съедят.

Прошло много времени, мы не встречались. Я пытался сменить круг общения, круг интересов, работу искал, надо было давать денег Хочитл, появлялись другие друзья.

Хоаким Фонт, психиатрическая больница «Фортеция», Тлалнепантла, Мехико, сентябрь 1983 года. В день землетрясения я снова видел Лауру Дамиан. Таких видений у меня не бывало давно. Бывали другие: вещи, идеи, видения боли, — но только не Лаура Дамиан, не её едва обрисованные, тем не менее вещие глаза и губы, приоткрывшиеся, чтобы сказать, что, несмотря на все доказательства обратного, всё будет в порядке. То есть, насколько я мог заключить, речь шла о Мексике, о мексиканцах, всё будет в порядке — в быту, в голове. Виноваты здесь транквилизаторы, хотя в «Фортеции» из экономии выдают не больше одной-двух таблеток в день, и то самым страждущим. А, может, и не транквилизаторы. Факт только то, что до этого Лаура очень долго не появлялась в моих видениях, а когда задрожала земля, то пришла. И я понял, всё будет в итоге нормально. Возможно, при этом земном потрясении окружающая среда вынуждена была взять себя в руки, чтобы совсем не сгинуть. Через несколько дней после этого пришла дочь. Ты знаешь о землетрясении? — спросила она. Естественно, — ответил я. — И что, много человек погибло? Не очень, но всё же достаточно, — сказала дочь. Кто-нибудь из знакомых погиб? Насколько я знаю, никто, — ответила дочь. Знакомых осталось так мало, — заметил я, — что не нужно никакого землетрясения, чтобы их всех истребить. Иногда мне кажется, что ты не болен, — ответила дочь. А я и не болен, — ответил ей я, — только запутался. Что-то надолго, — ответила дочь. Время — только иллюзия, — напомнил я и подумал о многих знакомых, которых не видел тысячу лет, и о людях, которых не видел вообще никогда. Если б только была такая возможность, я бы тебя забрала, — сказала мне дочь. Я не тороплюсь, — ответил я ей и подумал о землетрясениях Мексики, тихой сапой наступающих на нас из тьмы веков и оттесняющих в вечность, которая по-мексикански называется nada. Если б мне дали, я бы тебя забрала хоть сегодня, — сказала она. Не волнуйся об этом, — сказал я, — у тебя сейчас множество других проблем. Она только смотрела, не отвечая. Во время землетрясения здешние страдальцы попадали с кроватей, — сказал я, — те, кого не привязывают на ночь, вообще была страшная неразбериха, медсёстры побросали посты и выбежали на шоссе, а некоторые ушли в город проверить, живы ли свои. Так что в течение какого-то времени сумасшедшие были предоставлены самим себе. И как всё это выглядело? — спросила дочь. Да ничего особенного, одни молились, другие вышли в прогулочный дворик, большинство даже не проснулось, ни те, кто остался в кровати, ни те, кто попадал на пол. А ты как? — из вежливости спросил я. Мы с подругой сидели в квартире, втроём. С кем втроём? Я, она, её сын. И никто из друзей не погиб? Никто. Ты уверена? Да, абсолютно. Какие мы разные люди, — заметил я дочери. Почему? — спросила она. Потому, что я, не выходя из «Фортеции», чувствую, что раздавило немало знакомых. Никто не погиб, — повторила мне дочь. Ну и славно. И мы замолчали надолго, созерцая больных, что, как птички, порхали по нашей фортеции — прям херувимы и ангелы в перьях, измазанных всяким дерьмом. Какая тоска, — вздохнула дочь, или только послышалось. Кажется, дочь начала тихонько плакать, но я успешно делал вид, что не замечаю. Помнишь Лауру Дамиан? — спросил я. Я её едва знала, — сказала она, — и ты её едва знал. Я очень дружил с её отцом, — сказал я. Один сумасшедший присел на корточки, его вырвало под железную дверь. Ты подружился с отцом уже после смерти Лауры, — заметила дочь. Нет, — возразил я, — я был его другом ещё до того, как случилось несчастье. Хорошо, — сказала дочь, — не будем спорить. Потом она заговорила о спасательных работах, ведущихся в городе, в некоторых она сама участвовала, или ещё поучаствует, или хотела бы, или видела издалека. Ещё она рассказала, что её мать окончательно решила уехать из Мехико. Это меня заинтересовало. А куда? — спросил я. В Пуэбло, — ответила дочь. Потом она ушла, я остался один с Лаурой Дамиан, только с Лаурой и сумасшедшими, и её голос, тень невидимых губ мне ещё раз сказали, чтобы я не переживал, пусть жена моя едет в Пуэбло, зато Лаура остаётся со мной, пока меня не выгонят из сумасшедшего дома, а если и выгонят, она и тут меня не оставит. Ах, Лаура, Лаура, вздохнул я. Потом Лаура спросила (будто сама не знает!), как поживает молодая мексиканская поэзия, приносит ли дочь вести с полей, как они там управляются на этом марше, в кровавом поту. Я сказал ей, нормально. Я солгал, я сказал: публикуются, вон сколько нового материала, одно землетрясение чего стоит. Не надо про землетрясение, сказала Лаура, расскажи лучше про литературу.

Что тебе дочь, сообщает? Внезапно я понял, что ужасно устал, и ответил лишь, Лаура, там всё в порядке, у всех всё в порядке. А мои стихи кто-нибудь читает? — спросила она. Конечно, читают. Квим, не надо мне лгать. Я не вру, сказал я и закрыл глаза.

Когда снова открыл, оказалось, что все сумасшедшие со всех прогулочных двориков сгрудились вокруг меня. Другой бы кто закричал, рухнул на пол молиться, стенать или разделся бы донага и стал бегать, как оголтелый в американском футболе, без руля без ветрил. Кто-то другой, но не я. Вокруг копошились мои сумасшедшие, а я оставался спокоен, как мыслитель Родена, смотрел то на них, то в пол, где шла битва между чёрными и красными муравьями, молчал и ничего не делал. Небо было пронзительно синего цвета. Земля — светлая глина, с камешками и комками чуть-чуть потемней. Облака, белые, вяло тянулись к востоку. Перевёл взгляд на сумасшедших — как пешки в игре ещё более умалишённого случая. Снова закрыл глаза.

Хочитл Гарсиа, ул. Монтес, рядом с памятником Революции, Мехико, январь 1986 года. Самое интересное началось, когда я захотела опубликоваться. Сначала всё писала и правила, снова писала и уничтожала написанное, но наступил день, когда я захотела что-нибудь опубликовать и начала рассылать стихи по журналам и культурным приложениям. Мария предупредила, что это бессмысленно. Оттуда тебе никогда не ответят, там даже никто не будет читать, надо ходить самой и беседовать лично. Так я и поступила. Кое-где меня просто не впустили внутрь, но в остальных местах удавалось переговорить с редактором или заведующим литературным отделом. Они расспрашивали о моих жизненных обстоятельствах, что я читаю, какие ещё есть публикации, в чьих семинарах я занималась, какое у меня образование. Я наивно рассказывала, что имела дело с висцеральными реалистами. Большинство тех, с кем я говорила, понятия не имели, кто такие висцеральные реалисты, но упоминание этого объединения пробуждало у них интерес. Висцеральные реалисты? А это ещё кто? Тогда я более-менее разъясняла короткую историю висцерального реализма, они улыбались, некоторые что-то себе помечали, ту-другую фамилию, и просили рассказать поподробней, а потом благодарили и говорили, что позвонят, или чтоб я зашла через пару недель, и они сообщат мне о своём решении. Другие, меньшинство, вспоминали Улисеса Лиму и Артуро Белано, хотя очень смутно (они, например, не знали, что Улисес жив, и что Белано уехал из Мехико), но по крайней мере они их знали, помнили о публичных нападках, которым те подвергали других поэтов, помнили, как те против всего высказывались, помнили их дружбу с Эфраином Уэртой, смотрели на меня расширенными от ужаса глазами (значит, ты была висцеральная реалистка, да?), а потом говорили, что сожалеют, но публиковать моё творчество у них возможности нет. Мария, к которой, всё больше падая духом, я ходила жаловаться, говорила, что ничего другого и ожидать не следует, так устроена литературная жизнь в Мексике или, может, во всех латиноамериканских странах, это секта, в которой наказывают за грехи. Но какие грехи?! — возмущалась я. Это неважно, важно поменьше болтать о висцеральных реалистах, если хочешь опубликоваться.

Но я не сдалась. Работа в «Гигантэ» достала меня до печёнок… Ещё мне казалось, что то, что я пишу, заслуживает хотя бы внимания, если не уважения. С каждым днём обнаруживались всё новые журналы, пусть и не те, где мне по-настоящему хотелось опубликоваться, а другие, неизбежно появляющиеся в городе с населением в шестнадцать миллионов жителей. Их издатели и редакторы были ужасные люди, на них невозможно было смотреть без того, чтобы не задаваться вопросом: в какой сточной яме тебя откопали, откуда ты вылез? Какая-то смесь невезучих чиновников, выгнанных отовсюду, и убивцев на покаянии. Уж эти-то точно не слыхивали ни о каком висцеральном реализме и не рвались о нём что бы то ни было знать. Их представления о литературе заканчивались (может, там же и начинались) на Васконселосе^{78}, ещё там просматривался некий трепет в адрес Мариано Асуэлы, Яньеса^{79} и Мартина Луиса Гусмана^{80} (видимо, от кого-то наслушались). Один такой журнал назывался «Тамаль»[38], с неким Фернандо Лопесом Тапиа в должности главного редактора. Там, в разделе культуры (две страницы), напечатали моё первое стихотворение, и Лопес Тапиа лично вручил мне чек с гонораром. Едва обналичив чек, в тот же вечер я взяла Франса с Марией в кино, потом мы сходили поужинать в центре. Так захотелось гульнуть после экономного домашнего питания. С этого момента я перестала писать стихи (по крайней мере, в таких количествах) и стала писать хроники о событиях в Мехико, об истории города, о парках, про которые мало кто знает, что они сохранились, заметки о колониальных домах и отдельных ветках метро и сдавать в журнал всё, что пишу. Фернандо Лопес Тапиа печатал мои материалы при каждой возможности, а по субботам, вместо того чтоб вести Франса в Чапультепек гулять в парк, я ехала в редакцию, сажала его играть с пишущей машинкой и помогала немногочисленным штатным сотрудникам «Тамаля» — когда наступала пора выпускать следующий номер, там всегда был аврал.

Я научилась верстать, выполняла работу корректора, и иногда даже выбор фотографий был на моей ответственности. К тому же там все хорошо относились к Франсу. Конечно, скудные журнальные заработки не позволяли мне бросить работу в «Гигантэ», но всё равно жить стало получше. Посреди дня в супермаркете, особенно в тяжёлые моменты, скажем в пятницу во второй половине дня или в понедельник с утра, когда время тянется невыносимо, я отключалась и начинала обдумывать следующую статью, — например, материал про людей, торгующих разным товаром на улицах в Койоакане, переходя с места на место, или про пожирателей огня из Ла Виллы, или про что угодно, — и время пролетало незаметно. Однажды Фернандо Лопес Тапиа предложил мне написать про нескольких незначительных политических деятелей третьего ряда, каких-то его, наверно, знакомых или знакомых знакомых, но я отказалась. Я не могу писать о том, к чему не чувствую личной причастности, сказала я, и он удивился: а к домам в районе проспекта Десятого Мая ты чувствуешь личную причастность? Я не нашлась, что ответить, но писать про политиков не согласилась. Как-то Фернандо Лопес Тапиа пригласил меня поужинать. Я попросила Марию присмотреть за Франсом, и мы пошли в ресторан в Рома Сур. Сказать по правде, я ждала большего, уж во всяком случае чего-нибудь пошикарней, но удовольствие получила, хотя ничего почти там и не съела. В тот вечер мы стали близки с редактором «Тамаля». У меня так долго не было мужчин, я настолько отвыкла, что с первого раза мне не понравилось. Через неделю мы снова встречались. А потом ещё через неделю. Меня иногда раздражало, что мы неизвестно на что тратим ночи, вместо того чтобы выспаться, завтра идти на работу, в ужасную рань, и весь день клевать носом, наклеивая этикетки. Но так хотелось пожить… В глубине души я понимала, что от этого никуда не денешься.

Однажды Фернандо Лопес Тапиа появился на улице Монтес. Сказал, что хочет посмотреть, где я живу.

Я познакомила его с Марией, которая сначала держалась довольно холодно, будто она принцесса, а бедный Фернандо — неграмотная деревенщина. К счастью, по-моему, он даже и не заметил её скрытых выпадов. Он вообще вёл себя просто прекрасно. Мне это понравилось. Потом Мария поднялась к себе, оставив меня одну с Фернандо и Франсом. Тогда он сказал, что пришёл, потому что хотел повидаться — не то, чтобы мы так давно с ним не виделись, но он соскучился. Глупость, наверное, но слышать было приятно. Потом мы зашли за Марией и все вчетвером отправились ужинать. Вечер прошёл очень весело, много смеялись. Через неделю я отнесла в «Тамаль» несколько стихотворений Марии, и там их напечатали. Если твоя подруга готова для нас писать, передай ей, сказал Фернандо, что я найду место для её материалов. Проблема, как я скоро поняла, оказалась в другом. Мария, при всём своём университетском образовании и так далее, не умела писать прозу — кондовую прозу без поэтических заявок, со знаками препинания, с законченными предложениями, всё такое. Несколько дней она билась над заметкой о танце, но сколько бы с моей помощью ни переписывала, закончить так и не смогла. В результате вышла поэма о танце, которую после того, как я прочитала, Мария сунула в папку с другими стихами и навсегда позабыла. Как поэт Мария всегда была много сильнее, чем я, например. Но вот в прозе писать не умела. Жаль, не сложилось работать в «Тамале», но в то же время она не старалась, не ставила в грош возможность напечататься, да и смотрела на нас свысока. Мария есть Мария, я такой её и люблю.

А отношения с Фернандо Тапией продолжались ещё некоторое время. Он был женат, о чём я подозревала с самого начала, двое детей, старшему двадцать, уходить от жены не хотел (да и я бы ему не позволила). Он часто брал меня на деловые обеды и ужины и представлял как «нашу самую активную сотрудницу». Я и вправду пыталась ею стать, и бывали недели, когда, разрываясь между «Гигантэ» и журналом, спала в среднем по три часа в сутки. Но это мне было неважно, мне нравилось всё, что со мной происходит, и хотя я не печатала больше в «Тамале» стихи, я буквально экспроприировала там страницы культуры — пристроила, в частности, стихи Хасинто и других друзей, которые не знали, куда податься со своими творениями. Многому научилась. Всему, чему можно вообще научиться в редакции журнала, который выпускается в Мехико. Самостоятельно выложить номер, разговаривать с рекламодателями, с типографией, с так называемыми большими людьми. Никто даже не подозревал, что я служу в «Гигантэ», все думали, что я живу с жалованья, которое мне платит Фернандо Лопес Тапиа, что я студентка (а я никогда даже не подступалась к высшему образованию, я и школу-то не закончила!), и в этом было что-то притягательное, вроде сказки про Золушку, и хотя потом надо было возвращаться в «Гигантэ» и снова превращаться в кассиршу или продавщицу, я не возражала, и, главное, откуда-то брались силы на две работы, и обе я выполняла неплохо — одну, в «Тамале», для собственного удовольствия и чтобы учиться новому, а другую, в «Гигантэ», потому что надо было думать о Франсе — одевать, покупать всё для школы, платить за жильё на улице Монтес (папа, бедняга, был совсем плох, и квартплата была для него не по силам, а Хасинто не мог содержать сам себя, не говоря уж о нас, Одним словом, работать и тянуть Франса приходилось мне одной. И я не жаловалась, умудряясь впридачу писать и учиться.

Однажды Фернандо Лопес Тапиа сказал, что нам надо поговорить. Оказалось, он хочет, чтобы мы жили вместе.

Сначала я не прислушалась, Фернандо впадал иногда в подобные настроения, когда ему хотелось жить сразу со всеми, и, я думала, это кончится тем, что мы с вечера снимем номер в гостинице и будем там заниматься любовью, пока у него не пройдёт желание «жить вместе». Но на этот раз он говорил всерьёз. Конечно, совсем уходить от жены он намерения не имел, по крайней мере не сразу, а постепенно приучать её к этой мысли (как он сам выразился, «поэтапно»). Всё это мы обсуждали многие дни. Или, лучше сказать: Фернандо твердил мне об этом многие дни, взвешивая «за» и и «против», я слушала и размышляла. Когда я окончательно сказала нет, он был разочарован, и долго на меня дулся. К этому времени я начала предлагать тексты в другие журналы. В большинстве мест их не брали, но кое-где брали. Между мной и Фернандо всё почему-то ухудшилось. Он придирался к тому, что я делаю, а в постели стал злым, агрессивным. Потом старался загладить, дарил подарки и норовил прослезиться при каждом удобном случае. К утру нередко бывал мертвецки пьян.

Видеть свою фамилию в других публикациях было ужасно приятно. Это давало мне чувство безопасности, и с этого момента я начала отдаляться от Фернандо Лопеса Тапии и от журнала «Тамаль». Сначала это было нелегко, но к трудностям я уже привыкла и так просто не сдавалась. Потом нашла работу корректора в одном журнале и ушла из «Гигантэ», Это событие мы отпраздновали с Хасинто, Марией и Франсом. Посреди ужина явился Фернандо Лопес Тапиа, но я не хотела открыть ему дверь. Он покричал немного с улицы и ушёл восвояси. Франс с Хасинто подглядывали из окна и хихикали. Как они похожи. Мы с Марией, напротив, не подходили к окну, но разыгрывали сцену, будто всё это очень забавно, прямо со смеху можно помереть. Мы переглядывались и без слов сообщали друг другу, какие у нас появляются мысли и давние ассоциации.

Помню, у нас свет был выключен, снизу неслись приглушённые крики Фернандо, уже утомлённые, и, наконец, прекратились. Ушёл, сказал Франс, увели. Мы с Марией опять переглянулись, уже ничего не разыгрывая, а серьёзно, мы обе устали, но знали, что нужно держаться, я встала и включила свет.

Амадео Сальватьерра, улица Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Тогда один парень спросил, а где здесь стихи Сесарии Тинахеро, и я, отряхнувшись, покинул болото воспоминаний о смерти генерала Диего Карвахаля, вскипевшее непотребным отравленным супом, так что его ядовитые испарения поднимались над нашими судьбами и зависали, как дамоклов меч, растяжка с рекламой текилы, и я сказал: на последней странице, ребята. Я смотрел, как они пробегают глазами пожелтевший журнал, уткнувшись внимательными, молодыми… какие у них были лица!.. и я всё смотрел и смотрел, пока вдруг кто-то из них не сказал: Амадео, тебе стало плохо? Ты как вообще? Может, сварить тебе кофе? Я подумал, наверное, я перебрал, поднялся неверным рывком и придвинулся к зеркалу. Там я увидел себя. Не таким, как давно уж привык, что поделать, — а просто себя. И тогда я сказал им, ребята, мне нужен не кофе, я лучше продолжу с текилой, они принесли мой бокал и налили, и, только сделав глоток, я сумел отлепиться от зеркала, оттолкнуться практически силой, на старом стекле отпечатались пальцы (десять волнистых крошечных рожиц, и каждая что-то пищала, и я бы их понял, когда бы они не вращались с такой быстротой). И когда я снова сел в кресло, я спросил, ну теперь вы что думаете, имея перед глазами подлинное стихотворение самой Сесарии Тинахеро, а не чьи-то россказни, одно только стихотворение и больше ничего, и они быстро взглянули и снова уткнулись в журнал, голова к голове, как нырнули опять в этот омут 20-х годов, поднимавший не брызги, а пыль, и, вынырнув, спросили: и что, Амадео, это всё, что у тебя осталось от Сесарии Тинахеро? Это её единственное опубликованное стихотворение? Я негромко ответил, а, может, вообще прошептал, дескать, да, больше ничего нет. И добавил, как будто зондируя: разочарованы, а? Но они, по-моему, даже не слышали, так и стояли, голова к голове, и смотрели на стихотворение, один (чилиец) глубоко задумавшись, а товарищ его — улыбаясь, этих парней трудно чем-нибудь обескуражить, размышлял я, так что перестал смотреть на них и приставать с вопросами, а растянулся в кресле, треснув костями, крак-крак, и от этого звука один поднял голову — не развалился ли я на куски? — и тут же снова вернулся к Сесарии. Я издал вздох, переходящий в зевок, и на мгновение перед глазами возникла Сесария с толпой друзей, они шли по проспекту в одном из северных районов Мехико, и среди прочей компании я увидел себя, вот такие дела, и снова зевнул, и тогда один из ребят прервал молчание, сказав, интересное стихотворение, — он говорил молодым звонким голосом. Другой поддержал, мало что интересное, но и знакомое с детства, он где-то уже это видел. Где? — спросил я. Видел, во сне — мне лет семь, я болею, с температурой… Стихотворение Сесарии Тинахеро? Ты его видел во сне, когда тебе было семь лет? И ты его понял? Ты вычислил, что оно значит? Должно же оно что-то значить. Ребята опять посмотрели и заявили, что нет, Амадео, стихотворение не обязательно должно что-нибудь значить, достаточно и того, что налицо само стихотворение, хотя изначально у Сесарии нет и этого. Дайте-ка мне посмотреть, не выдержал я и протянул руку, как нищий за милостыней, и они вложили в мои скрюченные пальцы единственный номер «Каборки», оставшийся в мире. И я посмотрел на стихотворение, которое видел множество раз:

И я попросил у ребят, расскажите, что лично вы вынесли для себя из этого стихотворения? Потому что я смотрю на него сорок лет, даже больше, и ни шиша не понимаю. Говорю как на духу. Зачем я вас буду обманывать. И они сказали: это же шутка, Амадео, всего лишь шутка, за которой скрывается нечто нешуточное. Что? — спросил я. Дайте подумать, сказали они. Думайте-думайте, я не мешаю, ответил им я. Надо подумать, опять повторили они, это как-то решается, можно найти неизвестное. Вот и ищите, сказал я, а сам задремал и сквозь сон слышал: поднялся один и пошёл в туалет, встал другой и отправился в кухню, ходили, бродили немного размяться, как Пётр в чистилище, то есть в чистилище воспоминаний, в которое давно превратился мой дом, я не вмешивался и дремал, час был поздний, достаточно выпили, но я всё время слышал шаги, слышал их разговоры о чём-то, наверно, серьёзном (тогда возникали огромные паузы, каждый из них размышлял) и о чём-то не очень серьёзном (смеялись), какие ребята, какой получился насыщенный день, я давненько так не выпивал, не общался с людьми, не было повода повспоминать о прошедшем, — давно, одним словом, мне не было так хорошо. Когда я снова открыл глаза, то увидел, что ребята зажгли свет и передо мной стоит чашка свежесваренного кофе. Попей, Амадео, сказали они. Как прикажете, ответил я. Помню, пока я пил кофе, ребята уселись передо мной, продолжая обсуждать другие тексты из «Каборки». Ну так что же, спросил я, раскрыли тайну? Они отвлеклись и сказали: да нет, Амадео, там никакой тайны.

Хоаким Фонт, улица Колима, район Кондеса, Мехико, август 1987 года. Свобода — натуральное число. Когда я вернулся домой, там уже всё поменялось. Жена больше в нём не жила, моя дочь Анхелика заняла спальню вместе с сожителем, театральным режиссёром чуть постарше меня. Младший сын, наоборот, ушёл из дома во флигель, где жил теперь с девушкой с индейскими чертами лица. Они оба с Анхеликой целыми днями работали, хотя зарабатывали мало. Моя дочь Мария жила в меблированных комнатах у Памятника революции и с ними почти не общалась. Похоже, моя супруга снова вышла замуж. Режиссёр оказался вполне обходительный. То ли бывший соратник, то ли ученик Старого Верняка, он был нищ, неудачлив, но со дня на день грозился поставить такое, что даст ему славу и деньги. Любил поговорить об этом за ужином. Подружка моего сына, напротив, не открывала рта. Мне она понравилась.

Первую ночь я спал в гостиной. Постелил на диван одеяло, лёг и закрыл глаза. Звуки, шумы, всё как будто осталось как прежде. Но я ошибался. В них появилось что-то неуловимо иное, а что, я не мог разобрать, и это иное мешало мне спать. Я сидел на диване, полузакрыв глаза, перед включённым экраном, и так проводил ночь за ночью.

Потом въехал в бывшую комнату сына и повеселел. Думаю, оттого, что она сохраняла атмосферу счастливого и беспечного отрочества. Не знаю. Прошло три дня, и комната пахла уже только мной, то есть старостью и безумием, и всё вошло в прежнюю колею. Я был подавлен. Не знал, чем заняться, сидел час за часом и ждал в пустом доме, когда мои дети вернутся с работы и будет с кем перемолвиться словом. Иногда звонил телефон, я брал трубку. Алло, с кем я говорю? Ни меня никто не узнавал, ни я никого.

Вернувшись, на той же неделе я начал гулять по кварталу. Сначала недалеко, вокруг дома и сразу обратно. Но постепенно вошёл во вкус, стал чувствовать себя более уверенно и с каждым разом всё больше удалялся от дома. Квартал изменился. Два раза на меня напали. В первый раз мальчики, дети, вооружённые кухонными ножами. Во второй раз постарше. Не обнаружив денег в карманах, избили. Но я уже так давно не чувствую боли, что мне всё равно. Среди прочего, этому я научился в «Обители». Вечером Лола, подружка сына, обработала раны йодом и посоветовала не ходить в определённые места. Я сказал ей, не страшно, ну иногда поколотят. Приятно быть битым? — спросила она. Нет, не приятно, ответила ей, каждый день мне бы вряд ли понравилось.

Как-то вечером режиссёр сказал, что ИНБА даёт ему грант. Мы решили отпраздновать. Сын с подружкой купили бутылку текилы, а дочь с режиссёром занялись приготовлением праздничного стола, хотя, если начистоту, готовить они не умели, ни тот, ни другой. Не помню, что подавали. Еду. Я съел всё, что мне положили. Но вкусно не было. Вот кто умел такие вещи, так это моя жена, но она жила теперь в другом месте, и ей было не до наших импровизированных застолий. Я как сидел за столом, так вдруг задрожал. Помню, дочь спросила, не заболел ли. Ничего страшного, просто замёрз. Я сказал ей чистую правду, с годами я стал мерзляком. Рюмка текилы бы это поправила, но мне нельзя ни текилу, ни вообще алкоголь. Так я и трясся от холода, ел и слушал, о чём говорят. Разговор шёл о лучшем будущем. О пустяках, но по сути — о лучшем будущем. Это будущее не включало ни сына, ни меня, ни подружку сына, но и мы улыбались, произносили слова и строили планы.

Через неделю в связи с сокращением бюджета закрыли отдел, который должен был выделить грант, и режиссёр остался ни с чем.

Я понял: пора что-то предпринимать. Я стал предпринимать. Позвонил кое-каким старым друзьям. Сначала никто не мог вспомнить, кто я такой. Куда ты пропал? Где ты прятался всё это время? Что у тебя происходит, как жизнь? И я говорил, недавно вернулся из-за границы. Средиземное море, какое-то время в Италии, какое-то время в Стамбуле. Смотрел здания в Каире, обещающая архитектура. Обещающая что? Преисподнюю, ад на земле. Как в Тлателолько, но зелени больше. Как Сиудад Сателите, но без водопровода. Как Нецахуалкойотл. Архитекторов надо бы всех удавить. Был в Тунисе и в Маракеше. В Марселе. В Венеции. Во Флоренции. В Неаполе. Счастливый ты, Квим, человек, нафига ты вернулся? Мексика катится ко всем чертям, ты следишь вообще за новостями? И я говорил, что слежу, что я в курсе, что дочери слали газеты, но моя родина — Мексика, я без неё не могу. Сколько ни езди, а жить надо дома. Да ладно, Квим, ты, что ли, серьёзно? Совершенно серьёзно. Серьёзно? Клянусь, совершенно серьёзно. Сижу так, обедаю, передо мной Средиземное море, яхточки эти в типично европейском духе, а у меня слёзы вдруг на глазах, так хочется в Мехико. Я всегда знал, что вернусь. И кое-кто говорил: а разве ты не лежал в психиатрической больнице? И я говорил: лежал, но давно, а как вышел, так сразу поехал развеяться. По предписанию врача. И они все смеялись остроте — не этой, так какой-то другой, я всегда уснащал свой рассказ массой забавных историй, и все говорили, ну ты, Квим, даёшь, и тогда, не зевая, я тут же осведомлялся, куда бы пристроиться на работу, не посоветуют ли они какое-нибудь местечко в архитектурном бюро, что угодно, на время, попривыкнуть к идее, что надо найти что-то солидное и постоянное, и они обычно отвечали, что с работой сейчас неважно, архитектурные бюро закрываются одно за другим, Андрес Дель Торо уехал в Майами, Рефугио Ортис де Монтесинос обосновался в Хьюстоне, так что ты понимаешь, и я понимал больше, чем они думали, но всё звонил и звонил, доставал до печёнок своими увлекательными похождениями в ином, безоблачном мире.

Благодаря проявленному упорству я нашёл себе место чертёжника в бюро у одного незнакомого архитектора Он был мальчишка, едва начинал и, узнав, что я не чертёжник, а архитектор, очень ко мне проникся. По вечерам, закрыв лавочку, мы шли в бар на Амплиасьон Попокатепетл, недалеко от улицы Кабрера. Бар назывался «Судьба», эль дестино, и там мы проводили время за разговором об архитектуре и о политике (парень оказался троцкистом), о путешествиях и о женщинах. Звали его Хуан Аренас. У него был партнёр, с ним я почти не сталкивался, сорокалетний толстяк, тоже архитектор, но впечатление производил какого-то сотрудника спецслужб и в бюро появлялся редко. Всё бюро практически состояло из нас двоих, меня и Хуана Аренаса, работы у нас почти не было, а поговорить мы оба любили, так что, по большому счёту, сидели весь день и разговаривали. Вечером он подвозил меня до дому, и когда я смотрел по сторонам из машины на тихо угасающий кошмар нашего города, мне иногда казалось, что Хуан Аренас — моя счастливая инкарнация.

Однажды я пригласил его в гости. В воскресенье. Дома никого не было, я сварил суп и зажарил омлет по-французски.

Ели мы в кухне. Было приятно сидеть, слушать птиц, слетевшихся в сад, смотреть на Хуана Аренаса — простой, хороший парень, уписывал мой омлет за обе щеки. Сам он жил один. Он был не из Мехико, а из Сиудад Мадеро, подчас ему приходилось трудно в большом городе. Чуть позже пришла моя дочь со своим сожителем, мы сели смотреть телевизор, играть в карты. По-моему, Хуанито понравилась моя дочь, и визиты его участились. Периодически я предавался мечтам, как все вместе мы жили бы под одной крышей, в моём доме на улице Колима — мои обе дочери, сын, режиссёр, Лола, Хуан Аренас. Моя жена — нет, её я не представлял живущей с нами. Только в жизни всё получается совсем не так, как это видится в мечтах, и в один прекрасный день Хуан Аренас с партнёром закрыли бюро и скрылись в неизвестном направлении.

Пришлось снова звонить старым друзьям, снова просить об одолжении. По опыту я уже знал, что искать надо место чертёжника, а не архитектора, так что вскорости снова вкалывал, на этот раз в бюро в Койоакане. Однажды начальство меня пригласило на общее сборище. Так не хотелось тащиться в метро, ехать домой, где никого нет, никто не ждёт, поэтому я принял приглашение и поехал. Собирались относительно недалеко от меня. В течение нескольких первых минут я узнал дом. Я подумал, что здесь бывал. Впрочем, необязательно — все дома определённой эпохи, тем более в одном районе, похожи друг на друга как две капли воды, так что я успокоился и прямиком отправился в кухню, поскольку с завтрака ничего не ел. Не знаю, что со мной сделалось, но я вдруг оголодал, что случается редко. Оголодал, расчувствовался почти до слёз и радовался в то же время.

Так вот, вбежал в кухню, а там стояли двое мужчин и одна женщина и оживлённо беседовали о покойнике. Я сделал себе бутерброд с ветчиной, проглотил, запил двумя глотками кока-колы, чтоб промыть горло. Хлеб оказался очень чёрствый.

Но всё равно вкусно, я сделал другой, теперь с сыром, жевал в этот раз медленно, на совесть, и улыбался, как не улыбался уже много лет. Эти трое — мужчины и одна женщина — увидели, что я улыбаюсь, и тоже улыбнулись, я подошел поближе и услышал, о чём они говорят: они говорили о похоронах старого моего приятеля-архитектора, который умер, и в этот момент мне показалось уместным сказать, что и я его знаю. Вот, собственно, всё. Они говорили об умершем, которого я тоже когда-то знал, а потом, надо думать, заговорили о чём-то другом, но этого я уже не дождался, а вышел в сад, где росли пихты и розы, подошёл к железной решётке и стал смотреть на проезжающие машины. И увидел свою «импалу» 74-го года, сильно потрёпанную временем: вмятины на боках, на дверцах, облупившаяся краска, — она ехала медленно, можно сказать, волочилась, как будто искала меня на улицах Мехико, и произведённый эффект был таков, что я затрясся, вцепившись руками в решётку, чтоб не упасть. Разумеется, я не упал, но упали очки, соскользнули с носа и свалились куда-то в кусты или в розы, не знаю куда, я только услышал звук падения, понял, что не сломались, и успел подумать — пока буду наклоняться, «импала» проедет, но без очков как же я рассмотрю, кто за рулём этого автомобиля-призрака, моего автомобиля, утраченного в последние часы 75-го, в первые часы 76-го года? А если я не рассмотрю, кто сидит за рулём, к чему мне тогда было видеть эту «импалу»? Тогда мне пришла в голову удивительная мысль. Я подумал: упали очки. Я подумал: вплоть до самого этого момента я не замечал, что теперь ношу очки. Я подумал: а вот теперь я осознал перемены. Мысль, что теперь, чтобы видеть, я должен смотреть сквозь стёкла с диоптриями, так напугала меня, что я наклонился, нашёл очки, разогнулся, надел (как весь мир вокруг изменился!). «Импала» всё ещё была там, из чего заключаю, что действовал я с быстротой, присущей лишь некоторым породам умалишённых, и через эти очки, которые минуту назад я не знал, что ношу, я вперился в темноту, искал профиль водителя, одновременно желая и страшно боясь рассмотреть, потому что кого, кроме Сесарии Тинахеро, утерянной поэтессы, мог я увидеть за рулём автомобиля, который любил больше всего на свете, который столько для меня значил, и которым я так мало успел насладиться. Но вела не Сесария. На самом деле, никто не сидел за рулём! Верю, что так. Хотя я тут же вспомнил, что сами машины не ездят, наверно и там, за рулём этой рухляди, тоже сидел мужичонка, такой же, как я, невысокий, несчастный, задавленный. Я пошёл к дому, неся этот груз на плечах, и вернулся к гостям.

