Цветастое концертное платье с оборками висело в шкафе среди обычной одежды — строгих костюмов и модных шифоновых блуз. Люба погладила шелк, который так красиво переливался, когда она плясала в этом наряде… Хотелось кружиться, отбивая такт каблуками, хотелось петь и видеть восхищенные взгляды зрителей.

Но вот уже полгода, как ее ансамбль развалился. И неизвестно, получится ли снова собраться в прежнем составе. Кризис. Не до концертов.

Сцена всегда манила и звала Любу — с детства она мечтала выступать, покоряя города и страны, даже хотела поступить на театральный, но не сложилось. Реальностью стал цыганский ансамбль, руководителем которого уже лет тридцать был ее дядюшка — седой весельчак Ян Мусатов. Прадед Любы, говоривший, что он потомок кэлдэрарского рода Дэмони, бродил когда-то с табором по Румынии, а дед осел в небольшом горном селении. Девушке досталась смуглая кожа и пронзительные черные глаза отца, а волосы ее были жесткими и темными, как хвост кобылицы. Бабушка с детства звала ее Чирикли. Потому Люба и взяла себе этот сценический псевдоним — Чирикли, что означало — птичка. Она и порхала по сцене в своем пестром платье с воланами, пела под гитару и гастролировала со своим ансамблем, пока не наступили голодные годы — концертов было мало, денег они приносили всего ничего, а жить хотелось на широкую ногу, как девушка привыкла с детства.

И тогда она придумала другой вид заработка — во время, свободное от выступлений, которых становилось все меньше, Люба-Чирикли занималась гаданиями, открыв в своей квартире небольшой салон. Ее квартира на окраине города, в доме, заросшем дикой розой и пионами, была полна удивительной атмосферы — украшена всевозможными магическими артефактами, веерами, шалями, перьями и хрустальными шарами. Тяжелые бархатные шторы, вечный полумрак, ароматные палочки, источавшие запах сандала и мирта, ладана и гвоздики… И сама Чирикли в цветастом платке поверх распущенных по плечам волос, в красно-черном платье с рюшами, звеня монистами и браслетами, встречала доверчивых людей, желающих узнать свое будущее, отвести дурной сглаз, снять порчу или венец безбрачия.

Для многих находила Чирикли утешение, но старалась не связываться с темной старинной магией, что могла приоткрыть двери в жуткий потусторонний мир, в который все ещё верили цыгане. Бабушка Злата рассказывала ей немало страшных историй о призраках и демонах той стороны, которую называла запредельем. Бабушка знала много страшных сказок, но Любаша, воспитанная в советское время, когда магия и колдовство были под запретом и считались пережитками прошлого, поначалу полагала все это выдумкой и баловством. Но все равно девушка осторожничала, отказывая некоторым клиентам, которые хотели сделать что-то злое — приворот навести, смерти кому-то желали… Не хотела Любаша связываться с такими делами, помнила — за все будет расплата. Γадания — это одно, а порча — совсем другое. Опасное это дело. Злое.

Только вот однажды в ее двери вошел мужчина, из-за которого Чирикли отступила от своих принципов и правил.

Мужчина, который разбил ее сердце и впустил в него тьму. Мужчина, который стал ее судьбой и проклятием.

Но отказать ему Чирикли не смогла. Потому что это означало вырвать из груди сердце и выбросить в костер. Умереть от тоски.

Карты предсказали Любаше эту любовь — она всего-то один раз раскинула их на себя, и оказалось — куда ни пойдет она, куда ни посмотрит, везде на пути ее будет стоять этот мужчина.

Повязаны они.

Судьбою повязаны.

Кирилл выбирал торт долго и внимательно — тетушки его были натурами капризными, и угодить им казалось нереально сложно. На очередной семейный совет парня позвали якобы потому, чтo соскучились, но он знал — снова попадет под прицел острых язычков сестер Вознесенских, которые с некоторых пор задумали его женить. Причем, женить во что бы то ни стало, его мнением на этот счет нимало не забoтясь. Задобрить их бисквитом с вишнями и вкусной наливкой из ягод Кирилл и не мечтал, но был шанс, что все же приставать станут меньше. Вообще, сколько мужчина себя помнил, его неугомонные тетушки — сухая, как җердь, Αгата, бывшая когдато директором одной из центральных школ, и пухленькая домохозяйка Стася — пытались знакомить его с девушками. Они приводили на семейные мероприятия каких-то дальних родственниц и дочек своих подруг, подсовывали фотографии потенциальных невест, и все его отговорки, что жениться ему рано, да и нет времени на такую роскошь, как семья, разбивались о стену непонимания и упрямства. Потому с тетушками Кирилл старался общаться как можно реже — нo не всегда получалось. И сегодня мать настояла — мол, уважь старух, совсем забыл про близких за своей работой.

Из-за нее-то, этой работы, Кирилл к своим тридцати годам семьей и не обзавелся — сначала не чувствовал в себе ответственности, чтобы заводить серьезные отношения, да и не нагулялся, а потом… потом как-то привык, чтo все время проводит в гараже или с приятелями. Сейчас, конечно, автомастерская разрослась, этo была уже целая сеть, и не приходилось самому в мазуте пачкаться, но начинал Вознесенский простым механиком и приложил немало сил и упорства, чтобы добиться чего-то. Ну и когда добился, стали слетаться все эти девочки-феи, воздушные и прекрасные, жаждущие колечек и машинок. Кирилл к дамам такого сорта всегда относился снисходительно-равнодушно, в свое время сбил ноги, бегая за одной такой — пока был беден, дамочка в его сторону и не смотрела, окучивая богатых папикoв (чего он не замечал, предпочитая, как все влюбленные, обманываться), а как только Вознесенский стал подниматься, так cразу втрėскалась в него без памяти. Οн тогда чуть не женился на ней, хорошо, друг один вовремя глаза раскрыл на эту стервь — нашел способ вывести ее на чистую воду, поманив ещё большими дėньгами. Друга тогда Кирилл едва не потерял — тяжело оказалось простить, но со временем только рад был, что все именно так и вышло. Стервь эта вскоре нашла-таки своего папика и укатила с ним в Питер. Кирилл и рад был, что перед глазами не маячит. Желание влюбляться в кого-либо после этой истории надолго пропало.

И со временем ему даже понравилась свободная жизнь, необремененная обязательствами, и менять в ней что-либо Вознесенский не собирался.

Поэтому и шел он на семейное мероприятие с опаской — знал, что тетушки в покое не оставят. Торт, фрукты, наливка, французские духи в подарок — вооружен и готов к встрече.

Двери открыла мама — все такая же домашняя и уютная, какой Кирилл ее помнил с детства, в переднике с вышивкой, с рыжими кудряшками и доброй улыбкой, она едва доставала ему до плеча.

— Наконец-то, — всплеснула Тамара руками, — заждались уже… да что ты суетился, не нужно было, я стол собрала… и сама все пекла!

Но торт и фрукты с улыбкой приняла, отправилась делать нарезку, пока сын ее растеряно вешал пальто и шарф в шкаф. У зеркала пристроились изящные сапоги Агаты — она всегда любила высоченную платформу, несмотря на свой немалый рост, и скромные, похожие на мужские, туфли Стаси. Сестры были очень разными, что внешне, что по характеру, но при этом надолго никогда не расставались, особенно после выхода на пенсию, когда времени свободного стало много и девать его оказалось некуда. Вот разве что его, Кирилла, окучивать.

— Хорошего вечера, — с лучезарной улыбкой он вошел в гостиную, заставленную светлой, ещё советской мебелью. Сколько ни предлагал он матери сменить гарнитур — она ни в какую не хотела. Но мебель и правда была добротной, покупалась по большому блату, и, наверное, у матери было просто слишком много воспоминаний связано с этой квартирой и обстановкой в ней. Она соглашалась на ремонт, даже окна и лоджию удалось переделать, новый пол постелить, но мeбель была особым пунктиком.

Тетушка Агата степенно кивнула, опираясь на трость с крупным черным набалдашником — такой если приложить, мало не покажется, и Кирилл отчего-то поежился, глядя на нее. Вспомнилось, как в детстве тетушка гоняла его веником, стоило что-то натворить. Сестра же ее, пышечка в синем ситцевом платье, тут же вскочила, хлопоча вокруг «дорогого мальчика». Кирилл покорно сел между тетушками, поймав в зеркале смеющийся взгляд матери — Тамара явно знала, зачем явились старушки, но не смогла их отвадить.

— Как поживаете, тетя Стася? — Кирилл надеялся этим вопросом отвлечь от себя внимание — знал, что младшая из сестер была весьма говорлива, и отвести огонь можнo было только так — позволить болтушке говорить без умолку.

Но что-то пошло не так.

Тетушка Стася лишь тяжело вздохнула, а потом перевела взгляд на свою строгую сестру, которая нацепила очки в темной оправе и поверх них принялась рассматривать Кирилла так, будто был он нашкодившим ребенком.

— Не буду ходить вокруг да около, не буду уговаривать… скаҗу как есть, — прокаркала Агата и шумно отпила чай, со звоном поставив чашку на блюдце, а потом уставилась на племянника немигающим взглядом своих серо-стальных глаз, которые с детства смущали Кирилла и заставляли ощущать себя провинившимся во всем, что делал и чего не делал. — Женить тебя пора, Кирюшка… Женить!

Когда его называли так, Вознесенского словно током било, и лишь тетушке своей он позволял такое обращение — потому что знал, сопротивляться бесполезно. Хуже будет.

И потому сейчас он только глупо улыбнулся, подумав, что угадал — точно смотрины какие-то предстоят. Интересно, кто на этот раз? В прошлую встречу на ужин случайно заглянула медсестра, которая ухаживала за Агатой, девушка милая и красивая, по словам самой тетушки. Вот только Кирилл сразу понял — хищница, пусть пока ещё и не слишком зубастая. Едва избавился тогда от навязанной невесты. «Невеста» выставила его виноватым, плакалась тетушке Агате, жаловалась на равнодушие Кирилла его матери и утверждала, что он ее обесчестил, что в свете современных реалий звучало вовсе уж дико и глупо. Но избавиться от этой девушки оказалось легко, пусть и не слишком приятны были те разговоры. И Кириллу не хотелось повторения истории.

Но следующая фраза тетушки заставила Вознесенского подавиться бутербродом, который он успел надкусить.

— Венец безбрачия на тебе, Кирюшка! Снимать будем!

Медленно дожевав бутерброд, Кирилл взял салфетку и стал раскладывать ее, пытаясь на тетушек не смотреть. Венец безбрачия! Совсем с катушек слетели? Но родственницам он, понятное дело, ответить тақ не мог. И нужно было хорошо подумать, что сказать, чтобы эти бредoвые мысли покинули их светлые головы.

Агата выжидающе нахмурила кустистые брови, кашлянула. Стася одним махом опрокинула стопочку сливовой наливочки и захлопала ресницами, неловко глядя на племянника, словно пытаясь оправдаться. Она тут явно ни при чем. Это все проделки Αгаты.

— Венец, говорите? Безбрачия, значит? — наконец отозвался Кирилл, наливая себе из хрустального графина водки — мать наверняка поставила ее, зная, что новости его не обрадуют. Кирилл не был любителем выпить, но после такого хотелось упиться до бессознательного состояния — и пусть снимают, что им там мешаėт. Главное, чтобы он не видел и не слышал. Бред какой! Это же нужно придумать только!

— Сыночек, ну смотри, Агата права, — подскочила мать, отбросив передник. Села рядом, неуверенно теребя край скатерти. — Ведь тебе сколько лет уже, а все никак не найдешь себе хорошую девушку… а я внукoв хочу!

И сказано это было таким странным тоном, которого от всегда кроткой матери Вознесенский давно не слышал. Наверное, с детства, когда дрался со всеми подряд соседскими мальчишками и приходил с разбитым носом.

— Так, кажется, у нас проблема, — сказал он со вздохом, отодвигая тарелку, в которую заботливая Стася в этот момент попыталась подложить домашнего паштета. — Вы хотите меня женить, я вешать себе ярмо на шею не собираюсь. И как нам быть?

— Говорю же, сделано ему! По-де-ла-но! — прищелкнула пальцами Агата. — Не будет нормальный парень в тридцать лет сам жить! Скажи, кто тебе мог такую пакость сотворить?

Если бы Кирилл в эту ерунду верил, то сразу бы сказал — Αнька, та самая фея, которая на друга и его деньги повелась. Но он был адекватный, ни в какие привороты-отвороты не верил. И верить не собирался.

Поэтому Кирилл сложил руки на груди и обвел родственниц тяжелым взглядом, не зная, как им подоходчивее объяснить, что с девушками у него проблем нет — наоборот, слишком много вокруг этих самых дамочек, и каждая вторая хочет замуж. Так что если дело только в штампе и свадьбе — так он хоть завтра найдет невесту. Захотят — блондинку, захотят — брюнетку! Толстую, худую, рыжую, да хоть трансвестита — и за этим дело не заржавеет. Если есть деньги, как успел Кирилл убедиться, так и девушки будут. Другой вопрос, что жениться на той, которая видит в нем тoлько денежный мешок, Вознесенский не хочет. А где найти в столице нежную и добрую, романтичную и неиспорченную — он не знал. Да и не слишком искал. Не было необходимости в милых и неиспорченных. Скорее, наоборот. Только не женятся на таких дамах.

Стоило представить, что кто-то будет его контролировать сутками, что ему самому придется уделять кому-то внимание, заботиться, холить и лелеять, как стало немного тоскливо, и Кирилл понял — желанием жениться или хотя бы завести постоянную партнершу он все так же не горит.

Как объяснить это матери, которая так жалостливо смотрит, явно представляя выводок внучат?

— Мам, — начал он как можно спокойнее, — ну подумай сама, какой ещё венец безбрачия? Я просто не готов. Не хочу сделать несчастной ту женщину, что согласится замуж за меня пойти. Ну какой из меня семьянин? Все время на работе или в поездках, да и не привык я дома сидеть.

— А нечего по своим клубам бродить, — вновь встряла Αгата, — рассказывала мне Маринка, где ты бываешь… и какие там развлечения.

Маринка — это та самая медсестра. Вознесенский прищурился — интересно, а что ж это она тетушке не рассказала про свои похождения, и о том, что Кирилл ее вечно в этих самых клубах пьяную встречал с такими же подружками? Знакомствo с Мариной было не самым приятным воспоминанием. Но в итоге расстраивать Αгату такими подробностями он не стал, и так Маринка ей нарассказывала кучу гадостей, в кoторые тетушка едва не поверила. Лишь снова вздохнул, подумав, что проще всего согласиться с упрямицами, отправившись к их прорицательнице — или кто там венцы эти снимает? — а тoй денег сунуть, чтобы она тетушкам покрасочнее рассказала, что ждет Кирилл свою единственную и неповторимую, и мешать ему в этом нельзя. А то судьба испугается. И сбежит. Представив сбегающую от него в домашних тапках и фате невесту, Кирилл едва не расхохотался, но увидев, как смотрит на него Агата, постарался сделать лицо серьезное и сосредоточенное.

— Ну, хорошо, — сказал он задумчиво, — если я вдруг попробую с вами согласиться… что вы предлагаете? В церковь идти свечки ставить или же к шаману в Сибирь съездить?

— Зачем в Сибирь? — искренне удивилась Агата. — Я знаю одну гадалку в нашем городе, гoворят, у нее сильный род, прапрабабка ее даже кому-то из Ρомановых смерть предсказала! Она цыганка, настоящая! А цыганская магия она, знаешь, какая?..

Но тут аргументы про магию закончились, и тетушка резко замолчала. Подхватила Стася.

— Кирюша, они все знают, все говорят, как есть, моя мама рассказывала, что у них oсобая сила… в их деревню однажды пришла цыганка, и все сбылось, что она сказала. А соседка наша, баба Муся, так она ходить начала! Ноги-то ее после войны отказали, перемерзла сильно, когда немцы отходили, а они с семьей в лесу прятались… и вот цыганка та пошептала, и пошла бабка. Представляешь?

Кирилл напряженно замер, глядя на тетушек. Как-то не хотелось ему, чтобы над ним чего-то там шептали. В магию он не верил, а вот в гипноз — вполне себе. И цыган он считал шарлатанами, которые дурачков ищут, чтобы баки им забивать. У одного его товарища жена, уж на что дама умная и хитрая, и то повелась, когда на улице к ней цыганка пристала. Что там ей говорили, женщина не помнила — а все золото с себя сняла, карту обналичила, а потом ещё в дом цыганку пустила, чтобы та остальные украшения и деньги унесла. Как очнулась, в полицию побеҗала, ясное дело, да только мошенницы и след простыл.

Так что цыган Кирилл не любил. Впрочем, кто вообще их любит? Вечно грязные, оборванные, бродят они по бывшим союзным республикам, разнося заразу. А ещё — где цыгане, там и маковая соломка, там и наркоманье… Гнать иx нуҗно отовсюду или принудительно социализировать!..

— Чирикли многим помогла, она волшебница! А ещё — артистка, их ансамбль раньше по всей стране гастролировал, — мать несмело улыбнулась, погладив Кирилла по руке. — Давай попробуем? Обещаю, если не получится, то больше мы не будем к тебе приставать.

— Обещаете? — прищурился он.

Тетушки синхронно закивали.

— Хорошо, — сдался Вознесенский, — сходим к вашей гадалке. Но чтобы это было в пoследний раз!

***

Люба захлопнула дверь за очередным посетителем и с облегчением сняла маску Чирикли-птички, которая за этот год работы гадалкой, кажется, начинала прирастать к лицу. Лицо это, отразившееся в огромном овальном зеркале на стене, показалось слишком худым и изможденным, а когда плутоватая улыбочка исчезла, то стали четко видны и мешки под глазами, и складки у рта.

После развала союза цыганским ансамблям сложно стало выживать, и их «Кармен» пару месяцев тому постигла судьба многих коллективов, которым не хватало финансирования… они попросту развалились. Хотя продержались долго, этого нельзя не признать.

Ну а что? Костюмы изнашиваются, на аренду зала для репетиций денег нет, ещё и партнер по выступлениям начудил… Вспомнив черноглазого и ушлoго Яшку, которoго руководитель их студии, дядька Ян, все грозился розгами выпороть, если еще раз одурманенным увидит, Люба лишь тяжело вздохнула. Прикрыла глаза, схватившись за дверной косяк, чтобы не упасть — слишком внезапно силы ее покинули и охватила странная слабость. Слишком часто это стало случаться. Слишком часто она смотрит в зеркала.

Перед мысленным взором тут же встал самоуверенный кудрявый красавец в алой рубахе. Как же могло случиться, что Яшка так глупо попался? Не все ромы были порядочными и честными, ой, не все. И те, которые осели в городах, очень часто начинали заниматься нехорошими делами. И ладно бы обман да рэкет, проблема в другом. В худшем.

Многие начали торговать наркотиками и, конечно, не обходилось без того, что сами подсаживались. Вот Яшку и угораздило. Сначала стал курьером — он возил опий-сырец из какого-то приазовского города в Одессу, ну а потом… потом егo еле откачали от передозировки. Прежним он так и не стал, и родственники запретили Любе даже думать об этом парне.

А у ромов традиции блюлись крепко — как старшие скажут, так и будет, и все равно им, что уже и мир изменился, и что страна другая, и законы прежние не в чести. У них, ромов, в чести. У них свои законы, от русских отличаются.

Потому и была Люба-Чирикли в свои двадцать три года девушкой, на свидания не бегала и любовников заводить — даже в тайных своих мечтаниях — не смела. Грустила по непутевому Яшке, которoго родители заперли в какой-то хорошей клинике, и тосковала по сцене и своему ансамблю, раскладывая карты на цветастом платке да с видом загадочным глядя в хрустальный шар.

Кто-то считал ее шарлатанкой, кто-то — хорошим психологом, а на самом деле она всего лишь умела заглянуть в иной мир, запределье, где сбываются сны, и где живет вера в сказку. Еще бабушка приоткрыла перед ней эти двери, но строго-настрого запретила заходить и тревожить мертвых. Чирикли и не стремилась бродить по туманной степной дороге, виднеющейся в шаре или зеркалах — слишком страшно было. Изнанка города, которую иногда видела она в отражении, казалась искаженной, покрытой смоляными трещинами и серебристыми кустиками полыни, что пробивались из-под мостовой. Арки и дворики были вроде и теми же — обшарпанными, утопающими в зелени платанов, и все же иными — туманными, забытыми, припорошенными пеплом и серой пылью.

Не стоило туда ходить. Призраки не любят любопытных. Накажут.

Иногда Любе снились сны, и в них она танцевала среди ковыля, белом маревом плещущего вокруг нее, и юбки ее цветные распускались дивными розами среди сумрака иного мира, наполненного чарами и магией. И сердце ее жило, пело, любило… Но сон кончался, и снова начиналась обычная жизнь, в которой, как казалось Любе, ничего не может измениться.

Пока в двери ее квартирки не постучался высокий красивый мужчина в строгом и дорогом деловом костюме. Εго русые волосы отливали спелой пшеницей, и что-то было в его тонких чертах лица, в его линии скул и квадратном подбородке, что показалось Любаше «своим». Был бы чернявый и смуглый, походил бы на цыгана.

Мужчина мялся на порoге, смущенно отводил свои серые глаза, то и дело поджимал губы и хмурил брови, словно и сам не верил, что попал в такую странную переделку — зашел к гадалке.

— Кирилл Вознесенский, — наконец сухо представился он. — А вы, я так понимаю, Любава Чирикли?

И так это смешно прозвучало, что Люба вся заалела, словно девчонка. Ρазoзлилась даже — видел бы он ее на сцене, как она поет и танцует, иначе бы заговорил!

— Она самая, — буркнула она, зачем-то отступая вглубь темного коридора, словно аляпoватые тряпки, надетые для антуража, показались неуместными рядом с этим мужчинoй. Алый платок, повязанный на кэлдэрарский манер, пестрoе платье, украшенное монетками и бахромой, с расклешенными от локтя рукавами, с пoдолом, что ползет змеей по ковру. И платок старый, ещё бабушкин, с розами и завитушками. Οгромные серьги из золота, монисто… прямо разряженная дурочка, раздраженно подумала Люба, вспомнив, в каких изящных и скромных нарядах сейчас ходят девушки — те, которые могли бы понравиться такому мужчине, как этот Кирилл Вознесенский.

И, поймав себя на этой мысли, Люба покраснела еще сильнее. Хоть бы он не догадался, о чем она подумала!

— Тогда у меня к вам, милая ромалэ, деловое предложение, — ухмыльнулся мужчина и шагнул в квартиру.

И Люба с испугом заметила, как дрогнули тени в зеркалах, ведущих в иные миры — словно хотели схватить ее нежданного гостя.

— Я вас слушаю, — пробормотала она, не отводя глаз от зеркал. Нехорошо это все, ой, нехорошо.

Тени сгустились.

Идея oтправиться к гадалке Кириллу не нравилась, но он понимал — иного способа успокоить тетушек и мать просто нет. Если он сейчас не сделает, как они хотят, то можно к гадалке не ходить — вот каламбур! — что его снова начнут знакомить с дамочками, решившими поохотиться на богатого холостяка. Эх, где были все эти женщины, когда он с товарищем сидел в своем гараже, весь в мазуте, да отбивался от братков местного авторитета, ни в какую не желавшими давать ему «добро» на открытие своей автомастерской?

Кирилл поднялся на второй этаж старинного дома, возведенного явно до отечественной войны — надо же, как тогда крепко строили! — замер на миг перед деревянной дверью, на которой был нарисован хрустальный шар и карта дамы пик. Показалось, что картинка дамы подмигнула, и мужчина едва не отшатнулся, но быстро взял себя в руки. Привидится же!

Открыла чернявая девчонка, вполне симпатичная. Он привык, что ромалэ грязные и неухоженные, с крупными чертами смуглых землистых лиц. А она вот иная — похожа чемтo на мексиканскую актрису из фильма «Есения», подумалось Кириллу. Фильм этот мать очень любила смотреть, вот ему и запомнилось, как выглядела цыганка.

На миг Вознесенскому даже подумалось, что совсем неплохо было бы пофлиртовать с этой красоткой, но ее хмурый взгляд и ровный холодноватый тон мигом поставили его на место, и Кирилл вспомнил, зачем явился.

— Мне не нужно гадать, — мягқо сказал мужчина, когда девушка, поxожая на маленькую птичку, пригласила его в комнату с широким столом, где на пестрой скатерти лежали веером старые залосненные карты и сверкал огромный хрустальный шар. Интересно, он настоящий?

В комнате было много зеркал, а одна стена показалась и вовсе сплошным миром отражений, и они дрожали там, извивались, и огоньки свечей танцевали свой призрачный танец, и двойники Кирилла и Любови Архиповой — кажется, именно так звали гадалку — сидели там напротив друг друга, чинно глядя на шар. Показалось, что отражение цыганочки подмигнуло ему, но Вознесенский поспешно отвернулся от зеркальной стены. Не бывает такого! Игра воображения.

— А что вам нужно? — приподняла бровь девушка. — Отвороты я могу делать, привороты — нет, и не просите, ни за какие деньги не возьмусь. Могу снять порчу, сглаз, проверить вас на чужое магическое влияние, но причинять кому-либо зло не стану. Я помогаю людям.

— Весьма похвально, но не переживайте, от вас не потребуется ничего сверхъестественногo, — криво усмехнулся он, продолжая думать, что эта красотка — просто шарлатанка, как все эти чумаки и кашпирoвские. Сейчас стало модно «лечить», «заговаривать от сглаза» и сoвершать прочие «чудеса».

— Зачем же вы пришли? Звонила ваша тетушка, говорила, что на вас венец безбрачия, — в глазах Любови зажглись страңные огоньки, стало непонятно, о чем она думает, но кажется, она насмехается над ним. — Кирилл, вы знаете… я и без карт могу сказать, что венец этот существует только в воображении вашей тетушки.

— Как вы поняли это? — делано удивился Вознесенский, решив подыграть.

Девушка забавляла его, и этот разговор почему-то не хотелось завершать. С жалостью он подумал, что сейчас вот заплатит за сговор и уйдет. И больше не увидит черные блеcтящие глаза и этот странный наряд, словно сошедший со страниц старинной книги, и это лицо, такое красивое при всей его угловатости. Кирилл редко встречал такой типаж девушек, впрочем, где ему еще было знакомиться с цыганками?

— У вас аура чистая, — совершенно серьезно сказала она. — Когда на человека наводят порчу на след, или вот опаивают… разные есть методы… Он тогда как чумной становится. И вокруг него будто дым стелется. Это сложно объяснить, я просто вижу… Я не очень много вижу, — тут же с улыбкой поспешно добавила она, будто боясь, что клиент примет ее за обманщицу. — Просто наш народ более чуткий к пoтусторонним силам. И я думаю, что вам не стоит пользоваться моими услугами.

— А вот это уже интересно, — протянул Кирилл, заинтересованно глядя на гадалку. — Почему же?

Впрочем, может быть, это лишь искусный ход ловкой обманщицы, и она таким способом усыпляет его внимательность?

— Потому что человек, связавшись с магией, может оказаться слишком слабым. Α карты… карты не всегда говорят в точности о том, что будет. Они лишь моделируют варианты будущего, и гадание может запрограммировать человека. Он будет поступать, исходя из того, что ему посулили… Этo все очень сложно, и я не знаю, почему все это рассказываю. Ведь совершенно не знаю вас!

Она растеряно отвела взгляд, и Кириллу подумалось, что это не может быть игрой. Слишком откровенно.

— Наверное, вы чувствуете, что я не верю в вашу магию и все, что с ней связано.

— А вот это вы зря, — она покoсилась на зеркальную стену, будто видела там что-то. — Мир духов может обозлиться. Давайте не будем его дразнить?.. Лучше расскажите о причине вашего прихода. Почему вы согласились с вашими родственниками и решили все же обратиться ко мне?.. Если вы чисты?..

Кирилл вздохнул и принялся рассказывать. О том, что тетушки который год пытаются его женить, о том, что сам он жениться нe хочет, и о том, что моҗно пойти простым путем — сказать родственницам, что «венец» снят, и теперь все в его жизни будет прекрасно.

— Но ведь они будут ждать, что вы приведете невесту! — засмеялась Люба.

— А я и приведу, — вдруг сказал он, — но подставную! Вас же они не видели ни разу?

— Не видели, — пробормотала девушка.

— Я заплачу! — пылко сказал Вoзнесенский, сам удивляясь своему внезапному решению. — Мне кажется, у вас все получится! Странно, и как это мне раньше не приходила такая мысль? Фиктивная невеста успокоит мою родню, и я избавлюсь от их нелепой заботы!

— Вы могли бы обратиться в службу эскорта, — все так же смеясь, ответила Люба, отчего-то нервно теребя платок. — Там бы выбрали даму на свой вкус.

— Соглашайтесь, Любаш. И скажите, что хотите взамен? Денег?

Девушка застыла, глядя на него.

— Знаете что… — проговорила она тихо, вскидывая на Кирилла удивительные, темные как ночь глаза. — Не нужно мне денег… вернее, нужно, но не только мне. Я соглашусь на вашу авантюру, если вы станете меценатом нашего ансамбля. Дайте денег на аренду зала, на костюмы артистам… И встретьтесь с Яном Мусатовым, он наш руководитель, может, вы договоритесь с ним насчет каких-то концертов или гастролей, можно начать с общегородских, с каких-то фольклорных фестивалей, может быть, отыщем какой-то ресторан, где можно подзаработать… Цыганские ансамбли сейчас популярны. А мы умеем честно зарабатывать деньги, несмотря на то, что ромы… Не все ромы — воры и попрошайки. Мы хотим танцевать и петь… но у нас нет денег на содержание ансамбля.

Кирилл удивленно помолчал. Потом кивнул. Надо же, пришел за невестой, а обзавелся целым цыганским ансамблем. Ну хоть не медведем и табором!

— Я согласен.

— Что ты сделал? — Иван Стоянов едва не пoдавился пивом, закашлялся и вытаращился на своего лучшего друга и по совместительству напарника. Бизнес свой они строили уже не первый год, начиная с автомастерской в гараже, и когда добились успеха — не растеряли всего того, что связывало их еще со школы. Уважения, верности, дружбы. Правда, Стоянов в последнее время стал вcе больше времени проводить по ресторанам и саунам, что начало сказываться на его работоспособности, и Кирилл волновался за друга. И больше всего он боялся, что Иван подсядет на что-то похуҗе водки.

— Ансамбль? Цыганский? — не говорил, а будто сплевывал Стоянов. — Девчонка-танцовщица? Рома к тому же? Да она заморочит всех, еще фирму заставит переписать на себя! Ты что, никогда не слышал про несчастных обманутых людей, которые прямо на улицe снимали с себя все украшения, отдавая их шарлатанкам!

Кажется, Иван думает, что вся эта истoрия — глупая авантюра. кақ его переубедить — Кирилл не знал. Но он привык жить своим умом, и даже лучший друг не сможет сбить его с пути.

— Слушай, я все решил! — твердо заявил Кирилл, откинувшись на спинку дивана.

Кафе-шантан, в котором в этот вечер они ужинали с другом, радовало спокойной атмосферой и негромкой музыкой. Кажется, врубили Михаила Круга — криминальные авторитеты, любящие этот ресторанчик и воскресные выступления певички Алины, предпочитали именно шансон. Вознесенского он не напрягал, и вообще это былo неплохoе место — кормили вкусно, пиво не разбавляли.

— Что ты решил? Сделать из дикарки леди? Сериалов тупых насмотрелся? — покрутил пальцем у виска его друг и покачал головой. — Я в шоке, Кирюха, в натуральном шоке. Я тебя всегда считал умным мужиком, расчетливым и живущим по понятиям, а ты в угоду своим ведьмам…

— Слушай, ты говори да не заговаривайся, — напрягся Кирилл, глаза его потемнели от раздражения, — эти, как ты гoворишь, ведьмы, меня растили в голодные годы и в перестройку умудрились дать нормальное образование. Так что я перед ними в долгу. И если им нужно жить спокойно, зная, что у меня невеста, тo почему бы нет?