Но сначала остановился на полпути, озарённый новой мыслью, и даже стал разворачиваться, хотя «импала» давно проехала, даже уже не играя в прятки: вижу-не вижу, не вижу-но воображаю. Во тьме улица превратилась в сложенную головоломку, где не хватало отдельных кусочков — в частности, на удивление, одним таким недостающим кусочком был я. Всё, «импала» исчезла с концами. Так же непостижимо я тоже с концами исчез. А теперь вот «импала» пришла мне на ум. Это я пришёл в разум.

Тогда я вдруг понял, смиренно и не рассуждая, и очень по-мексикански, что всем правит случай, и не уцелеет никто, и уж точно не я, может, самые ловкие какое-то время продержатся на плаву, но недолго.

Амадео Сальватьерра, улица Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Как это никакой тайны? Тайны нет, Амадео, сказали они и спросили: какой смысл несёт для тебя это стихотворение? Никакого, сказал я, для меня оно не несёт смысла. А почему ты называешь его стихотворением? Ну, как мне помнится, так говорила Сесария. А больше нипочему, только со слов Сесарии. Если б эта женщина дала мне какашку, завёрнутую в пластиковый мешочек из магазина, и сказала бы, что это стихотворение, я бы поверил, сказал я. Вот это по-современному! — сказал чилиец, — Прямо Мандзони какой-то! Алессандро Мандзони^{83}? — спросил я, вспоминая опубликованный году так в тридцатом перевод романа «Обручённые» пера рафинированного интеллигента Ремихио Лопеса Вайе, но они закричали: Пьеро Мандзони^{84}! Бедный художник, фасующий в баночки собственное дерьмо! О боже. Что делается с искусством. Все посходили с ума. Да с искусством всегда так было, сказали ребята, всегда все сходили с ума. В этот миг по стене запрыгали тени кузнечиков, по сторонам и у моих гостей за спиной, поползли с потолка по обоям, стремясь попасть в кухню, но падая на пол. Я протёр глаза и сказал: давайте сделаем так, давайте вы мне раз навсегда объясните, о чём это стихотворение, я о нём думаю плюс-минус лет пятьдесят и ни до чего не додумался. Ребята, умницы, потёрли руки от предвкушения и придвинулись к креслу. Начнём с названия, сказал один: как ты думаешь, что оно означает? Сион, гора Сион в Иерусалиме, выпалил я без запинки, или город на западе Швейцарии, по-французски Сьон, по-немецки Зиттен, столица кантона Вале. Молодцом, Амадео, сказали они, сразу видно, что подготовился, ну и какой вариант тебе нравится больше? Гора Сион, правда? Думаю, да, сказал я. Разумеется, подтвердили они. Теперь давай возьмём часть первую, что мы там видим? Прямую линию, сказал я, а на ней прямоугольничек. Хорошо, сказал чилиец, забудем пока про прямоугольничек, сосредоточимся на линии. Что ты здесь видишь?

Прямую, ответил я. Что ещё здесь можно увидеть? Ну хорошо, а какие ассоциации у тебя вызывает прямая? Горизонт, сказал я. Край стола. Может быть, спокойствие? — спросил один из них. Ну да, и спокойствие тоже. Итак: горизонт и спокойствие. Давай посмотрим вторую строку:

А здесь, Амадео, что видишь? Ну, волнистую линию, что тут ещё можно видеть? Молодец, Амадео, сказали они, теперь ты видишь волнистую линию, раньше была прямая, внушавшая мысль о спокойствии, а теперь волнистая. Тебе всё ещё спокойно? Пожалуй, нет, сказал я, начиная понимать, куда они клонят. Что тебе напоминает волнистая линия? Горизонт, покрытый холмами? Море, волны?

Возможно, возможно. Предчувствие, что на смену спокойствию идёт что-то другое? Движение, буря? Пусть будут холмы, сказал я. Тогда давай взглянем на третью часть стихотворения:

Здесь у нас ломаная, Амадео, которая может быть множеством разных вещей. Зубы акулы, ребята? Горизонт, но в горах? Сьерра-Мадре? Да что угодно. Тогда один из них сказал: когда я был маленький, лет до шести, мне снились эти три линии — прямая, волнистая, ломаная. Я тогда спал то ли под лестницей, не знаю уж почему, то ли в комнатке прямо под лестницей, с очень низким потолком, может, меня просто там положили на время в чьём-то доме, а вовсе не там, где мы жили, может, у дедушки с бабушкой. И каждую ночь я ложился, закрывал глаза и передо мной возникала прямая линия. Это бы хорошо, этот сон мне был даже приятен, но мало-помалу линия начинала меняться — она шла волнами. Тогда голова начинала кружиться, становилось горячо, я как-то терял связь с предметами, всё становилось подвижно, и единственное, чего хотелось, это чтоб линия снова стала прямой. Но как бы ни хотелось это остановить, в девяти случаях из десяти линия превращалась в зигзаг, и меня это совершенно буквально ломало, не снаружи, а изнутри, из живота, доходя до горла и до головы, и прекратить это можно было только проснувшись, хотя проснуться-то как раз было сложнее всего. Какой чудной сон, — сказал я. Ну, наверно чудной, — сказали они. Нет, просто очень чудной, — сказал я. Иногда от него я писался в постель, — заметил тот, что рассказывал. О боже, — сказал я. Ну, ты понял? — спросили они. Это стихотворение всего-навсего шутка, сказали они, и его очень просто понять, Амадео, смотри, на каждый прямоугольничек поставим парус, вот так:

Что получилось? Кораблик? — спросил у них я. Именно, Амадео, кораблик. А название «Сьон»- это урезанное слово «навигасьон», плавание. Вот и всё, довольно незамысловато, и тайны совсем никакой. У меня как гора с плеч упала, загадка решалась так просто, я так и хотел им сказать, и что «сьон» — это может быть даже «симон», мы когда-то так между собой говорили вместо «si», то есть «да», у нас в обиходе было такое словечко, но я ничего не сказал, разве что «ну и ну» и поднялся опять за текилой, наполнить рюмочку. Вот и всё, что осталось от Сесарии, подумал я, лодочка в штиль, лодочка на волнах и лодочка в бурю. На миг у меня самого в голове заштормило, я даже не слышал, что они там говорят, выхватил только отдельные фразы, разрозненные слова, может, даже не выхватил, а догадался, потому что их не могло там не быть: Кетцалькоатль, уплывающий на плоту, ребёнок, мечущийся в жару, энцефалограмма — будь то капитана Ахава или кита, поверхность моря, над которой, с точки зрения акул, простирается бесконечный ад лодка без паруса, вроде плавучей гробницы, прямолинейность сознания и парадокс прямоугольника, невозможного прямоугольника Эйнштейна (во вселенной, где прямоугольники немыслимы), безутешность поэзии. Тогда я, допив рюмочку, снова наполнил её текилой, налил им и предложил выпить за Сесарию. Они обрадовались, аж глаза вспыхнули, одно слово молодёжь, и мы подняли бокалы каждый со своей лодочки, мечущейся среди бури.

Эдит Остер, сидя на лавке в парке Аламеда, Мехико, май 1990 года. В Мексике мы и столкнулись-то только однажды, у галереи Марии Морильо, в Мехико в Зона-Роса. Я выглянула на улицу покурить, часиков так в одиннадцать утра, а он проходил мимо и поздоровался. Не поленился перейти улицу, подойти, произнести: привет, я Артуро Белано, Клаудия мне про тебя рассказывала. Я сказала, что тоже знаю, кто он такой. Мне было семнадцать, и я любила стихи. Но его я тогда не читала. Внутрь заходить он не стал. Вид у него был помятый, как будто всю ночь не ложился, но физиономия очень приятная. То есть, мне показалась приятной, но чтобы уж очень понравилась, этого я не скажу. Не мой тип. Я подумала, и чего подошёл? Шагал себе по другой стороне, так нет, перешёл к галерее, завязал разговор. Внутри никого не было, я пригласила войти, но он отказался: «Мне и здесь хорошо». Так мы и стояли на тротуаре, я с сигаретой, он в каком-нибудь метре расстояния, весь как в нимбе от уличной пыли, и не сводил с меня глаз. Трудно сказать, о чём мы говорили. По-моему, он позвал за угол выпить кофе, а я отказалась, мне не полагалось отлучаться из галереи. Нравится тебе тут работать? — спросил он. Да нет, временный приработок, ответила я, через неделю меня здесь не будет. И платят всего ничего. Ну и много картин ты продала? — поинтересовался он. Пока ни одной, ответила я. На этом мы распрощались, и он ушёл. Не думаю, чтобы я ему сильно понравилась. Хотя впоследствии он утверждал, что влюбился с первого взгляда. Я тогда была толстая (или так только казалось?) и взвинчена до того, что рыдала ночами (а днём держала себя в руках). Вела две параллельные жизни — или одну, но двойную. С одной стороны, обыкновенная студентка философского факультета, периодически подрабатывала, как вот в галерее Марии Морильо. С другой, член конспиративной троцкистской партии, — мне всё казалось, что я борец, защищаю свои интересы, хотя непонятно, какие они у меня, интересы. Однажды в пробке раздавала листовки водителям автомобилей и лицом к лицу оказалась с «крайслером», за рулём которого сидела моя собственная мать. Её чуть инфаркт не хватил. А я так растерялась, что сунула ей ксерокопированную бумажонку и машинально сказала «читайте, читайте». Стала выбираться оттуда и в спину услышала: дома поговорим. Дома мы только и делали, что говорили. Где мне лечиться, что мне смотреть, что читать, как экономнее жить, и на что не развешивать уши в политике.

Потом прошло много лет, и мы снова столкнулись с Артуро Белано. Первый раз — это точно семьдесят шестой, а второй когда? Семьдесят девятый? Восьмидесятый? Плохая память на даты… Единственное, что я помню, что это был уже барселонский период. Туда я уехала жить с близким мне человеком, со своим, можно сказать, женихом и любимым, Авраамом Мансуром. Он художник. А до того побывала в Италии, в Лондоне и в Тель-Авиве. Однажды раздался звонок из Мехико, и Авраам заявил, что любит меня, собрался в Барселону и хочет, чтобы мы там жили вместе. В тот момент я была в Риме, чувствовала себя не в своей тарелке, поэтому согласилась. Мы романтически договорились, что я встречу его в Париже, в аэропорту, а потом мы отправимся поездом в Барселону. Аврааму дали стипендию или что-то такое, хотя точно не знаю — может, родители спонсировали поездку, чтобы он приобщался к Европе. Лицо Авраама, когда я пытаюсь припомнить, прячется в каком-то тумане, причём туман с каждым разом густеет. Но жизнь он наладил прекрасно. Впрочем, всегда умел устроиться. Мы с ним ровесники, родились в одном месяце одного года, но пока я металась из стороны в сторону и искала, к чему бы себя приспособить, он выработал очень чёткие жизненные позиции: трудился с «пикассианской» энергией (его выражение), есть настроение, нет настроения, даже больной, то есть когда что-то буквально болит, был в состоянии сосредоточиться и писать. Пять часов кряду. Восемь. Включая субботы и воскресенья. С ним я потеряла невинность. Обоим нам было тогда по шестнадцать. Потом отношения шли ни шатко ни валко, мы много раз расходились, сходились, он не одобрял моей политактивности — не то чтоб он был консерватор и со всем согласен, просто не любил радикальных средств (времени ему не хватало «на ерунду»). У меня появлялись другие любови, он сам когда-то встречался с девушкой по имени Нора Кастро Биленфельд, и они чуть не стали жить вместе, но ни с того ни с сего разошлись. Я пару раз побывала в больнице, мое тело изменилось. В общем, я села на поезд в Париж, чтобы встретить Авраама в аэропорту. Только часов через десять до меня дошло, что он не прилетит. Ушла из зала ожидания в слезах (потом только заметила, что плачу). На ночь остановилась в дешёвой гостиничке на Монпарнасе и несколько долгих часов всё обдумывала, как жить дальше, и подводила итоги, пока тело не отказалось обдумывать и подводить. Пришлось растянуться в постели, смотреть в потолок, я закрывала глаза и пыталась уснуть, но никак не могла. Так прошло несколько дней, безо сна, в гостиничном номере, днём иногда выходила, но пища в меня никакая не лезла. Заставляла себя иногда умываться, страдала запорами, головной болью и не имела желания жить.

И так далее, пока не уснула. И тут мне приснилось, что я в Барселоне — и всё меняется. Как возрождение из пепла. Проснулась, заплатила по счёту, села на первый же поезд в Испанию. Первые дни я жила в пансионе на Рамбла Капучинос и была вполне счастлива. Купила себе канарейку, два горшка с геранью, сколько-то книг, но как кончились деньги, пришлось звонить матери. Первое, что я слышу — Авраам в тщетных поисках прочёсывает Париж. Семья в истерике, куда я пропала. Она спросила, ты что, с ума сошла так нас пугать? Я ответила, что пока не сошла, и засмеялась. Мне показался забавным не столько вопрос (как дела? не сошла ли с ума?), сколько возможность дать честный ответ. Далее я объяснила, как безнадёжно торчала в аэропорту, Авраам меня просто подвёл. Доченька, сказала мать, никто тебя не подводил, ты перепутала даты. Откуда такая осведомлённость, подумала я, это что, Авраам так рассказывает? Сообщи, где ты, чтобы Авраам мог тебя разыскать, говорила мать в телефоне. Я дала адрес, сказала про деньги, повесила трубку.

Через два дня в пансионе стоял Авраам. Встретились мы, прямо скажем, прохладно. Логично предположить, что он только что из Парижа, но на самом деле он обосновывался в Барселоне в те же дни, что и я. Мы пообедали в старинном, готическом квартале, после чего он повёл меня к себе. Идти было недалеко, рядом с площадью Сант-Хауме, галерейщица София Тромиадалл пустила ого пожить в своей квартире (сколько хочешь, столько живи), поскольку сама она в Барулине почти не появлялась. На следующий день мы пошли в пансион за моими вещами, и я поселилась в квартире. Отношения тем временем никак не теплели. Не то чтобы я затаила какое-то зло за несостыковку в Париже (может, действительно, в перепутала), но ощущение осталось такое, что я приняла предложение зваться женой, спать в одной кровати, сопровождать в музеи, на выставки, выступать в роли хозяйки, когда приходят друзья, — вот и, собственно, смысл договора. Так прошло несколько месяцев. Как-то раз в Барселону приехал Даниэль Гроссман. Он знал, где живёт Артуро Белано, и ходил туда чуть ли не каждый день. Однажды я пошла с ним. Пообщались. Он меня, оказалось, прекрасно помнит. На следующий день я пришла снова, на этот раз одна. Мы сходили поесть в дешёвую забегаловку, он пригласил. Не могли наговориться. По-моему, я выложила ему всю свою жизнь. Он, правда, тоже болтал. О чём, я забыла. В любом случае, я разболталась побольше него.

С тех пор мы встречались как минимум дважды в неделю. Однажды я пригласила его к себе, если можно назвать барселонскую квартиру тромпадурши «к себе». Как раз когда он уходил, явился Авраам, и я заметила, что Авраам ревнует. Он поздоровался, поцеловал меня в лоб и демонстративно заперся у себя в кабинете. Потом я проводила Артуро, вошла и спросила, что он своим поведением хочет сказать. Он не ответил, но ночью со мной занимался любовью с утроенным ожесточением — совсем не так, как у нас было принято. Я понадеялась, вдруг в этот раз… Но в результате опять ничего не почувствовала. Только вдруг поняла, что любви с Авраамом конец. Пора ехать в Мексику, изучать кинематографию, возвращаться в университет, на следующий день позвонила матери, и она прислала мне денег на билет в Мехико. Когда я сказала Артуро, что уезжаю, я заметила у него в глазах грусть. Мне подумалось, вот единственный здесь человек, которому будет меня недоставать. Как-то, ещё до того, как решила уйти от Авраама, я рассказала Артуро, что танцую. Он вообразил, в кабаре и чуть ли не даже стриптиз. Я бы рада, ответила я, кабаре — это было бы круто, только училась я современному танцу. На самом деле, мысль ни о каком кабаре мне и в голову не приходила, выделывать их жалкие штучки-дрючки, вращаться в полупреступной среде и таскаться с места на место, но когда Артуро сделал это нелепое предположение, я первый раз в жизни задумалась о перспективе действительно стать профессиональной танцоркой. В воображении такая жизнь вдруг не показалась противной, скорее болезненно привлекательной, хотя позже, конечно, я отказалась от этой идеи, и без того всё запуталось. В Барселоне я задержалась ещё на две недели и каждый день встречалась с Артуро. Говорили мы без конца и, как правило, всё обо мне. Про родителей, про их развод, про империю деда (он торговал у нас нижним бельём, преуспел и бразды правления передал моей матери). Про отца (медицина, моё преклонение перед ним и обожание), про то, как я боролась с весом в подростковом возрасте (он отказывался верить, глядя, какая я стала худая), о моём членстве в троцкистской партии, о моих Любовях и сеансах психоанализа.

Однажды мы ездили на конюшню в Кастельдефельсе, хозяин её оказался другом Артуро, и нам на целый день выдали двух лошадей забесплатно. Я занималась в клубе верховой езды в Мехико, а он научился ребёнком, на юге Чили. Первые несколько метров они у нас прошли шагом, а потом я предложила пустить их наперегонки. Тропа была узкая и прямая, потом поднималась по усеянному соснами склону и затем снова спускалась к высохшему руслу реки, далеко за рекой начинался туннель, а за туннелем — море. Мы скакали галопом. Сначала он держался рядом со мной, но потом в меня как бес вселился, я слилась с этой лошадью и припустила в бешеном темпе, оставив Артуро далеко позади. Если б я в этот момент умерла, показалось бы совсем нестрашно. Ведь я же знала, прекрасно себе отдавала отчёт, что при всей говорильне смолчала о важных вещах, а, наверное, именно с них следовало бы начать. Как обязанность. И вот теперь, если я разобьюсь вместе с лошадью, если она меня сбросит, если сосновая ветка выбьет меня из седла на полном скаку — вот тогда-то Артуро узнает, чего я ему не сказала, и безо всякой нужды что-то выслушивать из моих уст. Но стоило перевалить через холм, оставить позади сосновый лес, пересечь сухое русло реки, и желание смерти вдруг переросло в непомерную радость. Галопом! Ветер в лицо! Теперь, наоборот, появилась опаска, как бы не сверзиться с лошади, холм оказался крутой, то есть совсем не как раньше, и умереть мне уже не хотелось, всё превратилось в игру, а не в поиски смерти — по крайней мере, на данный момент, — и я стала сбавлять скорость потихоньку. Тут оно и случилось. Мимо меня, как стрела, пронёсся Артуро, и на всём скаку я заметила: он улыбнулся, как Чеширский кот, и улыбка повисла рядом со мной. Пары зубов от такой хаотической жизни в ней недоставало, и всё же — улыбка осталась. Он проскакал в направлении сухого русла, а улыбка осталась сама по себе. Он мчался с такой головоломной скоростью, что я ждала — вот сейчас он покатится кубарем по камням вместе со своим скакуном, вот сейчас развеется облако пыли, и я увижу бьющуюся лошадь со сломанной ногой и рядом с ней Артуро с раздробленным черепом, мёртвые глаза открыты. Я так испугалась, что пришпорила лошадь и тоже спустилась к реке, хотя в столбах пыли поначалу никого не увидела: пропали и лошадь, и всадник, всё пусто, только с шоссе, отдалённо — шум проезжавших машин, шоссе было скрыто за рощицей, сухие камни вдоль ложа реки тихо вибрировали, как в сказке, только что я была здесь с Артуро, и вот опять одна, и тут я по-настоящему струсила, даже боялась слезть с лошади, крикнуть, только оглядывалась по сторонам и не могла разобрать ни единого следа, как земля его проглотила, как в воздухе растворился, и когда я уже готова была разрыдаться, тогда только я рассмотрела его на въезде в туннель. Он растворился в тени, как злой дух, сидел и молчал, и я снова пришпорила лошадь, догнала его и сказала, ты совсем обалдел, разве так можно, дурак, и он посмотрел грустно-грустно — так посмотрел, что, хотя потом засмеялся, словно стараясь что-то замять, я поняла, только тут угадала, что он в меня страшно влюблён.

Накануне отлёта я снова была у него. Мы обсуждали грядущий отъезд. Он спросил: уверена ты, что так нужно? Я сказала, что нет, но что раз есть билет, надо лететь и не рассуждать. Он спросил, кто повезёт меня в аэропорт. Я сказала, Авраам с подругой. Он сказал, не уезжай. Никто никогда не просил меня не уезжать так, как он. Я сказала, если ты хочешь любви (буквально сказала иначе: «трахнуться хочешь»), давай не будем откладывать. Мелодрама. Если ты этого хочешь, давай с тобой ляжем в постель. Прямо сейчас? — растерялся он. Прямо сейчас, ответила я, и, не давая ему времени на размышления, стянула свитер и осталась голая. И никакой любви не получилось (а, Может, как раз получилась любовь, а не секс), ничего у него не встало, мы только целовались, и он снизу вверх гладил меня по бёдрам, добравшись до органа любви, потом живот, груди, и когда я спросила, что с ним, он сказал «ничего», и тогда я решила, что я его не возбуждаю, что всё это из-за меня, но он возразил, не волнуйся, ты здесь ни при чём, это всё я, ну не могу, не выходит. Потом повторил: не волнуйся. Я отвечала, что если ему не важно, то мне уж тем более. И он отвечал: мне важно не это. Тогда я сказала, что у меня уже чуть ли не год не было менструаций, что я, вероятно, серьёзно больна, что меня изнасиловали, причём дважды, теперь я боюсь, варюсь в своём страхе и злости, а надо бы вместо этого снять фильм или осуществить хоть один из задуманных планов, он слушал и гладил меня и смотрел таким взглядом, что вся болтовня показалась неслыханной глупостью, вдруг потянуло уснуть, свернуться калачиком и просто спать рядом с ним на матрасе, разложенном на полу в крошечном помещении. С этими мыслями я погрузилась в глубокий, спокойный, ничем не тревожимый сон. Когда проснулась, в единственное окошко бил свет, вдалеке играло радио, утренняя передача в квартире людей, собирающихся на работу, а рядом свернулся Артуро, натянув на себя одеяло, и спал. Я лежала и представляла, какой бы была моя жизнь, если б я жила с ним, но потом сказала себе, что надо реально смотреть на вещи, а не предаваться мечтаниям, осторожно выбралась из постели и уехала.

Злосчастное возвращение в Мексику. Сначала у матери, потом сняла жильё в Койоакане, начала ходить на кое-какие занятия в университет. Однажды задумалась про Артуро и решила ему позвонить. Набрав номер, почувствовала, что задыхаюсь — мне показалось, я сейчас умру. Чей-то голос сказал, что Артуро придёт на работу не раньше девяти вечера по местному времени. Повесив трубку, я испытывала одно желание — лечь в постель и заснуть, — но в тот же момент обнаружила, что не усну, поэтому стала читать, убирать дом, мыть посуду, села писать письмо, предалась отрывочным воспоминаниям, лишённым какой-либо ценности, пока не настало двенадцать ночи и снова можно было звонить. На этот раз к телефону подошёл Артуро, и мы проговорили минут пятнадцать. С этого времени мы начали перезваниваться раз в неделю, иногда я звонила ему на работу, в другие разы он звонил мне домой. Однажды я позвала его приехать ко мне в Мексику. Он сказал, что его не впустят, мексиканцы не дадут визу. Я сказала, пусть летит в Гватемалу, встретимся в Гватемале, а там мы поженимся, и его впустят в страну без проблем. Несколько дней мы обсуждали этот вариант. Он бывал в Гватемале, я нет. Иногда Гватемала мне снилась. Как-то ко мне пришла мать, и я сделала ошибку, рассказав ей о том, что со мной происходит. Начала с того, что вижу во сне Гватемалу, а затем выложила содержание своих телефонных бесед с Артуро. Всё немедленно обросло лишними сложностями. Мать напомнила, что я больна, чуть ли не начала плакать, хотя это вряд ли — во всяком случае, чтобы реальные слёзы катились у неё по лицу, такого не помню. На следующий день она заявилась с отцом, оба стали меня уговаривать сходить к доктору, очень известному, и мне пришлось согласиться, ибо кто платит — заказывает музыку. По счастью, хоть врач оказался нормальный: сказал им, что у меня всё в порядке. «Эдит совершенно здорова, а если что было, она это переросла». Они не унялись, а послали ещё к двум врачам, тоже светилам, и те поставили не столь благоприятный диагноз. Друзья выспрашивали, что со мной, и кому-то я рассказала, что влюблена в человека, который живёт в Европе и не может приехать в Мексику, сказала и про Гватемалу. И этот знакомый тут же заметил, что проще мне полететь в Барселону. Раньше это решение не приходило мне в голову, и от такого простого совета я почувствовала себя идиоткой. Действительно, что мне мешает вернуться в Барселону? С родителями как-нибудь улажу. Добыла денег на билет. Сказала Артуро, что прилетаю. Он встретил меня в аэропорту. Я почему-то готовилась, что встречать никто не придёт, или, наоборот, толпа — Артуро с кучей друзей. А он был один. С этого началась моя новая жизнь в Барселоне.

Однажды в полусне я услышала женский голос и тут же узнала бывшую любовницу Артуро. Я звала её Санта-Тереза. Она была старше меня, лет двадцать восемь, и про неё ходили необычайные россказни. Затем раздался голос Артуро, он тихо сказал, что я сплю. Дальше они продолжали шептаться. Артуро что-то спросил, и она ответила да. Лишь много позже я догадалась: он предложил показать меня, пока я сплю, и она согласилась. Я притворилась, что всё ещё сплю. Занавеска, делившая нашу единственную комнату напополам, дрогнула и поползла, в темноте появились Артуро с Санта-Терезой. Я не хотела открывать глаз. Позже спросила, кто у нас был. Он сказал, Санта-Тереза, и показал мне букет — она принесла, для меня. Если у вас такая гармония в отношениях, подумалось мне, что ж вы не вместе? На самом деле, я знала, что никогда они снова не сойдутся. Не просто знала — была абсолютно уверена, так же, как в том, что Артуро меня очень любит. Первые дни совместной жизни дались нам нелегко. Ни он не привык делить с женщиной свою крохотную квартирку, ни я — жить такой временной и зависимой жизнью. Но мы не копили обиды, а обсуждали их вслух, и это очень нас выручало. До изнеможения в те времена разговаривали, как проснёмся и пока не ляжем. И занимались любовью. В первые дни неуклюже, неловко, но постепенно всё лучше и лучше. Мне, в любом случае, очень не нравилось, чтобы он изощрялся и лез вон из кожи, лишь бы я испытала оргазм. Я говорила ему, я хочу одного, чтоб тебе было со мной хорошо, хочешь кончить — кончай, не надо держаться. Он же упорно отказывался кончать (по-моему, из упрямства), и мы трахались все ночи напролёт, он твердил, что ему и так хорошо, не кончая, но по прошествии нескольких дней у него начинались такие ужасные боли в семенниках, что кончать всё равно приходилось, хотя у меня так и не получалось.

Другая проблема — мой запах. Влагалищный запах моих выделений, на тот момент очень сильный, предмет моего всегдашнего стыда — запах, которым быстро пропитываются все уголки помещения, где я ложусь с кем-то в постель. А квартирка Артуро была такая крошечная, что при наших частых занятиях любовью запах держался не только в «спальне», отделённой от «гостиной» одной занавеской, но проникал даже в кухню, где тоже не было двери. Дом стоял в старом городе, проходной двор — друзья заглядывали каждый день безо всякого предупреждения, в основном чилийцы, знакомые Артуро, но и мексиканцы тоже, включая Даниэля, и я уж не знала, кого я, в смысле запаха, больше стыжусь — посторонних чилийцев или своих мексиканцев, в какой-то степени общих с Артуро друзей. По-любому, я ненавидела этот запах. Как-то ночью спросила Артуро, случалось ли ему раньше спать с женщиной, от которой так пахнет. Он сказал нет. Я заплакала. Он продолжил, что спать с женщиной, которую бы он так любил, ему тоже раньше не приходилось. Я не поверила. Я заявила, что с Санта-Терезой ему было точно не хуже. Он сказал да, было лучше в постели, только люблю я тебя несравнимо больше. Потом подумал и уточнил, её я тоже любил, но совсем по-другому. Ты ей очень понравилась, добавил он. Тошнило от такого разгула всеобщей любви. Я заставила пообещать, что если кто-нибудь нагрянет без приглашения, а тут стоит запах, мы не откроем дверь. Он ответил, никто мне не нужен, я готов тут сидеть взаперти с тобой одной. Я, конечно, решила, что он издевается. А дальше всё покатилось своим путём.

Мне становилось всё хуже. Мы жили на то, что он зарабатывал, матери я строго-настрого запретила посылать деньги. Не хотела я её денег. Я искала в Барселоне работу и в конце концов стала преподавать желающим иврит. Желающими оказались наистраннейшие каталонцы, которые целыми днями занимались каббалистикой и изучали Тору, извлекая оттуда ничему не сообразные выводы, и очень любили мне их излагать за чашечкой кофе в кафе или у себя дома, после урока. От их изысканий волосы вставали у меня на голове дыбом. По вечерам я обсуждала с Артуро своих учеников, и однажды Артуро мне рассказал, что у Улисеса тоже есть своя версия одной иисусовой притчи, где якобы вкралась ошибка — то ли при переводе с древнееврейского, то ли при последующей переписке. Объяснить он толком не смог, и я сразу забыла, в чём там дело, а, может быть, невнимательно слушала и поэтому не поняла. Кажется, дружба между Артуро с Улисесом к тому моменту иссякла. Улисеса я раза три видела в Мексике, последний — когда рассказала, что собралась в Барселону к Артуро. Он вдруг помрачнел: не надо, не уезжай, оставайся-ка лучше со мной. Сначала я даже не поняла, но потом сообразила, что я ему небезразлична, и не смогла удержаться — прыснула. Артуро же твой лучший друг! — сказала я, но мой смех вдруг сменился на слёзы. Подняла лицо и увидела, что и у него глаза заблестели. Нет, неточно, вернее сказать — он пытался. Очень хотелось расчуствоваться, даже выдавить несколько слёз. Как же я тут один, сказал он. Полный сюр. Когда я потом пересказывала Артуро, он мне не поверил, смеялся и в результате назвал своего закадычного друга сукиным сыном. Больше мы к этой теме не возвращались, но иногда, в мой второй барселонский приезд, я вспоминала Улисеса и его слёзы, и как он боялся остаться последним, кто всё ещё живёт в Мексике.

Как-то я приготовила курицу с красным соусом моле, мы ужинали, окна были раскрыты, жарко, по-видимому середина лета, и вдруг с улицы раздался страшный рёв, будто всё население вывалило на митинг протеста, только на самом деле был не митинг, а просто чья-то футбольная команда выиграла. Перед этим я накрывала на стол, возилась, готовила соус, а теперь мы, оглушённые уличным воем, даже посидеть спокойно не могли, хоть кричи, чтоб друг друга расслышать. Пришлось закрыть окно. Тут же сделалось душно, курица острая, Артуро весь взмок, я взмокла, снаружи донёсся новый взрыв ликований, и нервы у меня не выдержали. Я разрыдалась. Самое странное, что когда Артуро попытался меня обнять, на меня накатила волна неистовой ярости, я начала его оскорблять, мне хотелось драться, наносить удары, но вместо того, чтоб ударить его, получилось, что я, как заведённая, только твержу: я, я, я, — и себя тычу в грудь большим пальцем. Артуро поймал меня за руку. Позже он говорил: «испугался, что сломаешь палец». Расцарапаю грудь. Или и то, и другое. Потом я успокоилась, мы вдвоём вышли на улицу, чтобы чуть-чуть продышаться, но всё было забито народом: миллионные толпы на Рамбле, отдельные перекрёстки перегорожены мусорными баками, у стоящих машин петушатся подростки, пытаясь их перевернуть. Машут флагами. Громко хохочут и смотрят, как на идиотку: чего эта дура с кислым лицом вышла, толкается, дышит, хватает ртом воздух, которого нет, будто вся Барселона в огне, удушающий жар и метанье орущих теней в угаре футбольных речёвок. Потом раздалась полицейская сирена. Снова вопли. Посыпались разбитые стёкла. Мы побежали. По-моему, между Артуро и мной всё закончилось именно в этот момент. По вечерам мы обычно писали. Он сочинял свой роман, я — дневник, стихи иногда и сценарий для фильма. Мы сидели друг напротив друга и пили чай. Не заботясь о публикации, стремились познать себя и на что мы способны. А когда не писали, то разговаривали до упаду, делились мыслями и наблюдениями, в основном я рассказывала про себя, но иногда и Артуро — про друзей, погибших на многочисленных войнах Латинской Америки, и отдельные имена мне даже были знакомы, ведь многие из них хотя бы проездом бывали в Мексике, когда я состояла в троцкистской партии. Хотя о большинстве я слышала в первый раз. И ещё мы занимались любовью, но с каждым днём я отдалялась всё больше — я не хотела, я этого не желала, но уходила всё дальше и дальше, сама не зная куда. В сущности, с Авраамом всё происходило в точности так же, только теперь было хуже, теперь у меня ничего не осталось.

Однажды, во время любви, я всё это выложила Артуро. Что, кажется, схожу с ума, все симптомы вернулись. Долго я говорила. Ответ меня удивил (последний раз за нашу совместную жизнь) — сходи, сказал он, и я тоже сойду, с тобой вместе не страшно. Не искушай судьбу! — оборвала я его. Да не судьбу я сейчас искушаю, — возразил он. Я посмотрела ему в глаза, хотя было темно. Ты это всерьёз? Вполне, — ответил он и прижался ко мне всем телом. Я погрузилась в ничем не тревожимый сон. А наутро мне стало понятно: пора оставить его в покое, и чем раньше, тем лучше. Днём я позвонила матери из «Телефоники». В те годы и сам Артуро, и все его друзья как-то исхищрялись звонить по международной бесплатно. Каким образом они это проделывали, до сих пор не понимаю, но «Телефонику» они наказывали на тысячи миллионов песет: найдут кабинку, приладят пару проводков и готово, звони, ни о чём не думай. Аргентинцы бесспорно лидировали, на втором месте — чилийцы, а вот ни один мексиканец так и не освоил систему. Что и говорить, отсталая нация, не оснащённая техническими навыками выживания в современном мире. А, может, всё дело в том, что у тех немногих мексиканцев, что жили в те времена в Барселоне, всё-таки не настолько зашкаливало с нищетой, чтобы так рисковать. Левые телефоны можно было легко отличить ото всех остальных по огромным очередям, особенно ночью. В этих очередях стояли все сливки и все подонки латиноамериканского общества — те, кто расстреливал, и кого расстреливали, те, кто сидел по тюрьмам за попытку создать лучшее общество, и те, кто нигде не сидел, а слонялся по улицам, торгуя подделками под золотые часы. Возвращаешься, бывало, из кино, и, как увидишь такую очередюгу — на площади Рамальерас, например, — так и сожмёшься в комок, металлический холод по позвоночнику, так с головы до пят и пробивает. Молодые ребята, бабёнки с грудными детьми, пожилые, о чём они думают, столпившись здесь в два часа ночи, в час ночи? Чего ждут? Своей очереди, пока предыдущие наговорятся? (Звука не слышно, но можно легко догадаться, о чём, — ведь они жестикулируют, плачут, подолгу молчат, то кивая, то мотая в ответ головой). Пока их не разгонит полиция? Что будет раньше? И это всё, чего они ждут? Теперь мне до этого тоже нет дела. Я позвонила матери и попросила прислать перевод.

В один прекрасный день сообщила Артуро, что уезжаю, что больше мы вместе жить не можем. Он спросил, почему. Я сказала, что я его не выношу. Что я тебе сделал? — спросил он. Ничего, сказала я, я сама себе делаю вещи, ужасней которых никто мне не сделает. Мне надо побыть одной. Кончили мы воплями и скандалом. Я переехала к Даниэлю. Периодически появлялся Артуро, и мы опять и опять выясняли отношения, с каждым разом видеть его было всё нестерпимей. Получив деньги от матери, я собралась и полетела в Рим. Да, забыла ещё про котёнка. Перед тем, как мы стали жить вместе с Артуро, какая-то его знакомая (может, любовница, не знаю), всучила ему шестерых котят — ей уезжать надо было, а кошка возьми да и разродись. Так вот, оставила она ему котят, а сама с кошкой уехала. Он их какое-то время держал, пока были маленькие, надеясь, что эта подруга-любовница когда-нибудь их заберёт. Но потом стало ясно, что не заберёт, и он стал их пристраивать. Большинство разобрали, осталась одна серая кошечка, которую никто не взял, и её унесла я. Авраам рвал и метал, что кошка изгадит холсты и будет точить о них когти. Я назвала её Дзиа, «тётка» по-итальянски, в память одной кошечки, которую я как-то видела в Риме. Уезжая, забрала её в Мексику. А возвращаясь к Артуро, привезла обратно. По-моему, ей очень понравилось летать в самолёте. Переехав к Даниэлю, я, разумеется, взяла кошку с собой. И всю дорогу в Рим у меня на коленях стояла соломенная сумка, в которой сидела Дзиа, отправлявшаяся в путешествие на родину своего имени.

В Риме всё катастрофически не заладилось. Хуже всего было то (как потом говорили), что я категорически отказывалась к кому-нибудь обращаться за помощью. Только Дзиа была мне важна, за одним я следила — чтоб кошке было что есть. Единственно что, я читала, но когда пытаюсь припомнить, что именно, в этом месте встаёт тёплая и пульсирующая, но непроницаемая стена. Наверное, читала Данте по-итальянски. А, может быть, Гаду^{85}. Обоих до этого я уже читала по-испански. О моём более-менее точном местонахождении знал один Даниэль. Он прислал мне несколько писем. В одном из них говорилось, что Артуро раздавлен моим отъездом и каждый раз обо мне спрашивает. Адреса не давай, предупредила я, а то как бы он не увязался за мной в Рим. Хорошо, не дам, ответил Даниэль в следующем письме. От него же узнала, что родители беспокоятся и часто звонят в Барселону. Им я тоже не дала адрес, и Даниэль обещал не давать. Письма он писал длинные. Я — короткие, на открытках. Пребывание в Риме тоже вышло недлинным. Работала в обувном магазине и жила в пансионе на Виа делла Люче, в Трастевере. По вечерам, возвращаясь с работы, брала Дзию на прогулку. Обычно ходили в парк за церковью Сан-Эджидио, кошка бродила в кустах, а я открывала книгу и пыталась читать. Похоже, что Данте и, видимо, либо Гвидо Кавальканти, либо Чекко Анджольери, либо Чино да Пистойю, хотя то, что видимо теперь — это только живая стена, колышащаяся, как занавеска от лёгкого дуновения вечернеримского ветерка, кусты и деревья, шаги прохожих. Я видела в лицо лукавого. Деталей не помню. Помню, что видела в лицо лукавого и поняла, что это конец. Хозяин обувного неделю смотрел на кровоподтёки на шее, потом предложил переспать. Я послала. Потом Дзиа потерялась — не в парке за Сан-Эджидио, а в другом, на виа Гарибальди, где нет ни деревьев, ни фонарей. Она просто ушла в темноту и не вернулась обратно.

Я проискала до семи утра. Пока не взошло солнце, не стало светло, и люди не потянулись на работу. Я в тот день не пошла в обувной. Вернулась к себе, легла спать, натянув одеяло. Проснувшись, отправилась снова на поиски. Но не нашла. Как-то приснился Артуро. Мы стояли на самой верхушке огромного офисного здания, сталь и стекло, и смотрели в открытое окно верхнего этажа. Я не собиралась выбрасываться, но Артуро сказал: если прыгнешь, я прыгну с тобой. Я хотела кричать: замолчи, идиот, — но не было сил даже ввязываться в перепалку.

Однажды открылась дверь: на пороге стояли мать с младшим братом, который отслужил в ЦАХАЛе и почти безвыездно жил в Израиле. Они без долгих слов отвезли меня в местную больницу, а оттуда дня через два — самолётом в Мексику. Как я потом узнала, она приехала в Барселону, вызвала туда брата, вдвоём они выбили адрес из Даниэля (тот долго держался).

В Мексике меня положили в частную клинику в Куэрнаваке, врачи немедленно заявили матери, что они бессильны, если я не возьму себя в руки. Я тогда весила сорок кило и едва могла передвигаться. Меня снова посадили на самолёт и перевезли в клинику в Лос-Анджелесе. Там работал доктор Кальб, с которым мы понемногу подружились. Тогда я весила уже тридцать пять кило, днём смотрела телевизор и больше ничего не могла. Мать осталась в Лос-Анджелесе и каждый день посещала, приезжая из своей гостиницы на 6-й улице, в центре. Через месяц я набрала вес, снова сорок кило. Довольная успехом, мать решила уехать обратно в Meхико руководить продажами. Вот по её отъезду и завязалась дружба с доктором Кальбом. Обсуждалось, в первую очередь, питание, затем схема приёма различных транквилизаторов и других препаратов. О литературе мы не говорили. В частности потому, что доктор Кальб читал только бестселлеры. Однако предметом наших бесед часто бывало кино. Фильмов он знал много больше, чем я. Обожал кинопродукцию пятидесятых. Теперь, смотря телевизор, я выискивала такой фильм, чтобы потом обсудить. Но от лекарств засыпала посередине фильма. Когда я на это жаловалась, доктор Кальб досказывал, что было дальше, хотя, как правило, к этому моменту я уже забывала начало. Эпизоды, сюжеты, просеянные через сито немудрёного, но по-человечески искреннего пересказа, оставили во мне смутный, странный след. На выходные появлялась мать — в пятницу вечером прилетала, в воскресенье вечером улетала. Однажды упомянула, что подумывает насовсем перебраться. Не в сам Лос-Анджелес, а куда-нибудь в хороший пригород: Корона дель Мар, Лагуна Бич. А как же бизнес? — спросила я. — Продавать? Дед бы не одобрил. В Мексике происходит чёрт знает что, ответила мать, раньше, позже, а продавать всё равно придётся. Иногда она приволакивала с собой кого-нибудь из моих друзей и знакомых — врачи ей сказали (включая и Кальба), что общение с «личностно значимыми сверстниками» полезно для моего здоровья. В одну из суббот приехала Грета, с которой мы вместе учились в школе и с тех пор ни разу не виделись, в другую — товарищ и вовсе мне не знакомый (во всяком случае я не смогла его вспомнить). Ты бы себе привозила компанию, сказала я как-то раз, отрывалась бы с ними в Лос-Анджелесе. Когда я говорила подобные вещи, она либо смущённо смеялась (ну вот ещё, глупости слушать!), либо на глаза у неё наворачивались слёзы. У тебя кто-нибудь есть? — спрашивала я. Ты с кем-нибудь встречаешься? Она призналась, что есть — как она, разведённый, а, может, вдовец, в Мехико, — и я не стала выпытывать дальше. Наверно, мне было неинтересно. Через четыре месяца я добрала до сорока восьми килограммов, и мать стала подумывать о переводе меня в мексиканскую клинику. Накануне отъезда доктор Кальб пришёл попрощаться. Я дала ему свой телефон, попросив как-нибудь позвонить. Но когда попыталась взять его адрес, он чем-то отговорился — что переезжает, пока неизвестно, — и я не поверила ему ни на минуту, но спорить не стала.

Мы вернулись в Мехико. На этот раз я оказалась в больнице в районе, который называется буэносайресским. Палата большая и светлая, с окном в парк, телевидение — больше ста каналов. С утра гуляла в парке, читала романы. Днём валялась в палате, спала. Однажды, вернувшись из Барселоны, пришёл Даниэль. Приехал он ненадолго и, как только узнал, что я больнице, пришёл навестить. Я спросила, ну и как я тебе. Ничего, сказал он, только очень худая, и мы засмеялись. Хорошо уже то, что я с ним вместе смогла засмеяться. Когда он уходил, я спросила, как там Артуро. Даниэль сказал, что в Барселоне он уже не живёт. Во всяком случае, они давно не виделись. Ещё через месяц я стала весить пятьдесят килограммов, и меня выпустили из больницы.

Но жизнь моя мало изменилась. Я жила у матери, на улицу не выходила — физически была в состоянии, но не хотелось. Мать отдала мне свой старый «мерседес», но в тот единственный раз, что я села за руль, я чуть не врезалась. Любая мелочь заставляла меня плакать. Дом, увиденный издалека; пробки; люди, застрявшие в машинах; новости. Однажды звонил Авраам из Парижа, сообщил, что организовывает коллективную выставку молодых мексиканских поэтов. Завёл было речь о моём состоянии, но я его оборвала. Поговорили о том, как продвигается его работа, в обществе и в мастерской. Положив трубку, я отметила, что мне удалось не пролить ни единой слезинки. Прошло ещё немного времени, и, как раз когда моя мать уж совсем было приступила к выполнению своего плана переехать в Лос-Анджелес, я опять резко снизилась в весе. Тогда, не продавая пока производство, мы с ней сели на самолёт и полетели в Лагуна Бич. Первые недели я снова лежала в той самой лосанджелесской больнице, и меня тщательно обследовали, а после выписки мы поселились на улице Линкольн в Лагуна Бич. Мать там бывала и раньше, но одно дело приезжать туристом, и совсем другое — повседневная жизнь. Какое-то время присматривались, выбирали место для жизни. Выходили спозаранку, садились в машину и на весь день отправлялись куда-нибудь в Дана Пойнт, Сан-Клементе, Сан-Онофре. Как-то раз оказались в маленьком городке недалеко от Кливлендского национального парка, назывался он Сильверадо, как в фильме, и так нам понравился, что мы туда переехали — сняли там домик с садом, купили овчарку, мать назвала её Хьюго, как её друга, оставшегося в Мексике.

Там мы прожили два года. За это время мать продала фабрику деда, а я регулярно ходила к врачу, уже не на лечение, а на осмотр, для порядка. Раз в месяц мать летала в Мехико. По возвращении привозила романы, мексиканские, зная, какие мне нравятся — либо старые, проверенные, либо последние Хосе Агустина, Густава Сайнца и более молодого поколения. Но в какой-то момент я перестала читать и их, привезённые книжки на испанском так и лежали нетронутые по углам. Однажды без предупреждения она привезла с собой друга. Это был инженер по фамилии Кабрера, работал на строительстве объектов в Гвадалахаре, вдовец, два сына чуть постарше меня, оба живут в США, но на восточном побережье. У них были тихие, кроткие отношения, рассчитанные на долгий срок. Помню, мы с матерью говорили о сексе. Я сказала, любовная жизнь для меня закончена, и после долгого увещевания она заплакала, прижала меня к себе, бормоча, ты моя дочь, я тебя никогда не оставлю. Впрочем, мы редко ссорились. Мы читали, сидели у телевизора (в кино не ходили вообще), раз в неделю выбирались в Лос-Анджелес, там посещали выставки и концерты. Кроме одной восьмидесятилетней еврейской пары (мать познакомилась с ними в супермаркете, так она мне сказала), знакомых в Сильверадо у нас не было. Эту пару мы навещали каждые три-четыре дня, заходя на пятнадцать минут — мать их просто жалела, вдруг у них что-то случится, в любую минуту один умрёт, и другой растеряется, как быть, что делать. Мне в это было трудно поверить: во время Второй мировой старики прошли концентрационный лагерь в Германии, смерть не застала бы их врасплох. Но моей матери нравилось помогать и хотелось быть нужной. Фамилия этой четы была Шварц, а они звали нас «мексиканки».

Мать улетела в Мехико, и я отправилась к ним, первый раз одна. Неожиданно для себя, я просидела там кучу времени, и разговор оказался интересный. Меня угостили лимонадом, а Шварцы налили себе по рюмочке виски, утверждая, что в их возрасте это лучшее лекарство. Заговорили о Европе, которую они неплохо знали, о Мексике, куда пару раз ездили. Правда, представления о Мексике у них были самые поверхностные и неадекватные. Помню, раз взглянули на меня и сказали, вот настоящая мексиканка, не ошибёшься. Ну, естественно, мексиканка, а кто ещё?.. В общем, хорошие люди, я стала наведываться к ним довольно часто. Иногда кто-то из них себя плохо чувствовал, тогда они звонили по телефону, просили купить что-нибудь в магазине, отнести бельё в прачечную, захватить им газету: иногда «Лос-Анджелес Пост», иногда местную сильверадскую, четыре странички бытовухи и ничего интересного. Они слушали Брамса, считая его и романтиком, и основательным трезвым мужчиной, а телевизор включали лишь в редких случаях. В отличие от них, я почти не ставила музыку, а телевизор бубнил целый день.

Где-то через год нашей жизни в том городке Шварц умер, мы вместе со старушкой Шварц похоронили его на еврейском кладбище в Лос-Анджелесе. Мы настаивали, чтобы она ехала с нами в машине, но она отказалась и села в специально нанятый лимузин (как нам показалось, одна), и он следовал за похоронным микроавтобусом, где стоял гроб, но по прибытии из лимузина вылез какой-то тип лет сорока с бритым черепом, одетый в чёрное, и галантно, как невесту, высадил госпожу Шварц. Та же сцена повторилась при отъезде: старушка Шварц села в машину, бритый закрыл за ней дверь, лимузин тронулся, мы в белом ниссане ехали следом. В Сильверадо остановились у дома Шварцев, бритый помог ей выбраться, сел в лимузин и уехал, а старушка Шварц осталась стоять на тротуаре. Хорошо, что мы не свернули домой, сказала мать. Вылезли из машины, подошли к ней. Старушка Шварц находилась в глубокой задумчивости, глядя вдаль, провожая глазами исчезнувший лимузин. Мы ввели её в дом, мать поставила чайник. Госпожа Шварц молча повиновалась до первого глотка чая, но тут из рассеянья вышла, чтобы попросить рюмку виски. Мать встретилась со мной глазами, во взгляде её — торжество. Она стала расспрашивать, где взять бутылку, где хранятся рюмки. Водой развести? Без, спасибо, ответила старушка Шварц. Со льдом? Безо льда? — раздавался неунимавшийся голос. Без! — повторила старушка Шварц. С этого дня мы сошлись совсем близко. Только мать в Мексику, я проводила там целые дни, ночевать оставалась. Старушка Шварц, хоть не ела сама в поздний час, наворачивала мне салаты, бифштекс даже жарила и заставляла доесть. Сама же садилась рядом со мной, налив себе рюмочку виски, и рассказывала о своей молодости в Европе, когда продукты питания были скорей предметом роскоши, чем первой необходимости. Мы также слушали музыку и обсуждали местные новости.

Так и катился тот длинный, бессобытийный год вдовства госпожи Шварц, и где-то в его безмятежном течении со мной познакомился местный сантехник, уложил меня в постель. Вышло неважно. Его звали Джон, он рвался и дальше встречаться. Я сказала, не надо, достаточно. Это его как-то не убедило, и он стал названивать мне каждый день. К телефону однажды подошла мать, они долго ругались. Через неделю мы с ней решили вернуться поездить по Мексике. Сколько-то времени в пляжных местах, потом подались в Мехико. Ни с того ни с сего матери взбрело в голову, что мне необходимо повидаться с Авраамом. Однажды он позвонил, и мы договорились на следующий день встретиться. К этому моменту Авраам переехал из Европы и окончательно поселился в Мехико, завёл себе студию и, по всей видимости, преуспевал. Студия располагалась в Койоакане, близко к квартире, и после ужина он захотел показать мне картины. Трудно сказать, понравились они мне или нет, скорей оставили равнодушной. Огромные полотна, смахивающие на одного каталонского художника, которым Авраам увлекался, живя в Барселоне, хотя сильно переработанный материал: там, где раньше преобладали охряные, глиняные тона, теперь кричали жёлтые, красные, синие. Ещё он показывал рисунки, и эти понравились мне больше. Потом речь зашла о вещах материальных. Разговор завёл он. Неустойчивость песо, помыслы о переезде куда-нибудь в Калифорнию, старые знакомые, которых мы тысячу лет не видели. Вдруг, как гром среди ясного неба, спросил про Артуро Белано. Я удивилась, обычно Авраам избегал прямо поставленных вопросов. Отреагировала, ничего о нём не знаю. А я знаю, сказал он, хочешь тебе расскажу? Сначала я хотела отказаться, но потом отвечала давай, расскажи, я хочу знать. Он сказал, что видел его в Китайском квартале, Артуро сначала Авраама не узнал. Он был с блондинкой, доволен собой, поздоровались (они оказались в одном кабаке, практически за одним столиком, — тут Авраам усмехнулся, — прикидываться, что не заметили друг друга, глупо). Он, правда, не сразу вспомнил, кто я такой, — продолжал Авраам. — А потом подошёл. Как присунулся ближе — пьяный, конечно, да я и сам был не то чтобы трезвый, — сразу спросил про тебя. И что ты ему сказал? Сказал, что ты в США у тебя всё в порядке. А он? Он сказал, слава богу, как камень с души, в этом роде, а то он сомневался, жива ли ты вообще. Вот и всё. Вернулся к своей блондинке. А там мы с друзьями уже и ушли.

Ещё через две недели мы с матерью вернулись в Сильверадо. Столкнувшись с Джоном на улице, я пригрозила, что если он не перестанет преследовать меня телефонными звонками, убью. Джон извинился, добавил, что был уж очень сильно влюблён, но теперь всё прошло, и беспокоить больше не будет. Я тогда, к радости матери, стабильно держалась на уровне пятидесяти килограммов, не толстела и не худела. Её отношения с инженером тоже стабилизировались, вплоть до обсуждения брака, хотя, мне казалось, она не всерьёз. Они вместе с подругой открыли магазин мексиканских поделок в Лагуна Бич, денег он много не приносил, но и убыточным не оказался и даже привнёс какую-то долю общественной жизни в существование матери — то, чего ей не хватало. Старушка Шварц заболела через год после смерти мужа и попала в больницу в Лос-Анджелесе. Мы отправились навестить на следующий день, но она спала. Клиника была в центре, на бульваре Уилшир, рядом с парком Дугласа МакАртура. Матери надо было уходить, а я хотела остаться, но получалась проблема с машиной — как добираться потом в Сильверадо? После долгого обсуждения в коридоре мы решили, что она заедет за мной между девятью и десятью вечера, а если возникнут непредвиденные обстоятельства — позвонит мне в клинику. Уходя, она заставила пообещать, что я не сдвинусь с места, буду сидеть и ждать. Сколько-то времени я действительно просидела в палате старушки Шварц и не выходила из клиники. Пообедала в кафетерии, познакомилась там с медсестрой. Её звали Розарио Альварес, родилась она в Мехико. Я расспросила, как ей живётся в Лос-Анджелесе. Она ответила, что по-разному, день на день не приходится — работать нужно, и тогда всё будет. Я спросила, как давно она не была в Мексике. Очень давно, отвечала она, зарабатывать на ностальгию пока не выходит. Потом я купила газету и вернулась в палату старушки Шварц. Присела у окна, просмотрела в газете, какие идут сейчас фильмы и выставки. На улице Альварадо шёл фильм, на который мне тут же захотелось сходить. Я давно не бывала в кино, а улица Альварадо находилась не так далеко от клиники. Но уже у окошка кассы я передумала и отправилась дальше. Все говорят, что Лос-Анджелес — не тот город, где приятно ходить пешком, но я дошла по бульвару Пико до улицы Валенсия, а потом повернула налево и двинулась дальше, по Валенсии вплоть до бульвара Уилшир, прогулка часа на два неспешным шагом, я даже останавливалась перед зданиями, в принципе не представляющими никакого интереса, или внимательно рассматривала бегущий мимо поток машин. В десять вечера мать забрала меня по дороге из Лагуна Бич, и мы уехали. Во второй раз старушка Шварц меня не узнала. Я спросила у медсестры, приходил ли к ней кто-нибудь ещё. С утра сидела какая-то пожилая дама и ушла незадолго до меня. В этот раз я сама была за рулём «ниссана» — мать с только что приехавшим инженером отправились в Лагуна Бич в его машине. По словам медсестры, времени госпоже Шварц оставалось немного. Я снова поела в больнице и проторчала в палате часов до шести. Потом села в машину и решила проехаться по Лос-Анджелесу. В бардачке была карта, которую я изучила в деталях, прежде чем включить двигатель. Затем завелась и уехала. Помню, проехала Муниципалитет, Центр музыкальных искусств, павильон Дороти Чандлер. Потом обогнула парк Эко и слилась с потоком, идущим с бульвара Сансет. Не помню, сколько времени я так кружила, но из «ниссана» не вылезала ни разу, а в Беверли-Хиллз съехала со 101-й дороги и по разным улочкам допетляла до Санта-Моники. Там переехала на 10-ю, она же шоссе Санта-Моника, вернулась в центр, попала на 11-ю, съехать с неё на бульвар Уилшир сразу не получилось, пришлось просквозить уйму кварталов до улицы Терсера. Вернулась в клинику только в десять вечера. Старушка Шварц умерла. Я хотела спросить, был ли кто-нибудь при ней, но потом передумала. Тело уже унесли. Постояла в палате, присела к окну отдышаться и собраться с мыслями после поездки в Санта-Монику. Тут вошла медсестра и спросила, кто я старушке Шварц, родственница? И что я здесь делаю? Нет, ответила я, знакомая, сейчас уйду, мне надо было чуть-чуть привести себя в порядок, оправиться. Она спросила, привела ли я себя в порядок. Я ответила да и ушла. В Сильверадо добралась в три утра.

Через месяц мать вышла замуж за инженера. Свадьбу справили в Лагуна Бич, собрались сыновья инженера, один из моих братьев и новые калифорнийские друзья матери. Новобрачные поселились сначала в Сильверадо, но потом мать продала магазин в Лагуна Бич, и они уехали жить в Гвадалахару. Я какое-то время не хотела двигаться из Сильверадо. Теперь, с отъездом матери, стало казаться, что по пустому, просторному дому гуляют одни сквозняки. Жилище старушки Шварц долгое время никто не занимал. Я брала «ниссан» и отправлялась куда-нибудь в бар выпить кофе и виски, перечитывала старые романы, по счастью давно забыв их содержание. В баре одном познакомилась с парнем, работавшим в Национальном парке, завела с ним роман. Звали его Перри, он знал несколько слов по-испански. Перри как-то сказал, что от меня, от вагины моей странно пахнет. Я промолчала, он тут же решил, что обиделась. Ты сердишься? — спросил он. — Извини, я не хотел. А я в это время думала о других временах, других лицах (можно ли думать о лицах?), и мне было не до обид. И всё же большую часть времени я проводила одна. Каждый месяц обналичивала в банке чек, присланный матерью, и дальше тратила время на то, чтоб прибрать, подмести, стереть пыль, сходить в магазин, приготовить, вымыть посуду, возилась в саду. Я никому не звонила, а мне регулярно звонила одна только мать, раз в неделю — отец или кто-то из братьев. Днём иногда возникало желание сходить в бар, а когда не возникало — сидела, читала, примостившись таким образом, чтобы видеть в окно, вдалеке, смутные очертания дома Шварцев. Там как-то раз остановилась машина, вылез солидный мужчина в пиджаке и при галстуке. У него были ключи. Он вошёл, а минут через десять вышел обратно. На родственника Шварцев вроде не похож. Ещё через несколько дней снова машина — две женщины, один мужчина. Одна из этой компании повесила афишку с объявлением, что дом продаётся. Потом прошло много дней, прежде чем появились новые посетители, но как-то в полдень, когда я копалась в саду я услышала крики детей и заметила пару немногим за тридцать, которая входила в дом под предводительством женщины, вешавшей объявление. Меня поразило предвидение, что дом теперь будет их. Одновременно, стоя столбом, не снимая садовых перчаток, я так и застыла в сознании, что пора ехать отсюда. В тот вечер слушала Дебюсси, вспоминала Мехико и, непонятно почему, кошку Дзию, а потом позвонила матери и сказала ей, что договорилась о работе в Мехико, что-то такое, поэтому переезжаю. К концу недели мать и её новый муж приехали помогать с переездом, в воскресенье вечером я уже летела в Мехико. Первая работа, на которую я нанялась, была в галерее в Зона-Роса. Там мало платили, но и работа была пустяковая. Потом я начала работать в Экономическом фонде культуры, в отделе философии и английского языка, и рабочая жизнь вошла в колею.

Фелипе Мюллер, на лавке парка, Плаза Марторель, Барселона, октябрь 1991 года. Почти стопроцентно уверен, что эту историю мне рассказал Артуро Белано. Среди нас он единственный, кто увлекался фантастикой. Якобы написал ее некто Теодор Старджон^{86}, но, в принципе, мог кто угодно, включая Артуро. Какой ещё Теодор Старджон? Мне лично такой писатель не известен.

Рассказ о любви, героиня — милая, умная девушка из офигенно богатой семьи. Однажды она замечает в саду… то ли он сын садовника, то ли, я точно не помню, бродяга переночевал под забором и стал там садовником, что-то такое. Мало того, что девица богатая и очень умная, там ещё и темперамент — немедленно шашни, потом уже вдруг понимает, что влюблена и всерьёз. Бродяга, конечно, не такой продвинутый и в университетах не обучался, зато человек ангельской душевной чистоты, так что он тоже в момент понимает, что это любовь, но тут, естественно, пошли препятствия. Пока роман развивается, действие происходит в роскошной вилле: они смотрят старые фильмы, альбомы по искусству, едят изысканные яства, а в основном целыми днями крутят любовь. Потом они переселяются к нему в сторожку, а ещё потом отправляются в плавание (вроде как в фильме Жана Виго, баржа из тех, что ходят по каналам Франции), а ещё потом, как всегда мечтал этот бродяга, рассекают по Соединённым Штатам на мотоциклах «Харлей».

А бизнес у девушки тем временем идёт в гору, деньги к деньгам, и состояние растёт. Разумеется, бродяга наставляет её на путь истинный, постоянно склоняя жертвовать на благотворительность и помогать бедным (впрочем, она ещё до него занималась этим же самым, имея и душеприказчиков, и специальные фонды, но по этому поводу она не особенно распостраняется, чтобы бродяга не почувствовал себя лишним, а потом вообще всё запутывается, потому что у бродяги смутное представление о масштабах движения денежных масс вокруг любимой женщины, примерно как об атмосферных явлениях, бросающих тень лёгкого облачка на любимое лицо). Так проходят месяцы, а то даже год или два, миллионерша с любимым счастливы и безмятежны. Но вдруг в один день, непрекрасный, он заболевает. Лучшие врачи мира не могут помочь, организм подорван тяжёлым детством, юностью, измученной трудностями, беспокойной жизнью, которую недолгое время, проведенное им с девушкой, едва ли способно облегчить. Несмотря на все их усилия, он умирает от рака.

От горя девчонка не знает куда деваться: путешествует по всему земному шару, заводит новых любовников, впутывается в какие-то тёмные делишки. Но в конце концов возвращается домой и в момент, когда отчаяние её достигает наивысших пределов, приступает к исполнению одного замысла, который у неё зародился, ещё когда любимый был жив. У неё поселяется группа учёных. В рекордные сроки дом превращается в лабораторию, а её угодья, включая сторожку, — в невиданный райский сад. Чтобы защитить его от посторонних взоров, возводится неприступная стена. Научные разработки идут полным ходом, и, наконец, удаётся оплодотворить проститутку (за соразмерную мзду) клоном бродяги. И вот через девять месяцев проститутка рожает ребёнка, отдаёт его героине и исчезает.

Пять лет миллионерша растит ребёнка под присмотром специалистов. По прохождении названного срока её тоже оплодотворяют, на этот раз её собственным клоном. Через девять месяцев рождается девочка. На этом лаборатория сворачивается, учёные покидают дом, а на их место прибывают выдающиеся педагоги и под бдительным оком миллионерши налаживают преподавание наук и искусств. Убедившись, что процесс пошёл, та отправляется путешествовать, ведёт бурную светскую жизнь, затевает рискованные авантюры, заводит романы, — блистает, одним словом, в обществе, — но периодически наезжает проверить, как дети и всё ли по плану. Клон бродяги неотличим от Него, та же чистота и невинность, когда-то пленившая ей сердце, только теперь он ухожен, обласкан, детство его протекает в приятном чередовании игр и изучения полезных для жизни предметов. Девочка-клон, разумеется, точная копия её самой, так что, в общем и целом, детство клона является дублем знакомых падений и взлётов детства миллионерши, всё те же ошибки и те же находки учителей.

Сама она редко показывается на глаза, лишь однажды любознательный клон бродяги (он неутомимо играет, исследуя всё вокруг) различает её силуэт в кружевных занавесках в окне верхнего этажа и бросается ловить призрак. Напрасно.

Так проходят годы. Дети выросли, и они неразлучны. Миллионерша чем-то там заболевает, смертельно, наверное рак, и, после чисто формальной попытки бороться с болезнью, сдаётся и готовится к смерти. Хоть она и нестарая, сорок два года. Составляется завещание, по которому клоны, в день своего бракосочетания, становятся единственными наследниками огромной суммы. Потом она умирает, горько оплаканная всей командой учёных, педагогов и адвокатов.

Последняя сцена в рассказе: после оглашения завещания бывшие домочадцы сидят и гадают, что теперь будет, причём самые наивные и наименее приближенные к внутреннему кругу задают вопросы, которые, видимо, по мнению Старджона, должны возникать у читателя. А что, если клоны не захотят пожениться? Допустим, сейчас они очень близки, вместе выросли, но ведь между братско-сестринской любовью и любовью плотской есть разница, верно? Зачем разрушать детям жизнь? Зачем сковывать их одной цепью?

Вспыхивает горячий спор. Высказываются непростые этические дилеммы. Но тут старейшие из адвокатов и учёных спешат прояснить недоразумения. Дело в том, что достаточно денег для обеспеченной жизни мальчик и девочка всё равно получат, даже если не влюбятся по-настоящему и не поженятся. Но, независимо от исхода, через год учёные снова оплодотворят какую-нибудь женщину клоном бродяги, а через пять лет повторят операцию с клоном миллионерши. И всё покатит по новой, а когда одному будет двадцать три, а другой восемнадцать, какая бы между ними ни сложилась любовь, плотская или братская, учёные или их последователи опять создадут два новых клона, и так до скончания времён, либо пока состояние миллионерши не истощится.

На этом рассказ заканчивается — лицо миллионерши, лицо бродяги на фоне заката, а дальше звёзды и бесконечность. Жутковатый конец. Есть в нём величие, но вообще жутковатый. Как и всякая безумная любовь. Если вечность помножить на вечность, получится вечность. Но жуть и безумие — это как минус на плюс, на какое величие ни умножай, всё получится жуть и безумие, правда?

Хосе Лендойро, Траянские Термы, Рим, октябрь 1992 года. Адвокатом я был редким. Обо мне с одинаковой меткостью можно сказать lupo ovem commisisti[48] или alter remus aquas, alter tibi radat harenas [49]. Хотя я предпочёл бы катуллово noli pugnare duobus[50]. Когда-нибудь мои достоинства будут оценены.

В те времена я путешествовал ради эксперимента. Работа юриста и адвоката давала достаточно средств, чтобы я мог сполна посвятить себя благородному делу поэзии. Unde habeas quaerit пето, sed oportet habere, что в более внятном нам выражении значит: не спрашивают об источнике благ, были бы сами блага. Людям с заветным призванием немаловажно запомнить следующий тезис: поэты в восторге падают ниц перед ликом маммоны.

Вернёмся, однако, к эксперименту. Скажем так, изначально я только везде разъезжал и присматривался, наблюдал, но скоро мне свыше было дано понять, к чему я стремился на подсознательном уровне — составить себе идеальную карту Испании. Hoc erat in votis, таков был мой замысел, как говорит бессмертный Гораций. Естественно, я выпускал и журнал. С вашего позволения, я, имярек, был его меценатом. Я же — редактор, издатель, ведущий поэт. In petris, herbis vis est, sed maxima verbis: и травы, и камни имеют достоинства, но больше всех их имеют слова.