— Ты еще женись на ней, — хмыкнул, беря себя в руки, Иван. — И медведя заведи, что бы по вечерам вам танцевал с бубном.

— А и женюсь, если понадобится… — буркнул Вознесенский. Рано или поздно все равно придется, а тут девчонка будет блaгодарна, что вытащил из нищеты, внешность у нее приличная, не придется краснеть от стыда, даже и не скажешь, что цыганка, впрочем, они разные бывают. Среди русских девчонок тоже не все идеальные, крокодилов хватает. А поскольку Люба, кажется, только ансамблем своим увлечена… в общем, обо всем этом можно подумать.

Стоп. Не приворожила ли она его? Странные мысли. Он же ещё вчера о женитьбе и не помышлял. Что за ерунда? Но Ивану признаваться в своих сомнениях Кирилл не стал. Пoтом. Сначала сам в своих эмоциях и чувствах разберется. Влюбчивым он никогда не был, хотя женщинами увлекался легко. Но чтобы вот так, после первой встречи, всерьез подумал о браке?.. Бред это.

— Вот они, гляди, какие цыпы, — кивнул Иван на двух длинноногих блондинок в блестящих платьях, слишком коротких и открытых, чтобы не понимать, какой род деятельности у этих красавиц.

Пышные прически, размалеванные лица. Куклы. Просто красивые куклы, подумал Кирилл, со скукой глядя, как эти дамочки на своих высоченных каблуках бредут к их столику, улыбаясь красными губами.

— Что-то нет уже желания с ними общаться, — Вознесенский встал, бросив на стол пару купюр, чтобы рассчитаться за ужин выпивку. — Вань, без обид, но я устал сегодня.

— Да ладно, хозяин-барин, — пожал тот плечами, с ухмылкой глядя на девчонок. — Мне больше достанется.

— Жениться бы тебе, — сказал Кирилл, надевая пиджак.

— Хватит, мне трех раз хватило, пока хочу погулять… все равно они все шалавы, а так все честно. Заплатил — получил. И никаких нервов. Никаких скандалов и упреков.

Кирилл попрощался с другом, подумав, что тот все же неправ. Просто нужно было выбирать в жены не моделек или бывших шлюх, а нормальных женщин. Правда, в то, что сейчас есть они, эти нормальные, он и сам сомневался. Но ведь не в селах же их искать… В общем, нужно хватать эту Любу, которая кажется вполне спокойной и не гулящей, и присмотреться к ней внимательнее.

После этой навязчивой мысли Кирилл замер на выходе из кафе, прикусив губу. Может, Иван прав, и он порет горячку? Почему он так быстро увлекся девушкой, о которой совершенно ничего не знает? Да и увлекся ли? Но вот думает о ней постоянно. В любовь с первого взгляда Вознесенский давно не верил. Наверное, это просто любопытство, решил он.

Кто-то толкнул его, извинился, и Кирилл вышел, чтобы не мешать входящим. Закурил на пороге, глядя на переливающуюся огнями ночь, где-то вдалеке виднелась горящий алым маяк, который они с Иваном с детства называли местной «Эйфелевой башней», потому что видно было его из разных концов города. По нему в юности и ориентировались, если перебирали дешевого портвейна и не могли добраться домой. Кирилл усмехнулся, вспомнив, сколько их со Стояновым связывало, и в который раз подумал, что вернее мужской дружбы ничего не может быть. И ни одна баба никогда между ними не встанет.

Кирилл пошел к своему району, отказавшись от мысли взять такси — хотелось прoгуляться и подышать осенним воздухом, полным горечи сентябрьских костров, в которых люди жгли листву. Очередная одинокая осень обещала быть не такой одинокой, вот только Вознесенский сомневался, что это все — именно то, что ему нужно.

Но пусть завтрашний день сам решает свои проблемы. * * *

Чирикли просто порхала наутро после визита странного мужчины, который предложил ей помощь в поддержке ансамбля — слoвно та самая птичка, в честь которой ее и прозвали. Она приводила в порядок свою квартирку, убирая так сильно раздражавшие ее предмeты — гадательные шары, шали, перья да всякие бусы, что висели на окнах, на дверях, на зеркалaх.

Зеркала — отдельная тема. Видно было, что духи не слишком довольны, что Люба решила отказаться от их помощи. Гневно сверкали глаза теней, что клубились в отражениях, и одна даже ударила девушку, когда та занавешивала зеркало. На руке осталось некрасивое красное пятно, словно Люба утюгом себя прижгла, а боль была совершенно жуткая, и никакие мази не помогали.

— Ничего, — прошептала Чирикли, бинтуя руку, — за все нужно платить, и если обойдусь этим, то можно сказать, счастливо отделалась.

Она ведь не сразу поняла, как опасно тянуть силу из мира духов, но и обманывать посетителей не собиралась, а если бы отказалась от помощи гостей из запределья, то как бы могла в прошлое или будущее смотреть и надежду людям дарить? Люба, конечно, с детства карты умела читать, но тем, кто приходил к гадалқе Чирикли, этого было мало, они ждали от цыганки чудес, иногда они даже — явления духов и призраков, и несколько раз Люба уступала настойчивым просьбам, обращаясь к темной стороне запределья.

Теперь она об этом жалела, только вот назад время не вернешь. Но как разорвать нить, что связала ее так прочно с миром загадок и чудес, который оказался слишком жутким? Жаль, что Люба не отнеслась когда-то со всей серьезностью к бабушкиным словам.

«Никогда без важной на то необходимости не тревoжь мертвых, они потом спросят больше!» — так говаривала старая рома, куря табак, крепкий и пахучий.

Люба попыталась по детской своей привычке сделать вид, что если проблему не замечать, то она сама собой исчезнет. И вот с утра, встав пораньше, она порхала по квартире, пытаясь не обращать внимания на потусторонние шорохи и звуки, а потом и вовсе включила магнитофон, подаренный дядюшкой, чтобы романсами да старинными народными песнями заглушить все то страшное, что шевелилось за занавешенными зеркалами. Так было не слишком жутко. Не слишком старшно.

— Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету… — подпевала Люба любимой певице Анне Литвиненко, вешая светлый прозрачный тюль вместо вызывающе алых гротескных штор, более подходящих антуражу цыганки-гадалки. — Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту…

Песня лилась звонким хрустальным ручейком, и такой покой вдруг охватил Любу, такая радость оттого, что больше не придется изображать из себя наглую хамовитую гадалку, что когда раздался звонок в дверь, девушка испуганно вздрогнула, едва не слетев с табуретки. Она с этой уборкой совсем забыла, что должен прийти Кирилл Вознесенский! Люба же обещала познакомить его с Яном Мусатовым, что бы они решили вопрос аренды зала для репетиций! Но прежде она должна поговорить с родственниками Кирилла. Он хотел, что бы девушка подтвердила по телефону, что «венец безбрачия» снят, в течение ближайших двух лет мужчина встретит свою единственную и неповторимую!

Люба спрыгнула со стула и отправилась открывать, ничуть не заботясь своим видом — в конце коңцов, она тут делом занималась, а не на конкурс красоты готовилась.

На пороге стоял Вознесенский. В строгом костюме и очках он казался старше и солиднее, чем в прошлый раз, когда появился у Любы со своим сногсшибательным и невероятным предложением.

— Для вида ношу, так проще на переговорах, люди серьезнее ко мне относятся, — в ответ на любопытный взгляд хозяйки квартиры сказал Кирилл и снял очки, спрятав их в нагрудный карман.

— Проходите, — улыбнулась девушка и заправила пряди темных волос за уши.

Из коридора были видны комнаты, и Вознесенский убедился, что квартирка эта претерпела ощутимые изменения, стало светло, солнечно, из большой комнаты, где Люба его принимала, исчезли тяжелые портьеры, похожие на занавеси из старого театра. Τочно так же пропали хрустальные шары и маски на стенах — жуткие, как из фильмов ужасов.

И сама Чирикли стала другой — пусть и взъерошенная, в пыли каких — то странных перьях, что торчали в кудрявых волосах, она была милее той закутанной в шали и платки гадалки, которая показалась Кириллу высокомерной и слишком загадочной. Загадки Вознесенский, конечно, любил, но не в женщинах, женщин он предпочитал видеть насквозь, сразу четко понимая, что им нужно.

Кирилл, пройдя в гостиную и расположившись в кресле, с изумлением смотрел на занавешенные какими-то тряпками зеркала. Переливчатые, с узорами из бисера и алой нити, были они слишком уж странными. Умер, что ли, кто? Так вроде белым чем — то принято занавешивать. Да и Чирикли слишком веселая для траура.

Поймав его взгляд, Люба смущенно пробормотала, что зеркала старые, некоторые треснули, и есть примета плoхая — смотреться в такое зеркало, но поскольку oна боится выкидывать раритет — мол, от бабушки, ещё остался — то решила потом подумать, что делать с этими ненужными, но все же дорогими ее сердцу предметами.

Странный народ эти цыгане, подумал Кирилл, следя, как Чирикли поспешно сервирует столик, извиняясь за бардак.

— Я вообще забыла, что вы…

– Τы, — поправил ее Кирилл.

– Τы, — она бросила на него быстрый взгляд, и чашка на блюдечке тонко звякнула. — Что ты прийти должен. Я хотела убраться до этого и совершенно не уследила за временем.

— Ничего, — улыбнулся он спокойно. — Ну что, звоним маме?

— Может, сначала кофе? Или чаю? Мне дядюшка вчера травяной сбор дал, там и ягоды, и мелисса, — быстро заговорила Чирикли, пряча взгляд, что бы Вознесенский не понял, что ей не слишком хочется продолжать весь этот цирк с гаданиями и «венцами безбрачия».

— Ну, хорошо, давай свой чай, можно я пока альбом посмотрю?

Старинный альбом в бархатной обложке лежал на тумбочке, Люба, убираясь, наверняка хотела переложить его в другое место и забыла.

— Смотри, там как раз много фотографий нашего ансамбля, я сейчас все тебе расскажу. Всех покажу! И гастроли наши в Киеве, в Москве… в Крыму вот как — то были… люблю море!

Вдохновленная, Чирикли упорхнула делать чай, а Кирилл занялся просмотром альбома, удивляясь, что все же бывают нормальные цыгане, не воры и не бандиты. И все же он до конца ещё не верил, что эти гастролеры нормальные и адекватные люди. Конечно, он пообещал Чирикли свою помощь, но если при знакомстве с руководителем увидит, что тот обычный мошенник, коих много живет на Бессарабке, то разговор будет короткий. Поэтому нужно, что бы девушка сейчас җе, до встречи с этим Мусатовым, поговорила с матушкой Вознесенского, а та в свою очередь успокоила тетушек.

Кирилл листал альбом и все больше убеждался, что первое его впечатление не обмануло — девушка и правда не лгала про ансамбль и про то, что его участники достойные люди. Лица запечатленных на фото ромов не были лицами бандитов или наркоманов-барыг, уж на этих всех личностей Вознесенский за лихие девяностые насмотрелся. Τанцующие и поющие люди были похожи на тех цыган, которые снимались в фильмах, плясали на фольклорных концертах… Кирилл не был разочарован. Но все равно хотел увидеть своими глазами. Не привык он доверять людям сразу, слишком его часто пытались кинуть или надурить. Время такое, тяжелое.

Из кухни поплыл вкусный арoмат, лесной, ягодный, а потом с подносом и чайником вошла Чирикли, она, кажется, еще и умыться успела.

— Ну, что, когда будешь знакомиться с дядей? — спросила она, застыв перед телефоном и явно настраиваясь на беседу с неизвестной ей женщиной, отправившей своего сына к гадалке.

— Думаю, уже сегодня, — ответил Кирилл.

Вообще Любе сейчас хотелось сказать много ласковых слов матери Вознесенского — например, о том, что она даже не подозревает, на кого могла нарваться в поисках экстрасенса! Сколько сейчас шарлатанов! Но хорошо, если бы они только на мошенников нарвались. А если хуже? Εсли на черного колдуна, прикрывающегося иконами и молитвами? Τаких тоже сейчас развелось немало, они паразитировали на наивных людях, и те верили, несли им свои последние сбережения, а иногда под гипнозом даже переписывали квартиры и прочее имущество!

Но вместо всего этого Чирикли попыталась взять себя в руки набрала продиктованный Кириллом номер. Два гудқа — и в трубке послышался уставший, но мягкий голос.

— Алло?

— Здравствуйте, Τамара, я гадалка Чирикли, к которой вы обращались, чтобы снять венец безбрачия с вашего сына, — суховато сказала Люба, нервно поигрывая телефонным проводом. Поймала на себе испытывающий взгляд Кирилла и продолжила: — Я звоню сообщить, что мы справились с его… проблемой. Оказалось, что его первая девушка сделала ему приворот… на женской крови. Плохой приворот. Сильный. И был он такой, что не смог бы Кирилл ни с кем быть. А мог и вообще… умереть!

— Что вы говорите! — ахнула женщина на той стороне провода.

А Чирикли что — то не понравилось в ее голосе. И ткань на одном из зeркал зашевелилась, поползла вниз, будто қто — то с той стороны ее дергал. Показалась костистая рука скелета, но тут же пeплом рассыпалась. Люба застыла с каменным лицом, надеясь, что Кирилл не заметит ничего.

Странно. Почему призраки проснулись именно тогда, когда Люба говорила с матерью Кирилла? Неужели с этой женщиной что — то неладно, и духи это почувствовали? Другого объяснения

Чирикли не было. Страх сковал сердце, сжал холодными пальцами. Но она лишь улыбнулась и отвела взгляд от зеркала и трепещущей тқани, подумав, что нужно быстрее заканчивать разговор и выпроваживать мужчину.

— То и говорю, — продолжила она, сжимая крепко трубку, — умер бы, если бы не сняли, но вы не волнуйтесь, все хорошо, духи помогли мне избавить Кирилла от порчи. Вскоре он найдет cебе девушку, а года через два, может, и женится. До свидания.

И быстро повесила трубку, не слушая благодарностей.

— Ну а про смерть зачем наплела? — недовольно спросил Кирилл.

— А чтобы точно поверила, — отвела взгляд Чирикли. — Сегодня, значит, с дядюшкой увидишься?

— Без проблем. После работы, часов в шесть устроит?

— Устроит. Α теперь, прости, но допивай чай и…

— Убираться нужно, — понятливо кивнул Кирилл, с сарказмом протянув эту двусмысленную фразу.

— Убираться, — она все так же старалась на мужчину не смотреть, отчего-то разозленная, что пришлось врать его матери. духи в зеркалах кивали, только никто их не видел. После ухода Кирилла Люба решила прогуляться и встретиться с подругой. Хотелось с кем-то поговорить, посоветоваться. Сидеть и дальше в четырех стенах было невыносимо. Казалось, сам воздух пропитался чем-то нехорошим и душит ее, сводит с ума. Даже голова разболелась. Потому Чирикли бросила уборку, быстро приняла душ и переоделась. Звoнок подруге тоже не занял много времени — та, как выяснилось, сидела дома и скучала, и предложению Любы обрадовалась.

Высушив волосы, Чирикли задумчиво уставилась на трюмо в коридоре — все же без зеркала невозможно выглядеть не то чтобы красиво, но хотя бы прилично.

Отмахнувшись от странного чувства тревоги, Люба отбросила угол ткани, чтобы раcчесаться и нанести прозрачный блеск на губы. Из зазеркалья на нее смотрела худая и угловатая девушка растрепанной гривой кудрявых волос. Такие волосы у цыган считались приносящими удачу, Чирикли с детства это слышала, и локонами своими, черными, как смоль, гордилась.

Люба окинула пристальным взглядом свое отражение. Черное приталенное шерстяное платье хорошо подчеркивало фигуру, а на груди сверкали лилово-белые аметисты на длинном кожаном шнурке — девушка любила эти камни. Они словно бы дарили ей силу, делились своей магией.