За филантропическую деятельность я пользовался определёнными налоговыми льготами, и публикация не тяготила карман. Однако, зачем утомлять вас, в поэзии не предусмотрено места детали, таков мой девиз наряду с paulo maiora canamus, будем петь о великих делах, как некогда сказал Вергилий. Перейдём к существу, к сердцевине вещей, к самой сути. У меня был журнал и бюро адвокатишек и крючкотворов с заслуженным именем и репутацией, летом же я разъезжал. Жизнь улыбалась. Но я всё равно обратился с призывом к себе, я сказал: ты объездил весь свет! Incipit vita nova[51], Хосе! Пройди все дороги Испании, хотя ты и не Данте, пора уж, пора обойти нашу многострадальную Испанию, так и оставшуюся для всех загадкой.

Я человек действия. Раз решил, так и будет, купил себе автодом и поехал Vive valeque.[52] Проехал всю Андалузию, от статной Гранады до грациозной Севильи с суровой Кордовой. Но я хотел двигаться внутрь, к источникам, я, доктор права и криминолог, не мог успокоиться, не взглянув в корень явления, всё-таки jus est ars boni et aequi[53], уж не говоря о том, что libertas est potestas faciendi id quod facere iure licet[54]. Лето было моим приобщением к тайне. Я повторял себе: nescit vox missa reverti, «слово сказав, не воротишь» сладостного Горация. Пожалуй, слегка уязвимо с сугубо юридических позиций. Но с поэтических — в самую точку. Поездка зажгла во мне чувства, однако смешала мне разум.

Я не замедлил расстаться с женой. Без трагедий, для всех безболезненно — дочери, по счастью, взрослые, соображают уже хорошо, они меня поняли, особенно старшая. За тобой остаётся квартира и вилла в Тоссе, сказал я, и давай больше к этому не возвращаться. На удивление, жена согласилась. Остальное мы передали в руки адвокатов, пользующихся её доверием. In publicus nihil est lege gravius: in privatis firmissimiun est testamentum[55]. Хотя и не знаю, почему я так говорю. Что общего между последней волей покойного и разводом? Мои страшные сны выдают меня с головой. Но в любом случае legum omnes ervi sumus, utliberi esse possimus, что означает: лишь рабски соблюдая закон, обрящешь свободу, венец всех стремлений.

Во мне вдруг закипела энергия. Я помолодел, бросил курить, начал бегать, с удовольствием съездил на три конференции видных юристов, две из которых проводились в старейших европейских столицах. Журнал тоже не пошёл ко дну, а ровно напротив: поэты, приникшие к водам моих быстроструйных богатств, все взахлёб проявили сочувствие и понимание. Verae amicitiae sempietemae sunt,[56] думал я заодно со сведущим в житейских делах Цицероном. Затем, явно превысив границы разумной веры в себя, я решил издать книгу собственных стихов. Издание обошлось недёшево, критики, их было четверо, отозвались с неприязнью, за исключением одного. Я всё списал на специфику нашей Испании, свой оптимизм и несгибаемые законы зависти. Invidia ceu fulmine summa vaporant[57].

Когда пришло лето, я выкатил автодом и вознамерился исколесить земли предков, тенистую, девственную Галисию. Я отбыл в четыре утра, со спокойной душой, в голове повторяя сонеты бессмертной занозы и скандалиста Кеведо^{87}. В Галисии я посетил её малые бухты, заливы, отведал сладкого мосто, болтал с рыбаками, не зря говорится, что natura maxime miranda in minimis [58]. Потом, укрепившись в душе больше прежнего и распахнув свои чувства навстречу всему неизвестному, отправился в горы, в края галисийских ведьм. Останавливался я в кемпингах, будучи предупреждён одним сержантом полиции, что ночевать под открытым небом у обочин шоссе или сельских дорог опасно, особенно летом, полно всякой швали, цыган, уличных исполнителей и подпивших юнцов, пробирающихся с дискотеки под покровом ночи. Qui amat periculum in illo peribit.[59] Да и кемпинги были приличные, довольно быстро я разочёл, что полный каталог страстей и эмоций, к которым я получаю доступ из этих наблюдательных пунктов, не повредит моей карте Испании.

И вот под одним таким кровом со мной приключилось то, что теперь я считаю центральным событием всей истории. Или хотя бы тем воспоминанием, где сохранилась в неприкосновенности тайна и прелесть её суетного пересказа. Mortalium пето est felix[60] говорит Плиний. И ещё: felicitas cui praecipua fuerit homini, non est humani judici.[61] Но ближе к делу. Итак, я был в кемпинге, я уже это сказал, недалеко от Кастроверде в провинции Луго, там, где горная местность обильно покрыта чащобой и всякого рода кустарником. Там я читал, конспектировал, обогащался различными знаниями. Оttiит sine litteris mors esl et homini vivi sepultura[62]. Что, может быть, несколько преувеличено. Одним (искренним) словом: я умирал со скуки.

Однажды, прогуливаясь в местах, составляющих мечту палеонтолога, я стал свидетелем несчастного случая, о котором и собираюсь поведать. Я увидел группу туристов, спускающихся с горы. Не надо было блистать особыми умственными способностями, чтобы сразу понять по взволнованным лицам, что что-то произошло. Я остановил горемык разузнать, в чём там дело. Оказалось, внук одного из них провалился в какую-то яму, расселину, горную щель. Инстинкт криминолога подсказал мне, что промедление смерти подобно, facta, non verba, [63] и оттого, отправив половину участников назад в кемпинг, мы с другой половиной вернулись назад по крутому холму непосредственно к месту, где по их словам всё и случилось.

Глубокая щель казалась бездонной. Какой-то турист рассказал, что она называется Чёртова Пасть. Другой заявил, что местные жители верят, что там обиталище дьявола в одном из земных воплощений. Я выяснил имя пропавшего мальчика. Звали его Элифас. Всё это и без того было дико, а когда я узнал, что щель поглотила ребёнка с таким, прямо скажем, неординарным прозванием, то мне и вовсе сделалось жутко. Как-как, Элифас? — переспросил я задушенным голосом. Так его звали, ответил сообщивший мне его имя. Остальные, заторможенный конторский народец из Луго, молчали и только смотрели. Я человек, склонный к длительному размышлению, но вместе с тем — человек действия. Non progredi est regredi[64], пришло мне на ум. Тогда я подошёл к самому краю расселины и прокричал имя мальчика. Единственным ответом было зловещее эхо. Из бездны с душераздирающей симметрией вернулся мой собственный голос. У меня по спине побежали мурашки, но, помню, для бодрости я засмеялся. Глубокая яма, — сказал я, — но если мы свяжем все наши ремни, то получится нечто вроде верёвки, на которой кто-то из нас (разумеется, самый лёгкий) может спуститься и рассмотреть на несколько метров вниз, куда ведёт расселина. Посовещавшись и перекурив, никто не поддержал моего предложения. Спустя какое-то время первая партия, проследовавшая в кемпинг, вернулась с подкреплением и со всем необходимым для спуска. Homo fervidus et diligens ad omnia est paratus,[65] подумалось мне.

Мы обвязали крепкого парня из Кастроверде, дали в руки фонарь, и пятеро дюжих мужчин спустили его на верёвке. Он скоро исчез из вида. Что там? — кричали мы сверху. С каждым разом всё тише, из глубины доносилось: «Пусто!» Я ободрил собравшихся, что patientia vincit omnia,[66]и мы продолжали время от времени покрикивать вниз. Мы уже не видели даже света его фонаря, хотя периодически по ближайшим скалам пробегала полоска, как будто парнишка поднимал фонарь над головой, чтобы проверить, на сколько метров спустился. В один миг, посреди обсуждения этого пропадавшего и появляющегося света, мы услышали нечеловеческий рёв и придвинулись к краю расселины. Что там? — крикнули мы. Вопль повторился. Что там случилось? Что видишь? Нашёл его? Из глубины нет ответа. Женщины начали читать молитвы. Я не знал, стоит ли мне возмутиться или продолжить внимательное созерцание происходящего. Stultorum plena sunt omnia,[67] как подметил ещё Цицерон. Родственник нашего первопроходца стал просить вытащить его наверх. Пятеро державших верёвку не смогли справиться, и нам пришлось помогать. Рёв из глубины раздавался несколько раз. Наконец, проявив недюжинное упорство, мы вытащили его на поверхность.

За исключением пары царапин и порванных джинсов парнишка был невредим. Для большего спокойствия женщины ощупали его с ног до головы. Кости были целы. Что там было? — спросил его родственник. Тот не хотел отвечать и закрыл лицо руками. Согласен, я должен был применить свой авторитет и вмешаться, но в роли зрителя я, как бы выразиться, подпал под чары театра теней со всеми его бесполезными жестами. Тот же вопрос повторялся на все лады. Возможно, я процитировал вслух occasiones namque hominem fragilem non faciumt, sed qualis sit ostendunt.[68]Мальчишка был явно не храброго десятка. Ему дали глоток коньяку. Он не сопротивлялся, а приник к фляжке, как к живой воде. Что ты там видел? — твердили собравшиеся. Наконец, парень что-то сказал, но так, что его слышал только родственник, который повторил вопрос, словно не веря своим ушам. Парень ответил: я видел дьявола.

Начиная с этого момента, группа спасателей отдалась во власть смятения и анархии. Quot capita, tot sententiae[69], кто-то сказал, что уже позвонили из кемпинга в Гражданскую гвардию, и лучше всего подождать. Кто-то спрашивал у паренька, действительно ли он видел или только слышал дьявола, и на последнее ответ поступил отрицательный. Большинство собравшихся интересовал сам вид дьявола, видел ли он его целиком или только лицо, какой сатана из себя, какого цвета и так далее. Rumores fuge,[70] сказал себе я и принялся рассматривать окрестности. Из кемпинга появилась другая группа со сторожем. Ядро этой группы составляли женщины, среди них мать пропавшего, она позже всех узнала о случившемся, поскольку смотрела по телевизору конкурс, что теперь норовила объяснить всем и каждому. Кто там внизу? — спросил сторож. Ему молча указали на паренька, всё ещё приходившего в себя, лёжа на траве. В это время беззащитная мать подошла к отверстию пещеры и прокричала имя сына. Никто не ответил. Мать зарыдала. Пещера завыла, как будто в ответ.

Кое-кто побледнел. Большинство отодвинулось от провала, боясь, что оттуда высунется едва очерченная рука и утянет их в бездну. Нашлись и такие, кто утверждал, что внизу живёт волк. Или дикий пёс. Тем временем окончательно стемнело, тени карманных фонариков и газовых фонарей, принесённых из кемпинга, соревновались друг с другом в пляске смерти над разверстой пастью горной расселины. Народ плакал, все жестикулировали над обрывом и лопотали по-галисийски, на языке, которого я, человек безнадёжно оторванный от корней, не понимаю. Здесь даже не скажешь, что caelo tegitur qui non habet urnam[71]. Гражданская гвардия не появлялась. Настало время предпринять что-то решающее, хотя разброд достиг наивысшей точки. Тут я увидел сторожа, обвязывающегося верёвкой за пояс, и понял, что он готовится к спуску. Признаюсь, его решимость произвела на меня самое благоприятное впечатление, я даже подошёл, чтобы сказать ему об этом. Хосе Лендойро, адвокат и поэт, представился я, с теплотой тряся его за руку. Он улыбнулся как старому знакомому. Затем, провожаемый взглядами собравшихся, стал спускаться в ужасную пропасть.

Скажу со всей откровенностью, мне, как и многим, сделалось страшно. Сторож спустился насколько хватило верёвки. Мы думали, тут он вернётся, показалось даже, что он дёрнул, и мы начали тянуть сверху, поднялись крики и переполох, и всё это оказалось ложной тревогой. Я пытался добиться порядка, addito salis grano,[72] но если бы не мой опыт выступлений в суде, разъярённая толпа сбросила бы меня со скалы. В конце концов, мне удалось взять верх. Не без труда я разобрал, что кричит снизу сторож. Он просил отпустить верёвку. Что и было сделано. Не у одного из нас ёкнуло сердце, когда наш конец сгинул в пропасти, извиваясь, как крысиный хвост, исчезающий в челюстях змея. Мы сказали друг другу, что сторож, очевидно, знает, что делает.

Ночь внезапно сгустилась, и так же сгустилась чернота провала. Те, кто до этого, снедаемые нетерпением, лазили по краям дыры, пытаясь что-то разведать, полностью прекратили свою деятельность — вероятность сверзиться в пропасть, едва оступившись, стояла теперь перед ними воочию, как иногда перед нами воочию встают грехи. Время от времени из глубины долетал постепенно удаляющийся вой, будто дьявол с добычей уже отползает в бездонные недра. Само собой разумеется, у оставшихся на поверхности не было недостатка в самых неожиданных гипотезах. Vita brevis, ars longa, occasio praeceps, experimentum periculosum, iudicium difficile[73]. Были те, кто постоянно смотрел на часы и засекал время, будто время являлось здесь самым решающим фактором. Были те, кто не переставая курил, и те, кто хлопотал над полуобморочной роднёй пропавшего. Находились и те, кто ругал нашу славную гвардию за проволочку. Глядя на звёзды, я вдруг подумал, что всё это крайне напоминает рассказ Пио Барохи^{88}, читаный мной в годы студенчества на факультете юриспруденции Саламанкского университета. Рассказ назывался «Пропасть», и там в горах провалился пастушонок. Пастух обвязывается верёвкой и лезет, но, напуганный дьявольским воем, возвращается без мальчика, которого не нашёл, хотя на поверхности громко слышны стоны упавшего, он явно ударился о камни. Рассказ заканчивается сценой всеобщей беспомощности, страх побеждает любовь, чувство долга, родственные отношения, после бредовых рассказов первого пастуха (он то ли видел, то ли услышал, то ли почувствовал дьявола, я уже точно не помню) никто из спасателей, в данном случае тёмных, задавленных предрассудками баскских пастухов, не отваживается лезть в горную щель. In se semper armatus Furor.[74] В последней сцене пастухи возвращаются по домам, среди них напуганный до смерти дед этого пастушонка, всю ночь они слушают стоны (ветрено было, наверное), доносящиеся из пропасти. Так было у Пио Барохи. Юношеское, по-видимому, произведение, где он ещё не развернулся во всю мощь, но хороший рассказ тем не менее. Об этом я думал, пока у меня за спиной разыгрывались страсти, а глаза считали звёзды — что всё это напоминает Бароху, и что Испания как была, так и осталась такой же, как во времена Барохи: те же незаделанные ямы, те же дети, которые лезут куда не надо и снова и снова в них падают, народ так же курит и так же бьётся в истерике, а полиции, Гражданской гвардии, хоть всю жизнь жди — не дождёшься.

Из щели раздался крик — не бесформенный вой, а слова, что-то вроде, эй вы, наверху, эй, уроды, и хотя тоже не обошлось без фантазий, что это дьявол ещё не наелся и зовёт новых, остальные собрались на краю пропасти и увидели свет от фонаря сторожа, мерцающий, как светлячок в мозгу Полифема, и мы спросили у этого отблеска, как он там, отблеск ответил, что всё в порядке, сейчас я вам брошу верёвку, и мы действительно услышали шелест чего-то отскакивающего от скалы. После нескольких неудачных попыток голос сказал, сбросьте другую, и через минуту мы вытащили на поверхность пропавшего мальчика, обвязанного подмышками и за пояс. Его появление было встречено слезами и радостным смехом, мы отвязали верёвку, бросили вниз, подняли сторожа, и весь остаток ночи, как я вспоминаю сейчас, когда больше от жизни ждать нечего, народ гулял и веселился напропалую. О quantum caliginis mentibus nostris obicit magna felicitas,[75] истинно по-галисийски, держась своих старых корней, ибо все эти городские служащие, выбравшиеся на природу, как и я сам, — сыновья этих мест, как и сторож, которого все называли Чилиец, потому что он им и был, но наверняка вёл свой род от трудолюбивого галисийского люда, на что и указывает фамилия «Белано».

Два следующих дня я провёл в длинных беседах со сторожем, посвятив его прежде всего в свои нелёгкие литературные искания и предприятия. Потом вернулся в Барселону и думать о нём забыл, пока он не появился у меня в кабинете. Как это всегда в таких случаях бывает, он нуждался в деньгах, нуждался в работе, и я, рассмотрев его повнимательнее и прикинув, не стоит ли просто выкинуть его за дверь, supremum vale[76], всё же решил подбросить ему за что зацепиться и предложил написать обзор для печатного органа юрколлегии, где я координировал литературный отдел — это пока, а потом посмотрим. После чего подарил ему свою последнюю книгу стихов и разъяснил, что мы занимаемся только поэзией, прозой заведует мой коллега Хауме Хосеп, специалист по разводам, во всех закоулках вкруг Рамблы известнейший пидор, прозванный «Маленький Мук» за невидный росточек и предрасположенность к мукам любви изощрённого свойства.

Не думаю, что сильно ошибусь, сказав, что на лице у Белано написалось некоторое разочарование. Он, вероятно, рассчитывал у меня напечататься, чего на тот момент я никак не мог предложить, поскольку уровень требований к авторам у нас был высочайший, мы не разбрасывались, а печатали только маститых представителей барселонских литературных кругов, поэтические сливки общества, creme de la creme, так что мог ли я ни с того ни с сего начать путаться в соплях и печатать каждого встречного и поперечного после двух дней довольно поверхностного общения на летнем отдыхе? Discat servire glorians ad alta venire.[77]

Таким образом начался, можно сказать, второй этап моих отношений с Артуро Белано. Мы встречались раз в месяц, он приходил в контору, где, посреди самых разнообразных судебных дел, я также отправлял литературные обязанности, и где в разное время перебывали лучшие и наиболее признанные писатели и поэты не только Барселоны, но и ряда других городов как Испании, так и Латинской Америки — последние, находясь в Барселоне проездом, заходили выразить своё почтение. Припоминаю, что несколько раз Белано сталкивался с авторами или с моими гостями, и его поведение при встрече оставляло желать лучшего. Но я был слишком занят работой и досугом, чтобы поставить ему это на вид, и не замечал нарастающих отголосков таких столкновений. Отголосков, грохочущих мимо уже как колонна грузовиков или свора мотоциклов, рокочущих, как стоянка у городской больницы. А прислушался бы и услышал: остерегись, Хосе! Побереги себя! Слава изменчива, жизнь коротка! Но в беспечности я не прислушался или не понял, а, может, решил, что не ко мне этот рокот беды и урчанье чего-то заблудшего в недрах барселонской громады, со мной это вовсе не связано, не имеет ко мне отношения, всё это только к нему, и жестоко ошибся — взывал это рокот конкретно ко мне. Fortuna rerum humanarum domina[78].

Наблюдать указанные столкновения между Белано и авторами было не лишено известной прелести. Один из моих ребят, он потом ушёл в политику, писать перестал, но в политике некоторых успехов добился, — так вот он чуть не подрался с Белано. Я уверен, что этого бы не произошло, он хотел только слегка припугнуть, но, надо отметить, Белано не отреагировал, бросил «а что, ваши авторы все каратисты?» (у того, кстати, был чёрный пояс), а потом сказал «голова болит» и уклонился. В такие моменты я получал колоссальное удовольствие. Я говорил, ну что ж ты, Белано, борись за своё мнение, отстаивай, sine dolo [79] померяйся силами с литературной элитой, а он всё своё, голова болит, потом засмеётся, попросит заплатить за месяц в печатном органе и уходит, поджав хвост.

Этот поджатый хвост, вот что должно было насторожить. Надо было задуматься, что означает этот поджатый хвост, sine ira et studio[80]. Вспомнить, к примеру, у кого из животных есть хвост. Полистать справочники и узнать, к чему щетинятся такие косматые хвосты между ног бывших сторожей из кемпинга в Кастроверде.

Но я этого не сделал, а жил себе дальше. Errare humanum est, perseverare autem diabolicum.[81] Однажды пришёл к старшей дочери и услышал какие-то странные звуки. Разумеется, у меня есть ключ — собственно, до развода мы все вчетвером жили в этой квартире; я, жена и две мои дочери, а после развода я купил себе башенку в Саррии, жена — верхний этаж дома на площади Молина, поселившись там с младшей дочерью, а старшей (она у меня поэтесса и главный автор журнала) я решил подарить нашу бывшую квартиру. Как я сказал, у меня был ключ, но наведывался я редко, в основном за какой-нибудь книжкой, а также мы там проводили заседания редакционного совета. И вот я вошёл и услышал какие-то звуки. Будучи отцом и человеком современных взглядов, я тактично, не делая шума, заглянул в гостиную. Никого. Звуки раздавались откуда-то дальше по коридору. Non vis esse iracundus? Ne fueris curiosus,[82] повторил я себе несколько раз, но продолжил тишком пробираться по бывшей квартире. Прошёл комнату дочери, заглянул — никого. На цыпочках отправился дальше. Час был утренний, но довольно поздний, а квартира всё ещё стояла в полумраке. Света я не включал. Звуки, как я это понял, шли из комнаты, которая некогда принадлежала мне, она так и осталась в том виде, в котором была, когда выехали мы с женой. Я приоткрыл дверь и увидел старшую дочь в объятиях Белано. Не могу найти слов (в тот момент не нашёл бы) описать, что он с ней делал. Он волочил её с места на место по всей огромной поверхности моей кровати, взбирался верхом, переворачивал то так, то эдак под страшные ржанья, рыданья, стенанья, кудахтанья, прочие малопристойные звуки, от которых я сам ощутил, что с ног до головы покрываюсь гусиной кожей. Понятно, Овидий и mille modi Veneris[83], и всё-таки это уж слишком. Но даже тут я не переступил порога, а стоял неподвижно, в молчании, как зачарованный, будто вдруг перенёсся в кемпинг под Кастроверде, и неогалисийский сторож опять погружается в недра расселины, в то время как мне, вместе с местными, лишь остаётся стоять на краю и смотреть в эту чёртову пасть. Magna res est vocis et silentii tempora nosse.[84] Я не сказал ничего. Как вошёл, так же бесшумно и вышел. Но отдалиться от старой квартиры, когда-то моей, а теперь вот дочерней, я был не в силах, и ноги меня принесли в заведение неподалёку, кафе, модернизированное, по всей видимости, новым владельцем. Я сел на блестящий пластмассовый стул за блестящий пластмассовый стол, заказал себе кофе и надолго задумался о ситуации. Волнами в мозгу поднимались видения дочери, ведущей себя как сучка, и от каждой новой волны меня бросало в пот, как в жару, в лихорадке, до такой степени, что мне пришлось заказать коньяку — может быть, что-то покрепче меня успокоит. К третьей рюмке почти удалось. Post vinum verba, post imbrem nascitur herba.[85]

Не слова зародились во мне и не вирши, даже двух несчастных срифмованных строчек не нашлось, лишь колоссальная жажда мщения. Взять реванш! Сделать так, чтоб убогий Жюльенишко Сорель поплатился за дерзость и наглую выходку. Prima cratera ad sitim pertinet, secunda ad hilaritatem, tertia ad voluptatem, quarta ad insaniam.[86] Четвёртая чаша ведёт к безумию, говорит Апулей, и этой-то чаши мне не хватило. Я ощутил это с ясностью, сегодня умиляющей меня самого. Официантка, девчонка в возрасте моей дочери, смотрела из-за стойки. Напротив неё выпивала какая-то тётка из тех, что раздают рекламу на улицах, они оживлённо болтали, но время от времени девочка посматривала на меня. Я поднял руку и попросил четвёртую рюмку коньяку. Без преувеличения могу сказать, что официантка отозвалась с пониманием.

Я решил раздавить Артуро Белано как таракана. Две недели, утратив душевное равновесие и ориентацию в пространстве, я ходил в своё бывшее жилище, ныне жилище дочери, появляясь там в самые непредсказуемые часы. В четырёх случаях мне снова удалось застать их в интимный момент: два раза в моей бывшей спальне, один раз в спальне дочери и один раз в самой большой ванной комнате. В этот последний я ничего не увидел воочию, зато прекрасно всё слышал. В три предыдущие раза я сам созерцал ужасные вещи, которым они предавались без страха, без совести и без стыда. Amor tussisque non caelatur: любовь, как кашель, не скроешь. Однако любовь ли свела этих двух молодых людей? Разгорячённый, на цыпочках покидая квартиру, я снова и снова задавал себе этот вопрос, по воле судьбы сделавшись свидетелем данных неудобоописуемых сцен. Любовь ли движет Белано в его отношениях к моей дочери? Любовь ли делает её отзывчивой к посягательствам третьесортного Жюльена Сореля? (Qut non zelat, non amat[87], напоминал я себе, подчас уже шёпотом, в редкие вспышки осознания, что веду себя как ревнивый любовник, а не бдительный отец. Между тем как любовник я не ревнив. Так что же я чувствовал? Amantes, amenta. В любви люди теряют рассудок. Платон.

Прежде чем избрать меру пресечения, я решил последний раз прозондировать почву. Последний шанс. Как я и боялся, дочь оказалась влюблённой в чилийца. Ты уверена, что это любовь? — спросил я. Конечно, уверена, — сказала она. И что вы думаете по этому поводу делать? Да ничего, — ответила дочь, в этом смысле она не в меня, ровно наоборот, с прагматизмом, унаследованным от матери. Adeo in teneris consuescere multum est.[88] Вскорости после этого я провёл собеседование с Белано. Он пришёл, как всегда приходил раз в месяц, отдать рецензии в отдел поэзии печатного органа и получить своё жалованье. Ну-с, Белано, сказал я, когда он оказался напротив на низком стуле, теряясь среди моих грамот, дипломов и фотографий великих поэтов, украшающих мой солидный дубовый стол три метра на полтора. По-моему, ты созрел, сказал я ему. Он глядел, не понимая. Для качественного скачка. Я ещё выдержал паузу и объяснил, что имею ввиду. Я хочу (таково моё желание, подчеркнул я), чтобы вместо рецензий для издания юрколлегии ты начал поставлять материал в основной журнал и сделался постоянным автором. По-моему, он отозвался одним блёклым «надо же». Как тебе должно быть понятно, продолжил я, я беру на себя большую ответственность — журнал успешно борется за престижность, с ним сотрудничают видные писатели Испании и Латинской Америки, полагаю, ты сам читаешь журнал и заметил, что мы публикуем Пепе де Диоса, Эрнестину Бускарраонс, Маноло Гарсидиего Ихареса, не говоря уже о новой гвардии, влившейся в коллектив постоянных авторов: Габриэль Каталунья, имеющий все задатки сделаться тем билингвальным поэтом, которого все с таким нетерпением ждут, Рафаэль Логроньо, весьма юный поэт, поражающий зрелостью, Исмаэль Севийя, известный меткостью и элегантностью, Эзекьель Валенсии, стилист с горячим сердцем и холодным умом, способный сочинять сонеты самого современного звучания в Испании. Не надо забывать и критиков — наших, так сказать, гладиаторов — Бени Альхесираса, почти всегда проявляющего беспощадность, и Тони Мелийю, уважаемого профессора и специалиста по вопросам поэзии с 50-х годов. Всё это люди, в заключение сказал я, чью творческую деятельность я имею честь направлять, и чьи имена останутся, я уверен, отлитыми в бронзе в литературе страны — как у вас выражаются, родины-матери, — которая дала тебе кров. И с этими людьми тебе предстоит работать бок о бок.

После этого я замолчал, и какое-то время мы смотрели друг на друга, точнее, я пытался понять его реакцию, по какому-нибудь признаку вычислить, что происходит у него в голове, а Белано рассматривал фотографии, мои красивые вещицы, дипломы, картины, коллекцию наручников и кандалов (большая часть до 1940-го года, у всех клиентов она вызывает смесь интереса со страхом, коллег-юристов провоцирует на шуточки в довольно дурном вкусе, поэты же всегда смотрят как зачарованные и не скрывают своего восхищения), корешки тех немногих избранных книг, что я держу у себя в кабинете, в основном первые издания испанских романтиков XIX века. Его взгляд скользил по моим безделушкам, как крыса, как загнанная, очень нервная крыса. Что ты думаешь? — не выдержал я. Тогда только он перевёл взгляд, и мне сразу же стало понятно, что зерно упало на каменистую почву. Белано спросил, сколько я буду платить. Я промолчал. Выскочка, карьерист, он уже думал о деньгах! Он смотрел и ждал ответа. Я тоже смотрел, не дрогнув. Он залепетал, буду ли я платить ему так же, как за рецензии в печатном органе. Я вздохнул. Emere oportet, quern tibi oboedire velis[89]. Именно взгляд загнанной крысы. Я не плачу, сказал я. Разве очень большим именам, очень-очень большим именам, величинам большого значения. А ты пока займёшься обзорами. Тогда он двинул головой, будто декламируя про себя: О cives, cives, quaerenda pecunia primum est, virtus post nummos.[90] Потом он сказал, что подумает, и ушёл. Когда он закрыл дверь, я обхватил голову руками и просидел так немало времени, глубоко задумавшись. В глубине души я не желал ему зла.

Это было как вырваться из сновидения, грёз — и вновь обрести настоящую сущность титана. Очнувшись, я тут же отправился к дочери поговорить по душам. Возможно, я как отец запустил отношения с ней, давно не выслушивал всяких её опасений, девических страхов, сомнений. Pro peccato magno paulum supplicii satis est parti.[91] В тот вечер я сводил её в хороший ресторан на улице Провенса, и хотя говорили мы исключительно о литературе, титан во мне вёл себя безупречно: он был обаятелен и элегантен, блистал жизнелюбием и изобилием планов. На следующий день навестил свою младшую дочь, отвёз во Флоресту к подруге. Титан собранно вёл машину и проявлял чувство юмора. Расставаясь, дочь меня чмокнула в щёку.

Хотя это было только начало, но изнутри, где спасательный плот рассудка был охвачен пламенем, там ощущался уже благотворный эффект нового отношения к жизни. Homo totiens moritur quotiens emittit suos[92]. Я любил своих дочерей и знал, что вот-вот их потеряю. Может быть, думал я, они были чрезмерно предоставлены самим себе или матери, женщине очень покладистой и весьма склонной к небрежению плотью, и самое время теперь появиться на сцене титану и всем показать, что он жив, что голова его занята ими, а большего-то и не нужно. Мысль настолько простая, что я даже злился (во всяком случае, переживал), что раньше этого не сделал. К тому же выход на сцену титана способствовал не только дочерней любви. Я стал замечать перемены в повседневном взаимодействии с клиентами: титан ничего не боялся, был смел и находчив в самых неожиданных уловках, бесстрашно бросался во все юридические авантюры, закрыв глаза и не зная ни тени сомнения. Об отношениях с литераторами даже не говорю. В этой области, как я отмечаю с особенным удовлетворением, титан был непревзойдён, великолепен, твердыня истин и мнений, положительных и отрицательных, животворящий источник.

Я перестал шпионить за дочерью и её жалким любовником. Odero, si potero. Si non, invitus amabo. [93] Но во всей полноте своей власти я не давал спуску Белано. И восстановил свой душевный покой. Это был лучший период моей жизни.

Теперь я думаю о стихах, которые мог бы тогда написать и не написал, и от этого хочется плакать и смеяться одновременно. Но тогда я не думал, что что-то упускаю: я их писал, мне казалось, что я их пишу. В тот период я издал книгу, договорился о публикации с одним из самых уважаемых издательств. Естественно, все расходы взял на себя, они только печатали и занимались дистрибуцией. Quantum quisque sua nummorum servat in area, tantum habet ei fidei[94]. Титан не беспокоился о деньгах, он, наоборот, обращал, возвращал, раздавал, повелевал ими как и положено делать титанам, без страха и всяких зазрений.

О деньгах, разумеется, я сохранил неизгладимые воспоминания. Воспоминания эти блестят, словно бомж под дождём — пьяный, больной. Знаю, что было время, когда мои деньги служили лейтмотивом для шуток и разнообразных издёвок. Vilius argentum est auro, virtibus aurum. [95] Я знаю, что всё время, пока работал журнал, молодые авторы потешались над источниками его финансирования. Ты, говорили мне, платишь поэтам деньгами бандитов, мошенников, наркодельцов, убийц наших детей и продажных политиков, отмывающих бабло. Я не реагировал на клеветнические измышления. Plus augmentantur rumores, quando negantur.[96]Должен же кто-то защищать и убийц, и жуликов, и тех, кто хочет развестись, не оставив имущества жене, кто-то должен защищать и их. И моя контора их всех защищала, титан отпускал им грехи по сходной цене. Это и есть демократия, идиоты, говорил я, учитесь. Со всем, что в ней есть и хорошего, и дурного. И на эти деньги я не покупал себе яхты, а создал литературный журнал. И, зная, каким стыдом эти деньги жгут совесть отдельным юным поэтам Барселоны и Мадрида, я выбирал подходящий момент, приближался бесшумно, со спины, трогал их за плечо ухоженными ногтями (теперь уж не то, какой там маникюр, ободрался я до кровоточащих заусенцев) и говорил им на ухо: non olet. Не пахнут. Купюры из жопы, из барселонско-мадридской клоаки, а всё же не пахнут. Из сарагосской клоаки — не пахнут. Из выгребной ямы Бильбао — не пахнут. А если и пахнут, то только деньгами. Пахнут задумками и громадьём планов титана. И эти юнцы соглашались, кивали, подчас не до конца понимая, о чём идёт речь и к чему я веду, подчас не улавливая всех нюансов того страшноватого и очень важного урока, который я пытался вбить в их куриные головы. Но если кто не усваивал главного (вряд ли такие и были), то уж увидев свой текст в печати, нюхнув свеженькой типографской краски, отметив своё имя на обложке или пролистав до содержания, тут-то они вразумлялись, тут-то до них долетал истинный запах денег: всесилие и титаническая утончённость. Шутки кончались, поэты взрослели и шли за мной.

Все, кроме Артуро Белано, который за мной не пошёл по одной элементарной причине — его я не звал. Sequitur superbos ultor a tergo deus.[97] Все, кто пошёл за мной, все они или выстроили карьеру, или упорядочили и упрочили жалкий лепет до наименования карьеры в литературном мире, — все, кроме Артуро Белано, который погряз в атмосфере, где всё смердит, всё воняет дерьмом и ссаками, всё с гнильцой, всё разит нищетой и болезнью, и можно вконец задохнуться — не пахло там только тело моей дочери. Я не пошевелил пальцем, чтобы разорвать эти противоестественные отношения, я затаился и ждал. И в один прекрасный день узнал, не спрашивайте как, потому что этого я не помню, что и моя дочь, моя красавица старшая дочь, показалась для бывшего жалкого сторожа кемпинга из Кастроверде — с душком. Этот душок шёл у неё изо рта. Он въедался в стены квартиры, где жил жалкий сторож кемпинга из Кастроверде. Дочь (в чьих навыках личной гигиены я никому не позволю усомниться) чистила зубы по нескольку раз в день — как проснётся, после еды, в четыре часа, потом в шесть, после ужина, перед тем, как лечь в постель, — и ничего не помогало. Ничем нельзя было ни убрать, ни замаскировать запашок, который смердел и преследовал сторожа вплоть до звериной норы, где он пытался укрыться. Сколько дочь ни полоскала рот листерином в перерывах между чисткой зубов, запах упорно держался, чтобы пропасть на какое-то время и снова вернуться в самый неподходящий момент, в четыре утра, в широкой кровати сторожа, когда он поворачивался к ней во сне и влезал на неё, нестерпимая вонь, на которую не было больше терпенья и такта, запах денег и запах стихов — может быть, даже запах любви.

Моя бедная дочь. Это зубы мудрости, говорила она. Бедная, бедная дочь. Это режется мой последний зуб мудрости. От этого у меня и пахнет изо рта, объясняла она с каждым разом всё более охладевавшему сторожу кемпинга из Кастроверде. Зуб мудрости! Numguam aliud natuia, aliud sapientia dicit.[98] Как-то вечером я пригласил её поужинать. Наедине, сказал я, хотя к этому времени они с Белано почти не встречались, но я уточнил, на всякий случай: наедине, дочь моя. Проговорили мы до трёх утра. Я рассуждал о пути к настоящей литературе, который себе расчищает титан, она — про свой зуб мудрости, что теперь вкладывает ей в рот новые слова. Некоторое время спустя, на каком-то литературном собрании, как бы походя и не придавая большого значения, дочь объявила, с Белано всё кончено, и по здравом размышлении она не видит смысла вводить его в состав основных рецензентов журнала. Non aetate vemm ingenio apiscitur sapiential.[99]

Святая простота! Как же мне захотелось сказать ей, что никто и не думал вводить Белано в состав! Достаточно просмотреть десяток последних номеров, чтобы в этом убедиться. Но я промолчал. Титан обнял и простил. Жизнь пошла своим чередом. Urget diem пох et dies noctem.[100] Жюльен Сорель умер.

Прошло несколько месяцев после того, как Артуро Белано окончательно исчез из нашей жизни, и в это-то время мне приснился сон, в котором я снова услышал тот вопль, что шёл из провала в кемпинге у Кастроверде. In se semper armatus Furor,[101] как говаривал Сенека. Когда я проснулся, меня била дрожь. Помню, было четыре утра, и вместо того, чтобы снова заснуть, я пошёл, сам не знаю, зачем, искать в своей библиотеке рассказ Пио Барохи «Пропасть». До того, как рассвело, я прочитал его дважды, первый раз медленно, все ещё во власти сна, во второй бегло, останавливаясь на отдельных местах, поразивших меня — в частности тем, что с первого раза я ничего в них не понял. Слёзы стояли в глазах, я хотел прочитать в третий раз, но сон одолел титана, и я заснул в кресле посреди библиотеки.

Когда я проснулся в девять утра, мне ломило все кости, и съёжился я сантиметров на тридцать. Я принял душ, подхватил книгу дона Барохи и отправился в офис. Там, nil sine magno vita labore dedit mortabilis[102], разделавшись с самыми неотложными делами, я распорядился, чтобы не беспокоили, и повторно ушёл с головой в перипетии рассказа про пропасть. Дочитав, закрыл глаза и задумался о человеческом страхе Почему никто не спустился и не спас ребёнка? — силился понять я. Чего испугался его собственный дед? — силился понять я. Если они решили, что ребёнок разбился, почему, чёрт их всех побери, никто не спустился хотя бы забрать его тельце? Потом я закрыл книгу и принялся расхаживать по кабинету, как лев в клетке, пока не выбился из сил. Тогда я бросился на диван, свернулся в комок, и мои адвокатовы слёзы, слёзы поэта и слёзы титана, полились у меня по лицу как горячая магма, но не принесли облегчения, только подвинули ближе к краю скалы, к краю пропасти — там, в её пасти, я всё различал, даже сквозь слёзы, меняющие очертания предметов в моём кабинете, но не меняющие ничего в глубине этой разверстой дыры. Всё яснее и чётче я видел её то как беззубый рот, то, напротив, зубастый (видения не в моём стиле, к чему бы — не знаю), она каменела улыбкой, влагалищем, глазом, следящим за мной из глубин, но без цели (и глаз-то невидящий, мутный) и как бы уверенный — раз он не видит, не видно и его, ситуация абсурдная, ибо пока он устремлён на титанов и бывших титанов, таких вот, как я, — те тоже его могут видеть. Не знаю, сколько времени я так провёл. Потом встал, пошёл в туалет и умылся, затем велел секретарше отменить все встречи на день.

Последующие недели я жил как во сне. Повинуясь привычке, я всё делал правильно, и всё же был сам не свой, а какой-то чужой, facies tua computat annos, [103] и как бы со стороны жалел, сочувствовал, категорически не одобрял сам себя, сам себе был смешон в заведённой рутине, пустых жестах и фразах, которые, я это знал, никуда не ведут.

И я неминуемо понял, насколько напрасны были мои устремления, золотым ободком опоясавшие путь солидного человека и приведшие меня на край всякого края, туда, где зияет лишь пропасть литературы. Interdum lacrimae pondera vocis habent[104]. Так я познал то, что Артуро Белано знал с самого первого дня, лишь взглянув на меня. Что я преотвратный поэт.

По крайней мере, в любви я ещё оставался функционален, то есть, вставало всё, что должно вставать, хотя желания резко вошли в пике. Мне разонравилось видеть себя хорошим любовником, мне разонравилось ёрзать на беззащитном теле той женщины, с которой я тогда встречался (ни в чём не повинная дура!) и которую вскорости бросил. Я стал предпочитать незнакомок, цепляя их в барах и на дискотеках, открытых всю ночь, тех, кого хоть в первые мгновения мог обмануть своим бывшим титаническим натиском. Некоторые из них, отмечаю с глубоким прискорбием, годились мне в дочери, и не раз я обнаруживал это только на месте, in situ, что приносило большое смятение вкупе с желанием выбежать в сад и вопить, вопить в голос и прыгать в саду, хотя из уважения к соседям ничего подобного я себе не позволял. В отдельных случаях, amor odit inertes,[105] я осчастливливал женщин, с которыми спал (те дары, что раньше я расточал молодым поэтам, перепадали теперь молодым травиатам), и дамская радость отсрочивала час печали, который меня неминуемо ждал, стоило лечь в постель и опять, и опять либо увидеть тот сон, либо грезить, что я снова вижу тот сон, где несётся неумолчный вой из пропасти, разверзшейся посреди Галисии, которая сама смотрит мордой дикого зверя, разевая до боли зелёную и необъятную пасть навстречу небу, объятому пламенем третьей мировой, которой никогда не было, по крайней мере, при моей жизни, и иногда волк оказывается растерзан в Галисии, а иногда те же страсти терпит в земле басков, в Астуриасе, в Арагоне и вплоть до Андалусии! Во сне, помню, вечно бегу в Барселону спасаться — цивилизованный город, но волк своим воем меня догоняет и там, корчится, небо разверсто, и ничему нельзя помочь.

Кто терзает его?

Этот вопрос я повторял себе тысячи раз.

Отчего воет волк каждую ночь или каждое утро, когда, изнурённый, я падаю в постель или в чужое кресло?

Insperata accidunt magis saepe quam quae spes[106], говорил я себе.

Как кто терзает? Титан и терзает.

В течение долгого времени я учился спать, не проваливаясь в сон. Так, чтобы закрыть глаза, но не спать. Не подпускать к себе сны. Всё, что из этого получалось — помедлить на краю разверстой пропасти, пето in sese tentat descendere,[107] прислушаться к звукам: собственный храп, отдалённый уличный шум, приносимый откуда-то ветром, глухой рокот прошлого, бессмысленное лепетание охваченных страхом туристов, нерешительный шорох шагов вокруг пропасти — что же им делать, возгласы объявляющих о прибывшем из кемпинга подкреплении, материнский вой (он подчас мне казался воем собственной матери), неразборчивые слова дочери, шелест камнепада, вроде последовательно опускающихся крошечных гильотинок, как когда сторож спускался искать ребёнка.

Однажды я решил разыскать Белано. Я руководствовался соображениями о собственном благе, о собственном здравии. Восьмидесятые, это роковое для его континента десятилетие, и Белано поглотили безо всякого следа. В редакции продолжали появляться поэты, что по возрасту или гражданству могли бы быть в курсе, кто он такой, где живёт, чем сейчас занимается, но по прохождении времени самое имя его словно вычеркнули изо всех списков. Nihil est annis velocius[108]. Упомянув его как-то при дочери, я получил адрес в Ампурдане с укоризненным взглядом впридачу. По указанному адресу стоял дом, где давно уже никто не жил. Как-то, в одну особо безутешную ночь, я дошёл до того, что звонил в кемпинг при Кастроверде. Кемпинг закрылся.

По прошествии времени стало казаться, что можно как-нибудь свыкнуться и с повреждённым в рассудке титаном, и с воплем, еженощно несущимся из расселины. Я хотел только покоя, а если нет и его, то развеяться в пустяках светской жизни (я её, благодаря травиатам, несколько запустил), продвигать свой журнал, получать официальные почести, которыми, я чувствовал, меня как галисийского выходца и почти иммигранта всегда обходили. Ingrata patria, пе ossa quidem теа habes.[109] Я мечтал обрести покой в бесконечной возне с поэтами и в поисках признания со стороны равных. Но там я его не нашёл, а нашёл одну безысходность и сопротивление. Всё, с чем я сталкивался, это женщины, превращающиеся в гипсовую крошку от неосторожного обращения (всем им было далеко за пятьдесят), те же подобия галисийских служащих, облюбовавших кемпинг при Кастроверде, так же впадающих в беспомощность от любых требований жизни и от одного вида которых хотелось плакать, а на издательском ристалище тем временем обнаружился целый сонм новых журналов, отныне гонявших мой по доске под вечным шахом. Так я искал покоя и не нашёл его.

Рассказ дона Пио, periturae parcere chartae[110], я к этому времени мог декламировать наизусть, хотя так ничего и не понял. Внешне жизнь протекала в обычном плане посредственности, и только я один догадывался, что она вступила в области начинавшегося разрушения.

В конце концов, я заболел неизлечимой болезнью и перестал заниматься делами. В запоздалом рвении вернуть себя я предпринял попытку получить звание почётного гражданина города Барселоны. Contemptu famae contemni virtutes.[111] Кто знал о состоянии моего здоровья, сочли, что я при жизни уже приступил к организации посмертной славы, и подвергли меня порицанию. Всё, чего я хотел, это умереть собой, а не ухом на краю пропасти. Но каталонцы видят лишь то, что хотят видеть.

Я составил завещание. Распределил своё состояние (не таким уж большим, как я думал, оно оказалось) среди женщин в семье и двух травиат, особо запавших в душу. Не хочется даже себе представлять гримасу моих дочерей, обнаруживающих, что придётся делиться с ночными камелиями. Venenum in auro bibitur.[112] Потом я засел в сумеречном кабинете, и, как в диораме, пошло: плоть слаба, зато разум силён — как супруги, давно возненавидевшие свой брак, дальше следующая образцовая пара: сильная плоть — слабый дух, — и те, и эти прогуливались по парку (местность — то ли Сиудадела, то ли Джаниколо рядом с Пьяццале Джузеппе Гарибальди), только последние еле тащились под ручку (но всё же упорно тащились) шагом тяжелобольных раком, простатой, хорошо одетые и не лишённые некоего пугающего достоинства, сильная плоть-слабоумие справа налево, слабая плоть и живые мозги — слева направо, и каждый раз при встрече раскланивались, но не задерживались, как люди вежливые, но знакомые лишь с предыдущих прогулок. Я каждый раз думал: да Боже мой, хоть бы вы поговорили, ведь в разговоре рождается истина, ex abundantia cordis os loquitur,[113] эти только кивали, старческое слабоумие — ясной памяти, склоняли веки (Тони Мелийа мне как-то сказал, «веки нельзя склонить» — Боже! как он ошибался! не только склонить, но и веками встать на колени!), слабая плоть сильной плоти — заносчивые твари, закалённые в одном котле, уж позвольте мне это бессмысленное выражение, но в то же время и твари потерянные, как пёс, которого позабыли на прогулке в горах.

Потом я лёг в барселонскую клинику, затем в нью-йоркскую, затем весь мой галисийский гонор ударил мне в голову, и я выдернул из себя зонды и трубки, оделся и уехал в Рим, лёг в Оспедале Британнико, там работал мой друг, доктор Клаудио Палермо Рицци, тоже поэт на (редком) досуге, но и там тоже, путём многих анализов и унизительных процедур, как и в Барселоне, как и в Нью-Йорке, было вынесено заключение, что дни мои сочтены. Qui fodit toveam, incidet in earn.[114]

Вот с тех пор я и сижу здесь, в Барселону уже возвращаться нет сил, отъезжать далеко от больницы я тоже боюсь, хотя по вечерам одеваюсь и отправляюсь бродить под римской луной, впервые узнанной и возлюбленной мною в те далёкие времена, которые я считал счастливыми и незабываемыми, а теперь могу припомнить только со спазмом недоверия. Все пути приводят меня на Виа Клаудиа к Колизею, потом я спускаюсь по Виа Ботта, по Виа Терме Траяно, траянские термы, вот и мой ад. Etiam periere ruinae[115]. Тогда я слушаю звуки вроде завывания ветра в глубинах расселины и, клянусь, я пытаюсь понять их язык, но, сколько бы ни старался, никак это не удаётся. На днях говорил с Клаудио. Объясни, врачеватель, почему каждый раз, когда я выхожу на прогулку, мне чудятся разные вещи? Вроде как галлюцинации? И что ты видишь? — полюбопытствовал поэт-эскулап. Да нет, я не вижу, я слышу. А что? — в голосе благородного сицилийца засквозило облегчение. Вой, сказали. Что же, это не страшно, в твоём положении да с твоей возбудимостью это, пожалуй, нормально. Ничего не скажешь, утешил.

В любом случае, изворотливый Клаудио, не всё, не всё я тебе рассказал. Impertitia confidentiam, eruditio timorem creat.[116] Например, я тебе не сказал, что родные не знают всей правды о моём состоянии. Или ещё, например, не сказал, что я раз и навсегда запретил им всяческие посещения. Или ещё не сказал, что умру вовсе не в Оспедале Британнико, а в глухих кустах, в Траянском парке. Сам ли я последним усилием воли как-нибудь дотащусь до бурно разросшегося прощального своего приюта, или другой какой римлянин, будь то карманник, съёмный любовник или городской сумасшедший, запрячет мой корпус деликтус в самую гущу неопалимых купин? Как бы там ни получилось, я знаю, что смерть ждёт меня либо в термах, либо же в парке. Я знаю, как от непрерывного воя, несущегося из Домус Ауреа и дальше, над Римом, скрючится и сам титан, и его тень одним чёрным неистовым облаком. Я верно знаю последние слова титана (может быть, шёпотом): спасите ребёнка. Но только его (и это мне тоже известно) никто не услышит.

Вот и допряжена нить моего клока шерсти с паршивой овцы, которую я звал поэзией. Olet lucernam.[117] Закончить здесь было бы очень уместно парочкой анекдотов, но так, с ходу, в голову лезет только один, и тот галисийский. Может быть, вы его знаете. Человек идёт гулять в лес. Как вот я хожу в Траянский парк или в термы, только там дикая чаща, неокультурено. Вот он гуляет — то есть, я гуляю… гуляю так по лесу, а навстречу пятьсот тыщ галисийцев, которые идут и плачут. Останавливаюсь: что такое? Как же титану их не пожалеть, он чувствительный, да и в последний, похоже, разок. А они отвечают: нам страшно, мы здесь заблудились одни.

Даниэль Гроссман, на лавке в парке Аламеда, Мехико, февраль 1993 года. Мы не виделись много лет, и, едва оказавшись в Мексике, я стал расспрашивать, где Норман Больцман, чем занимается. Узнал у родителей, что он преподаёт в УНАМе и затяжными периодами обретается недалеко от Пуэрто-Анхеля, снимает дом, где нет телефона, Норман скрывается там ото всех, чтобы ему не мешали сосредоточиться и писать. Позвонил другим приятелям, тоже поспрашивал, кое с кем сходил поужинать, так и выяснил, что с Клаудией у него всё кончено, и живёт он один. Как-то встретил саму Клаудию в доме художника, которого мы все втроём — Клаудия, Норман и я — знали практически с детства. Когда мы интенсивно общались, нам троим не было и двадцати, а художнику, как я сейчас понимаю, ещё и семнадцати не было, но все пророчили ему большое будущее. Ужин удался на славу, настоящая мексиканская кухня — надо думать, в честь моего возвращения на родину после очень долгого отсутствия. Потом мы с Клаудией вышли на террасу и стали потешаться над хозяином. Клаудия, неподражаемая как всегда, говорила: помнишь, как наш дурачок собирался переплюнуть Паалена? А получилось-то хуже Куэваса! Так до сих пор и не знаю, действительно ли он разочаровал её до такой степени, во всяком случае Куэвас был для неё низшей точкой отсчёта (что не мешало ей по-прежнему дружить с художником). Зовут его Авраам Мансур, в Мексике он всё же сделал какое-никакое имя, продавал картины в США, только в нём и следа не осталось от мальчика, которого мы с Клаудией и Норманом знали в семидесятые годы. В то время мы видели в нём воплощённый, ходячий образ Художника, железной воли им стать — ну, конечно, смотрели чуть-чуть свысока, он был всё же на два-три года моложе, а в таком возрасте это огромная разница. Теперь, разумеется, Клаудия воспринимала его совершенно иначе. Как, на самом деле, и я. Ничего нового мы там не ждали. Ну, мексиканский еврей, невысокий, довольно упитанный, с массой полезных знакомств и небедный. Чтобы не ходить дальше, как и я сам. Тоже мексиканский еврей, хоть высокий, худой и без работы. Как, собственно, Клаудия — классная еврейско-аргентинско-мексиканская баба, отвечающая за пиар в одной из ведущих арт-галерей Мехико. Все с открытыми глазами посреди тёмного коридора, застыв в ожидании. Впрочем, не будем заострять.

В тот вечер я не заострял, ни над кем особенно не потешался, тем более над художником, столь любезно пригласившим меня в гости, пусть только для того, чтобы похвастаться своими успехами и выставками в Далласе и Сан-Диего (американские города, которые, на мой взгляд, уже стали частью Мексиканской республики). Уходил я с Клаудией и её приятелем. Приятель был лет на десять, а то и пятнадцать, старше неё, разведён, взрослые дети-студенты, а сам он руководил мексиканским филиалом какой-то немецкой компании и суетился по каждому поводу. Я не запомнил даже, как Клаудия к нему обращалась, они пробыли вместе недолго, но это уж Клаудия — ни с кем не в состоянии пробыть дольше года. Но дело не в этом, а в том, что мы и поговорить-то толком не успели, расспросить друг друга как следует, помню лишь ужин, кормили прекрасно, помню картины художника и друзей художника, разбредшихся по непропорционально большой для этого дома зале, улыбающееся лицо Клаудии, ночные улицы Мехико и возвращение домой, к родителям, где я осел, чтобы чуть-чуть осмотреться. Помню, что добирался до дома намного дольше, чем рассчитывал.

В скором времени после того я отправился в Пуэрто-Анхель. В Мехико сел на автобус до Оахаки, там пересел на другой маршрут, до Пуэрто-Анхеля, в дороге измучился, тело ломило, осталось одно желание лечь. Двухэтажный дом Нормана стоял на окраине, в районе под названием Лома, нижний этаж бетонный, верхний — деревянный, черепичная крыша, запущенный сад, цвели бугенвиллии. Норман меня, конечно, не ждал, но при встрече сложилось впечатление, что он единственный, кто по-настоящему рад моему возвращению. Ощущение странности, не покидавшее меня с момента приземления в аэропорту, начало понемногу рассеиваться только по мере приближения к Оахаке. Там я действительно понял, что снова в Мексике, и что всё вокруг изменилось, а уж знать, что к лучшему, а что к худшему, вообще никогда не возможно, тем более у нас в стране. Естественно, Норман встретил меня с радостью, пять дней мы купались, читали в тени навеса, каждый в своём гамаке, пока они так не провисли, что спиной мы касались земли. Пили пиво, гуляли по Ломе, где было множество скал, а у пляжа, на краю леса, стояли рыбацкие хижины — запертые, а при этом любой воришка мог проникнуть внутрь, просто пнув стену ногой. От этого упала бы не только стена, но и вся конструкция.

Непрочность этих строений (хотя об этом я думаю только сейчас, не тогда) вызывала у меня странное ощущение: не преходящести, не нищеты, а ощущение смутной нежности и судьбы, распростёршейся над пейзажем, но это невозможно передать. Норман называл это место «аквапарк», хотя за всё время, что я там провёл, я не видел, чтобы кто-нибудь купался на этих диких пляжах Пуэрто-Анхеля. В остальное время мы разговаривали, в основном о политике, то есть о том, что происходит в стране, причём мы на всё смотрели по-разному, что не мешало нам оценивать события с одинаковой мрачностью, а моментами Норман удалялся к себе в кабинет писать эссе по Ницше для опубликования в «Ревиста дель Колехио де Мехико». С позиций сегодняшнего дня должен сказать, что близко общались мы мало. То есть, не разговаривали о себе. Может, в какой-то отдельный вечер я разошёлся и рассказал о своих похождениях, о жизни в Израиле, в Европе, но не больше. Того, что называется «личный разговор», между нами не состоялось.

На шестой день моего пребывания, в воскресенье с утра, мы поехали назад в Мехико. В понедельник Норману надо было читать лекцию в университете, а мне — искать работу. Мы выехали из Пуэрто-Анхеля в белом «рено», на котором он ездил только в Оахаку (в Мехико предпочитал пользоваться общественным транспортом). Сначала мы говорили о том же, о чём все эти дни. Про «Генеалогию морали», в которой Норман при каждом новом прочтении обнаруживал (и это его мучило) всё больше точек соприкосновения между философией Ницше и фашизмом, который скоро должен был стать господствующей идеологией в Германии, о погоде, о том, что я буду скучать без смены времён года (Норман уверял, что это быстро забывается), о людях, с которыми я расстался, но имел твёрдое намерение переписываться и таким образом поддерживать отношения. Не помню, в какой момент мы перешли на Клаудию. Знаю только, что я как-то понял, что теперь моё дело молчать и слушать. Он сказал, что они разбежались, как только он поступил на работу в университет, это я знал и так, и что трудного, мучительного разрыва, как думают некоторые, на самом деле не было. Ты же знаешь её, сказал он, и я подтвердил. Потом он сказал, что с тех пор охладел к женщинам вообще. Засмеялся. Я с ясностью помню, как он засмеялся. Кроме нас, на шоссе не было других машин, только деревья по сторонам, горы и небо, и звук нашего автомобиля, рассекающего воздух. Он сказал, что спит с женщинами, то есть, это по-прежнему доставляет ему удовольствие, но, непонятно почему, проблем с каждым разом становится больше и больше. Какого рода проблем? — спросил я. Разных, — ответил Норман. Не встаёт? — спросил я. Норман засмеялся. То есть с этим у тебя проблема, эрекции нет? — настаивал я. Это только симптом, а не проблема, — сказал он. Считай, что ты мне ответил, — сказал я. — У тебя не стоит. Норман снова засмеялся. Опустил стекло, и ветер взъерошил ему волосы. Он был загорелый, казался счастливым. Теперь засмеялись мы оба. Иногда встаёт, иногда не встаёт, — сказал он. — Вообще, что за слово — «встаёт»? Да, иногда что-то не получается, но это только симптом, а часто даже и не симптом. Часто просто фигня. Я спросил, неужели за всё это время он не встретил ни одной женщины, с которой ему было бы хорошо, хотя ответ на этот вопрос был вполне очевиден. Норман ответил, что, конечно, в том или ином приближении. Был один случай, когда, чёрт его знает, то ли ему не захотелось торопить события, то ли она, разведённая преподавательница философии с двумя детьми (я, неизвестно с чего, тут же вообразил, что уродина) не проявила должного рвения — одним словом, всё так и зависло.

Потом он стал говорить про детей, детей вообще и детей здесь, в Пуэрто-Анхеле. В частности, почему-то спросил, как мне местные дети. Сказать откровенно, я как-то не думал про местных детей (признаться, я их вообще не заметил), тогда он взглянул на меня и сказал: а вот я как-то внутренне собираюсь, когда их вижу. Так и сказал. Собираюсь. Я подумал, ты лучше б смотрел на дорогу, а не на меня, и подумал ещё: что-то с ним происходит. Но ничего не сказал. Ни «веди осторожней», ни «что с тобой, Норман». Вместо этого я занялся пейзажем, деревьями и облаками, вокруг нас простирались горы, гряды мягких холмов, тропики, Норман уже говорил о чём-то ещё, пересказывал сон, накануне приснившийся Клаудии. Когда накануне? Да тут недавно, она позвонила с утра и рассказала. Как мило! Остались друзьями, из этого надо понять. Так ты слушай сон! — сказал он. Ты хочешь, чтобы я тебе его проинтерпретировал? — не удержался я. Сон был яростно цветовой, какая-то битва на заднем плане, постепенно она удалялась, и с ней растворялись в тумане все возможности интерпретации. Норман настаивал: ей снились дети, которых мы с ней не родили. Пошёл ты, сказал ему я. В этом значение сна. Уходящая битва, по-твоему, дети, которых не будет? Ну, более-менее так, сказал Норман. Тени сражающихся на заднем плане. А все эти цвета? Это то, что осталось. Гадкие пятна абстракции.

Я вспомнил художника с его абстрактными картинами и в этой логике заметил (хотя наверняка говорил это раньше, ещё в Пуэрто-Анхеле), что наш общий знакомый, недотёпа Авраам Мансур, играет теперь в низшей лиге. Может, хотел сменить тему. Может, не знал, что сказать, с тем же успехом я мог бы изречь что угодно другое, но тон задавал только Норман, и, что бы я ни произнёс, я не мог взять под контроль ни беседу, ни нашу машину, мчащуюся по пустому шоссе со скоростью больше ста двадцати в час. А ты видел его картины? — спросил Норман. Кое-какие видел, — сказал я. Ну и как тебе? — спросил Норман, как будто я ему уже не рассказывал в Пуэрто-Анхеле всё, что по этому поводу думаю. Нормально. А Клаудии понравились? Не знаю, она своим мнением не делилась. Прошло ещё какое-то время. Норман перескочил с мексиканской живописи на состояние дорог, потом на установки, взятые сейчас в университете, интерпретацию снов, детей Пуэрто-Анхеля, Ницше, я отвечал односложно и иногда кое-что уточнял, хоть хотелось послать эти все разговоры к чёртовой матери и поскорее добраться до города. И никогда больше в жизни не возвращаться в Оахаку.

И тогда Норман сказал: Улисес Лима. Ты помнишь Улисеса Лиму? Конечно, я помнил, как я мог не помнить. Норман признался, что в последнее время думает про Улисеса Лиму так, будто он часть его повседневной жизни или когда-то играл в ней какую-то роль, при том что мне было доподлинно известно: никакую такую роль Лима в ней не играл, разве что проходную — мелкий, к тому же досадный эпизод. Норман смотрел на меня таким взглядом, будто я должен сейчас подмигнуть или как-то ещё обозначить свою сопричастность этому откровению, но я только сказал, смотри на дорогу, следи, куда едешь, потому что его белый «рено» вильнул вправо, и нас чуть не вынесло на обочину, а Норман и не заметил, одним поворотом руля вернул машину в свой ряд и опять перевёл глаза на меня. Ну да, помню, он у нас был в Тель-Авиве, несколько дней, и что? — сказал я. Ну, и ты ничего не заметил? Из ряда вон выходящего? (Чья бы корова мычала… А ты-то кто, Норман? Сама воплощённая норма?) Я сказал: всё! Всё там было из ряда вон выходящее, и нам хотелось, чтоб он таким был. Справедливости ради, «нам» — это Клаудии и мне, Норман не был с ним даже приятелем, знал в основном понаслышке, от нас же. А мы с Клаудией с этим выросли, с тех самых пор, когда все мы мечтали писать и отдали бы всё на свете, чтобы нас взяли в реальные висцералисты. Юность — такая подстава.

Норман сказал: да причём тут реальные висцералисты, ты чего-то ничего не понял, чувак. А что тогда причём? — спросил я. Норман перестал на меня смотреть и на несколько минут, к моему облегчению, сосредоточился на шоссе, но потом заявил: дело в том, что кое-что в жизни мы безвозвратно теряем, а кое-что можем вернуть. И что, интересно, мы можем вернуть? — спросил я. То, что мы потеряли, мы можем вернуть в совершенно нетронутом виде, ответил Норман. Возразить было очень легко, но вместо этого я тоже открыл окошко, чтоб ветер гулял и в моих волосах, деревья же пролетали мимо с потрясающей скоростью. Что же такого мы можем вернуть? — думал я, всё меньше заботясь, что Норман гонит машину, хотя дорога шла уже не по прямой. Наверное, я оттого был спокоен, что Норман всегда водил уверенно и умел совмещать — разговаривать, смотреть на собеседника, искать в бардачке сигареты, закуривать и в то же время поглядывать на дорогу, не снимая ноги с газа. Я услышал, что он говорит: мы можем вернуться в игру в любой момент, стоит лишь захотеть. Помнишь те несколько дней, когда Улисес Лима остановился у нас в Тель-Авиве? Помню, конечно, — ответил я. Знаешь, зачем он приехал тогда в Тель-Авив? Конечно, знаю, чёртов Улисес терзался любовью по Клаудии. Безумной любовью, — подхватил Норман. — Настолько, что не понимал, как бьётся в открытую дверь. Да он вообще ни хрена не соображал, — согласился я. — До сих пор удивляюсь, как его не шлёпнули. Ты ошибаешься, — сказал Норман (не сказал даже, а крикнул). — Ты ошибаешься! Ты ошибаешься! Его бы не тронули, даже если бы он искал смерти! Ну хорошо, и что дальше? — спросил я. — Он примчался за Клаудией, и что, вышло из этого что-нибудь? Да, за Клаудией, — смеясь, подтвердил Норман. — Помнишь, какая красивая девка была? Ещё бы не помнить, — согласился я. А помнишь, где спал Улисес, пока жил у нас? Ну, на диване, — ответил я. На поганом диване! — заорал Норман. — Вот тебе символ рыцарской любви! На пороге, в преддверии! Нейтральная полоса. Потом он пробормотал, да так тихо, что за шумом «рено», несущегося, как стрела, и за свистом ветра в окне у правой щеки я едва расслышал слова: он плакал ночами. Что? — переспросил я. По ночам, когда я вставал в туалет, он рыдал на диване. Улисес?! Ну да, ты ни разу не слышал? Нет, я сплю, как бревно. Хорошо тебе, — сказал Норман, однако по тону скорей пожалел, чем позавидовал. Ну и чего он рыдал? — спросил я. Не знаю, — сказал Норман, — я у него не спрашивал, я только ходил в туалет и по пути слышал звуки рыданий. В гостиной. Он, может, там вообще онанировал. Может, он плакал не с горя, а от удовольствия, ты понимаешь? Ну, более-менее, — отвечал я. Но, с другой стороны, может и не онанировал. И не рыдал. Тогда что? Может, он просто спал, — сказал Норман, — и плакал во сне. Плакал во сне? А что, с тобой никогда не бывает? — спросил Норман. Со мной? Правду сказать, никогда. В первые ночи мне делалось страшно, — продолжал Норман, — красться там мимо дивана в потёмках и слушать. Но как-то я задержался в гостиной и понял. Как озарило. Что там могло озарить? — спросил я. Очень многое. Самое главное, — сказал Норман и рассмеялся. Ты понял, что снится Улисесу Лиме? — спросил его я. Да нет, дело не в этом, — ответствовал Норман, и наша машина снова рванула вперёд.

Странно устроено у человека в голове: машина двинулась таким рывком, что у меня перед глазами возник великан, с которым Улисес явился второй раз. Я сказал Норману: помнишь того гигантского австрияка? Норман засмеялся: конечно, помню, ещё бы, но это уже всё было другое, в свой новый приезд в Тель-Авив Улисес уже был другой, не плакал ночами (я знаю, следил), или, чёрт его знает, перестал заниматься, чем он там занимался. Я говорю только про первые дни, когда он был один и спал на раскладном диване, только про эти дни, а потом уже было не то. Ну да, я понял, — сказал я. Задолго до австрияка. И что, он так ничего тебе и не сказал? О чём? — удивился Норман. Ну хрен его знает, так, вообще, — сказал я. Тогда Норман опять засмеялся и сказал: он от того плакал, что знал: это никогда не кончится, так он и будет ездить в Израиль. Типа вечный возврат? Да какой там, к чёрту, вечный возврат! Здесь и теперь. Но Клаудия давно не живёт в Израиле, — не понял я. Для него Израиль там, где Клаудия, — сказал Норман, — как ты его ни назови: Мексика, собственно Израиль, Франция, США, планета Земля. Что-то я тебя не понимаю, — запутался я. — Ты хочешь сказать, Улисес догадывался, что рано или поздно вы с Клаудией разойдётесь, и у него опять будет шанс? Ничего ты не понял! — отрезал Норман. — Я здесь вообще ни при чём. Клаудия здесь ни при чём. Сам Улисес во многом здесь ни при чём. Только слёзы, пролитые слёзы здесь главный герой.

Ну тогда я действительно тебя не понимаю, — сказал я. Норман посмотрел на меня, и, клянусь, у него было такое же точно лицо, как в пятнадцать или в шестнадцать лет, каким я знал его в школе, тщедушным подростком, лицо как у птички, длинные волосы, огонь в глазах и такая улыбка, что невозможно к нему не проникнуться с первого взгляда, не полюбить его, в этой улыбке читалось, что всё не вечно, сегодня здесь, завтра там, и что всё надо делать сейчас. А потом перед нами выскочил грузовик, Норман попытался вильнуть от него в сторону, и всё взлетело на воздух — я, Норман, стекло, — и на этом всё кончилось.