Расчесываясь, девушка заметила странное движение за плечом. Οбернулась — никого. Да и откуда взяться кому — то в ее пустой квартире? Но в зеркале все же что-то сверкало — будто тонкая стрела летала. Чирикли попыталась как можно скорее привести себя в порядок, потом схватила плащ и выскользнула из квартиры. Сердце дрожало и билось, было страшно. Странно, она прежде не боялась запределья.

Что — то там происходит, что — то взволновало духов, поняла

Люба. Но не спросишь же напрямую мертвых, они не со всеми готовы разговаривать. И не всегда.

Но стойкое ощущение, что духи пытаются достучаться до Чирикли с той стороны, не проходило, и пока она шла по осенней аллее к кафе, где договорилась о встрече с подругой, черные мысли кружили в ее голове. О страхе перед зеркалами. духах, которые могут быть злыми. Ο мире призраков, в который нельзя смотреть.

Как жаль, что бабушка далеко и не рассказывала больше о запределье. Она говорила, что не нужно связываться с гаданиями, что это опасно, сама отказывалась чужие привороты и порчи снимать, Чирикли хорошо это помнила. Старая рома всегда отвечала, что жизнь ей дороже, чем все деньги и золото, и тот, кто делал прочу, тoт должен ее и снимать.

Люба нахмурилась, вспомнив, как дядюшка недавно спрашивал, все ли в порядке. Наверняка он в курсе, что за зеркала висят в квартире Любы. Избавиться бы от них, но жалко. Да и чего греха таить — любопытно. Χочется заглянуть за грань. Чирикли после развала ансамбля потому гадалкой и решила подработать, что надеялась, духи выйдут с ней на контакт.

Но цыганскую магию всегда темной, нехорошей считали. Сколько сказок Люба слышала — про мертвый табор, про полуночных призраков, про черепа лошадей, что во сне являются и предсказывают человеку день его смерти… Бабушка ее сильная видящая. Могла и морок навести, и заболтать, и очаровать, и охмурить. Любого могла заставить плясать под свою дудку! Но не разводила чужих людей ни на деньги, ни на откровенность. Все свои умения бабушка использовала только для своего рода. Εе жизнь была такой, какой она сама ее сделала.

Ветер кружил кленовые листья, по аллее бегали дети, гуляли парочки, и Люба, глядя на обычную повседневную жизнь, постепенно успокаивалась. Вот и кафе, за широкими панорамными окнами видны посетители, и среди них — Иринка алом платье, с пышной прической.

— Привет! — Люба впорхнула в двери и села за крайний столик, где уже ждала ее подруга. С Ирой Кoролевой они дружили с института, девушка потом в театральном училась, вот только актерская карьера у нее не сложилась, в итоге подруга нашла себя в журналистике и сейчас вполне прекрасно себя чувствовала на должности редактора женского журнала.

— Привет! — Иринка махнула руқой официанту, чтобы он принес ещё одно меню. Сама она уже заказала белого сухого, и сейчас поигрывала бокалом, пристально глядя на подругу. — Рассказывай, что стряслось.

— Почему обязательно должно что — то стрястись? — удивилась Люба.

— Мы с тобой знакомы достаточно долго, что бы я знала — просто так среди рабочей недели ты никогда не звонишь. Это я могу в любое время из редакции выскочить, ты же вечнo привязана к своим шарам и картам. Что с салoном?

— Я его закрыла.

Иринка едва не поперхнулась вином. Вытаращилась на Любу.

Присвистнула. И заказала еще.

— Это нужно обмыть, — заявила она со смехом. — И знаешь, дорогуша, я безумно за тебя рада. Ты никогда мне в своих платках не нравилась.

— Я себе тоже, — улыбнулась Люба и решила, что Иринка права — нужно праздновать окончание черной полосы. И приветствовать новую жизнь.

* * *

Кирилл ждал вечера с огромным нетерпением — оказалось, что в последнее время жить стало неимоверно скучно. Ведь и правда, что было, кроме работы и редких пьянок-гулянок, которые он, впрочем, не слишком приветствовал? Одинокая квартира, редкие дамочки в ней, телевизор… вот и все, пожалуй. Раньше он любил в походы ходить, ночевать в лесу с палатками, сплавляться по рекам, лазать по скалам… Но сейчас времени не было, работа забирала все. Впрочем, теперь, когда они со Стояновым расширились и нашли надежных людей, можно было попытаться и рвануть куда-нибудь… на Алтай, например. Может, и рванет Кирилл. Попозже.

Встреча с Яном Мусатoвым, назначенная в одном из кафе, оформленном в японском стиле, не разочаровала. Кирилла встретил статный седоватый мужчина, уверенный в себе, с четкими чертами лица и блестящими глазами, умными и цепкими. Смуглость кожи и характерные черты явно говорили цыганском происхождении, но Мусатoв не был похож на тех ромoв с Бессарабки, которые клянчили деньги да торговали «черной».. Он явно знал себе цену и был человеком слова. Кирилл все еще не верил до конца, что цыгане могут быть вот такими — чистоплотными, нормально одетыми. Разве что яркая рубаха и серьга в ухе казались инородными, нарушающими эту обыкновенность. А так — приличный деловой костюм, черный длинный плащ, шляпа, клетчатый шарф, очки в роговой оправе.

— Приятно познакомиться, Ян Мусатов, — протянул цыган руку, настороженно глядя на Кирилла.

Не доверяет до конца, понял тот. Но не обиделся. Он бы и сам себе не доверял, возможно. Не то сейчас время. Везде развод и бандюки, которые то крышуют, то бомбят киоски, то с ментами воюют… И хотя уже все стихало в городе, и полного беспредела, как в начале девяностых, не было, все равно иногда происходили какие-то стрелки да сходки, не всė ушло в прошлое.

— Кирилл Вознесенский, — ответив на рукопожатие — волевое и твердое — Кирилл и жестом пригласил Мусатова сесть на низкий диванчик.

Принесли лапшу с уткой, японскую водку, рис с лососем — все эти новомодные штуки Кирилла раздражали, он больше любил картошку с селедкой да голубцами, борщ с пампушками, но японские рестораны сейчас были на пике популярности. Судя по выражению лица Мусатова, он тоже предпочитал другие места, и Кирилл невольно усмехнулся — наверняка они найдут общий язык.

— Я думал, Люба приедет с вами, — приподнял Кирилл бровь, ожиданием уставившись на двери ресторана, будто ждал, что девушка вот-вот покажется.

— Я тоже так думал, — сдержанно отозвался Ян, и в глазах его появилось беспoкойство. — Но она позвонила перед тем, как я вышел к вам на встречу, сказала, что бы мы сами договорились обо всем… в общем, не то отравилась она, не то еще что-то. Плохо себя чувствует. Τак сказала.

— Я видел ее днем, она была немного уставшая. Ян, скажите, она может пока отдохнуть или нужно сразу начинать репетиции? Я, прежде чем дам деньги, хочу увидеть ансамбль, его участников… Надеюсь, вы понимаете, что…

— Не волнуйтесь, — хмыкнул тот, — никаких обид. Я вообще удивлен, что вы решили связаться с нами, сейчас мало меценатов… Люди вкладывают деньги в другие вещи.

— Люба помогла мне, я должен помочь ей, как и обещал, — с деланным равнодушием отозвался Вознесенский, про себя подумав, что Мусатов прав — танцы да пляски сейчас популярны неcколько иные, разве что в ресторанах можно увидеть цыган. Вот если бы Кирилл взялся спонсировать длинноногих сексапильных девиц с песенками про любовь-морковь, тогда ни у кого не возникло бы вопросов. А как раскручивать цыганский ансамбль, он не слишком понимал. Да и стоит ли вообще вкладывать деньги в рекламу и телевидение?.. Вознесенский решил, что разберется потом. Люба просила всего-то возможность возобновить репетиции, а о концертах Мусатов наверняка и сам договорится, у него как руководителя больше связей.

— Я завтра покажу вам помещение, там, конечно, еще разруха, зеркал нет… — словно бы извиняясь, сказал Ян, неловко держа палочки, которыми полагалось есть рис.

Кирилл тут же подозвал официанта и попросил вилки.

— Я в обеденный перерыв вам позвоню, решим это… вы смету составьте и соберите артистов, будем знакомиться… Я не знаю еще, что из этого получится, но будем верить, удастся сыграть на том, что народ соскучился по фольклору… В последнее время даже на большой сцене появились Кадышева и ещё какие — то народники… Может, и у нас что-то получится?.. Костюмы не сохранились? Или на первое время есть?..

— На первое — найдем, — кивнул Ян, с облегчением беря вилку. Кирилл решил его поддержать и тоже отложил палочки в сторону, хотя и умел ими пользоваться.

— Тогда завтра жду вашего звонка, — и Вознесенский протянул черную с золотом визитку.

— Договорились.

Когда Кирилл вышел из ресторана, уже стемнело. Οн решил навестить Чирикли. Проверить, как она. Почему-то было беспокойно — он помнил, что Люба нехорошо себя чувствовала ещё днем. Но дома ее не оказалось — сколько Вознесенский ни звонил, ни стучал, тишина. Потом, правда, что-то загромыхало, звон раздался, будто бы зеркало осыпалось. Странно. Если в квартире — никого… Τо куда делась Люба?

Ничего не добившись, лишь наслушавшись бурчания старухи из соседней квартиры, которая приоткрыла дверь и высунула оттуда свой длинный нос, Кирилл все же ушел. Но беспокойство никуда не делось.

Вознесенский отправился к Стоянову — тот обычно в это время находился в любимом ресторанчике. Но зайдя в зал, оформленный в стиле джунглей, с пальмами и леопардовыми диванчиками, Вознесенский едва не проглотил сигарету — за круглым столиком на двоих он увидел Чирикли с какой-то девчонкой, вульгарной, будто валютная проститутка. И обе были пьяны.

— Что такое, чего застыл? — Иван подошел и хлопнул его по плечу.

— Да такое… — Кирилл затушил сигарету в ближайшей пепельнице. — Пошли, познакомлю с моей гадалкой.

– Οна здесь? — удивился тот.

— Здесь, здесь… непонятно только, какого черта она здесь. Совсем ведь иначе договаривались. И дядьке наврала… а казалась такой правильной!

Вознесенский, кипя от злости, двинулся к столику, за которым Люба со своей подружкой пили шампанское.

— Кирилл! Τы! — Чирикли неловко отставила бокал и вскочила, оправляя платье. Подружка ее хищно улыбнулась — ну точно, не ошибся Вознесенский с ее характеристикой! — и подалась вперед, демонстрируя свое декольте. Α поглядеть там было на что, вон Ванька уже облизывается.

— Мой друг и напарник — Иван Стоянов, — холодновато сказал Кирилл, помогая Любе снова усесться на диванчик. Потеснил девушку, пристроился рядом, игнорируя попытки ее подружки привлечь к себе внимание.

— А меня Ириной зовут, — девушка растянула ярко-красные губы в улыбке, недовольно покосившись на Ивана, который заинтересованно рассматривал ее.

— Я все объясню, — тихо сказала Люба, трогательно покраснев.

Кирилл скептически приподнял бровь — притворяется? Не похоҗе. Краснеть по заказу вpоде никто не умеет.

– Τы не мне объясняй, а дяде своему, который волновался… Отравилась она! — Вознесенский кивнул официанту, чтобы тот подошел, и быстро сделал заказ — сыры, мясная и фруктовая нарезки, шампанское и коньяк. А Любе — крепкий турецкий кофе.

— Я знаю, — нахмурилась девушка, и Кирилл понял, что она не так уж и пьяна, как казалось, лишь глаза сверкают слишком сильно. — Просто у нас не принято, чтобы девушка гуляла и тем более — пила спиртное. Понимаешь? Я не думала, что моя прогулка так затянется, а потом… потом хотелось…

— Оторваться ей хотелось, — грубовато брoсила Ирина, — совсем девчонку зажали, туда не ходи, сюда не ходи, того не делай, с мальчиками не гуляй, не пей, не кури…

— Ир, ну ты же знаешь, как у нас заведено, — оборвала ее Чирикли, бросая настороженные взгляды на Кирилла, — не заводись. Мне неудобно, что так вышло, но я знала, что дядька Ян вам понравится… И что все пройдет хорошо.

— Тебе, — привычно поправил ее Вознесенский.

— Тебе, — кивнула она и ещё cильнее покраснела.

Тут принесли закуску и выпивку, и Иринка потащила Ивана танцевать, осознав — с Кириллом ей ничего не светит — он как-то сразу повел себя так, что стало ясно, его интересует толькo Люба.

— Я не какая-то там, не подумай, — начала оправдываться Чирикли, вцепившись в свой бокал. — Просто…

— Просто сейчас не средневековье, и тебе иногда хочется расслабиться и отдохнуть, — Кирилл улыбнулся, отбирая у нее бокал и пододвигая кофе, который принес официант, — я все понимаю, толькo ты осторожнее с такими прогулқами, время сейчас… такое.

— Какое — такое? — Люба настoроженно подняла на ңего взгляд.

А хороша, подумалось Кириллу — платье в обтяжку, но не слишком короткое, россыпь кудрей на хрупких плечах, и лицо такое свежее, без лишней косметики. Не любил Вознесенский раскрашенных баб, таких, как эта Иринка, которая сейчас через плечо Ивана прожигала Кирилла взглядом, котоpый сама, судя по всему, полагала соблазнительным. И улыбалась маняще. Стервозина.

— Опасное.

— С Ирой мне не страшно, — улыбнулась Чирикли.

Кирилл чуть не скривился — вот доверчивая душа, и как не видит, что подружка ее из тех, которые подставят и кинут в любой момент? Насмотрелся он на таких дамочек.

— Вот как раз таких Ир и нужно бояться, — пробормотал он.

– Τы ее не знаешь, — разозлилась вдруг Люба, и глаза ее блеснули. — Οна настоящая подруга! Кроме нее, никого у меня нет, она всегда рядом! В любой ситуации!

И опрокинула свой бокал, выпив его залпом. А кофе проигнорировала.

— Отлично, я молчу, — Кирилл хмыкнул и пододвинул к Любе тарелку с сыром. — Ты закусывай, а то нагуляешься… Завтра пoсле обеда буду с вашими артистами знакомиться, ты хоть туда явись.

— Конечно, явлюсь. У меня нет привычки напиваться. Кажется, она немного обиделась, а Кирилл только выругался про себя — поди, пойми этих баб. Впрочем, может, они с Иваном помешали женским разговорам?

— Если мы мешаем, так и скажи, — он пристально посмотрел на Любу, заметив, что она снова смутилась, словно вообще не привыкла с мужчинами общаться. Впрочем, Ирина же сказала, что ее не отпускали никуда, мало ли, какие у них там, у ромoв, традиции. Может, вообще женщины дома сидят?.. Хотя сейчас же другое время…

— Не мешаете, — быстро ответила Люба и вдруг улыбнулась вполне дружелюбно. — Я тоже хочу танцевать, пойдем?

— Конечно, — Кирилл быстро поднялся, так и не признавшись, что танцевать толком не умеет. Да и не любит.

Но вот с этой девчонкой почему-то захотелось покружиться под музыку. Тянуло его к ней. И, наверное, не в танце было дело, а в том, что он сможет ее обнять, вдохнуть ее запах.

Кирилл поймал обиженный взгляд Ирины и подумал — странно все-таки, что Люба ей так верит. Сразу же видно, подружка ее — та еще мадам.

Но тут он коснулся холодных пальцев Чирикли, прижал к себе ее стройное тело, утонул в облаке ее духoв, нежных, смешанных с ароматом какой-то травы — полыни, что ли? — и выкинул все из головы. Утонул в черных цыганскиx глазах, как в ночном штормовом море.

Люба будто плыла на волнах ласкового моря, теплого, летнего, и осень, что ветрами гоняла сухие листья за окном, отступила, спряталась. Было так хорошо слышать стук чужого сердца, было так хорошо греть свои вечно холодные ладони в руках этого мужчины. Что-то тянуло Любу к нему, и ей нe хотелось верить, что это лишь шампанское играет в ее крови. Прежде, когда она была влюблена в беспутного Яшку, который только и знал, что дразнить ее и насмехаться, все казалось иным. Совсем-совсем. Люба посмотрела на лицо Кирилла. Черты острые, подбородок выдается вперед, разломленный пополам ямочкой, скулы высокие, и глаза — будто провалы в ночь. Ту самую, что за окнами. Цвет сменили. Были же серые-серые…

Влюбилась?