Я очнулся в больнице в Пуэбло. Надо мной то ли склонились родители, то ли всего лишь их тени гуляли по стенам палаты. Потом пришла Клаудия, поцеловала меня в лоб и, как мне потом уж сказали, часами сидела у моей кровати. Ещё мне потом сообщили, что Норман погиб. Через полтора месяца меня выписали из больницы, и я опять поселился у родителей. Там иногда меня навещали малознакомые родственники и полузабытые друзья. Не то чтобы я раздражался, но понял: пора съезжать и жить одному. Снял жильё в районе Ансурес — всего одна комната, кухня и ванная, — стал понемножку ходить. Я хромал и терялся на улицах, но это мне было полезно, и я понемножку привык. Так что однажды опять приступил к поискам работы, несмотря на то что родители не возражали, если я ещё посижу у них на шее, пока окончательно не приду в норму. Я пошёл в университет и встретился с двумя коллегами Нормана. Они удивились, чего я пришёл, и позже в разговоре упомянули, что Норман был самый цельный, порядочный человек изо всех, кого они знали. Оба преподавали философию, и оба поддерживали Куатемока Карденаса. Я спросил, какого мнения о Карденасе придерживался Норман. Он был за Карденаса, сказали они. Конечно, каждый из нас выражал это по-своему, но Норман тоже был за Карденаса.

В эту минуту я понял, что меня интересуют не политические воззрения Нормана, а нечто другое, чего бы я сам не смог сформулировать. С Клаудией я встречался несколько раз. Я хотел поговорить с ней о Нормане, передать наш последний разговор по дороге из Пуэрто-Анхеля, но Клаудия уклонялась, выскальзывала, ей было чересчур тяжело возвращаться ко всем этим темам. К тому же в больнице ты бесконечно его пересказывал, тот разговор, утверждала она. И что же я говорил? Да всё то, что твердят в бреду, — отвечала мне Клаудия, — то тебя замыкало на нескольких фразах, то ты перескакивал с одного на другое с такой быстротой, что всё равно ничего невозможно было понять.

Сам я не мог ни в чём разобраться, сколько бы ни пытался. Однажды пришёл ко мне Норман, во сне, и успокоил, что с ним всё в порядке. Я заметил тогда (не знаю, приснилось это или подумалось позже, когда я проснулся), что небо, куда попал Норман, оно мексиканское, а не еврейское или там рай для философов или марксистов. Что значит «мексиканское», и как я это понял? По узнаванию радости или того, что за ней. По узнаванию привычных жестов, и что эти жесты скрывают (ведь они всегда что-то показывают и что-то прячут, чтобы дать нам возможность выжить и уцелеть). Чуть позже я начал работать в рекламном агентстве. Однажды, напившись, попробовал позвонить Артуро Белано в Барселону. По тому номеру, что у меня был, никого с таким именем не оказалось. Я позвонил его приятелю Мюллеру, который сказал, что Артуро переехал в Италию. Что он в Италии делает? — спросил я. Не знаю, — сказал Мюллер, — работает, наверное. Я повесил трубку и стал разыскивать в Мехико Улисеса Лиму. Я хотел встретиться и наконец-то узнать, что имел в виду Норман в нашем последнем разговоре. Но разыскать кого-нибудь в Мехико — всё равно что иголку в стоге сена.

Долгие месяцы я слонялся по городу, ездил в метро и в переполненных автобусах, звонил совершенно посторонним людям, которых и не стремился узнать покороче, три раза попал в драку, и никто не знал, где Улисес, или же не хотел рассказывать, Одни утверждали, что он окончательно спился, сторчался. Что неуправляем, и с ним перестали общаться ближайшие друзья. В версии других он женился и стал примерным семьянином Поговаривали даже, что у него жена японка или китаянка, наследница сети китайских кафе у нас в Мехико. И тому подобные невеселые сказки.

Однажды на вечеринке меня познакомили с женщиной, с которой Улисес жил раньше. Не с китаянкой, а с предыдущей.

Она была очень худая, а взгляд — тяжёлый. Мы с ней поговорили, стоя в углу и косясь на её товарищей, нюхающих кокаин. Сказала, что у неё сын, не от Улисеса, а от другого мужчины. Улисес ему, правда, был как отец.

Как отец? Ну да, в этом роде, — буркнула она. — И ему, и мне заодно. Я взглянул повнимательней — это она издевается или всерьёз? В ней всё, кроме глаз, излучало беззащитность и безотцовщину.

Потом речь зашла о наркотиках — по-видимому, единственном предмете, который её искренне интересовал, — и я спросил, сидит ли Улисес на чём-нибудь. Раньше нет, сказала она, раньше только толкал, а потом на меня насмотрелся и тоже подсел. Я спросил, пишет ли он. Она то ли не поняла, то ли не захотела ответить. Я спросил, где его можно найти. Она пожала плечами — кто знает, жив ли он вообще.

Только тогда я заметил, что женщина очень больна, вероятно в последней стадии чего-то, растерялся и больше не знал, что спросить, хотелось уже отойти и забыть навсегда. Но я продолжал стоять рядом весь вечер, хотя иногда отступался на пару шагов — находиться с ней рядом было очень противно. Даже потом мы вместе ушли и вместе добрались до метро. Вошли на Такубае. В этот час все прохожие и пассажиры казались больными. Она села в одном направлении, я в другом.

Сусана Пуиг, ул. Йосепа Тарраделласа, пер. Де Мар, Каталония, июнь 1994 года. Он позвонил. Мы давно не общались. Сказал, езжай на такой-то пляж, в такой-то день, в такой-то час. Что-что? — переспросила я. Обязательно приезжай, — сказал он, — обещай мне. Ты с ума сошёл? Ты пьяный? — возразила я. Пожалуйста, приезжай, — сказал он, — я буду ждать. Он повторил название пляжа, а также тот день и тот час, когда он будет ждать. Может, ты лучше заедешь ко мне? — спросила я. — Тут и поговорим, и никто нам не будет мешать, если ты захотел со мной встретиться. Я хочу встретиться не для того, чтобы поговорить, — сказал он, — Всё прошло, разговаривать поздно. У меня возникло желание повесить трубку, но я удержалась. Я только что встала из-за стола, по телевизору шёл французский фильм, не помню, ни как назывался, ни кто в нём играл, только помню, что про одну экзальтированную певицу, похоже слегка сдвинутую, в фильме она ни с того ни с сего полюбила убогого, обыкновенного парня. Звук, как всегда, был включён очень тихо, и я продолжала смотреть, держа трубку: комнаты, окна, лица людей, неизвестно что делающих в этом фильме. Стол был убран, а на диване валялся роман, к которому я собиралась приступить перед сном, когда надоест смотреть фильм. Ты приедешь? — спросил он. Зачем? — ответила я, хотя на самом деле меня занимало другое: какая упорная баба, упрямые слёзы так и текли у неё по лицу. Слёзы ненависти. Неизвестно, бывают ли слёзы от ненависти, да ещё таким страстным потоком — рыдала актриса, как кающаяся Магдалина. Зачем? Посмотреть на меня, — сказал он и добавил: — В последний раз. Ты ещё на проводе? — спросила я (на минуту мне показалось, что он повесил трубку, и я бы не удивилась, вполне в его духе). Он явно звонил из автомата, я с лёгкостью вообразила, как он звонит с набережной в городишке, откуда езды до меня поездом двадцать, а на машине пятнадцать минут. Не знаю, зачем я задумалась о расстояниях, во всяком случае он трубку не повесил: я слышала шум проезжавших машин, хотя вдруг это я не закрыла окно, и шум доносится с моей же улицы? Ты ещё там? — спросила я. Ты приедешь? — повторил он. Вот привязался! Зачем приезжать, если разговаривать он не хочет? Зачем приезжать, если нам нечего больше друг другу сказать? Не знаю зачем, — сказал он. — Я, наверное, схожу с ума. Мне тоже так показалось, но я промолчала. Ты виделся с сыном? Да, — сказал он. Ну и как он? Прекрасно. Такой замечательный мальчик. Подрос. — А жена твоя бывшая как? — Тоже прекрасно. — Ты бы к ней лучше вернулся. — Зачем говорить чепуху? — Не ради чего-то, а просто, чтобы она поухаживала за тобой. Этот совет его развеселил, я услышала, что он смеётся, потом сказал, что жене его («бывшей» он не добавил) наконец-то привольно живётся, зачем ей всё портить своим возвращением. Смотри, какой ты деликатный! — сказала я. Не она же сломала мне жизнь, сказал он. Какая пошлятина! Какие слюни! История «сломанной жизни», «разбитого сердца» мне, разумеется, была известна.

Он рассказал её на третью ночь, попросив «загнать по венникам нолотилу» — не «введите», не «сделайте мне укол в вену», а «загоните мне по венникам», что не меняет сути вопроса, однако… меняет. Естественно, я «загнала», теперь спите, но мы перед сном болтали, и с каждым разом всё дольше, пока он мне не рассказал всю историю целиком. Тогда она мне показалась печальной, не столько сама по себе, сколько тем, как он её рассказывал. Не помню уже, сколько времени он провалялся в больнице, дней, наверное, десять-двенадцать, но точно скажу, что в эту пару недель между нами ничего не было — ну, может, мы иногда дольше смотрели друг другу в глаза, чем положено между больным и сиделкой, но на этом всё и кончалось. Я накануне рассталась с мужчиной (скорее любовником, чем женихом, он проходил у нас интернатуру, и, в принципе, была готова к новым отношениям, но ничего между нами не произошло. А недели через две после того, как его выписали, в моё дежурство, вхожу в палату, а он там лежит. Я решила, что у меня галлюцинации! Бесшумно подошла к постели и стала рассматривать — ну точно он! Я побежала, нашла карту, стала листать: панкреатит, хотя зонд ему не вводили. Вернулась (товарищ его по палате умирал от цирроза, к нему надо было подходить постоянно, он открыл глаза, поздоровался. Здравствуй, Сусана, как жизнь. Руку подал. Мне неожиданно оказалось мало одного рукопожатия, я наклонилась и поцеловала его в щёку. На следующий день другой больной умер, и он остался в палате один. В ту ночь мы впервые стали близки. Он был ещё слаб, на капельнице, поджелудочная болела, но мы стали близки, и потом я испугалась, насколько это было легкомысленно, почти профессиональное преступление, но такого счастья, восторга я никогда не испытывала здесь, в больнице, за исключением дня, когда меня взяли на работу, но то было счастье совершенно иного порядка, не связанное с любовью. Конечно, я уже знала (он ещё в первую свою побывку в больнице мне рассказал, что он женат, у него сын, хотя, насколько я слышала, жена в больницу к нему не ходила, но, главное, он мне уже рассказал ту другую историю, про «жизнь сломала» — глупую и примитивную, хотя он, конечно же, так не считал.

Другая женщина на моём месте, более опытная, изначально бы знала, что такие романы долго не длятся. По существу, до выписки. Но я лелеяла массу надежд и готова была сметать препятствия. Первый раз (и единственный в жизни) легла в постель с человеком существенно старше меня (на целых шестнадцать лет), и мне было плевать, мне даже нравилось. В постели он вёл себя чутко, внимательно, но, мне не стыдно признаться, терял иногда человеческое обличив, срывался с цепи. По прошествии дней — по мере того, как забывалась больница, — он становился рассеянней, и наши встречи раз от разу делались всё более редкими. Он жил, как и я (и как я уже рассказала), в небольшом городке на побережье, двадцать минут поездом, пятнадцать на машине, и иногда появлялся у меня на пороге и оставался на ночь, а иногда я сама, вечером после работы, не останавливаясь, проезжала свой дом и ехала дальше, к нему, хотя каждый раз чувствовала, что хожу по краю — он сам не сказал бы, но было бы трудно не заметить, что незваные гости ему неприятны. Он жил в центре посёлка, и дом его одной стеной лепился к кинотеатру, и если там шёл фильм ужасов, или просто звук был чуть громче обычного, то у него в кухне слышались вопли и визги высокого тембра, можно было догадываться, особенно если уже видел фильм, что происходит, нашли ли убийцу, насколько там близко к развязке.

Когда заканчивался последний сеанс, дом погружался в такую тишину, будто проваливался в глубокую шахту, только на дне было влажно и что-то журчало, вроде как подводный мир, иногда воображение рисовало слепых и плоских глубоководных рыб. К тому же в доме всё было запущено: пол всегда грязный, огромный стол с завалом бумаг, загромождающий комнату так, что места там оставалось ещё на два стула и всё, ванная в ужасном состоянии (неужели у всех одиноких мужчин в ванной так грязно? Надеюсь, что нет!), стиральной машины у него не было, поэтому всё, что стирается — постельное бельё, полотенца, кухонные тряпки, одежда, — годилось для жизни разве условно, как, впрочем, и все остальные предметы. Когда мы стали встречаться (если это так можно назвать), я предложила, носи всё ко мне, постираем, у меня есть машина, но ему хоть трава не расти — я, говорит, всё стираю руками. Однажды мы поднялись на крышу, в доме жила только хозяйка, на первом этаже, на втором он, а на третьем никто, хотя как-то раз, когда мы занимались любовью — точней, когда он меня трахал, это намного ближе к реальности, — я услышала звуки, как будто там кто-то, на третьем этаже, подвинул стул или кровать, или прошёлся от двери к окну, или встал с кровати и пошёл к окну, которое он не открыл, и, конечно же, это был только ветер, как во всех старых домах, это всем известно, какие там скрипы и стоны зимой по ночам, но, я говорила, мы вышли на крышу, и он показал мне старую раковину, замазанную цементом, полуразбитую, будто кто-то, какой-нибудь предыдущий жилец, выходил и сандалил по ней молотком от отчаяния, вымещал. Он же гордо мне заявил, что тут стирает, вручную естественно, и никакая стиральная машина ему не нужна.

А потом мы стали разглядывать панораму простирающихся вокруг крыш, чердаков, полный сумбур, но красиво, как во всех старинных городишках — море, чайки, колокольня, всё бежевое или жёлтое, как блестящая светлая глина или песок. Однако чуть позже, конечно, пришлось вынуть голову из-под крыла. Осознать, что всё это никуда не ведёт. Нельзя любить человека, который не любит тебя, и никакие отношения не могут держаться на одном сексе. Я сказала ему, что пора прекращать, и он не возражал, будто заранее этот разговор предвидел. Но мы остались друзьями, и время от времени, когда мне становилось одиноко или грустно, я садилась в машину и ехала к нему. Мы ели и ложились в постель, но на ночь я больше не оставалась. Потом у меня был роман с кем-то ещё, ничего серьёзного, и тоже оборвался.

Потом мы расстались окончательно. Из-за чего? Я забыла. Поводом, во всяком случае, была не ревность, это уж точно, он был не ревнив. Не звонил мне по целым дням и не спрашивал, куда я пропала. Помнится, я ему написала письмо. Что пора повзрослеть, призадуматься о своём образе жизни, если у тебя здоровье не в порядке (не много не мало склеротические изменения желчных протоков, колит с изъязвлениями, гиперактивность щитовидки, едва пришёл в себя, зубы запустил — разве это нормально, когда у человека постоянная зубная боль?). Я писала, что рано ему забивать на здоровье, нестарый ещё, а он лучше б забил на ту бабу, «разбитое сердце», пошёл и купил себе стиральную машину, было б умней. Это письмо я писала ему целый день, а потом порвала и весь вечер рыдала. И вот теперь он звонил.

Ты хочешь увидеться, но говорить мы не будем? Так точно, чтобы ты была там, но говорить мы не будем. Я просто хочу твёрдо знать, что ты рядом, хотя мы друг друга вообще не увидим. Ты что, с ума сошёл? Нет, почему же, я в твёрдом рассудке. Но не был он в твёрдом рассудке. И всё настаивал, что я должна его видеть. А ты что, меня не увидишь? — продолжала выяснять я. Нет, так не получится, я изучил местность, тебе надо будет остановиться на обочине сразу после бензоколонки, где загибается шоссе, и оттуда смотреть, можно даже не вылезать из машины. Ты собираешься покончить с собой, Артуро? — сказала я и услышала что-то похожее на смех. Нет, с самоубийством я ещё подожду, — сказал он негромко. — У меня билет в Африку, я через несколько дней улетаю. В Африку? А куда? В Танзанию. Я уже привился от всего, что бывает. Так ты будешь? — спросил он. Я ничего не понимаю, — призналась я. — Какой смысл? Смысл есть! — сказал он. Для тебя, козла, а для меня какой смысл? Именно для тебя, — сказал он. А что мне надо делать? — сдалась я. Всё, что ты должна сделать, это съехать с шоссе после бензоколонки на повороте и ждать. Ждать сколько? Не знаю, пять минут, — сказал он. — Если ты будешь вовремя, как я скажу, ждать придётся минут пять, не больше. А что потом? Потом подождёшь ещё десять минут и уедешь. И всё? А что Африка? — спросила я. Африка будет позже, — сказал он своим обычным голосом, с лёгким оттенком иронии, но безо всяких признаков помешательства. — Африка — это на будущее. Хорошенькое будущее, — сказала я. — И что ты там будешь делать? Ответ, как всегда, был уклончив: работать, всё как всегда, там посмотрим. Повесив трубку, я не знала, чему удивляться больше, этой странной просьбе или тому, что он решил уезжать из Испании.

В назначенный день я всё сделала в точности так, как он распорядился. Поставила машину над обрывом на обочине шоссе, откуда открывался вид на побережье, на бухту и маленький пляж внизу, где летом загорают местные нудисты. Слева гряда холмов с домиками, проглядывающими там и сям, справа железная дорога, кустарник и дальше, за выемкой, пляж. День был пасмурный, людей на пляже я не увидела. В самом изгибе бухты стояло «Кафе весёлых кальмаров», «Лос Каламарес Фелисес», разваливающееся деревянное здание, выкрашенное в голубой цвет, и вокруг ни души. С другой стороны навал камней отделял бухту от других, маленьких, бухточек, более уединённых и скрытых от любопытного взора, нудисты обычно собирались именно там. Я прибыла на место на полчаса раньше, чем он велел. Я не хотела выходить из машины, но после того, как прождала десять минут и выкурила две сигареты, там стало нечем дышать, как в прямом, так и в переносном смысле слова. Когда я открыла дверцу, перед «Кальмарами» остановилась ещё одна машина. Я смотрела внимательно: из неё выбрался человек с чёрными волосами, то есть, надо думать, нестарый, посмотрел по сторонам (только вверх не взглянул, где как раз была я), а потом направился в кафе-бар и скрылся от моего наблюдения. Не знаю, почему я так разнервничалась. Опять села в машину и заперла двери. Я уже думала уезжать, когда к «Весёлым кальмарам» подъехала другая машина. Из неё вышли мужчина и женщина. Заметив первую машину, мужчина поднёс руку к губам и то ли крикнул, то ли свистнул, я не разобрала, потому что мимо как раз проезжал грузовик. Мужчина с женщиной немного подождали и направились к пляжу по вытоптанной тропинке. Спустя некоторое время из невидимой мне части «Кальмаров» вышел первый человек и отправился вслед за ними.

Когда они поравнялись, мужчина подал ему руку, а женщина чмокнула в щёку. А потом, как-то очень замедленно, второй человек поднял руку и указал какое-то место на пляже. Из прибрежных камней возникли ещё двое и направились к кафе-бару, шагая по песку ненамного выше того места, до которого доходили волны. Хотя они были далеко, в одном из них я распознала Артуро. Я выскочила из машины, не знаю зачем, — может, хотела спуститься на пляж, но тут же сообразила, что не добежать, далеко, надо искать спуск, и пока я дотуда доберусь, они уже пройдут. Поэтому осталась рядом с машиной и только смотрела. Артуро и его спутник остановились в середине пляжа, Двое, подъехавшие на машинах, двигались в их направлении, а женщина села на песок и стала ждать. Когда все четверо воссоединились, один из мужчин, тот, что был с Артуро, положил на землю пакет и развернул его. Потом поднялся и отошёл. Первый приблизился, что-то взял из развёрнутого пакета и тоже отошёл. После этого над пакетом наклонился Артуро, так же вынул что-то и отошёл. Теперь у каждого в руках был какой-то длинный предмет. Второй человек подошёл к первому и что-то сказал. Первый кивнул головой, и второй отошёл, но, видно, в некотором смятении — он отступил прямо в воду, куда доставала волна. Видимо, намочил ботинки — от неожиданности подскочил, будто его укусила пиранья, и быстро шагнул в другом направлении. Первый человек даже не взглянул в его сторону: он довольно дружелюбно разговаривал с Артуро, а тот слушал и водил левой ногой, будто что-то рисует на влажном песке — человечка, лицо, выписывает какие-то цифры. Тот, что сопровождал Артуро, отошёл на несколько метров, к камням. Женщина пересела ко второму, который, опустившись на песок, вытряхивал ботинки. В середине пляжа остались только Артуро и первый. Тогда они подняли эти предметы и перекрестили их в воздухе. Сначала мне показалось, что палки, и я засмеялась, а потом поняла, что он хотел, чтобы я увидела — вот эту самую клоунаду, дико обставленную, но очевидную клоунаду. Но потом у меня закралось сомнение. Что, если это не палки? Что, если шпаги?

Иньяки Эчаварне, бар «Джардинетто», ул. Гранада-дель-Пенедес, Барселона, июль 1994 года. В течение какого-то времени Произведение сопровождает Критика, потом оно уступает своё место, и его сопровождают уже Читатели. Путешествие может быть длиннее или короче. Читатели тоже потом один за другим вымирают, и Произведение остаётся одно, хотя на дальнейших этапах пути его будет сопровождать и другая Критика, и другие Читатели. Потом и эта Критика умрёт, и эти Читатели, и на их костях Произведение продолжит путь к одиночеству. Приблизиться к Произведению, плыть в его кильватере — значит согласиться обречь себя на верную смерть, и всё же оно будет привлекать новую неутомимую критику и новых неутомимых читателей, чтобы и их смели время и скорость движения. В конечном итоге Произведение неотвратимо выходит в безбрежное пространство, где остаётся одно. Когда-нибудь оно умрёт, как умирает всё живое, как погаснет Солнце и прекратится Земля, Солнечная система, Галактика и сокровенная память о человечестве. Всё, что начинается как комедия, заканчивается как трагедия.

Клара Кабеса, парк Ундидо, Мехико, октябрь 1995 года. Я была секретаршей Октавио Паса. Работа такая, что вы себе не представляете! Письма писать и разыскивать редкие рукописи и названивать сотрудникам разных журналов или, к примеру, выписывать книги, которые можно достать только в одной или двух университетских библиотеках, да и то в США. Уже за два года службы я нажила хроническую мигрень, которая начиналась в одиннадцать утра и до шести не проходила ни от каких таблеток. Изо всех обязанностей больше всего мне нравилось помогать по хозяйству — собрать завтрак, проследить за обедом, который готовила домработница, — вот от этого я получала удовольствие, и только в эти моменты измученный мозг отдыхал. Обычно я приезжала к Пасу в семь утра, чтоб обернуться до часа пик и не ехать в чудовищном столпотворении. Варила кофе, готовила чай, наливала апельсиновый сок, поджаривала пару ломтиков хлеба, — в общем, небольшой завтрак, — ставила всё на поднос и несла в комнату дона Октавио. Как же мне нравилось произносить: «Дон Октавио, пора вставать! Начинается новый день!» Первая открывала глаза сеньора Мария-Хосе. И всегда в таком хорошем настроении просыпалась! Всегда, слышу, голос из темноты: поставь, Клара, поднос, и иди. Я всегда: доброе утро, сеньора! Потом снова в кухню, готовила завтрак себе, что-нибудь лёгкое, так же, как им — кофе, апельсиновый сок, один-два тостика с джемом, — а потом отправлялась в библиотеку и бралась за работу.

Вы не можете вообразить, как его заваливали письмами! Попробуй-ка все разбери! Писали со всех концов света, самые разные люди от нобелевских лауреатов до начинающих поэтов Англии, Италии, Франции. Нет, конечно, дон Октавио не на все отвечал, он отвечал на пятнадцать-двадцать процентов из всего, что мы получали, но остальные-то тоже надо было подшить — сохраняли зачем-то, копили, хотя, если вы меня спросите, я бы выбрасывала, не задумываясь. Правда, система разумная, всё по странам, только когда невозможно установить, откуда письмо (а это случалось, когда писали по-испански, по-английски или по-французски) — тогда по языку. Иногда, разбирая корреспонденцию, думала, это всё равно что работать у знаменитой эстрадной певицы или рок-звезды. Интересно, их секретарей тоже мучают таким количеством писем? Может, и так, но не на стольких же языках! Бывало, слали и по-китайски, куда уж дальше. В подобных случаях полагалось сложить послание в отдельную стопку, которую мы называли marginalia excentricorum. Эту стопку дон Октавио имел обыкновение просматривать раз в неделю, и, хоть и редко, но иногда говорил, Кларочка, окажите любезность, свозите вот это к моему другу Нагахиро. Разумеется, дон Октавио, отвечала я, но, думаю, он и понятия не имел, как всё было непросто. Сначала сесть на телефон и потратить всё утро, пытаясь добраться до названного Нагахиро. Потом, дозвонившись, я говорила, дон Нагахиро, у меня для вас кое-что на перевод. Он назначал мне день на неделе. Я иногда посылала по почте или с курьером, но если речь шла о действительно важных бумагах (обычно это можно было понять по лицу дона Октавио), я ехала лично и не оставляла сеньора Нагахиро в покое до тех пор, пока он хоть вкратце мне не изложит, в чём суть документа или письма. Я всё стенографировала в книжечку, потом расшифровывала, отпечатывала и клала дону Октавио на письменный стол, на левый угол, чтобы, если пожелает, он мог ознакомиться с текстом в любое удобное время.

Затем выходящая корреспонденция. Вот эта часть приводила меня просто в отчаяние. Дон Октавио писал множество писем, штук по пятнадцать в неделю или около того, и рассылал их в такие неожиданные места, что брала оторопь, и я невольно задавалась вопросом, как этому человеку удаётся поддерживать дружбу с таким количеством разных людей во всех городах мира, порой, я бы сказала, являющих полную противоположность друг другу — Триест и Сидней, Кордова и Хельсинки, Неаполь и Бокас-дель-Торо (это в Панаме), Лимож и Нью-Дели, Глазго и Монтеррей. И для каждого у него находилось доброе слово, и каждому, думаю, он давал пищу для размышлений, делясь с ними разными соображениями (он иногда проговаривал их вполголоса). Я не имею, конечно, права разглашать, что было в письмах, скажу только, что в основном говорилось там всё то же самое, что и в статьях, и в стихах: о прекрасном, о неуловимом, о самобытности (я и сама о ней много раздумывала, как всякий интеллигентный человек в Мексике, хоть и трудно подчас разобраться, о чём идёт речь, и мне далеко не под силу). Дальше на мне лежали обязанности фактически медсестры, меня это не тяготило, не зря я в своё время кончала курсы первой помощи. Здоровье у дона Октавио уже тогда, скажем так, было расшатано, жил на таблетках, но как удержать в голове занятому человеку — одну, допустим, в двенадцать, другую давно надо было принять, ещё в восемь, а он и не помнит, принимал, не принимал. Как же тут не вмешаться. И вот, скажу не без гордости, навели мы железный порядок даже с лекарствами, которые были положены в моё отсутствие. На такой случай снимаю трубку, звоню или из дома, или откуда по времени будет пора, говорю домработнице: принял восьмичасовые? Идёт проверять. Если так и лежат в стаканчике, где я оставила, я говорю: отнеси, пусть примет. Иногда подходила даже и не домработница, а сама сеньора, но я и тут не сдаюсь: дон Октавио принял лекарство? Сеньора Мария-Хосе начинала смеяться, ох, Клариса, Клариса (она меня почему-то Кларисой звала), ты не боишься, что я приревную? И только представьте, когда она так заявляла — зардеюсь, как красная девица, неизвестно от чего больше, от её слов или от страха, что заметит. Вот я дура-то! Как же она по телефону заметит, что я покраснела? Но дело есть дело, звонить и за ним проверять до минуты, иначе какой же толк от лекарства, если нерегулярный приём?

Помимо этого я составляла для дона Октавио расписание, где надо было учитывать встречи, приёмы, приглашения на конференции, на открытие выставок, на юбилеи, защиты, — куда его только ни звали, и если б он всё посещал, не осталось бы времени и строчечки написать, я уж не говорю о серьёзных статьях, даже стихах. Поэтому я заносила в его расписание всё поступившее, а уж они с сеньорой Марией-Хосе изучали его просто под лупой, что там можно выкинуть, очень придирчиво, и я, бывало, смотрю из своего уголка и думаю: правильно, так им и надо, а то, что ли, каждый будет злоупотреблять вниманием дона Октавио?

А потом наступила другая эпоха, парка Ундидо, и, если вы меня спросите, ничего в этом парке нет интересного. Может, раньше и было, но с тех пор он зарос, превратился в какое-то логово жулья, насильников, пьяниц и женщин лёгкого поведения.

Дело было так. С утра я приехала в дом, как обычно, ещё до восьми, а дон Октавио уже встал и ждал меня на кухне.

Только завидел меня, говорит, не могли бы вы сделать мне одну любезность, Кларита, свозить меня кое-куда в своей машине? А, каково? Как будто я хоть раз в жизни ему отказала в какой-нибудь просьбе. Я говорю: ну конечно, куда скажете, туда и поедем. Но он не уточнил, а молча сделал неопределённый жест, приглашая меня выйти наружу. В машине сел рядом со мной, машина — всего лишь «фольксваген», не разгуляешься. Когда он рассеянно втиснулся рядом со мной, я на минуту расстроилась, что не могу предложить транспорта поудобней, но вслух ничего не сказала, а то как бы он не подумал, что я намекаю на скромное жалованье — платил-то мне он, значит он как бы и виноват, что машина у меня подкачала, а я за всю свою жизнь ни разу и в мыслях не попрекала дона Октавио. Так что смолчала, не стала извиняться, и мы поехали. Первые несколько улиц наугад, потом обогнули Койоакан и оказались на Повстанцах. Когда завиднелся парк Ундидо, он велел искать место, где встать. Мы вылезли из машины, дон Октавио осмотрелся и вошёл в парк, в этот час тот был не то что наполнен народом, но и не совсем пуст. Прогулка разбудит в нём воспоминания, подумалось мне. Чем больше мы углублялись, тем парк был заброшенней. Я обратила внимание, что его запустили до немыслимого состояния, то ли поддерживать не на что, то ли никому не нужно, лень, бесхозяйственность страшная. Внутри парка сели на лавочку, и дон Октавио стал скользить взглядом по купам деревьев, поднял глаза в небо, пробормотал несколько слов, я даже не разобрала. В последний момент схватила в машине таблетки и бутылочку воды, чтобы запить. Протянула, когда мы сидели на лавочке, как раз пора — он взглянул, как будто я сошла с ума, но ничего, принял. Потом говорит, вы, Кларочка, здесь посидите немножко, а сам поднялся и пошёл по утоптанной тропинке в сосновых иголках. Я послушалась. Хоть и запущено, а благодать, спору нет — по дорожкам снуют взад-вперёд женщины из домашней прислуги, решившие срезать через парк, а то и студенты, прогуливающие занятия, воздух не надышишься, не то что уличный (хотя тогда ещё не было так загазовано), чуть ли не птички щебечут. А дон Октавио прогуливался. Всё шире и шире забирал круги, даже сходил с тропинки и ступал на траву — чахлую такую травку, вытоптанную, никто не ухаживает больше.

Вот тогда я его увидела, мужчину-то этого. Он тоже ходил кругами в окрестностях той же тропы, но в другом направлении, как бы навстречу дону Октавио, и в груди у меня отчего-то стало тревожно. Я привстала, готовая, если что, тут же броситься на выручку, не зря же я когда-то ходила на карате и дзюдо к сенсею Кену Такеши, которого на самом деле зовут Хесус Гарсиа Педраса, до этого он служил в полиции. Но защищать никого не пришлось: приблизившись к дону Октавио, мужчина и глаз не поднял. Так что я осталась на месте и наблюдала: дон Октавио, столкнувшись с тем человеком, остановился и как бы несколько призадумался, потом начал было прохаживаться, но теперь уж не так беззаботно, как несколько минут назад, а словно стараясь подгадать, чтобы пути его с незнакомцем снова пересеклись, и когда ещё раз незнакомец прошёл совсем близко от дона Октавио, тот повернулся и стал смотреть с нескрываемым любопытством. Тогда незнакомец тоже взглянул на дона Октавио и, я бы сказала, узнал, что само по себе не так необычно — все знают дона Октавио, буквально весь мир. Когда мы вернулись домой, дон Октавио был совершенно в другом настроении — жизнь появилась в глазах, энергичный, утренняя прогулка его словно восстановила. По дороге он прочитал по-английски несколько строк какого-то стихотворения, очень красиво, и я спросила, кто написал. Он назвал автора (английское имя, я забыла) и вдруг спросил, как бы меняя тему, почему в парке я так волновалась.

Помню, сначала я даже не знала, как объяснить: ох, говорю, дон Октавио! Место не очень спокойное, не слишком располагает погрузиться в свои мысли, когда на вас в любую минуту может наброситься один из этих нехристей. И дон Октавио (как он преобразился в эту минуту! как тигр!) мне отвечал: кто б на меня ни напал, пусть хоть сам президент республики, я уже ничего не боюсь! И с такой, знаете, гордостью, что язык не повернулся возразить.

На следующий день, едва я вошла в дом, дон Октавио уже ждал, и мы сразу отправились. Я поначалу не сообразила (мы не обменялись ни словом) и поехала в сторону Койоакана, но когда дон Октавио заметил, то велел не терять времени и сразу везти его в парк. Повторилось всё то же самое. Он оставил меня сидеть на лавочке, а сам стал прогуливаться взад-вперёд вокруг того же места, что и вчера. Перед этим я заставила его принять таблетки, и он не сопротивлялся. Вскоре там уже был наш вчерашний знакомый, и при его появлении дон Октавио послал мне взгляд, словно бы говорящий: вот видишь, Кларита, не зря мы пришли. Тот тоже взглянул на меня, а потом на дона Октавио, и на минуту в его походке, как мне показалось, возникла какая-то нерешимость, будто он толком не знает, что делать. Но не развернулся, как я испугалась сначала, а тоже принялся ходить взад-вперёд, каждый раз поднимая глаза, когда навстречу ему шёл дон Октавио — первые раза три настороженно, а потом, я заметила, оба расслабились и погрузились в себя, так что, пересекаясь, уже не смотрели друг на друга. Тут я обратила внимание, что они оба бормочут, но не словами, а вроде считают. Что они там считали, не знаю. Логичней всего, как теперь размышляю, шаги, или же в голове перебирали примеры на сложение, вычитание, умножение, деление, потому что к концу дон Октавио очень устал. Глаза-то блестят (какие у него были глаза!), но вид совершенно замученный, как бегом бежал. Я даже разволновалась, что не проследила, как бы чего не случилось. Не дай Бог что-нибудь с сердцем! По дороге успела даже вообразить, как в приёмном покое той же больницы, куда дон Октавио ходил проверяться, меня окружают все наши мексиканские писатели (его же так любят, поэты особенно!), и вот меня призывают к ответу, как же я не уберегла единственного нашего отечественного нобелевского лауреата, и как вообще получилось, что дона Октавио хватил удар в прозаическом городском парке, что там ему было делать вдали от мест всякого общественного значения, где полагалось находиться моему патрону. Мне и ответить-то было бы нечего, разве сказать чистую правду, но всё равно бы никто не поверил, уж лучше смолчать. Такие вот мысли крутились, а вокруг полно машин, с каждым днём хуже и хуже, что с городом делается, и в голову лезет одно: не дай Бог что случится, с меня же и взыщут, — едва очнулась, когда дон Октавио вдруг говорит, поехали, Кларочка, в университет, мне надо кое с кем встретиться. Вроде бы всё нормально, не то чтобы дон Октавио изменился в лице или не владел собой, но в сердце уже как занозу всадили, предчувствие какое-то, и особенно когда, часов в пять, он вызвал меня в кабинет и велел приготовить список мексиканских поэтов 1950-го года рождения и моложе. Ничего странного в этой просьбе не было, мало ли я получала таких поручений, но всё вместе взятое выбивало из колеи, даже дон Октавио заметил (и как не заметить, когда у меня аж руки трясутся и сердце колотится, как у пойманной птички!). Прошло полчаса, он опять меня вызвал, вхожу, а он вдруг от стола: ты мне доверяешь? Ну, я отвечаю: что за вопрос, дон Октавио! Как вам пришло в голову даже спросить! Он пропускает мимо ушей и опять повторяет вопрос. Я ему, ну конечно, кому же мне и доверять, как не нам! Он говорит, ну тогда вот что: о том, что мы здесь обсуждаем, где мы были, что видели, что будет завтра, — ни слова ни одной живой душе, договорились? Клянусь своей покойной матерью, кому же я расскажу! — обиделась я. Он сделал решительный жест, как муху прихлопнул, и говорит: ведь я этого парня знаю. Не может быть! — поразилась я. А он продолжает, что много лет назад его хотела похитить левацкая организация каких-то сумасшедших. Меня опять бросило в дрожь, только и смогла выговорить, что такие вещи, дон Октавио, не укладываются в голове. Что ж, сказал он, подобным опасностям подвергается всякий общественный деятель, так что перестань, Кларита, трястись, а иди налей себе виски или что-нибудь, только уже успокойся. Тот человек — террорист? Он из группировки? — спросила я. Если я не ошибаюсь, — подтвердил он. Ради чего же вас похищать? — не могла понять я. Зачем похищать, по-видимому, навсегда останется тайной. Может, хотели внимания и обижались, что не получают его от меня. Это правда, люди подчас мстят за такие смешные обиды, отозвалась я. Не принимай близко к сердцу, Кларита, я сам не уверен, что это не шутка и не глупый слух. Ничего себе шуточка! — не удержалась я. Во всяком случае, выкрасть меня никто никогда не пытался, — подвёл он итог, — но слух действительно пустили такой громкий, что и до меня донёсся. Как же вы себя повели, когда узнали? — не могла не спросить я. Как повёл? Да никак. Посмеялся и забыл.

Следующим утром опять парк Ундидо. Ночью я очень не выспалась, вся извелась, не помог даже Амадо Нерво. (Обычно бальзам на душу, хотя никогда не призналась бы дону Октавио, что почитываю Амадо Нерво. Других да — Карлоса Пельисера, Хосе Горостису — я их всех честно перечитала, но, скажите, какой в них толк, когда человек желает успокоиться, а в идеале — уснуть? Тогда не только их, но и Амадо Нерво читать не стоит, а вернее всего посмотреть телевизор, причём чем глупее программа, тем лучше.) Потому у меня под глазами были такие круги, что ничем не замажешь, голос сел как прокуренный и пропитой, будто всю ночь Бог знает чем занималась, но дон Октавио ничего не заметил, мы не сговариваясь сели в «фольксваген» и отправились в парк Ундидо так, будто всю жизнь только этим и занимались. Больше всего меня убивало, как быстро смиряешься с любым порядком вещей! То есть, мы там всего два раза и были, теперь вот ехали в третий, а мне начинало казаться, что на самом деле много дольше, я уже и сосчитать была не способна, как нормальный человек, и если бы я припомнила, что катавасия с парком и незнакомцем тянется только три дня, я бы только больше разволновалась, хоть плачь, врезаться в стену — и дело с концом, едва держала себя в руках, напоминая себе, что я за рулём, и гнала прочь все мысли и про Ундидо, и про человека, объявляющегося там в то же время, что и мы. Короче говоря, не только физически измочалена после бессонной ночи, но и нервы на пределе. Однако в итоге всё получилось совсем не так, как мне это виделось.

Приехали в парк. С этим всё ясно. Вошли, сели на нашу всегдашнюю лавку под большим густолиственным деревом (тоже, наверное, чахло, как все остальные деревья, растущие в Мехико, только пока незаметно) — сели, и сразу же дон Октавио, вместо того, чтоб оставить меня и пойти на прогулку, как в предыдущие дни, повернулся ко мне и спросил, сделала ли я то, о чём он накануне просил. Я сказала, конечно. Список готов, дон Октавио, множество разных фамилий. Он улыбнулся, не помню ли я наизусть хоть какие-то из них, тогда я покосилась (смеётся он, что ли?) и вынула список из сумочки. Он говорит мне: Кларита, проверьте, пожалуйста, кто этот парень. И всё. Я поднялась со скамейки и, как идиотка, встала на стражу, готовясь к приходу того человека, выждала время, поймала себя на том, что хожу взад-вперёд, в точности повторяя траекторию дона Октавио в предыдущие дни и заставила себя перестать. Смотреть в сторону дона Октавио я не решалась, остановив взгляд на той точке, откуда, по моим расчётам, должен был появиться гуляющий, чью личность мне предстояло установить. И гуляющий впрямь появился, как в те два раза и как по часам, и принялся прохаживаться точно так же, как раньше. Я не хотела тянуть эту пытку, поэтому подошла и спросила без обиняков, кто он такой. Он ответил, я Улисес Лима, висцеральный реалист, предпоследний поэт этого направления в Мексике. Я, скажу честно, была несколько обескуражена. Накануне, возясь с поручением дона Октавио, я прошлась по содержаниям больше десятка последних сборников, да и не только последних, но и пораньше, включая знаменитую антологию Сарко (более пятиста новых поэтов!), но эта фамилия мне не встречалась. Тогда я спросила: взгляните туда, на скамейку, вы узнаёте, кто там? Да, говорит, узнаю. Я решила расставить все точки над «и»: кто же? Он отвечает: Октавио Пас. Я спросила: хотите присесть рядом с ним ненадолго? Он пожал плечами, что вроде согласен и побрёл за мной в направлении скамейки. Дон Октавио следил с большим вниманием. Мы подошли. Надо, наверно, представить, подумала я и сказала: дон Октавио Пас — Улисес Лима, поэт, висцеральный реалист. Дон Октавио подвинулся, приглашая его на скамейку, и проговорил: висцеральный реалист, висцеральный реалист, — (будто припоминая), — а это разве не объединение Сесарии Тинахеро? Так называемый Лима уселся к нему на скамейку, издал шумный выдох, как лёгкие опорожнил, очень странно: да, так называлось объединение Сесарии Тинахеро. И оба они погрузились в молчание, не сводя взгляда друг с друга. Невыносимо неловко, уж если вы спросите. А чуть подальше из зарослей вылезли двое бродяг, я ещё больше разнервничалась и спросила: а что ж это за объединение такое? Вы с ними были знакомы?

Вместо этого могла спросить что угодно. Заметить, какая сегодня погода. Дон Октавио взглянул этими дивными своими глазами и говорит, Кларочка, во времена висцеральных реалистов мне было от силы лет десять. Это какой же год, двадцать четвёртый, я думаю? — обратился он к этому Лиме.

И тот сказал: да, плюс-минус, двадцатые годы, — с такой тоской, таким дрогнувшим голосом, что, кажется, в жизни не встречала такого уныния. Мне сделалось совсем дурно. Глаза дона Октавио, тоска незнакомца, бульварная встреча (в парке Ундидо! я что, неправа?), неухоженность, — всё это вместе сразило меня, подкосило под корень, и я отошла, пусть вдвоём говорят. Под предлогом, что мне надо просмотреть расписание дел на сегодня, отсела на самую дальнюю скамейку и достала составленный мной накануне список всех представителей новых поколений в мексиканской поэзии, прочитала от корки до корки, и, точно могу вам сказать, не было там никакого Улисеса Лимы. Сколько времени длилась беседа? Недолго. Оттуда, где я сидела, всё выглядело тихо, мирно, вполне безобидно. Потом так называемый поэт поднялся, протянул руку дону Октавио и ушёл. Я видела, как он побрёл к выходу из парка. Бродяг, возившихся в зарослях, стало уже не двое, а трое, и все они явно направились к нам. Пойдём, Кларита, сказал дон Октавио.

На следующий день, как я и ждала, мы уже не поехали в парк Ундидо. Дон Октавио встал в десять утра и принялся за статью в следующий номер журнала, который он публиковал. Мне то и дело хотелось его расспросить поподробней о нашей только что закончившейся трёхдневной эпопее, но что-то удерживало. Здравый смысл? Что было, то было. Уж если я, единственный очевидец от первой и до последней минуты, не сообразила, что, собственно, произошло, мне наверное лучше и дальше остаться в неведении? Прошло около недели, дон Октавио вместе с сеньорой уехал выступать на конференцию в США, в какой-то университет. Я, конечно, их не сопровождала. Как-то утром, пока он был в отъезде, я поехала в парк Ундидо, меня подмывало опять бросить взгляд на Улисеса Лиму. Только на этот раз я не осталась сидеть на виду, а осталась в кустах, из которых мне открывался хороший обзор на полянку, где впервые встретились дон Октавио с незнакомцем. В первые минуты ожидания сердце так колотилось, что пульс был наверно под сто. Я закоченела, но, потрогав щёки, обнаружила, что они так горят, будто голова сейчас взорвётся. Потом наступило разочарование, и, уходя из парка часов в десять, я чувствовала облегчение, чуть ли не счастье, не спрашивайте почему, не смогу объяснить.

Хакобо Уренда, ул. Шерш Миди, Париж, июнь 1996 года. Рассказывать эту историю трудно. Кажется, что легко, но поскреби чуть поглубже и сразу поймёшь, что трудно. Все истории, привезённые оттуда, трудно рассказывать. Я езжу в Африку минимум три раза в год и обычно в горячие точки, и, когда возвращаюсь в Париж, мне кажется, что продолжаю видеть сон, от которого бы хотел пробудиться — и не могу. Хотя теоретически на латиноамериканцев это не должно так сильно действовать, как на остальных.

Там я познакомился с Артуро Белано, на почте в Луанде. Стоял жаркий полдень, единственное, чем можно было заняться, это просаживать деньги на звонки в Париж. У окошка, откуда шлют факсы, шла рукопашная. Артуро Белано сражался с заместителем начальника почтового отделения, доказывая, что его обсчитали, и я вмешался. В таких затруднительных положениях проявляется, кто с кем земляк — он чилиец, я аргентинец, — и остаток дня мы решили провести вместе. Инициатива, наверное, исходила от меня, я человек общительный, мне нравится поговорить и послушать, хотя иногда я притворяюсь, что слушаю, сам думая о своём.

Скоро сделалось ясно, что у нас больше общего, чем показалось сначала. Скажу за себя, мне стало ясно, хотя и ему, я думаю, тоже. Это не значит, что мы бросились друг другу в объятия или хоть как-то откомментировали нечаянное родство душ, но факты есть факты: практически ровесники, оба отвалили каждый из своей республики после соответствующих событий в каждой из этих республик, нам обоим нравился Кортасар, нам нравился Борхес, ни у одного не было денег, оба мы изъяснялись на тамошнем португальском так, что мама дорогая. В общем, типичные латиносы сорока с хвостиком, случайно столкнувшиеся в африканской стране на краю гибели или развала, что в данном случае одно и то же. Единственное различие заключалось в том, что, когда закончу задание (я фотограф в агентстве «Ла Луна»), я вернусь в Париж, а он, когда закончит — останется в Африке, бедолага.

Но какой в этом смысл, дружище, зачем? — вскричал я ближе к вечеру. — Поехали со мной назад в Европу! Я так раздухарился, что предложил одолжить на билет, если нет, типичный пьяный трёп в неуютной и необъятной ночи — главное, необъятной, того и гляди засосёт и тебя, и всех, кто рядом, но это вы вряд ли поймёте, для этого надо хоть раз съездить в Африку. Вроде меня или вроде Белано. Мы оба были фрилансеры. Я, как сказал, в агентстве «Ла Луна», Белано в мадридской газете, где за статью платили гроши. В тот момент он не стал объяснять, почему остаётся, и мы продолжали мирно сидеть рядышком ещё с полночи, наверное по инерции, хотя это я только так выражаюсь — по инерции в Луанде прячутся под матрасом, а не сидят в притоне, которым заправляет стопятидесятикилограммовый негр Жуан Алвес. Мы сидели в толпе журналюг, представителей власти, шмарушников, и, как ни в чём не бывало, всё продолжали общаться. А, может, мне задним числом только кажется. Может, мы наговорились и разошлись по разные стороны сигаретного дыма, его заслонило, как многих других на выездных заданиях — пообщался, узнал человека и навсегда потерял из виду. В Париже обычно бывает иначе: сразу не обрубают, расходятся постепенно, на долгие реверансы есть если не желание, то хотя бы время, а в Африке люди и впрямь раскрываются, выкладывают тебе всё, а потом их вот так заслоняют клубы сигаретного дыма, и больше ты их никогда не увидишь, как и у нас должно было выйти с Белано. Даже не думаешь, что с этим хосе гонзалесом ещё непременно столкнёшься в аэропорту. Может, ещё и столкнёшься, что толку загадывать. Так что, когда он исчез, я его выкинул из головы, как и своё обещание денег, пил и отплясывал до тех пор, пока не свалился на стул от усталости и захрапел, а с рассветом проснулся — и не от того, что трещала башка, а от страха. Я не хожу в заведения типа жуан-алвесовского, там и обчистят как нечего делать. Разминая затёкшее тело, вышел на улицу — глядь, Белано стоит во дворе с сигареткой и ждёт.

Деталь интересная.

Потом уж мы виделись каждый день — в кабаках платили то он, то я, и я ничего не проигрывал, он мало ел, по утрам вообще пил ромашковый чай, если нет — то какой-нибудь липовый, мятный отвар, из любых трав, какие дадут, кофе или нормальный чай он не пил и не ел жареного, как какой-нибудь мусульманин, — ни алкоголя, ни свинины, — и всё время носил при себе упаковки таблеток. Ты, Белано, даёшь, — сказал я как-то раз, — ты как аптека ходячая! Он невесело усмехнулся, как будто и шутить-то на эту тему не хочется. Что касается женщин, то, сколько я мог наблюдать, он обходился без них. Один раз нас пригласил американский журналист, Джо Рейдмекер, он устроил большую попойку отпраздновать свой отъезд из Анголы. Проводы проходили в частном доме, и во дворе народ затеял танцы. Мы все, прогрессивные журналисты, запаслись презервативами, кроме Белано, который согласился пойти в последнюю минуту и то исключительно в силу моих уговоров. Не буду утверждать, что он остался в сторонке, танцевать он как раз танцевал, но когда я спросил, позаботился ли он о презервативах, и не дать ли несколько штук, он сразу меня оборвал: спасибо, Уренда, в приспособлениях я не нуждаюсь, или как-то так, из чего можно вычислить, что дальше танцулек он действовать не собирался.

Когда я отбыл в Париж, он остался в Луанде. Думал двигаться вглубь страны, где царил полный разгул вооружённых, неуправляемых группировок. Перед отъездом у нас состоялся последний разговор. Вразумительного он сказал мало. С одной стороны, было ясно, за жизнь он не держится — и работу-то выбрал такую, чтоб заполучить красивую смерть, не в постели, фигня в этом духе. В юности мы начитались по самые уши, всё моё поколение увлекалось Марксом с Рембо, само по себе это не оправдание, но такие уж мы есть. Однако, с другой стороны, вот такой парадокс: хлопотал о здоровье. Каждый день неукоснительно принимал кучу лекарств, однажды я вместе с ним оказался в аптеке, он пытался найти что-нибудь максимально приближенное к урсоколу, это урсодезоксихолевая кислота, помогает от закупорки склеротического желчного канала, как-то так, в этих вопросах Белано вёл себя как образцовый больной, который хочет жить долго, и всё выяснял, где какие лекарства, на своём чудовищном португальском, обшарил полки сначала по алфавиту, потом методично прочесал все подряд, и на выходе (естественно, не нашли мы никакой урсодезоксихолевой кислоты) я пообещал ему, да не волнуйся ты так (у него была совершенно похоронная физиономия), пришлю я тебе из Парижа, а он говорит, её просто так не достанешь, она по рецепту. Я даже заржал: вот оно, жизнь-то, дружище, всем дорога, кто же будет нарочно искать себе смерти?

Но все это было не так однозначно. Без этих лекарств он не мог. Это факт. Не один урсокол, а ещё месалазии и омепразол, причём первые два ежедневно, четыре таблетки месалазина от кишечника и шесть урсодезоксихолевой кислоты от склероза. Без омепразола он мог обойтись, у него была язва то ли желудка, то ли двенадцатиперстной кишки, то ли кислотный рефлюкс в пищеводе, но омепразол необязательно каждый день. Интересно, что всё это очень его занимало — вовремя принимать лекарства, не съесть чего-то такого, что вызовет приступ панкреатита (три приступа у него уже было, в Европе, и если б они повторились в Анголе, то это уж точно кранты), — то есть, он очень дрожал над здоровьем, и это в то время, когда в настоящем мужском разговоре (дурацкая фраза, но не назовёшь по-другому) он всячески давал понять, что приехал, чтобы его здесь убили. Не умереть, не покончить с собой, самому даже пальцем не пошевелить, а чтоб это случилось само, что в конечном итоге такая же гадость, как самоубийство.

Вернувшись в Париж, я поведал об этом Симоне, жене (жена у меня француженка), и та заставила меня описать Белано, как он выглядит и всё такое, и, наконец, сказала, что она его понимает. Как это можно понять? Я, например, не понимаю. Разговор происходил на вторую ночь после моего приезда, мы лежали в постели, свет погашен, и я рассказал всю эту историю. Лекарство-то ты купил? — спросила Симона. Пока не успел. Купи завтра же и сразу отправь. Да куплю я лекарства, сказал я, а сам думал, что-то не так, во всех африканских историях не сходятся концы с концами. Ты считаешь, это возможно, уехать на другой край света в поисках смерти? — спросил я у жены. Что же здесь невозможного? — отвечала жена. Даже если тебе сорок лет? — спросил я. Если ты человек рисковый, то нет ничего невозможного, — повторила жена. Она у меня романтик, среди прагматичных расчётливых парижанок это редкость. Лекарство ему я купил и послал в Луанду, а потом получил открытку, где он меня благодарил. По моим представлениям, того, что я послал, должно было хватить дней на двадцать. Что дальше? Вернётся в Европу, в Анголе умрёт. Мне-то зачем об этом думать.

Но по прошествии нескольких месяцев я снова увидел его в Гранд-отеле, где я остановился в Кигали, там он тоже регулярно появлялся, чтобы отправлять факсы. Мы радостно обнялись. Я спросил, по-прежнему ли он в той же мадридской газете, он сказал да, но теперь ещё и сотрудничает в нескольких южноамериканских изданиях, что несколько повышает доходы. Умереть он уже не хотел, но в Каталонию возвращаться ему было не на что. Вечером мы посидели у него на квартире (Белано никогда не жил в гостиницах, как остальные представители СМИ, он снимал комнату, койку, угол и приходил туда только спать), мы разговаривали об Анголе. Он рассказал, что отправился в Уамбо, проехал по реке Кванзе, побывал в Квито-Кванавале и Уиже, что его репортажи пользовались некоторым успехом. В Руанду он добрался по суше, сначала из Луанды в Киншасу, оттуда до Кисангани, пробираясь то вдоль реки Конго, то по ненадёжным лесным тропам, и, наконец, до Кигали, итого тридцать дней без остановки. Я не знал, верить или не верить — в принципе, ни по рельефу, ни по политической обстановке это было почти не возможно. К тому же рассказывал он с некой полуулыбочкой, располагавшей не верить.

Я спросил его о здоровье. Он сказал, что в Анголе его беспрестанно несло, но в конце концов обошлось. Я похвастался, что мои фотографии расходятся на ура, и, если он хочет, то я одолжу ему денег. На этот раз я не трепался, но он не желал даже слышать. Потом я не удержался и всё же спросил, на повестке ли дня грандиозная смерть, как когда-то. Он отмахнулся, сейчас уж помыслить смешно, вон её сколько вокруг, то ты вдруг самый-самый, а там, глядишь, и вообще неживой. Он изменился, Перестал есть таблетки горстями и перестал дёргаться. Правда, он мог успокоиться и от того, что как раз накануне получил лекарства из Барселоны. Кто прислал? — спросил я, — Женщина? Нет, один друг, — сказал он, — некто Иньяки Эчаварне, которого я как-то раз вызывал на дуэль. Подрались? — спросил я. Нет, дуэль, — сказал Белано. И кто победил? Так с тех пор и не знаю, кто кого уложил наповал, — сказал Белано. С ума сойти! — сказал я. Это верно, с ума сойти, — подтвердил он.

Было заметно, что он овладел обстановкой или хотя бы начал в ней разбираться. Я лично этому так и не научился. Объективно говоря, разбираться, что к чему в другой стране — это прерогатива постоянных корреспондентов солидных агентств, и то если их информируют в серьёзных кругах. На это способен лишь редкий фрилансер, обросший личными связями и обладающий особым талантом ориентации в чуждом пространстве.

Что касается его физического облика, с Анголы Артуро похудел, в чём только душа держалась, но не скажу «исхудал» — подтянулся, собрался перед лицом такого количества смерти. Волосы у него отросли (он, наверно, сам стригся), одет был так же, как раньше, в Анголе, но весь замусолился, пообносился. Балакать по-местному он приспособился, я это сразу заметил — в этих краях, где жизнь человеческая ничего не стоит, то, как у тебя подвешен язык, порой важней даже денег в кармане.

Следующий день я провёл в лагере беженцев и по возвращении Белано уже не застал. В гостинице меня ждала записка, где он желал мне удачи и просил, если не трудно, прислать ещё лекарств из Парижа. В записке был адрес. Я вышел его поискать, но уже не нашёл.

Когда я рассказал об этой встрече жене, она нисколько не удивилась. Ты только подумай, Симона, — сказал я, — сработал один шанс на миллион! В этом мире всё бывает, — многозначительно сказала она. На следующий день она напомнила про лекарства. Я сказал, что уже послал.

Я пробыл в Париже недолго и опять отправился в Африку, на этот раз с твёрдой уверенностью, что наши пути пересекутся. Но этого не произошло. Повсюду я спрашивал у ветеранов, но его либо не знали, либо понятия не имели, где он обретается. То же в следующую поездку. И ещё в следующую. Каждый раз жена спрашивала: видел? Нет, отвечал я, не видел, наверное он в Барселоне, а может, уехал на родину. Или ещё где-то бродит, — задумчиво говорила жена. Что же, может и бродит, откуда я знаю.

А потом пришлось ехать в Либерию. Вы хоть знаете, где она, эта Либерия? Да, да, на западном побережье Африки, между Сьерра-Леоне и Кот д'Ивуар, приблизительно в этом месте. А кто там у власти? Правые? Левые? Готов поспорить, что этого уж вы не знаете.

В апреле 1996 года я приехал в Монровию на пароходе, отправившемся из Фритауна в Сьерра-Леоне, чартерный рейс какой-то организации, сейчас уж не помню какой, идея была — гуманитарная помощь, эвакуировать сотни застрявших там европейцев, пережидавших события в американском посольстве, единственной относительно безопасной точке на всю Монровию согласно свидетельству тех, кто там был, и кто всё это видел своими глазами. В момент истины прибившиеся к посольству оказались пакистанцами, индусами, магрибинцами, может пара-тройка англичан, но чёрных. Остальные, с позволения сказать, европейцы давно смотали удочки, бросив там разве что секретарш. Человеку латиноамериканского происхождения трудно смириться с парадоксальной мыслью, что последний оплот безопасности — это посольство США. Впрочем, мне было не до того, да и времена меняются — как знать, не придётся ли прятаться там же? Но сам этот факт меня насторожил, и уже было ясно — ничем нормальным эта заваруха не кончится.

Отряд либерийских солдат, из которых самому старому не исполнилось и двадцати, сопроводил нас к трёхэтажному зданию на проспекте Новой Африки. Здание являло собой либерийскую версию старого отеля «Риц» или старого «Крийона», и руководила всем международная организация журналистов, о наличии которой я до этого момента не подозревал. Отель, ради такого случая переименованный в «Центр представителей прессы», был единственным учреждением в столице, которое как-то функционировало, в немалой степени благодаря присутствию пяти американских морских пехотинцев — время от времени те действительно стояли в карауле, но большую часть проводили в салоне, выпивая со своими соотечественниками-телерепортёрами и помогая журналистам, желающим отправиться в горячие точки Монровии, договориться с молодыми солдатами-мандинго, которые в этих случаях служили проводниками и обеспечивали охрану. Некоторые, хотя это случалось редко и воспринималось уже как каприз, высказывали желание выехать за пределы столицы, в бесчисленные поселения — все они как-то назывались, и там жили люди, и бегали дети, и продолжалась какая-то хозяйственная деятельность, но по рассказам и особенно по репортажам CNN складывалось впечатление, что наступил конец света, люди так осатанели, что и на донышке сердца не осталось других желаний, кроме жажды крушить и убивать.

Центр представителей прессы одновременно функционировал как отель, все должны были зарегистрироваться в гостевой книге. Когда подошла моя очередь, я уже пил виски и вёл оживлённую беседу с двумя французскими коллегами. Не прерываясь, пролистал пару страниц. Обнаружив там имя Артуро Белано, я не удивился.

Он записался две недели назад, прибыл одновременно с группой немецких журналистов — два немца и немка из франкфуртской газеты. Я немедленно стал искать и расспрашивать. Безрезультатно. Одна мексиканская репортёрша сказала, что в центре он не появлялся дней семь, и что спросить о нём нужно в американском посольстве. Мне припомнился наш разговор об Анголе, его настроения, и что вот, наконец, в такой обстановке можно обстряпать его самые сокровенные желания, если таковые сохранились. Немцы, как мне сказали, уехали. Безо всякого удовольствия я отправился в посольство, не видя других вариантов. Там никто ничего не знал, зато я сделал несколько неплохих кадров: улицы Монровии, подступы к посольству, лица людей. Вернувшись в центр, я встретил австрияка, который знал немца, заставшего Белано. Однако весь день этот немец фотографировал улицы, пытаясь по максимуму использовать светлое время суток, и я долго прождал, пока он вернётся. Помню, часов в семь мы затеяли игру в покер с французами, запаслись свечами (как нам сообщили, по ночам здесь часто вырубалось электричество). В этот раз ничего не вырубилось, играть было скучно из-за всеобщей апатии, покер иссяк, мы вяло пили и обсуждали Руанду, Заир и последние фильмы, вышедшие на парижский экран. К двенадцати я был последним, кто оставался в салоне этого бледного подобия отеля «Риц», и тут немец вернулся. Джимми, юный наёмник (а впрочем… нанятый кем и зачем?), выступавший иногда в роли портье и бармена, подошёл ко мне и сообщил, что герр Линке, фотограф, поднимается к себе в номер.

Я догнал его на лестнице.

Линке едва мог связать по-английски два слова, не говорил по-французски и произвел на меня впечатление хорошего человека. Когда я, наконец, донёс до него, что меня интересует местонахождение моего друга Артуро Белано, он с вежливостью, почти не подпорченной рядом гримас, без которых нам было не объясниться, попросил, чтобы я подождал его в холле или же в баре: он умирает без душа, сейчас только примет и спустится. Он не спускался двадцать минут или дольше, а когда сел рядом, пах лосьоном для кожи и чем-то дезинфицирующим. Наш разговор продвигался рывками и длился до бесконечности. Оказалось, Линке не пьёт. Именно эта деталь заставила его обратить внимание на Артуро Белано — в те дни центр был переполнен работниками СМИ даже хуже, чем сейчас, и по вечерам он гудел, пили все, вплоть до известных телеведущих, которые, по словам Линке, могли бы вести себя и покультурней, подавая пример остальным, вместо того чтоб блевать с балкона. Артуро Белано не пил, и это подвигло Линке к знакомству. По его воспоминаниям Белано провёл здесь три дня, уходил по утрам, а днём или к вечеру возвращался. Один раз не ночевал, но это было когда вместе с двумя американцами он пытался получить интервью у генерала Джорджа Кензи. Этот генерал, принадлежащий к этнической группе кранов, прославился как самый юный и самый кровавый в армии Рузвельта Джонсона, а проводник, с которым они туда пошли, был мандинго и по понятным причинам дрожал от страха, он их просто бросил на улице посреди Монровии, и всю ночь они провели, пытаясь вернуться в гостиницу. На следующий день Артуро Белано, по словам Линке, полдня проспал, а ещё через два дня уехал из Монровии, предположительно на север, вместе с теми американцами, с которыми пытался проинтервьюировать Кензи. На прощанье Линке ему подарил пакетик с леденцами, которые помогают от кашля и производятся в лабораториях народной медицины в Берне (по крайней мере, я так понял), и больше его не видел.

Я спросил, как звали тех американцев. Он знал одного: Рэй Пастер. Я решил, что Линке шутит, и попросил повторить. Может быть, я рассмеялся, но немец был совершенно серьёзен и так устал, что ему было не до шуток. Уходя спать, он достал из заднего кармана джинсов листочек бумажки и записал: Рэй Пастер. И добавил: по-моему, он из Нью-Йорка. На следующий день Линке переехал в американское посольство, чтобы попытаться выбраться из Либерии. Я отправился с ним, расспросить — может, кто знает Рэя Пастера. В посольстве царил такой хаос, что приставать к людям было бессмысленно. Я ушёл, оставив Линке щёлкать фотоаппаратом в посольском садике. На память сфотографировал его, а он — меня. На моей фотографии он стоит с камерой и смотрит в землю, будто там что-то блеснуло, и он отвлёкся, перестал смотреть в объектив. У него невозмутимое, несколько грустное выражение лица. Я на его фотографии (если правильно помню) с «Никоном», свисающим с шеи, пялюсь прямо в объектив. Может, даже улыбаюсь и сложил пальцы в знак V.

Через три дня я сам собрался уехать, но выбраться было уже невозможно. Как объяснил представитель посольства, считается, что ситуация стабилизируется, а чем больше стабилизируется ситуация, тем хуже с транспортом. Меня это не убедило. Я поискал Линке среди сотен людей, болтающихся по территории посольства, но не нашёл. Я столкнулся с новой партией журналистов, недавно прибывших из Фритауна, где были и такие кто, бог знает как, добрались до Монровии на вертолёте откуда-то из Кот д'Ивуар. Но большинство, как и я, рвались только уехать и ежедневно приходили в посольство, чтобы узнать, есть ли место до Сьерры-Леоне в любом отбывающем транспорте.

В эти дни, когда делать там больше уже было нечего, когда всё вокруг было описано и перефотографировано тысячу раз, мне и другим предложили поездку вглубь страны, Большинство, естественно, отказалось. Согласился француз из «Пари-Матч», итальянец из агентства «Рейтер» и я. Предложение исходило от одного парня, который работал при кухне как раз в этом центре. Помимо заработка, он хотел наведаться к себе в деревню, проверить, что происходит. Она и находилась-то всего в двадцати-тридцати километрах от Монровии, но он не был там уже полгода. В пути (мы отправились в раздолбанном шевроле, за рулём — друг нашего повара с автоматом и двумя гранатами) он рассказал нам, что сам из этнической группы мано, а жена у него — из гио, которые дружат с мандинго (шофёр был мандинго) и враждуют с кранами (как он сказал, они все каннибалы), и теперь даже не знает, в живых ли его родные и близкие. Вот дерьмо, — сказал француз, — может, поехали назад? Но к этому моменту, проделав уже больше половины пути, мы с итальянцем были в прекрасном настроении, с удовольствием дощёлкивали последние плёнки и не имели ни малейшего желания возвращаться.

Таким образом (не было ни заграждений, ни пропускных пунктов) мы просвистели селение Саммерс, селение Томас Крик, иногда слева от нас появлялась река Сент-Пол, потом мы снова теряли её из виду, дорога была в ужасном состоянии, иногда шла через лес (по виду бывшим каучуковым плантациям), иногда по равнине. Глядя на бархатные холмы, расстилавшиеся к югу, я мог только гадать, что там происходит и чего не видно с равнины. Реку мы переехали лишь однажды, какой-то приток Сент-Пола, по отлично сохранившемуся деревянному мостику, фотографировать там было нечего, кроме природы, не то что особо роскошной и экзотической, но, я не знаю, она вдруг напомнила мне, как в детстве я ездил в Корриентес, я даже сказал Луиджи: похоже на Аргентину, — сказал по-французски, между собой мы втроём говорили по-французски, — и француз из «Пари-Матч» повернулся и заметил: будем надеяться, это тебе только кажется. Я растерялся: во-первых, я говорил не с ним, во-вторых, что он этим хочет сказать? Что в Аргентине ещё похлеще? Что вы, дескать, ребята, похуже либерийцев, в Аргентине нас давно бы уж кокнули? В общем, не знаю, его замечание тут же уничтожило для меня всё очарование пейзажа, я с ним чуть не сцепился, я просто по опыту знаю, что это бессмысленно, французик и так сидел недовольный, что его принудили ехать решением большинства, и только искал повода сорвать на ком-нибудь зло, без конца бормотал про хитрожопых негров, которые ловко устроились — и заработать бабла, и сгонять на побывку домой. Я делал вид, что не слышу, хотя про себя кипятился (чтоб тебя гамадрил отымел!), разговаривал исключительно с Луиджи, неожиданно для себя откапывая в памяти всякие штуки, которые, я думал, уж давно забыл — названия деревьев, например, — аргентинские, конечно, то есть, не буквально такие, как мы проезжали, но очень похожие. Обычно я так не блещу в разговоре, а тут заблистал, так что Луиджи катался от смеха, и даже наши водители прыскали время от времени, мы проезжали деревья, похожие на аргентинские, в атмосфере весёлого товарищества (не считая, конечно, Жан-Пьера, француза, который набычивался всё сильней), пока деревья не кончились, сменившись относительно голой местностью с высокой жёсткой травой и каким-то чахлым кустарником, где тишина лишь изредка нарушалась криком одинокой птицы. Птица слала свои позывные, но никто не откликался, и тут мы с Луиджи слегка приуныли, но мы приближались к цели своего путешествия, и надо было теперь уже ехать вперёд.