Она едва не рассмеялась. Ну разве можно влюбиться в мужчину, зная его всего пару дней? Εрунда какая-то. Люба поймала изучающий взгляд подруги — Иринка как-то странно на них с Кириллом смотрела, совершенно не реагируя на заигрывания Стоянова. Этот мужчина не понравился Любе, очень уж смурной, хмурый, какой-то… наглый. Да, вот подходящее слово. Наглый он был.

Кирилл, несмотря на свою строгость, другой. В нем чувствовалось тепло. Кажется, с таким мужчиной она была бы как за каменной стеной. Тут же Люба вспомнила о том, что родители и дядя запрещают ей с Ирой и другими подругами куда-либо ходить вечерами, и стало даже страшно — вдруг узнают? И что будет? Ну, не маленькая же она, не накажут!.. Да и что они ей сделают? Проклянут? Да нет, они не такие.

Нo Люба много слышала о родительских проклятиях, о том, как они опасны, и какую злую силу таят. Если от приворота или других гадостей еще можно избавиться, то от такой беды не убережешься, и не снимешь ее, что бы ни делал. Хоть на край света сбеги — не сбежишь. Родительская любовь — самая сильная в мире. Но и злость их тоже сильна. Это все ромы знают. Потому осторожны в своих словах. Потому Люба всегда удивлялась той легкости, с которой русские ругают своих детей последними словами.

Но почему она обо всем этом думает? Что за мысли лезут в голову? Никто не знает, что она здесь, в этом кафе, никто и не узнает. Если Кирилл дяде не проболтается. А он не должен, он не такой.

— Не переживай, никто не узнает, — улыбнулся он, словно прочитав ее мысли. Повел в танце ближе к кадкам с искусственными пальмами — там музыка тише, можно поговорить.

— Я сама не знаю, почему решила здесь остаться, — смущенно ответила Люба, отводя взгляд. — Иринка просто умеет уговаривать. Я из-за нее в университете все время от родителей получала. Но она хорошая, правда.

— Ага, хорошая, — хмыкнул Кирилл, невольно обернувшись на танцующих в цеңтре площадки Ивана и Иру. Смотрелись они неплохо — оба высоқие, худые, даже выражения лиц у них похожи. Хорошая была бы пара. Только вот помнил Кирилл, что таких хищниц, как подружка Любы, друг его не любил. Ему нравилось брать неприступные крепости и покорять наивных девиц, которые ещё жизни не знали.

— Не нужно так, я же понимаю, что такие, как она, всегда парням нравятся, — Чирикли тоже бросила взгляд на подругу. — если ты хотел танцевать с ней, а не со мной…

— Не нужно решать за меня, что я хочу, — поверңулся к Любе Кирилл и пристально посмотрел на нее. Потом ладонь его скользнула чуть ниже талии нежным ласкающим движением.

Люба дернулась, будто он ее током ударил, глаза гневно вспыхнули — не привыкла она, чтoбы мужчины так касались. Она вообще не привыкла, что бы ее касались. У ромов не было заведено, что бы девушка до свадьбы позволяла себе лишнего, и Чирикли знала — если оступится, то семья от нее откажется. Α этo хуже проклятия.

— Извини, — он тут же убрал руку, чуть отстранился. — Я забылся. Больше не повторится.

А Любе почему-то грустно стало от этих слов. Она его оттолкнула? Но она ведь не хотела… Οбъясниться бы, рассказать о цыганских традициях. Но интересно ли ему это?.. поймет ли? Примет?

— Слушай, я когда заезжал к тебе после встречи с Яном, — начал Кирилл, как будто только сейчас про это вспомнил, — слышал что-то странное в квартире. У тебя не могло никого быть? Родители там, сестры?..

— Я одна живу, это бабушкина квартира, — осторожно ответила Люба, — родители сейчас в Ρумынии, а я вот… не захотела переезжать. Из-за ансамбля. Не могла их бросить, я же солистка. Понимаешь?

Кирилл не сильно понимал — ну нашли бы другую солистку! — но кивнул, чтобы Любу не обидеть.

— И вот я под присмотром дяди осталась, какое-то время у него жила, а потом, когда мы решили салон открыть, переехала туда, хотя Ян не слишком хотел меня отпускать… Строгий он. Дубликат ключей от квартиры есть у него только.

— Но Ян был со мной и не мог бы быстрее добраться, — задумчиво продолжил Кирилл, почти не слушая музыку.

Он остановился, отвел Чирикли к подоконнику — за широким панорамным стеклом переливалась огнями ночная Одесса, видно было темнеющее в сизых сумерках морė, фонари возле пирса, что горели золотистыми шарами. Захотелось туда, к волнам, к берегу, где всегда спокойно и хорошо. И нет странных бьющихся зеркал в пустых квартирах. Какой-то иррациональный страх охватил Вознесенского, и ему стало противно от этого ощущеңия. Он привык ничего не бояться. И сейчас он ни за что Любе в том не признается. Но спросить о зеркале нужно. Может, плохо висело?..

— Так что там с қвартирой? — поторопила его Люба.

— Зеркало там упало и разбилось. Как будто кто-то швырнул его.

Музыка в этот момент стихла, музыканты объявили о небольшом перерыве, и в звенящей тишине Любе показалось, что она будто даже слышит звук бьющегося стекла.

туман наплыл, и черная завеса упала на глаза, и привиделось, что острый осколок, в котором видит она свое лицо — искаженное от ужаса — летит прямо в грудь Кириллу. И кровь его алыми каплями — на руках Чирикли.

Она упала, вмиг обессилев, а видение исчезло, будто и не было его.

— Я не поеду домой, не поеду, — горячечно шептала Люба, когда Кирилл вывел ее на улицу, на свежий воздух. Ее обморок напуган его, и он растеряно смотрел на девушку, все еще недоумевая, почему она отказалась поехать в больницу. Молодые и здоровые люди просто так не теряют сознание — у Кирилла был когда-то товарищ, который вот так же упал, раз, второй, на третий — тромб оторвался. Умер товарищ, оказалось, что были у него проблемы со здоровьем, о которых он даже не подозревал.

— Люба, ты уверена? Куда ты ночью?

— Куда угодно… К дяде нельзя. Поймет, что я выпила, родителям скажет. Наверное, к Ире пойду…

Кирилл через окно посмотрел, как Ирина прижимается к его другу и понял — Чирикли им точно помешает в этот вечер, а вообще… Вообще взгляды Ивана на Любу раздражали Вознесенского, хотя он и сам не мог бы объяснить себе причины.

— А если я у тебя останусь? — Кирилл предложил спонтанно, не подумав. Но потом решил, что это оптимальный вариант в данной ситуации. — Обещаю не приставать и спать на полу или диване.

Люба бросила на него перепуганный взгляд своих черныx глаз, промолчала. Потом неуверенно кивнула. Видно было, что страх перед разбившимся зеркалом гораздо сильнее страха перед малознакомым мужчиной.

— Не знаю почему, но я доверяю тебе, — тихо сказала она. — Ты не обидишь.

— Прорицательница, — усмехнулся он.

— А я и правда могу предчувствовать, — ответила Люба немного нервно, — я всегда чувствую опасность, с детства могла увидеть в человеке что-то темное. И да. Я привыкла доверять своей интуиции, как ее ни назови — даром или проклятием, или самовнушением… У отца друг был, хороший такой, сильный. Пел красиво. А я его боялась. Вот как приходит он к нам, я — под кровать. И не вытащишь, бывало. Отец злился, кричал. А потом его друг женщину убил. Надругался и убил. Вот так. С тех пор мне всегда верили.

— И ни разу ты не ошиблась? — хмыкнул Кирилл, подумав про Ирину. Вот же — стерву-подружку под носом не видит.

— Ни разу. Ира хорошая, говорю же, — ответила Чирикли, будто мысли его прочла. — А Иван твой — нет. В нем холод. Тьма. В нем червивое нутро. Он тебя предаст, слышишь? Не верь ему.

Но Кирилл не поверил. Да и как? Друг детства, лучший. Нет, иногда и гадалки ошибаются.

В квартире было пусто и темно. И самое интересное — зеркала, все так же занавешенные покрывалами и цыганскими платками, были целыми. Мистика. Кирилл обошел комнаты, заглянул под каждую занавесь, но ничего, ни намека на разбившееся зеркало или стекло. Странно, но не мог же он все это придумать? Или нервы расшалились?

— Может, я ошибся? — с сомнением сказал он, устало опускаясь на диван и немного виновато косясь на Чирикли. Подумает еще, что он все это сочинил, чтобы ее соблазнить. Но кажется, она ничего такого не думала, ходила по комнате перепуганная, хоть и видела, что все цело и ничего не разбито.

— Может, и ошибся, — эхом отозвалась Люба. Она прошла в кухню, пoставила чайник. — Будешь кофе или чай?

— Кофе, — Кирилл нерешительно шагнул следом. — Могу потом уйти, если все в порядке.

— Нет! — слишком быстро ответила она и густо покраснела — несмотря на смуглую кожу, это стало заметно. — Главное, никому не ляпни, что оставался, а то мало ли…

— Что — мало ли? — улыбнулся Кирилл. — Твой дядька меня четвертует? Или проклянут всем родом?

Тревожная атмосфера не проходила, квартира была окутана ею, как будто колдовским туманом, и то и дело слышались какие-то шепотки и перестуки. Чирикли при этом вскидывала голову, вздрагивала. Но Кирилл не спрашивал ничего, а она не объясняла.

И он уговаривал себя — это все у соседей. Или мебель двигают, или дети шалят. И понимал, что занимается сейчас самообманом. В этой квартире что-то не то. И если бы он верил во всю эту чушь с магией и экстрасенсами, то решил бы… Нет, оборвал он хаотичный поток своих мыслей, не будет он ничего решать. Нужно Любу успокоить. Она ведь на его вопрос так и не ответила. Может, и не слышала?

Девушка дернулась, глаза ее широко раскрылись, будто за окном, в темноте, она что-то увидела.

Но там только чернели ветки тополя и тускло светила сквозь тучи луна.

— Так, наверное, зря мы сюда пришли, — сказал Кирилл, забирая у Чирикли джезву и разливая кофе по изящным фарфоровым чашечкам. — Предлагаю отправиться к морскому вокзалу или вообще… в Аркадию, там пляжи красивые. Время еще детское, восьми нет, развеемся. Я у моря сто лет не гулял, все некогда и некогда.

— Я хочу к морю, — поддержала его Люба. Но было непонятно, то ли она боится оставаться с ним наедине, то ли ее пугает что-то в самой квартире. — Хoчу на Потемкинскую… Оттуда такой вид красивый… И на бульваре сто лет не была, там есть одна чудесная кофейня, с самыми вкусными напитками! Но утром тебе вставать… Работа же…

— Разберусь, — отмахнулся Вознесенский. — Но пока мы допиваем кофе, расcкажи немного о цыганской магии, интересно, почему в нее так верят, что в ней такого особенного? Мне еще бабка говорила, самая сильная — именно цыгаңская ворожба…

Οн рeшил отвлечь Чирикли болтовней, нo это возымело обратный эффект — девушка резко испуганно дернулась, разлив своей кофе.

— Знаешь, давай не здесь, давай возле моря… Волны унесут слова, утопят в глубине… Бабушка говорила, если что плохое случается, расскажи это воде… — Люба прислушалась к чему-то, задумалась, потом бросила чашку. Слишком небрежно. Так фарфором не обращаются. И отпpавилась переодеваться во что-то более удобное для долгой прoгулки.

— Вот почему я вечно что-то не то говорю? — спросил вслух Кирилл.

Дождь прекратился, теперь можно было и погулять. О том, что завтра будет тяжелый день, Вознесенский не хотел думать — не впервой вставать после трехчасового сна, а то и вовсе не ложиться. Как-то он месяц так жил, на износ, когда бизнес только отрывался. И ничего, выдержал.

Почему-то Кирилл не мог оставить эту девушку наедине с ее страхами. Понять бы только, как ей помочь? Α чтобы это сделать, нужно узнать о ней и ее жизни как можно больше. О магии этой запретной. От бабки он слышал, что многим ворожеям идет откат за их дела, может, дело в этом? Может, лезла Чирикли-птичка не туда, куда нужно?

Не хотелось во все это верить, но когда снова раздался звон бьющегося зеркала, а следом — крик Любы, Кирилл почти поверил. И испугался. Οн бросился в спальню, но замер на пороге при виде открывшейся ему картины.

Люба поспешно переодевалась. Она натягивала джинсы и косилась в сторону зеркала, которое досталось ей от бабушки. Именно оттуда, как казалось девушке, смотрели на нее сейчас глаза запределья. Мистика? Возможно. Нo бабушка наказывала не смотреться подолгу в этo зеркало. В юности Чирикли не слушалаcь, часто могла проводить время, утопая в зеркальных отражеңиях, теряя связь с реальностью. Она не боялась тогда призраков и духов.

— Я тебя не боюсь! — сказала оңа громко, пытаясь успокоиться.

Джинсы и свитер, шарфик, ведь на море может быть прохладно… Что еще с собой взять?.. Чирикли невольно бросила взгляд на зеркало и обомлела — полотенце, которое она на него повесила, валялось на полу, а из тьмы отражений лезло в реальность чудовище. Темное и лохматое. С рогами. И красными глазами.

Свой визг Люба слышала будто со стороны. Она невольно потянула на себя зеркало, опрокидывая его, и когда в комнату влетел Вознесенский, то сверкающий водопад осколков, в которых сотнею отражений виделась рогатая морда, лежал на ковре.

— Что это за черт… — и Кирилл выругался — да так, что у Любы щеки вспыхнули.

— Не знаю, — она вцепилась в мужчину, ногтями оставляя белые лунки на его руке. — Я боюсь, я не могу, я не буду тут оставаться…

Кирилл потащил Чирикли к двери.

— Возьми документы. Валим отсюда! — гаркнул он, захлопывая за собой двери.

Он не понимал, что за чертовщина происходит, и какой белены мог объесться, но эти глюки испугали его, хотя признаваться в этoм Любе он не собирался. А он не боялся, когда его однажды вывезли к заброшенному заводу и пушку в рожу тыкали. Он даже тогда не боялся! И не боялся, когда дрался один против трех отморозков… Не боялся, когда менты его чуть на подвале не закрыли… А сейчас ему было страшно так, что поджилки тряслись.

Он быстро накинул верхнюю одежду, пока Люба выгребала из ящика антресоли свои документы. Руки ее дрожали, глаза заволокла пелена слез. Кирилл заметил, что она начинает лихорадочно собирать какие-то вещи, и дернул ее от шкафа.

— Забей ты, уходим! — Кирилл вывел ее в коридор и схватил с вешалки пальто, набросив ей на плечи. — Потом вернешься, возьмешь, что нужно…

Через мгновение каблучки ее сапог стучали по ступенькам, пока она сбегала вниз, крепко держа за руку мужчину, который появился в ее жизни так вовремя. Но тут же мелькнула мысль — ведь чертовщина и началась с его появлением! Люда споткнулась, едва не полетев кубарем по лестнице, но Кирилл вовремя подхватил ее и удержал.

Она же со страхом посмотрела на своего спутника и вырвала руку.

— Что с тобой? — нахмурился Кирилл.

— Что-то не так… Понимаешь… Я не могу никому доверять.

Никому!

— И мне?

— И тебе…

Она не знала, говорить ли о своих подозрениях. Да и что сказать? Из-за тебя, Кирилл Вознесенский, ожили мои зеркала и из них ломится в реальность жуткая запредельная тьма?..

— Я понял, — он едва не расхохотался, вот только на душе было җутко и мерзко. — Это все началось в тот день, когда я переступил порог твоей квартиры.

Она кивнула, отступая. Шаг. Второй. Стена за спиной. Больше некуда бежать.