Сразу как завиднелась деревня, послышались выстрелы. Всё это произошло очень быстро, стреляющих мы не увидели, сам обстрел продолжался не больше минуты, но когда мы вырулили туда, где, собственно, начинался Блек Крик, мой Друг Луиджи был убит, а проводник ранен в руку, хлестала кровища, повар из центра тихонько стонал, спрятавшись под передним пассажирским сиденьем.

Мы тоже инстинктивно повалились на пол.

Хорошо помню, что я пытался оживить Луиджи, делал ему искусственное дыхание, дышал изо рта в рот, массировал область над сердцем, пока француз не тронул меня за плечо и не указал трясущимся, замусоленным пальцем на дырку размером с маслину в левом виске Луиджи. Когда я понял, что Луиджи мёртв, выстрелы были уже не слышны, шелест шин и отлетавшие в стороны камешки на дороге, ведущей в деревню, были единственным раздававшимся звуком во всей округе.

Место, где мы остановились, по-видимому было центральной площадью Блек Крика. Вылезая, проводник сказал, что пойдёт искать семью. Руку он перевязал тряпками, нарванными из собственной рубахи. Перевязал ли он сам или сделал повязку шофёр, я не помню, как и не помню, в какой момент, не могу даже вообразить, будто время для этих двоих вдруг потекло иначе, чем у меня. Проводник ушёл, явно на рокот нашего «шеви» появились четверо, старики, и, не дойдя, остановились под козырьком крыши и без единого слова стали рассматривать нас. Они были очень худые и передвигались, щадя силы, как тяжелобольные, один совершенно нагой вроде воина-крана у Кензи и Рузвельта Джонсона, хотя было ясно, что этот старик никакой уже в поле не воин. Казалось, они, как и мы, спали и только проснулись. Шофёр их видел, но не вылез из-за руля, потел и курил, взглядывая на часы. Спустя какое-то время он открыл дверцу и сделал знак старикам, они сделали ответный знак, не вылезая из своего убежища, тогда вышел и стал изучать мотор. Потоптавшись достаточно, подошёл и принялся что-то нам толковать, как будто хозяевами машины были мы, а не он. В кратком изложении, он сообщал, что передок сплошь изрешечен выстрелами. Француз пожал плечами и подвинул Луиджи, чтоб сесть рядом с ним. Мне показалось, что у него приступ астмы, хотя он держался спокойно. Мысленно я сказал ему спасибо, поскольку ничего нет гаже француза, бьющегося в истерике. Мимо прошла девочка-подросток, взглянула на нас на ходу и исчезла в одном из проулков, расходящихся от площади. С её исчезновением установилась уже полная тишина, и, только максимально напрягая слух, можно было расслышать нечто вроде вибрации солнца на крыше нашего автомобиля. Не пробегало ни малейшего ветерка.

Всё, пиздец нам, сказал француз. Сказал вполне доброжелательно, так что я обратил его внимание на то, что выстрелы давно прекратились, и, судя по всему, нас обстреляла жалкая горстка бандитов, испуганных не меньше, чем мы. Хуй, сказал француз, в этой деревне никого нет. Только тут я осознал, что значит совершенно пустая площадь, и что француз-то, пожалуй, прав. Испытал я не страх, а ярость.

Я выбрался наружу и обильно помочился на ближайшую стену. Потом подошёл к машине, бросил взгляд на мотор и убедился, что ничто не помешает нам убраться тем же путём, каким мы приехали. Сфотографировал бедного Луиджи. Француз и шофёр смотрели, ничего не говоря. Потом Жан-Пьер, словно всё хорошенько обдумав, попросил меня сфотографировать и его. Я не заставил себя долго упрашивать. Я сфотографировал и его, и шофёра, а потом попросил шофёра сфотографировать меня с Луиджи, затем попросил Жан-Пьера, но тот отказался, добавив, что я опупел, что он было совсем уже начал ко мне относиться как к человеку, а после такого опять меня знать не желает. По-моему, он очень обиделся. Хотя обидеться должен был я. Потом мы оба залезли в машину, Жан-Пьер рядом с шофёром, я рядом с Луиджи. Мы просидели так минимум час. Неоднократно то я, то Жан-Пьер предлагали оставить в деревне нашего повара и дуть отсюда, но шофёр оставался глух к нашим доводам.

Мы ждали так долго, что в какой-то момент я, кажется, задремал. Сон был кратковременный и неглубокий, но, тем не менее, сон. По-моему, мне снился Луиджи и чудовищная зубная боль. Во сне зубная боль была хуже, чем знание о том, что Луиджи убит. Когда я проснулся, купаясь в поту, я увидел, что Жан-Пьер тоже спит, склонив голову на плечо шофёру, пока тот курил с ружьём на коленях, глядя прямо перед собой, в смертно-жёлтую плоскость всеми покинутой площади.

Наконец, появился наш проводник.

Рядом с ним шла измождённая женщина, которую поначалу мы приняли за его мать, но, оказалось, жена, она вела мальчика лет восьми в красной рубашке и синих коротких штанишках. Луиджи придётся оставить здесь, — сказал Жан-Пьер, — места на всех не хватит. Началось обсуждение. Проводник и шофёр согласились с Жан-Пьером, и мне пришлось уступить. Я перевесил камеры Луиджи себе на шею и выгреб содержимое его карманов. Вместе с шофёром мы выгрузили его из машины и положили в тени под какой-то плетень. Жена проводника сказала что-то на своём языке, это первый раз она заговорила, Жан-Пьер повернулся к ней и попросил повара перевести. Сначала тому не хотелось, потом он сказал, что, жена говорит, надо внести покойного в дом. Зачем? — спросили мы в один голос с Жан-Пьером. Женщина, хоть и полурастерзанная, сохраняла поистине королевское достоинство и спокойствие, или так нам в тот момент показалось. Потому что там его съедят собаки, сказала она, указав на труп пальцем. Мы с Жан-Пьером переглянулись и рассмеялись собственной глупости: ну конечно, как нам самим в голову не пришло, столь простая нормальная вещь. Мы снова подняли тело, шофёр выбрал самую хлипкую дверь, несколько раз пнул ногой, мы внесли труп Луиджи, там был земляной пол и циновки, нагромождение пустых картонных коробок и такая вонь, что мы сложили скорей итальянца и выбежали со всех ног.

Когда водитель завёл «шевроле», все подпрыгнули, за исключением стариков, которые так и ютились под соломенной крышей. Куда мы поедем? — спросил Жан-Пьер. Шофёр сделал неопределённый жест, означавший то ли «не лезьте под руку», то ли «откуда я знаю». Поедем по другой дороге, — сказал проводник. Только тогда я обратил внимание на ребёнка: он спал, обхватив отца за ноги. Поедем туда, куда они скажут, — сказал я Жан-Пьеру.

Какое-то время мы ехали по пустым улицам селения. С площади по прямой улице, затем свернули налево, мы двигались медленно-медленно, почти задевая стены домов, свисающую с крыш солому, пока не оказались на утрамбованной площадке, откуда виднелся огромный цинковый одноэтажный ангар, явно промышленного назначения, с надписью по фронтону «CE-RE-РА, Ltd.» большими красными буквами, а пониже: «Фабрика детских игрушек, Блек Крик — Браунсвилл». Этот поганый посёлок не Блек Крик! — вскричал Жан-Пьер. — Это Браунсвилл! Не сводя глаз с ангара, я, проводник и шофёр объяснили, что он ошибается. Это Блек Крик. Браунсвилл немного к востоку. Жан-Пьер с непонятным упорством твердил, что его завезли в Браунсвилл вместо Блек Крика, так не договаривались. Автомобиль пересёк площадку и выехал на дорогу, которая шла густым лесом. Вот теперь мы действительно в Африке, сказал я Жан-Пьеру, безуспешно пытаясь поднять настроение, Всё, на что тот был способен — обронить несуразную фразу в адрес игрушечной фабрики, которую мы только что проехали.

Путешествие продлилось не больше пятнадцати минут. За это время мы останавливались три раза, и шофёр говорил, что мотор дотянет не дальше Браунсвилла, и то если повезёт. Браунсвилл, как мы вскорости убедились, представлял собой тридцать домов на ровном месте. Мы оказались в посёлке, один за другим преодолев четыре голых холма. Как и Блек Крик, он был пуст. Наш автомобиль со словом «пресса» на лобовом стекле привлёк к себе внимание единственных обитателей, которые принялись махать от порога деревянного дома, удлинённого как производственный цех, самого большого в селении. В дверях появились два вооружённых персонажа и стали орать. Машина остановилась в пятидесяти метрах, проводник и шофёр вышли на переговоры. Пока они шли к дому, помню, Жан-Пьер мне сказал: если что, бежим в лес, там укроемся. Я спросил у женщины, кто эти люди. Она сказала: мандинго. Ребёнок спал, положив голову ей на колени, изо рта текла слюнка. Я сказал Жан-Пьеру, что теоретически это свои. Француз отвечал саркастически, но я заметил, как у него физически расправляется каждая складка, и расслабление разливается по лицу, как что-то жидкое. Вспоминая об этом, я чувствую себя ужасно, но тогда я был спокоен. Проводник и шофёр смеялись с незнакомцами. Из «цеха» подошли еще трое, тоже вооружённые до зубов, они встали и смотрели на нас, пока проводник с шофёром возвращались к машине в сопровождении первых двоих. Раздались далёкие выстрелы, мы с Жан-Пьером пригнули головы. Потом я поднялся и вышел из машины здороваться, один негр мне ответил, другой, поднимавший капот, даже не взглянул, а погрузился в созерцание нашего безнадёжно сдохшего мотора, тогда я подумал, что нас не убьют, взглянул в сторону длинного дома и увидел шестерых-семерых вооружённых людей, среди них двое белых, которые двигались к нам.

Бородатый, две камеры через плечо, явно один из наших, но в этот момент он был ещё далеко, и я, хоть и сразу же вычислил его как коллегу, не оценил по достоинству, кто он такой — имя его, мировую известность в нашей профессии, не раз виденные мной работы, — я не знал его ни в лицо, ни даже по фотографиям. Второй был Артуро Белано.

Хакобо Уренда, представился я с дрожью в голосе, ты меня помнишь?

Он кивнул. Ещё бы не помнить. Впрочем, тогда Артуро казался настолько далёким от мира, что я сомневался, может ли он вообще что-то помнить, включая меня. Это не значит, что он изменился — по сути он не изменился ни капли, всё тот же, что и в Луанде, и в Кигали, изменился из нас двоих я, хотя точно сказать не могу, и единственное, что я знал: что уже ничего не будет как прежде, и в том числе он, как и всё, что он помнит. На момент у меня сдали нервы. Похоже, Белано заметил, похлопал меня по спине, назвал по имени. После этого мы пожали руки. Моя, как я с ужасом заметил, оказалась в крови. Руки Белано — что тоже внушило мне нечто, близкое к ужасу — были безукоризненны.

Я познакомил его с Жан-Пьером, он познакомил меня с фотографом. Это был Эмилио Лопес Лобо, мадридский фотограф агентства «Магнум», живая легенда в наших кругах. Не знаю, слышал ли о нём Жан-Пьер (Жан-Пьер, «Пари-Матч», отчитался Жан-Пьер не моргнув, то есть либо не слышал, либо его мало трогало знакомство со знаменитостью при таких удручающих обстоятельствах). А для меня это имя. Среди нас, фоторепортёров, Лопес Лобо — это как Дон Делилло для писателей, замечательный мастер своего дела, украсивший своими работами не одну заглавную страницу, бесстрашный авантюрист в лучшем смысле слова, лауреат всех возможных европейских премий, запечатлевший все формы глупости и беспредела.

Когда пришла моя очередь пожать ему руку, я сказал: Хакобо Уренда, агентство «Ла Луна», и Лопес Лобо слегка улыбнулся. Выглядел он неважно, совсем исхудавший, на вид сорок с чем-то, и то ли нетрезв, то ли очень устал, то ли теряет рассудок. Похоже, и то, и другое, и третье.

Внутри длинного дома обнаружились и гражданские, и солдаты. Правда, их было нелегко отличить друг от друга. Пахло сладкой кислятиной, сыростью — запах усталости и ожидания. Моя первая реакция была тут же выйти глотнуть свежего воздуха, но Белано предупредил, что на улицу лучше соваться пореже, на холмах засели краны, которые запросто снесут башку. Нам повезло (хотя это узналось попозже): краны не выносили дежурить в засаде весь день, да и стрелки они были не важные.

Длинное, разделённое пополам помещение в качестве мебели содержало лишь три ряда неровных полок, одни из металла, другие из дерева, и все пустые. Пол был земляной. Белано объяснил, что происходит. По словам этих вооружённых людей, краны, окружившие Браунсвилл и расстрелявшие нас на подъездах к Блек Крику, это авангард генерала Кензи, который сейчас группирует войска для наступления на Какату и Харбел, а потом собирается дойти до Монровии, где всё ещё берёт верх Рузвельт Джонсон. Дальнейший план этих солдат заключался в том, чтобы рано с утра выйти в направлении Томас Крика, где, как говорили, находится отряд Тима Эрли, одного из генералов Тейлора. Этот отчаянный план, как не оставалось сомнений ни у меня, ни у Белано, был совершенно безнадёжен. Если Кензи действительно здесь группирует войска, то у этих мандинго нет ни малейшего шанса соединиться со своими. Гражданские лица под предводительством женщины (что довольно необычно для Африки) придумали гораздо более толковый план. Некоторые предполагали отсидеться в Браунсвилле и посмотреть, что будет. Другие (таких большинство) собирались двигаться на северо-восток под руководством женщины-мандинго, пересечь Сент-Пол и добраться до шоссе на Бревервил. План гражданских был не такой уж безумный, хотя ещё в Монровии я слышал, что на отрезке между Бревервилом и Бополу случаются убийства людей. Но настоящая бойня происходила к востоку, гораздо ближе к Бополу, чем к Бревервилу. Послушав это всё, я, Жан-Пьер и Белано решили отправиться с ними. Если удастся попасть в Бревервил, считал Белано, мы спасены. Надо было пройти километров двадцать через бывшие каучуковые плантации и тропический лес, потом перебраться на другой берег реки, но там уж зато мы окажемся всего в десяти километрах от Бревервила, а там и до Монровии всего двадцать пять километров по шоссе, и шоссе наверняка находится в руках солдат Тейлора. Отправляться надо завтра утром, сразу же после того, как солдаты-мандинго выйдут в противоположном направлении на верную смерть.

В ту ночь я не спал.

Сначала мы говорили с Белано, потом какое-то время болтали с нашим проводником, потом снова с Артуро и Лопесом Лобо. Было часов десять-одиннадцать, передвигаться по дому уже стало трудно, он погрузился во мрак, нарушаемый разве что тлеющими огоньками курящих, пытавшихся этим прогнать страх и бессоницу. В открытой двери виднелись тени солдат, которые несли вахту на корточках и при моём приближении не повернулись. Также видны были звёзды и силуэты холмов, и мне снова вспомнилось детство. Наверное оттого, что в воспоминаниях я связываю детство с деревней. Потом я пошёл назад в дом, перебирая по полкам руками, но старого места уже не нашел. Было, наверно, двенадцать, я зажёг сигарету, собираясь её докурить и лечь спать. Должен сказать, я был очень доволен (или считал себя очень довольным), потому что на следующий день мы предпримем бросок до Монровии. Я был доволен, что мне выпало приключение, и я чувствую себя живым. Постепенно я переключился на мысли о жене, о доме, а ещё потом о Белано: хорошо, что я его встретил, что у него всё нормально, выглядит он лучше, чем в Анголе, когда он хотел умереть, и лучше, чем в Кигали, когда он уже не хотел умереть, но не мог выбраться с этого богом проклятого континента. Докурив, я зажёг следующую (эта уж точно последняя). Чтобы взбодриться, я начал слегка напевать (может быть, даже не вслух) песню Атауальпы Юпанки — господи! Атауальпы Юпанки! — и только тогда осознал, как сильно боюсь, и что не засну, если с кем-нибудь не поговорю. Я поднялся и сделал пару шагов в темноте. Сначала мне показалось, что вокруг стоит смертная тишина. На какую-то долю секунды я вообразил, что вокруг лежат мёртвые, что наши планы, надежды — галлюцинация, и я едва подавил в себе импульс броситься из зачумлённого дома и бежать без оглядки. Но тут же услышал, что всюду храпят, еле слышно шепчутся те, кто не спит, на языке гио, мано, мандинго и кран, на английском, испанском.

Все языки в тот момент были мне ненавистны.

Знаю сам, заявлять так сейчас — полный вздор. Все языки, все перешёптывания, в трудные времена это только способ запомнить, кто ты есть. Признаюсь, я даже не смог бы сказать, почему именно ненавистны — может быть, потому что во тьме этих двух цеховых помещений я потерял своё место? Я потерялся на местности, потерялся в стране, на континенте, который совсем не знаю, на планете, тоже похожей на длинный и незнакомый мне цех. Может быть, потому что я должен был выспаться, а уснуть не мог. Я нащупал стену, сел на пол, раскрыл пошире глаза, чтоб рассмотреть хоть что-нибудь, и не смог. Тогда я свернулся на полу, закрыл глаза и принялся молиться (Богу, в которого я не верю), чтобы он не дал мне заболеть, завтра тяжёлый переход, и так я уснул.

Когда я проснулся, должно было быть около четырёх утра.

В нескольких метрах от того места, где я находился, разговаривали Белано и Лопес Лобо. Я увидел огонь сигарет и хотел подняться и подойти к ним, чтоб разделить тревогу о том, что нас ждёт в этот день, ради этого я был готов хоть ползком, на коленях, на брюхе, двигаться в сторону призраков, скрытых за голосами и за огоньками их сигарет. Но я этого не сделал. Что-то в их тоне мне помешало, в расположении их теней, то густых, коренастых, враждебных, а то распадающихся и неверных, будто сами тела, которые их отбрасывают, давно перестали существовать.

Поэтому я сдержал свой порыв, сделал вид, что сплю, а сам стал прислушиваться.

Сначала они называли какие-то имена, ничего было не разобрать, голоса их звучали как у заговорщиков или у двух гладиаторов, говорили они тихо-тихо и были согласны почти во всём, хотя певучий голос Белано чаще всего перекрывал голос его собеседника и доносил свои реплики как-то уж очень вызывающе, в лоб. Эти реплики доходили до меня только урывками, будто в огромном доме звук рассеивался или упирался в невидимый экран, так что я половины не слышал: непростительно зваться Лопесом Лобо, как и непростительно зваться Белано, — пойди разберись, вплоть до того, что, может быть, я вообще не расслышал, и говорили о чём-то диаметрально противоположном. Потом они начали что-то ещё, посыпались названия городов, имена женщин, названия книг. Белано сказал: все мы боимся краха. Потом он замолчал, и только тут я заметил, что Лопес Лобо почти ничего не сказал, а Белано несло. Я решил, что они будут спать, приготовился тоже заснуть, тело ломило, я был измочален событиями предыдущего дня. Ровно в этот момент я услышал их голоса.

Первых слов было не слышно, то ли от того, что я лёг по-другому, то ли они ещё больше понизили голос. Я перевернулся. Один из них курил. Я снова разобрал голос Белано. Он говорил, что когда только приехал в Африку, он тоже хотел, чтоб его убили. Рассказал несколько историй про Анголу, которые я уже знал, эти истории более-менее знают все там побывавшие. Потом его перебил голос Лопеса Лобо. Он спросил (его я слышал с абсолютной ясностью), почему тот хотел умереть. Ответ Белано я скорей угадал, чем расслышал, что было нетрудно, так как в каком-то смысле я его знал. Он потерял что-то важное и хотел умереть, вот и всё. Потом я услышал смех Белано и предположил, что он смеётся над тем, что потерял, над своей великой потерей и над собой, а также над тысячей других вещей, которых я не знаю и не хочу знать. Лопес Лобо не засмеялся. По-моему, он сказал что-то вроде «о боже, ну хватит уже», без иных комментариев. Потом оба они замолчали.

Не знаю, сколько прошло времени, но потом я опять услышал голос Лопеса Лобо, который что-то говорил, возможно спрашивал, который час. Который час? Кто-то пошевелился рядом со мной. Кто-то ворочался, не находя успокоения во сне, а тем временем Лопес Лобо произнёс ещё несколько слов, словно опять узнавая, который час, но на этот раз, я уверен, он спрашивал о другом.

Белано сказал четыре утра. В этот момент я окончательно понял, что не засну. И вот тогда Лопес Лобо заговорил, и его речь, лишь изредка прерываясь неразборчивыми вопросами Белано, продолжалась уже до рассвета.

У него было двое детей и жена, как у Белано, как и у всех, дом и книга. Что-то про счастье — конкретно что, я не понял. Какие-то улицы, станции метро, номера телефонов. Как будто он кого-то разыскивал. Молчание. Кашель. Ещё раз: жена и двое детей. Вполне удовлетворительное существование. И всё в этом роде. В юности ярый антифранкист, семидесятые годы, не обделён ни любовью, ни дружбой. Фотографом стал почти случайно. К популярности не стремился, славе значения не придавал. Женился по любви. Как принято выражаться, был счастлив.

Однажды, по чистой случайности, у старшего сына обнаружилось серьёзное заболевание. Живой такой, бойкий парнишка, — сказал Лопес Лобо. Болезнь была редкая, тропического происхождения, и, естественно, Лопес Лобо подумал, что привёз откуда-то вирус и заразил ребёнка. Но когда сделали все анализы, у него самого ничего обнаружено не было. Он проследил, кто ещё из непосредственного окружения ребёнка мог его заразить, всё безрезультатно. Тогда Лопес Лобо попросту спятил.

Они с женой продали дом в Мадриде и переехали жить в США, взяв обоих детей. Ребёнка положили в больницу, всё это оказалось безумно дорого и, как было понятно, надолго, и Лопес Лобо впахивал как сумасшедший, пока жена занималась детьми. Он был в бесконечных разъездах, однако как штык возвращался в Нью-Йорк. Ему то казалось, что ребёнок поправляется и вот-вот одолеет болезнь, то он видел, что всё по-прежнему, если не хуже. Иногда он сидел на стуле и думал о сыновьях — двое, больной и здоровый, играли голова к голове, улыбались, смеялись, а он, Лопес Лобо, смотрел и думал о том, что один из них подлежит истреблению. Жена нашла квартиру на 81-й улице, на Восточной стороне Манхэттена, младший ребёнок пошёл в школу. Однажды, когда Лопес Лобо сидел в Париже в ожидании визы и какую-то арабскую страну, ему позвонили и сказали, что, ребенок плох. Он бросил всё и первым же рейсом улетел в Нью-Йорк. Больница его поразила чудовищно будничным видом. Он понял, что это конец. Ребёнок умер три дня спустя. Он вынужден был заниматься кремацией, так как жена была просто раздавлена горем. До этого места рассказ Лопеса Лобо был более-менее внятен. Дальше отрывочно сыпались образы, фразы, которые я попытаюсь организовать.

То ли в день смерти ребёнка, то ли на следующий день в Нью-Йорк приехали родители жены Лопеса Лобо. В какой-то день все перессорились. Они сидели внизу гостиницы на Бродвее рядом с 81-й улицей — тёща, тесть, младший сын, он с женой, — и Лопес Лобо заплакал. Рыдая, твердил, что он любит своих сыновей, что он сам виноват в смерти сына. То есть, может быть, это случилось на людях — рыдал и твердил, а, может быть, лишь у него в голове. Потом он напился, забыл урну с прахом в вагоне метро и уехал в Париж, никому ничего не сказав. Через месяц узнал, что жена возвратилась в Мадрид и хочет развода. Лопес Лобо ей всё подписал и решил считать этот период дурным сном.

Намного позже я услышал голос Белано, который спросил, когда «стряслось несчастье». Мне показалось, я слышу интонации чилийского крестьянина. Два месяца назад, ответил Лопес Лобо. Белано спросил, что с другим сыном, здоровым. Живёт с матерью, ответил Лопес Лобо.

В этот час я уже мог различить их сидящие силуэты у деревянной стены. Оба курили, оба казались усталыми, но, может быть, потому, что сам я устал. Лопес Лобо уже замолчал, говорил только Белано, как в самом начале, и, удивительная вещь, он рассказывал свою историю без начала без конца, повторяя её снова и снова, разве что раз от разу всё в более сжатом виде, так что к концу от неё оставались только слова: я хотел умереть, но понял, что зря. Только тогда я сообразил, что утром Лопес Лобо собрался уходить не с гражданскими, а с солдатами, и что Белано не даст ему умереть одному.

По-моему, потом я заснул.

Я, наверно, проспал несколько минут. Когда проснулся, свет дня начинал проникать внутрь дома. Вокруг храпели, вздыхали, кто-то разговаривал во сне. Затем я увидел солдат, которые готовились к выходу. Белано и Лопес Лобо были с ними. Я встал и сказал Белано, чтобы он не уходил. Белано пожал плечами. Лицо Лопеса Лобо не показывало никакого выражения. Мне подумалось: он совершенно спокоен, потому что знает, что идёт на смерть. В отличие от него, лицо Белано выражало смятение. Нечеловеческий ужас и свирепый восторг сменяли друг друга на этом лице. Я схватил его за руку и, не думая, вытащил во двор.

Стояло чудесное утро, синева воздуха пробирала насквозь. Лопес Лобо с солдатами видели, что мы вышли, и ничего не сказали. Белано улыбался. Я помню, мы шли в направлении нашего сдохшего автомобиля, и я повторил несколько раз, что задуманное — дикость, варварство. Я признался, что слышал ночной разговор, и единственный вывод — что друг твой поехал рассудком. Белано не перебивал. Он смотрел на леса и холмы вокруг Браунсвилла, кивал. Когда мы подошли к автомобилю, я вспомнил стрелков, и меня охватила нежданная паника. Что за абсурд! Я открыл дверцу, и мы забрались в машину. Белано уставился на кровь Луиджи, засохшую в коврике, но ничего не сказал. Я не стал объяснять, было явно не время. Мы оба молчали. Я сидел, закрыв лицо руками. Белано спросил, обратил ли я внимание, что все солдаты — совсем молодые мальчишки. Мальчишки сопливые, и убивают, как будто играют в игрушки! — ответил я. И всё-таки в этом что-то есть, сказал Белано, не отрывая взгляда от полосы леса, пойманной между туманом и светом. Я спросил, зачем ему идти с Лопесом Лобо. Чтоб не оставить его одного, сказал он. Это я уже знал и ждал другого ответа, чего-нибудь более определённого, но не дождался. Мне стало тоскливо. Я хотел ещё что-то сказать и не находил слов. Мы вышли из автомобиля и пошли к длинному дому. Белано собрал вещи и вышел с солдатами и испанским фотографом. Я проводил их до двери. Жан-Пьер трусил рядом и ничего не понимал. Первые в колонне уже отдалялись, и мы поняли, что пора расстаться. Жан-Пьер пожал ему руку, я его обнял. Лопес Лобо был уже далеко, и мы с Жан-Пьером поняли, что он не хочет прощаться. Белано принялся бежать словно в страхе, что уйдут без него, догнал Лопеса Лобо и… мне показалось, они стали болтать и дурачиться, как на экскурсии в школе, так они перешли поляну и скрылись в кустах.

Что касается нас, возвращение в Монровию обошлось почти без происшествий. Тягостно, долго, но мы не столкнулись ни с одной военизированной группировкой. К ночи дошли до Бревервилла. Там распрощались с большинством своих спутников и были благополучно перевезены в Монровию гуманитарным фургоном какой-то организации. Жан-Пьер отбыл из Либерии, не задержавшись ни на день. Я остался ещё на две недели. Повар с женой и ребёнком (мы очень сдружились) поселился в Центре представителей прессы. Жена устроилась горничной — застилать постели, убирать комнаты, — а ребёнка я не раз видел из окна своего номера, он играл во дворе с другими детьми или с солдатами, охранявшими отель. Шофёра я больше не видел, хотя знаю, что до Монровии он добрался живым, а это уже немало. Естественно, все эти дни я пытался установить, где Белано, что происходит в треугольнике Браунсвилл — Блек Крик — Томас Крик, но получить хоть сколько-нибудь ясную картину мне не удалось. Одни говорили, что территория по-прежнему находится в руках вооружённых группировок Кензи, другие — что там взяла верх колонна генерала Лебона, по-моему, так его звали, девятнадцатилетний генерал в армии Тейлора, освобождавший всю территорию от Какаты до Монровии, куда входил Браунсвилл и Блек Крик. Я так никогда и не узнал, правда это или нет. В один из дней я сходил на конференцию рядом с американским посольством. Конференцию проводил некто генерал Уэллман, который пытался объяснить всем положение в стране. В конце можно было ему задавать любые вопросы. Когда участники разошлись, а оставшиеся устали задавать вопросы, ведь все понимали, что это бессмысленно, я спросил про генерала Кензи, про генерала Лебона, про обстановку в селениях Браунсвилл и Блек Крик, и какая судьба постигла испанского гражданина, фотографа Эмилио Лопеса Лобо, и журналиста Артуро Белано, гражданина республики Чили. Прежде чем ответить, генерал Уэллман пристально на меня посмотрел (как, впрочем, на всех задававших вопросы — он, может, был близорук, а где было надыбать очки в этом хаосе), и взвешенно сказал, что по его сведениям генерал Кинзи неделя как мёртв. Убит войсками Лебона. Генерал Лебон, в свою очередь, тоже убит бандитами в одном из восточных кварталов Монровии. А про Блек Крик он сказал: «В Блек Крике всё спокойно.» Буквально. А о селении Браунсвилл он и не слышал, хотя сделал вид, что знаком с названием.

Через два дня я уехал и больше в Либерию не возвращался.

Эрнесто Гарсиа Грахалес, Университет г. Пачука, Мексика, декабрь 1996 года. При всей моей скромности должен сказать, что я единственный в Мексике, а, по существу, во всём мире, специалист по висцеральному реализму. Если сложится, опубликую книгу. Профессор Рейес Аревало не исключает, что университетское издательство заинтересуется. Понятно, что о самих висцеральных реалистах профессор ничего не знает и, положа руку на сердце, более насущными и востребованными считает такие публикации, как монография по мексиканскому модернизму или аннотированное издание нашего исконно народного пачукского поэта Мануэля Переса Гарабито. Но постепенно мне удалось его убедить, что изучение некоторых кричаще современных аспектов нашей поэзии не лишено определённого академического интереса. Так, глядишь, и Пачука войдёт в XXI век. Да, в этой области я единственный авторитетный учёный, но это мне ничего не даёт. Вполне может быть, я единственный в мире, кого вообще интересует эта проблема. Уж почти никто их не помнит. Многие умерли. О других ничего не известно, просто пропали. Но некоторые продолжают работать. Хасинто Рекена, например, занимается кинокритикой и руководит киноклубом в Пачуке. Своим интересом к этой группе я обязан ему.

Мария Фонт живёт в Мехико. Замуж не вышла. Пишет, но не публикует. Эрнесто Сан-Эпифанио умер. Хочитл Гарсиа работает в журналах и воскресных приложениях столичной прессы. Мне кажется, стихи она уже не пишет. Путь Рафаэля Барриоса затерялся в Соединённых Штатах. Жив ли он, неизвестно. Анхелика Фонт недавно издала свой второй сборник, там всего страниц тридцать, не больше, книжка неплохая и издана элегантно. Дивношкурый умер. Панчо Родригес умер. Эмма Мендес покончила с собой. Монтесума Родригес ушёл в политику. Насколько я слышал, Фелипе Мюллер живёт в Барселоне, женат, имеет ребёнка, всё у него хорошо, иногда ему удаётся пристроить что-то в печать по знакомству. Улисес Лима всё ещё живёт в Мехико. Я встречался с ним в прошлом году, когда ездил в отпуск. Это зрелище. Скажу откровенно, я испугался. Называл меня «сеньор профессор». Я сказал, дескать, чувак, я моложе, чем ты, как ты можешь вообще называть меня на вы! Как вам удобней, профессор, ответил он. Да… Улисес… Про Артуро Белано я ничего не слышал. Нет, Белано я лично не знал. И не только его. Я не был знаком ни с Мюллером, ни с Панчо Родригесом, ни с Дивношкурым. Рафаэля Барриоса я тоже не знал. Хуан Гарсиа Мадеро? Нет, не знакомо. Но в группу он не входил, это точно. Абсолютно уверен. Я всё же единственный специалист, уж такие-то вещи я знаю. Все они были очень молодые. У меня всё собрано — журналы, памфлеты, другие материалы, которых сегодня уже не разыщешь. Там был один семнадцатилетний парнишка, но звали его не Гарсиа Мадеро. Его… сейчас вспомню… звали его Бустаманте. За его именем вышло только одно стихотворение в самиздатовском журнале в Мехико, он и был-то всего в двадцати ксерокопиях, первый номер, один только первый и вышел. Он тоже не мексиканец — чилиец, как Белано и Мюллер, родители их поуезжали из Чили. Нет, насколько я знаю, Бустаманте больше не пишет. Но к группе он принадлежал. Висцеральные реалисты города Мехико. Конечно, потому что была и другая группа висцеральных реалистов, где-то в двадцатые годы, реальные висцералисты северного региона страны. Вы этого не знали? Ну да. Правда, от этих вообще не осталось никаких письменных документов. Нет, не совпадение. Скорее дань памяти. Эмблема. Связь. Кто знает. Во всяком случае, я предпочитаю не углубляться в такие лабиринты. Я пользуюсь имеющимися материалами, а выводы пусть делают сами читатели и другие учёные. Я уверен, книжонка пойдёт хорошо. В любом случае, надо же как-то осовременить Пачуку.