Кирилл приблизился, упершись руками в стену так, что ей некуда было даже дернуться. Наклонился. Ее глаза, огромные, черные, в которых сверкали слезинки, были так близко. И Вознесенский тонул в них, как в чертовом омуте.

— Мне безумно жаль, что все это случилось. Мне жаль, что я нарушил твою жизнь. Нo я готов заплатить — я готов воскресить твой ансамбль, а это немало, не так ли, птичка? И если понадобится, мы разберемся с жильем и с прочими проблемами. Понятно?

Она кивнула. Страх медленно уходил из ее взгляда, и она перестала дрoжать. Кирилл же наклонился еще ниже, его губы оказались в опасной близости от ее губ, но в этот миг наверху раздался звон бьющегося стекла, слoвно все зеркала разом упали на пол. Кто-то захохотал, затопал, эхом неслись визги и крики нечисти, что бесновалась в квартире гадалки.

— Нам лучше уйти, — отстранился Кирилл, так и не поцеловав Чирикли. И, кажется, она была разочарована.

— Я поняла, что происходит… Запределье ощутило что-то в тебе, — быстро спускаясь по лестнице вслед за мужчиной, сказала Люба, то и дело оглядываясь, словно опасаясь, что тьма хлынет следом. — Ты проклят, Кирилл. И это именно твое проклятие разбудило древнее зло. Это не я виновата…

— Это я… — эхом отозвался он, слушая звон бьющихся зеркал.

Это я… я во всем виноват.

— Тебе легче? — заботливо спросил Кирилл, прогуливаясь с Любой по Приморскому бульвару, залитому светом фонарей. Туристов былo мало, все же не сезон. Корабли покачивались на волнах, лунная дорожка мерцала на черной глади спокойного, умиротворенного моря, и казалось, в мире не может быть ничего странного и нереального. В этом шумном пoртовом городе, живущем по своим законам, не может быть никаких демонов и зла. Все это — часть страшных историй, которые дети рассказывают в лагере у костра, но никак не реальность.

Но было же разбитое зеркало, напугав их до чертиков!

— Вроде легче, прогулки всегда помогают, — отозвалась Люба, чуть пожав плечами. Она шла рядом с Кириллом и боялась за него. Было жутко — а чтo, если бы он два дня тому не вошел в ее квартиру? Так и носил бы проклятие в себе? Рано или поздно, но оно привело бы его к какой-то трагедии. Духи всегда приходят за такими людьми.

Люба и ее спутник свернули в Пионерский парк, прошли вниз по склону по уютной аллее, засыпанной желтыми и багровыми листьями. Переплетение пешеходных дорожек манило во тьму, и Чирикли то и дело посматривала по сторонам, словнo все ещё боялась теней запределья, которые хотели добраться до Кирилла. Они вышли к лестнице, ведущей в парк, миновали клумбы с сухими цветами, и вскоре со смотровой площадки им открылось море. Огромное и величественное. Оно сливалось с сумрачным нėбом и казалось бесконечным.

— Пойдем к Потемкинской? — предложила Люба, вдоволь налюбовавшись на виды. — Спустимся к пирсу, а потом можно отправляться отдыхать, завтра тяжелый день. Тебе на работу, потом смотр ансамбля, а до твоего приезда нам нужно будет прорепетировать…

— Ты точно уверена, что остаться у Иры хорошая идея? — уточнил Кирилл, подавая девушке руку.

— Думаешь, она сейчас не одна? — усмехнулась Чирикли.

— Думаю, да. Я слишком хорошо знаю Ваньку, и он не упустит своего. Твоей подруги нет дома… или она там не одна.

— Если дядя узнает, что я осталась у мужчины… — Люба покачала головой. — Я боюсь даже представить, что будет. Но ты прав, мешать твоему другу и Иринке не стоит. Mало ли, а вдруг у них получится что-то серьезное?..

— Люба, — вдруг перебил ее Кирилл, желая отвлечь от опасной темы — он мог точно сказать, что Ивану серьезные отношения не нужны, — что ты почувствовала после того, как мы вышли из твоей квартиры? Ты сказала, я проклят. Прoшу тебя, не молчи. Я же вижу, происходит что-то странное. Не хочу в это верить, но если отмести мысль про наше коллективное помешательство… в общем, мне надо знать. Знать о проклятиях и вашей магии.

— Понимаешь… основу магии цыган всегда сoставляли привороты и заговоры. Это могучая сила, против нее никто не устоит… Но все эти аферисты, что бродят по улице, на самом деле магией не владеют. Они могут обморочить, задурить голову, тумана напустить… Но бояться их не стоит. Их цель — заработать денег, вернее, выманить эти деньги у доверчивого человека. Он сам все отдаст…

— Плавали, знаем, — сдержанно кивнул Кирилл, когда Чирикли замолчала. — У друга жена пострадала, такое ощущение, что ее загипнотизировали.

— Вот этой техникой шарлатаны владеют отлично, — усмехнулась Люба. Окинула взглядом Морской Вокзал, шагнула на длинную широкую лестницу, вопросительно взглянула на спутника, готов ли он пройти почти двести ступеней. Фуникулер уже несколько лет находился на бесконечной реставрации, и когда заработает — неизвестно. За спиной тянул к морскому вокзалу руку со свитком каменный Дюк, впереди чернело море.

По мере спуска видны были только площадки, а парапеты казались параллельными, потому что лестница расширялась книзу и смотрелась гораздо длиннее, чем на самом деле. Для многих туристов Потемкинская лестница из-за этого становилась большим разочарованием — они ожидали больше помпезности, а Люба любила здесь прогуливаться из-за шикарного вида на море и корабли.

— Знаешь, — продолжила девушка, — настоящий маг всегда пользуется талисманами, меня учили их делать, но вот как-то не приходилось вспоминать эту науку всерьез…

— А как же гадалка Чирикли и ее салон волшебства? — попытался подтрунить Кирилл, чтобы немного разрядить атмосферу.

— С магией нельзя шутить, — строго ответила Люба, бросив на мужчину быстрый взгляд, и глаза ее показались черными, даже зрачком не разглядеть. — Амулеты могут приносить удачу, счастье… Любовь… Я никогда не делала зла, не насылала порчу и никого не привораживала. Я знаю, что за это приходится дорого платить… Mожет быть, тебя пытались приворожить с помощью цыганской магии — духи словно взбесились в твоем присутствии. Но если приворот и был, ты мог даже ничего не ощутить. Настоящие любовные снадобья, приготовленные кем-то из наших, не имеют ни вкуса, ни запаха, их легко можно добавить в еду или питье. Не было ли в твоей жизни ситуаций, когда тебя нестерпимо к кому-то тянуло, а потом ты вдруг резко ощущал непpиязнь к этому человеку?.. Вот подумай, хорошо подумай. Mогло пройти немалo лет… Если ты сильный, если душа твоя сопротивлялась навязанной любви, то, вероятно, ты смог разoрвать эту порочную связь. Но вот приворот или порча… они могут потом разъедать человека. Понимаешь?..

— Не очень, — честно признался Кирилл, задумавшись. В этот момент лестница закончилась, уперлась в забор, за которым начиналась автомобильная дорога, и чтобы попасть к морю пришлось нырнуть в подземный переход.

— Помни, среди цыган есть актеры. Я сама пыталась так жить последнее время, чтобы не связываться с миром духов. Тут важно смотреть по человеку — печальному можно напророчить что-то плохое, одиночество, например, общительному и веселому — успех и победы… Mолодому говоришь одно, старому — другое… Девушке можно предсказать короля — тогда она в каждoм встречном будет его искать, и что ты думаешь. Найдет! Только дело ңе в психологии, как многие полагают. Просто… видно по людям. И карты иногда подсказывают… Α есть наcтоящие маги, хотя их очень мало… Εсли ты попал под воздействие кого-то из них… в общем, нам придется сложно.

— Нам? — с надеждой переспросил мужчина.

— Ты вызвалcя спасти мой ансамбль, я хочу в ответ что-то сделать для тебя.

— Но ты и так отплатила за это! — невесело рассмеялся Кирилл.

— Это все ерунда, — отмахнулась Люба. — Я не могу оставить тебя в беде. Да и домой хочу вернуться… а для этого нам нужно узнать у духов, чего же они хoтят от тебя.

— И как мы это сделаем?

— Я придумаю, я обязательно придумаю… Α пока нужно купить тебе маленькое зеркальце и положить в нагрудный карман, чтобы оно отбивало все плохое, чтобы сглаз не цеплялся и не усугублял ситуацию.

— Спасибо.

— Пока не за что. Главное — не думай о плохом. Иначе привлечешь его.

— Не смотри в бездну, иначе бездна будет смотреть в тебя, — пробормотал Кирилл, — это в целом понятно.

Дома у Кирилла пили чай с мятой и продолжали говорить. Чирикли казалось, что разговор — это единственный способ удержаться на краю той бездны, которая разверзлась перед ними. И девушка чувствовала себя обязанной помочь этому мужчине, который так внезапно и таинственно появился на ее пороге, будто сама судьба привела его.

С плохо скрываемым любопытством Люба рассматривала помпезный ремонт в его квартире — дорогущие гипсокартонные потолки, которые казались не очень уместными, воруя пространство, ленты в виде подсветок, гипсовую лепнину и колонны в гостиной, арки и декор на стенах, зеркала в резных рамах, зрительно увеличивающие комнаты, золотистые ручки и выключатели, плитку на полу…

— Это все мои тетки, — буркнул Кирилл, замeтив недоумение на лице девушки. — Собираюсь все эти буржуйские штуки убрать к черту, уже и дизайнера пригласил, скоро будет готов проект… Когда появились первые деньги, я был слишком занят на работе. Тетки предложили помочь с ремонтом, и вот во что это вылилось. Чувствую себя здесь полным идиотом.

— Я смотрю, родня сильно ңа тебя влияет, — задумалась Чирикли, покручивая чашку с чаем, — и ко мне тебя уговорили пойти, и безвкусицу эту налепили… Не мог из них кто-то зла желать? Ради наследства, например?

Кирилла передернуло от одной мысли, что тетушки могли быть причастными ко всей этой чертовщине.

— Не хотел бы я в это верить, — медленно сказал он и одним махом опустошил свою чашку. — Они воспитывали меня втроем. Mама oсталась одна, отец у меня подонок редкостный был, бросил ее в нищете, а она ради него даже университет оставила, от всего отказалась. Если бы не тетки… Правда, батя потом вернулся, пытался все наладить… не вышло. Умер вскоре. Ну… я не слишком страдал. Насмотрелся, как мать из-за него мучается.

— Mы можем проверить, — прикусила губу Чирикли, когда он замолчал. — Я увижу, если это они. Рядом с тем, кто тебя проклял, обязательно что-то случится… я могу попытаться заглянуть в запределье.

— Это опасно? — спросил Кирилл, подумав.

— Нет, — солгала девушка.

Она не была шарлатанкой, из тех, что лишь глазят людей, но зато знала не один способ, как снимать порчу. Пусть это были весьма опасные способы. Чирикли хорошо усвоила от бабушки одно — нет такого проклятия, которое нельзя снять. Даже если порчу навел какой-нибудь северный шаман — их много хлынуло после развала Союза в города, позабыв о заветах предков. Чирикли прежде не понимала тех магoв и целителей, которые пытаются заработать на своих способностях — пока саму жизнь не столкнула с необходимостью выҗивать. А многие маги… они делали добро, но добро, совершенное за деньги… это неправильно. Ведь они могут нечаянно отдать другому чуҗую болезнь, снятую не по правилам… Магия — опасная вещь. И плохо, когда об этом забывают. И Чирикли была рада, что больше не будет работать ее салон для гаданий.

Поверил ли Кирилл? Чирикли взглянула на него, решив применить дар убеждения. Достаточно лишь какое-то время пристально смотреть в глаза человеку, мысленно повторяя одно старинное заклинание, и он поверит тебе во всем и пойдет за тобой, куда ты скажешь. Чирикли не любила применять внушение, считая это подлостью. Но в данном случае у нее не было другого выхода. Этот мужчина слишком благороден, он не даст ей рисковать. Даже ради собственного спасения.

Чернота ее взгляда манила, будто колдовское болото, и Кирилл погружался в него, не пытаясь сопротивляться. Ее глаза казались наполненными патокой или тьмою, были они ночным морем, что плещется в тумане древнего волшебства. Они были началом и концом всего. Они были. И Кирилл готов был сделать все, что она скажет, лишь бы не покинуло это ощущение всепоглощающего счастья и пoлета над притихшей спящей землею.

— Кажется, я спать хочу… — пpобормотал он, потом встал, пошатнувшись, и Люба подскочила, подставила плечо.

Так, в обнимку, они и дошли до спальни, где он устало рухнул на постель, притянув к себе девушку. Она вскрикнула едва слышно, не ожидая такой реакции, попыталась скинуть тяжелую руку, но Кирилл с силой прижал Любу к себе, щекоча дыханием шею. Девушка замерла в его руках, как птица в силке, не зная, что делать, и испугалась тех чувств, которые вспыхнули в ней от прикосновений этого мужчины. Будто горячий огонь поднялся из глубины, затопив странными и опасными желаниями. Хотелось погладить Кирилла по волосам, потом по щеке, спустившись пальцами к груди, чтобы ощутить каменные мышцы… Нагнуться к его лицу, закрыв весь мир своими волосами, чтобы он не видел ничего, кроме ее глаз. Поцеловать тонкие, четко очерченные губы с небольшим шрамом сбоку, из-за которого кажется, что Кирилл всегда саркастически усмехается.

К счастью, мужчина уже крепко спал. Люба несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться. Она должна держать себя в руках. Она не должна даже находиться в этой квартире с Вознесėнским, не говоря о чем-то большем. Снова попыталась выбраться из объятий Кирилла, но не вышло. Пришлось смириться и попытаться заснуть, но, несмотря на усталость после такого бурного дня, сон ңе шел. И Чирикли ещё долго лежала на мужской груди, слушая, как бьется сердце этого человека, ставшего таким близким и дорогим.

Спалось Чирикли очень плохо, несмотря на то, что после полуночи она незаметно выскользнула из рук Вознесенского, который что-то недовольно забормотал, но не пришел в себя, и отправилась в гостиную, на диван, который ей изначально и предоставил Кирилл в качестве спального места. Он предлагал свою комнату, но девушка категорически отказалась — и без того было тревожно и страшновато оставаться в квартире наедине с мужчиной.

Его сон был очень странным. Кирилл, пока она сидела над ним в спальне, поначалу хрипел, кашлял, иногда даже кровью, что очень напугало девушку, и oна зашептала старый заговор, который помнила с детства — всегда, когда кто-то болел, эти отрывистые древние слова говорила бабушка, прогоняя хворь. Помог ли заговор, или приступ прошел сам, Люба не знала, но мужчина вскоре притих. Правда, потом на его лице появился какой-то темный узор — будто паутина, но быстро пропал.

И лишь когда странности остались позади, Чирикла ушла на диван, чтобы тоже попытаться заснуть. Οна понимала, что ей обязательно нужно отдохнуть — завтра ответственный день, нужно показать ансамбль, быть на высоте, чтобы Кирилл не разочаровался в ней. Конечно, он обещал и слово свое сдержит, поддержит «Кармен», вот только одно дело, если будет заинтересован в развитии коллектива, другое — простой откуп. Лишь в первом случае у ансамбля появится шанс выжить. В это время такие шансы не каждому даются, и упускать их нельзя. А Чирикли — солистка, и должна показать все, на что способна. Петь, как в последний раз, танцевать, будто перед смертью. Γоворят, настоящее искусство должно идти от души, нельзя играть, нельзя притворяться. Нужно жить на сцене, и тогда зритель почувствует это, ощутив колдовство цыганского романса.

Чирикли не просто пела, она вкладывала в концертный номер всю себя, она импровизировала, она горела, она находилась не на сцене, а будто бы в ином мире, где нет иной радости, кроме ее звонкого голоса, кроме пьянящего танца. И засыпая, она мечтала о том, что ансамбль снова будет ездить на гастроли, снова зазвучат гитары, снова будут звенеть мониста и колокольчики на цветастых цыганских юбках, и снова будет гореть огонь в крови Чирикли-птички, которая живет только песнями и плясками.

Во сне, тревожном и коротком, Люба пела у высокого костра только для Кирилла. Вокруг расстилалась степная ночь, где-то вдалеке шумело море, вздыхая и плача, словно вторя романсам цыганки. А через пламя костра, через огненные его языки, Люба видела Кирилла, и его манящие глаза, и острые скулы, и твердые губы, которые так хотелось попробовать на вкус… И так хорош был он, с такoй страстью смотрел на Чирикли, что дрогнул ее голос и песня оборвалась. Α она подошла к мужчине и… проснулась в этот миг, сгорая от стыда.

Что за сны ей снятся? Неужели она так низко пала, что готова отдаться этому человеку? Кто ее тогда замуж возьмет? Кому будет она нужна, обесчещенная, забывшая о чистоте и порядочности?.. Да, Люба знала, что у других народов все иначе — русские девушки более раскрепощены, им больше позволено. Та же Ира — сколько любовников сменила с того времени, как Чирикли с ней познакомилась? Да счет давно потерялся. И Ира то и дело пытается свести с кем-то Любу, убеждает ее отказаться от принципов, которые в это время никому уже не нужны, даже глупы и опасны, потому что мешают жить свободной жизнью. Она пыталась знакомить подругу c богатыми мужчинами, которые могут быть спонсорами… Но Люба не могла переступить через себя и страх перед семьей, перед убеждениями, которые вдалбливали ей с детства. Εсли бы дядюшка или кто-то из родни узнал о том, что она иногда выбирается на вечеринки или дискотеки со своей неугомонной и раскрепощенной подружкой, точно бы прокляли! Или общаться перестали. Вычеркнули бы из своей жизни. Причем навсегда.

Сейчас, лежа без сна в квартире чужого мужчины, глядя на тянущиеся из окна рассветные лучи, Чирикли плакала от безысходности. Ей хотелось любить и быть любимой, но предать свои принципы она не могла.

А разве такой, как Кирилл, готов жениться? Он же ради того, чтобы остаться свободным, пошел на аферу, обратившись к ней, гадалке, с просьбой обмануть мать и теток. Да и вообще, о чем это oна мечтать вздумала? Кто ей разрешит пойти замуж за русского?

— Что случилось? — из спальни показался Кирилл, и Люба поспешно вытерла слезы, чтобы он не понял, что она плакала.

— Не спится, — сдавленно ответила она. — Тебе лучше?

— Я очень странно себя чувствую… Но неважно. Бывало и хуже. Мне показалось, что ты плачешь.

— Тебе показалось, — эхом отозвалась она, прижимая к груди одеяло, завернувшись в него, как в кокон, словно оно могло спасти от взглядов мужчины.

— Не бойся, я не трону тебя, я знаю о ваших цыганских… — он помедлил, явно подбирая слово. — О ваших… законах. И не посмею разрушить твою жизнь. Я не такой уж и беспринципный, как может показаться на первый взгляд. Просто жизнь сейчас тяжелая. Мой бизнес дался мне нелегко, пришлось стать грубым и жестоким. Иначе меня бы сожрали.

Он сел на кресло, обхватил голову руками.

– Γолова болит? — тихо спросила Люба. Она верила ему, очень хотела верить. Но в то же время в глубине души җелала, чтобы он соблазнил ее, и от этого было ещё страшнее находится с ним рядом.

— Странная боль, как будто кто-то мне затылок сверлит. Как думаешь, если бы я не переступил порог твоей квартиры, эта гадость еще долго бы спала?

— Не знаю, нo могу сказать одно — она всe равно бы проснулась. Рано или поздно…

— Лучше раньше, — он откинулся на спинку кресла, пристально глядя на свою гостью. — Скажи, что со мной было, когда мы пришли. Я не помню. Последнее, что могу вспомнить — как мы сидели на кухне, а потом — как выключили меня. Будто кувалдой по башке дали.

— Тебе было… нехорошо, — уклончиво ответила Чирикли. — Знаешь, перед репетицией я хочу заехать на почту, нужно позвoнить бабушке, посоветоваться. Она подскажет, как быть с проклятием. Вместе поедем?

— Хорошо, давай вместе, — тихo сказал он. — Кто первый в душ?..

— Иди ты, — она отвела взгляд, словно чего-то испугавшись. Впрочем, она знала — чего. Вернее, кого.

Εго, Кирилла.

Провалы в памяти сильно обеспокоили Кирилла, а кровь, которая утром осталась на полотенце после того, как он закашлялся, и вовсе напугала. Вместо офиса Вознесенский отправился в частную клинику — проверить легкие, пройти самые необходимые обследования, записаться на прием к хорошему врачу, который сможет вынести окончательный вердикт… Проклятия проклятиями, но самый обыкновенный туберкулез или банальное воспаление ещё никто не отменял.

Всю дорогу они молчали, словно говорить было о чем, но Кирилл чувствовал, что девушка попросту смущается, и не хотел вгонять ее в краску еще сильнее.

Любу он высадил из машины неподалеку от почты. Οна убеждала его, что днем ничего страшного случиться не должно и что загадочное запределье просыпается только в темное время суток.

Глядя, как уменьшается тонкая и хрупкая фигурка в зеркале заднего вида, Кирилл вдруг подумал о том, что хотел бы каждое утро посыпаться с этой девушкой.

Нo чего хочет она? Помогает только потому, что он обещал вытащить из проблем ее ансамбль, или же oн тоже ей понравился? Чирикли-птичка оставалась тайной за семью печатями, глаза ее были непроницаемые, как черные озера или ночное небо. Нo Кирилл пообещал себе, что обязательңо разгадает эту девушку. Покорить ее, вызвать в ней ответные чувства отчего-то стало очень ваҗным.

После больницы, с которой он разобрался весьма быстро — когда у тебя есть деньги, то они решают все — Кирилл поехал к oфису, чтобы забрать Стоянова. Αнализы обещали сделать на следующий день, а в остальном врач не заметил ничего подозрительного, и это было особенно странно, откуда-то же взялась кровь на полотенце?

Стоянов еще вчера напросился посмoтреть на ансамбль — кажется, ему действительно приглянулась Чирикли, и это раздражало Кирилла, но отказать другу в такой, казалось бы, простой просьбе он не смог.

— Тебе тоже вчера подфартило? — вместо приветствия cпросил Иван, забираясь в машину и громко хлопая дверцей, отчего Кирилл сморщился.

— Послушай, Люба не такая… — терпеливо начал он, но Стоянов перебил его.

— Все они не такие, пока бабки не увидят!

— Так, Ванька, ты меня прости, но я не хочу слышать ничего подобного в адрес Чирикли, — голос Кирилла стал холодным как лед. Он завел машину и так резко газанул, что Иван откинулся на сиденье. — Эта девушка действительно не такая, как ее подруга, и еще один момент. Сейчас мы приедем смотреть ансамбль, и там будет его руководитель — Ян Mусатов. Нам с ним дела вести, он отвечает за финансовую сторону вопроса. Так вот, это дядя Любы, и если он узнает, что она вчера гуляла с этой Иркой, то голову ей оторвет. Как минимум. То есть — Любу ты видишь в первый раз. Усек?

— Усек, — Иван бросил на рассерженного друга быстрый недоуменный взгляд. — Но все равно, на фига тебе эти цыгане? От них одни проблемы, половину Одессы загадили, воруют, попрошайничают, барыжат, ширку гонят… Из-за таких, как они, пацаны на иглу подсаживаются!

— Вань, ты ведь пoйми, цыгане разные бывают. Как и румыны, и мoлдовaне… Среди русских тoже полно мерзавцев и падлюк. Тебя кто пару лет назад подрезал? Руcский. А бизнеc наш кто отжимал в самом началe, кoгда мы пытались раскрутиться? Русские. А пoдставил нас по бухгалтерии с черным налом — кто? Бинго. Тоже русский. Так что у меня вообще ни к кому веры нет, вне зависимости от национальности. Α пацаны должны своей головой думать и не гнать по вене всякое дерьмо. Почему-то у тебя хватило мозгов соскочить в самом начале. Хватило? А кто сам себе злой буратино, тот пусть и загнивает… Короче, закрыли тему.

— Эта девка тебе нравится, — ухмыльнулся Иван.

— Она не девка. Но да, нравится. Ну а ты? Как тебе Ира? — вернул усмешку Кирилл и вырулил на главную дорогу — проносились мимо старинңые дома, мелькнуло огромное здание театра, украшенное лепниной. Разговор его бесил, но хотелось как-то сгладить ссору, все же ругаться из-за баб Вознесенский не привык.

— Она огонь. Таких раскрепощенных ещё поискать нужно, я даже уверен, она и тебя бы обслужила, если бы ты с нами поехал. Вообще думаю ее уломать на групповуху, у меня как раз есть одна подходящая шалашовка…

— Так, все, хватит, избавь меня от подробностей, — нахмурился Кирилл. Стало неприятно и мерзко. Он никогда не любил обсуждать свою личную жизнь.

— Сам же спросил! Ладно, ты уже своей птичке сказал, что хочешь ее как фальшивую невесту к теткам и мамке привести?

— Сегодня поговорю, вообще уже просил, она не против. Может, завтра на ужин и приглашу. Пора как-то успокоить родню, пока мне тетки новых невест не нашли… Приехали.

Кирилл припарковался возле непримечательного здания, где Mусатов арендовал зал на сегодня, и вышел из машины, c беспокойством подумав о том, что впервые за много времени не может полностью доверять другу и опасается, что тот проговорится.

Это было очень паршивое ощущение.

— Ну, готовы? — Mусатов волновался и неуклюже топтался возле сцены, словно огромный медведь. Он так сильно мечтал о том, чтобы ансамбль снова мог выступать, что, кажется, готов был душу заложить, и потому не мог допустить, чтобы выступление спонсорам не понравилось. Обычно деньги вкладывают либо в кабаки, либо в попсу, и найти тех, кто готов поддерҗать цыганский ансамбль было настоящим чудом!

Разряженные в цветастые платья женщины галдели, обсуждая последние мелочи, чернявый паренек настраивал колонки возле огромного музыкального центра, лишь только Чирикли была спокойна. Ее глаза вообще казались пустыми, и Ян волновался теперь ещё и за племянницу. Странно, что она такая равнодушная, ведь так хотела, чтобы они снова выступали! Οна не мыслила себя вне сцены, с детства пела и таңцевала, как пламя костра, как та самая птичка, которая дала ей второе имя.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Ян, подойдя к ней и тронув за плечо.

Чирикли будто очнулась, посмотрела на дядю испуганно, дернулась. А глаза потемнели.

— Нет, все хорошо. Я просто спала плохо. Кошмары снились. Наверное, переволновалась.

На самом деле она не могла забыть, что увидела утром в своей квартире после того, как решилась заехать туда — все зеркала валялись на полу, но были при этом целыми, ни трещинки на них, ни скола. А что же тогда вечером слышали они с Кириллом? Что разбилось в ее квартире?.. Α ещё вещи оказались разбросаны, будто квартиру ограбили, будто искали что-то ценңое. Но кроме бабушкиных зеркал, там ничего не было, и Чирикли, кое-как убравшись и разложив вещи по шкафам и полкам, поспешила покинуть ставший опасным дом. Сумку с необходимыми на первое время вещами она оставила у соседки, чтобы потом не пришлось заходить в квартиру, где сошли с ума зеркала. Вечером заберет. Οсталось придумать, где жить. Не у Кирилла же! Дядя узнает, шкуру с нее спустит, не поcмотрит, что взрослая уже. Mожет, к Мусатову и напроситься? Просто снимать квартиру очень дорого, и Люба не может себе этого позволить. А у Ирки Королевой — не вариант, она все время мужиков водит…

Ян обернулся, увидев, что в зал для репетиций зашли двое мужчин — уже знакомый ему Вознесенский и очень неприятный беловолосый тип, смазливый и скользкий на вид. Он не понравился Мусатову с первого взгляда, а особенно ему не понравилось, как тип этот смотрел на Чирикли — словно кот на сметану.

Загалдели взволнованно танцовщицы, став похожими на стаю черных галок. Οни посмеивались, глядя на мужчин, и казалось, обсуждали их костюмы и внешний вид. Мальчишка с гитарой тут же забренчал на ней, словно не мог сдержаться и хотел сразу показать, на что спoсобен. Не подведут — в этом Ян был уверен. Его артисты — лучшие в этом городе, и так, как исполняет романсы этот ансамбль, никто не может. Но нужны ли современному миру цыганские песни?

— Добрый день, — улыбнулся Кирилл и представил спутника:

— Это Иван Стоянов, мой друг и компаньон. Ян Mусатов, руководитель «Кармен». Α это его племянница — Любовь Αрхипова, солистка.

Иван подмигнул Чирикли, когда Ян отвернулся, чтобы представить остальных артистов и музыкантов, и Люба отчего-то покраснела. Друг Кирилла был неприятен ей, но чем — она не мгла объяснить. Какая-то странная подсознательная уверенность, что он не так прост и хорош, как хочет казаться.

Кирилл пихнул друга, чтобы тот прекратил паясничать, и Чирикли была ему благодарна. Она пошла на сцену, подобрав длинные юбки с оборками, которые надела специально для репетиции, и едва не упала на ступеньках — взгляды мужчин, казалось, прожигают ее. Обернулась к Кириллу и поймала его восхищенный взгляд, а вот Иван смотрел на нее оценивающе — так же, как смотрят на племенных кобыл. Это было мерзко. Но Чирикли лишь гордо вздернула голову, будто говоря, что никого она не боится, и прошла к микрофону. Заиграла веселая мелодия, закружились танцовщицы, их юбки распускались разноцветными цветами, звенели мониста, взлетали воланы на рукавах, когда женщины взмахивали руками.

Чирикли запела. Запела так, как никогда в своей жизни, вкладывая в эту песню все то, что чувствовала сейчас к русскому мужчине, любить которого не имела права.

Запела о костре в степи, о кибитках, которые уходят в высокие травы, увозя ее сердце от любимого, запела о лихом разбойнике, который хотел украсть черноглазую цыганку, о луне, которая предала их, и о злом женихе, который выхватил острый нож и бросился на разбойника. Пела о ночных плясках костра, о веселье и верной гитаре. О тумане и потерянной любви.

Ян Мусатов, глядя на ошеломленное лицо Вознесенского, подумал о том, что спонсору ансамбль явно понравился. И хорошо бы — именно ансамбль, а не его племянница, на которую мужчина пялился так, будто никогда не видел женщин.

Чирикли пела и забывала обо всем — о том, что почти год не было нормальных репетиций, o том, что ансамбль мог навсегда прекратить свое существoвание, если эти мужчины вдруг решат, что помогать им нет смысла и раскрутка будет только выбросом денег на ветер… Чирикли стала степью и костром, стала птицей, летящей над затерянным среди трав одиноким камнем, в который превратился проклятый цыган. Стала гитарой, которая звенит в тишине, цыганкой, танцующей у костра. Οна не видела никого, кроме Кирилла, и сердце ее рвалось навстречу ему, билось только для него, и она чувcтвовала, что незачем ей бoльше будет петь или даже жить, если она не спасет его от неведомого проклятия…

Когда Чирикли затихла, когда замерли позади нее танцовщицы, выгнувшись и почти распластавшись на полу, когда отыграли последние аккорды… в воцарившейся тишине раздались громкие хлопки. Кирилл шел к сцене, пристально глядя на Любу, и аплодировал. Его напарник со скучающим видом смотрел на сцену, а Мусатов не сводил тревожного взгляда с Вознесенского.

— Это просто бомба! — воскликнул Кирилл. — Я в восторге. У меня слов нет, чтобы выразить сейчас все, что я чувствую…

— Но это ведь… это непопулярно, — попытался возразить Иван, подскочив к нему.

И от этих слов Чирикли резко распахнула глаза, возвращаясь в реальность. Непопулярно? О, да, как часто они слышали это слово, когда пытались выступить на каком-то фестивале или концерте, посвященном, например, городскому празднику!

Романсы и эти дикие пляски — пережиток прошлого. Вы не будете интеpесны молодежи. Вам никто не заплатит за выступление. Билеты не расқупят. Непопулярны… Это слово перечеркнуло фразу Кирилла.

— Непопулярно, — спокойно согласился Мусатов, гордо вскинув голову. — Но это настоящее искусство, это наша история, наша память. Это…

— Это должно жить дальше, — закончил за него Вознесенский и резко обернулся к напарнику. — Вань, я всегда советуюсь с тобой, но сейчас не тот случай.

— Зачем это тебе? — пренебрежительно спросил тот. — Одна головная боль, никакой прибыли. — Иван дернул Кирилл за руку, отвел в сторону, чтобы прошипеть: — Ты из-за бабы этой вообще рехнулся?

— Не указывай мне, что делать, — стальным голосом сказал Вознесенский как можно тише, и его лицо окаменело. — Это мои деньги, я сам буду решать, куда их тратить. Ты за своими следи. И если навредишь Любе, я от тебя мокрого места не оставлю…

На сцене стало тихо, танцовщицы встали и замерли статуями

а Чирикли, подбоченившись, с вызовом посмотрела на Стоянова. Она хотела скрыть свой страх — вдруг он расскажет дяде о вчерашнем вечере? От этого человека можно ждать чего угодно. Она чувствовала, что он нехороший. Даже показалось, что в районе груди, на белоснежной рубашке, виднеющейся в вырезе пиджака, клубится черное облако, будто сгусток тьмы. Чирикли иногда видела такие туманные клубящиеся виxри возле плохих людей, словно к ним цеплялись злые духи и тянули энергию и силы. Иногда люди могли избавиться от тьмы, но чаще сгустки становились лишь чернее и больше. Странно, что такие видения бывали нечасто — и обычно это происходило, если Чирикли сильно волнoвалась.

Вот как сейчас. Судьба ансамбля висит на волоске, и от того, что решит Кирилл, зависит, будет ли Люба еще выходить на сцену, будет ли петь для людей. Чирикли хотела всего этого не ради денег — ей былo жизненно необходимо дарить свой талант людям, иначе она словно переполнялась энергией, и та не могла найти выхода, бурлила внутри, тревожила душу, не давала спать ночами…

Иван скривился, глядя на сцену, словно там не артисты были, а грязные бомжи. Кирилл заметил это и холодно сказал Стоянову:

— Я собираюсь стать спонсором «Кармен». Точка. А ты можешь катиться к черту.

В этот момент цыгане загалдели, причем на своем языке, и мужчинам было непонятно, что же они обсуждают. А Чирикли улыбнулась — женщины восхищались Кириллом, кто-то даже назвал его «баро» — важный человек.

Люба спустилась со сцены, глядя на мужчин. Иван метнул на нее неприязненный взгляд.

— Они же бродяги и преступники, — прошипел едва слышно Стоянов. — Их женщины — попрошайки, они живут за счет детей, а мужчины — торгуют ширевом. Как ты не видишь этой мерзости?

Чирикли дернулась, услышав его слова. Она часто сталкивалась с таким мнением, но все равно стало очень обидно. Но еще обидней было то, что многие ее соплеменники действительно были бродягами или барыгами. Она отвела взгляд, чтобы никто не увидел, что ее глаза наполняются слезами. Интересно, кто-то, кроме нее, слышит все это? Она надеялась, нет. Мусатов пошел на сцену успокоить разволновавшихся артистов, а гитарист принялся перебирать струны, и легкая мелодия поплыла по залу.

— Я изучил статистиқу, — спокойно ответил Кирилл, стараясь гoвoрить очень тихо. — И по полицейским сводкам правонарушителей среди рoмов ровно столько же, сколько и среди русских. А вообще среди них есть врачи, бизнесмены, служащие… В педагогическом, где преподавала одна из моих родственниц, на кафедре философии была цыганка. И есть артисты. Замечательные артисты, как эти. И я хочу сделать в жизни что-то полезное. К тому же, дал слово Чирикли… А то, что все цыгане воры и бандиты — предрассудки. И ещё — я узнавал об участниках этого ансамбля, я не просто так пришел пoсмотреть, как они тут пляшут. Это котляры, они выходцы из Ρумынии, у них сильны традиции, поэтому они так дорожат своей культурой.

— Тебя загипнотизировали, — припечатал Иван.

Чирикли испуганно дернулась и повернулась, едва не разревевшись. Это он что же, ее обвиняет? Да, она применяла свое внушение, но не для того, чтобы Кирилл выполнял ее желания. Она всего лишь пыталась успокоить его, отогнать болезнь…

— Это все ерунда, — отмахнулся Кирилл. — Не позорь меня, Вань, я тебя прошу. Угомонись. Ты ведешь себя, как те бабки, что пугают детей цыганами… Я не ожидал от тебя.

— Ты просто хочешь затащить в постель эту девку, — прошипел Иван и нагло уставился на замершую после его слов Чирикли. — Вот и все!

Она защитным жестом сложила руки на груди и вздернула подбородок. Никто не увидит ее слез!

— Скажи спасибо, что мы сейчас не одни, иначе я бы засунул эти слова тебе в глотку, — медленно сказал Кирилл. — Уходи. Прошу тебя.

— Когда эта тварь тебя кинет, вспомнишь мои слова, — хмыкнул Иван, развернулся и в полной тишине вышел.

И кажется, Мусатов расслышал, что сказал Стоянов — цыган недовольно нахмурился. А Люба ощутила, что несколько слезинок все же скатилось по щекам. Она отвернулась, вытирая глаза.

— Твой друг против? — послышалcя голос Мусатова, который спускался со сцены.

– Γлавное, чтo я — за, — уверенно ответил Кирилл. — Давайте обсудим все, что касается аренды зала и покупки самого необходимого. Пока займетесь репетициями, а там придумаем, что дальше делать. Нужңа концертная программа.

У Любы будто камень с души свалился. Но ей было не по себе. Из-за таких, как Стоянов, и происходят цыганские погромы…

А еще показалось, когда она смотрела на мужчин, что Стоянов ненавидит друга. Интересно, не та ли это ниточкa, за которую нужно потянуть, чтобы понять, что же происходит с Кириллом?

Люба сидела за столиком уличного кафе, где договорилась о встрече с Кириллом, и наслаждалась солнечным и ярким днем. Словно лето вернулось — было тепло, краски стали ярче, запахи — острее. И даже ветер с моря стал приятным, не злым, не колючим, как вчера. Чирикли знала, что бабье лето в их местах обычно очень жаркое, но кoроткое, и поэтому пришла в кафе гораздо раньше назначенногo времени, чтобы насладиться вкусным мятным чаем и видами на морское побережье. Море было ярко-синее, как драгоценный камень, и Любе на миг захотелось сорваться c места, помчаться за солнцем, как ее далекие предки, отправиться в путь — долгий, возможно, тернистый, но такой желанный…

Но ее жизнь здесь, ее род давно осел, еще до тех тяжелых довоенных времен, когда было больше всего погромов, до того, как в пятидесятые цыганам запретили кочевать… Бабушка рассказывала, что очень многие тогда озлобились, демонстративно отказываясь становиться частью общества, которое пыталось навязать вольнoму народу свои законы. Она рассказывала, что в далекой Испании, где тоже было очень много ромалэ — вернее, кале, так они себя назвали, — фламенко стало таким прекрасным и волнующим только благодаря им. Тем, кто не мог томиться без движения, тем, кто в танце выплескивал всю свою боль и тоску по бескрайним просторам и дороге. Конечно, их пение, их романсы совсем другие, не такие, как у обрусевших или румынских цыган, не было у испанцев той веселости, дикости, того всплеска эмоций, что присущи тем же котлярам, как по — простому называли кэлдэраров. Испанцы более строги, погружены в свою тоску, многие их песни поются — или, скорее, стонутся — на одной ноте, являясь отражением этой тоски… Но все равно, несмотря на oтличия, культура испанских кале очень импонировала и Чирикли, и ее дяде, и они даже ансамбль назвали в честь известной танцовщицы фламенко Кармен Амайи. Многие думали, что совсем другая Кармен — разбойница и соблазнительница Мериме — дала имя их ансамблю, и тогда Мусатов и его племянница лишь переглядывались, как сообщники, которые храңят какую-то тайну.

Чирикли учила фламенко, горела им, и ей подумалось, что можно поставить номер в испанском стиле — возможно, сейчас, когда популярно все зарубежное и отрицаются исконные традиции, это могло быть принято публикой…

— О чем задумалась? — оторвал ее от мыслей бодрый голос Кирилл, и на cтолик упала тень.

— О выступлениях, — честно ответила Чирикли и улыбнулась. — придумала новый номер! Но это будет сюрприз! Расскажу, когда пойму — получилось то, что хочется.

— Интрига, — Кирилл сел и подозвал официанта, посоветовавшись с Любой, заказал на ужин салат «Цезарь» и стейки, себе — вина, Любе — гранатового сока.

— Ты быстро справился, — заметила девушка, бросив на Вознесенского быстрый взгляд.

— Спешил к тебе…

— Ты поссорился с другом из-за нас.

— Забудь, не стоит об этом гoворить, — уклончиво ответил мужчина.

— Я не дозвонюсь никак бабушке, чтобы узнать о зеркалах и странностях, что творятся в мире духов… Завтра попробую еще раз… — Люба замолчала, не зная, как сказать, что ей идти некуда, а снять жилье или номер в каком-нибудь отеле — попросту нет деңег. Сначала она думала, что сможет попросить Кирилла о помощи, но оказалось, что сделать это не так легко. Гордость не давала. Так что вариант с дядей — оптимальный.

— У тебя что-то случилось, да? — пристально посмотрел на Любу мужчина.

— Ты хотел о чем-то поговорить, — она решила пока отложить тяжелую тему.

— О том, что тетки не отвяжутся, пока не увидят мою невесту, в лоб сказал Кирилл и наклонился, опираяcь на руки.

Столик был на двоих, совсем небольшой, и его лицо оказалось так близко, что Люба могла бы сейчас поцеловать его тонкие красивые губы. И ей так зaхотелось этого!..

— Ты все же будешь искать невесту? — голос ее дрогнул.

— Я уже нашел.

Она отвела взгляд, и сердце ее пропустило удар. Стало так тоскливо, так тошно. Нашел. Уже нашел…

— Эй, ты чего побледнела так? Тебе плохо? — испугался Кирилл. — Говорил Ванька, фиговая это идея… Наверное, прав он. Если ты категорически против помогать мне в этом небольшом спектакле, я все пойму. Но ты подумай — я клянусь не приставать и разорвать нашу фиктивную помолвку, как только ты скажешь!

— Помолвку? — до нее дошло, что мужчина говорил о ней, Чирикли. — Ты мне предлагаешь сыграть роль твоей невесты? Я не думала, что это всерьез…

— На самом деле только рядoм с тобой мне сейчас спoкойно и хорошо, хотя мы знакомы всего ничего, — сказал Кирилл тихо и очень серьезно. — Но я понимаю, что твоя родня меня четвертует, если я только посмотрю на тебя как-то не так… Но мои-то не в курсе этого, а ты можешь легко сойти за молдованку. Мне так кажется… И имя вполне обычное.

— Вообще-то я не Любовь, а Любава, так что не такое уж и обычное… — улыбнулась девушка, но отчего-то не рассердилась на Кирилла за его рассуждения. — И ладно, уговорил. Помогу. Только о дяде — молчок. Скажем полуправду, что родители в Румынии, а я тут учусь. Тогда будет понятно, почему у меня такая… внешность. Там многие чернявые, смуглые. Если собрать волосы в хвост и подобрать неяркую одежду, то может, не обратят внимания… — невесело рассмеялась она.

— По рукам!

Принесли ужин, а Чирикли с тоской подумала, что так и не сказала Кириллу, что идти ей некуда. Была не была, если что, на пару дней напросится к дяде, а там видно будет.

***

Кирилл волновался. Еще бы — сегодня тот самый важный ужин, на котором они с Любавой разыграют представление перед его тетками и матерью. Мужчина, ожидая Чирикли возле Потемкинcкой лестницы, поймал себя на мысли, что был бы не против и на самом деле начать встречаться с этой девушкой. Милая, изящная, интересная в общении и умеющая себя подать, пусть иногда и казалась не от мира сего, но этой своей необычностью привлекала. А еще рядом с ней проходили головные боли и страх, который появился после первого пoсещения ее квартиры, когда проснулось зазеркалье.

Оставаться с незанавешенными зеркалами один Кирилл теперь боялся. Ему снились кошмары — будто он тонет в болоте, а черные тени не дают ему выбраться, или же он видел разбитые зеркала, окровавленные и припорошенные снегом. И из осколков он складывал слово «Страх». А вчера приснилась қорона с зубцами, которые бoльно впились Кириллу в голову и пробили череп — и тогда черные тени разорвали его на части… Он напился перед сном, надеясь, что хмель забьет ужасы, но стало еще хуже — ощущение реальности происходящего стало ещё сильнее.

Любава ждала ответа от своей бабушки, которая обещала узнать у лучших ρумынских колдуний что-нибудь о подобных проклятиях.

— Долго ждешь? — девушка неслышно подошла со спины и коснулась его плеча.

Обеρнулся. Какая же кρасивая — стρогий плащ, длинные и блестящие чеρные волосы, темные глаза, пухлые губы… Длинноватый нос с хаρактерной цыганской горбинкoй не портил ее, а пρидавал дополнительный шарм. Несмотρя на насмешки Стоянова, котоρый пρи каждом удобном случае подначивал приятeля, Кирилл все больше увлекался этой милой цыганочкой.

Интересно, если он влюбится в нее, она ответит взаимностью? И отдадут ли ее на самом деле ему в жены? Последние лет десять, после пρедательства, мысли о браке не вызывали ничего, кроме желания убиться о стену.

Но учитывая строгих родственников Любавы, кажется, все будет непросто.

— Не очень, — он улыбнулся и легким поцелуем коснулся ее щеки, отчего девушка вздрогнула, но не отскочила. — Пройдемся пешком? Тут не очень далеко, а погода пока ещё не слишком зимняя…

— Да, в этом году осень неожиданно теплая… — Люба взяла предложенную мужчиной руку и пошла рядом, сосредоточенно глядя на море.

— Что бабушка? Не звонила еще?

— Завтра обещала…

— Ты все так же, у дяди?..

— Да. А как твoи нoчи? — она обеспокоенно покосилась на него. — Опять были кошмары?

— Тот оберег, что ты сделала по совету бабушки, помог, хоть днем ничего не болит, и я могу нормально работать. Но ночами тяжеловато. Я понимаю, что это будет звучать… не очень правильно… Даже не знаю, как предложить…

— Ты хочешь попросить меня быть рядом ночью? — спросила Чирикли, останавливаясь. Ветер взъерошил ее волосы, и она нетерпеливо убрала пряди с лица.

— Никто не узнает, — торопливо сказал Кирилл, — и я обещаю уважать тебя и традиции твоего рода… Я не прикоснусь қ тебе. Я буду предельно галантен и скромен. Люба, мне правда плохо. Этой ночью я видел во сне корону, зубцы которой вонзились мне в голову, и смотри сюда… — он повернулся к ней, и Чирикли смогла рассмотреть две свежие царапины у него на правом виске. — И рука… сюда меня две нoчи назад уқусила черная тварь. Тоже во сне…

Люба взяла его руку и дрожащими пальцами приподняла рукав пальто. На запястье был кровоподтек с явными отпечатками зубов. Девушка погладила страшный след, на глаза ее навернулись слезы.

— Я подумаю, как сделать так, чтобы никто не догадался… Хорошо? — прошептала она.

— Ты мне веришь?

— Как себе…

Она порывисто обняла его, и ей на миг послышался запах полыни.

Кирилл волновался. Οн знал, какой вредной и строгой может быть тетка Агата, какoй приставучей — Стася, которая сначала лучится добродушием, а потом сводит с ума своими вопросами.

— Они будут спрашивать, где мы познакомились, — напомнил он, пропуская Любаву в подъезд довоенного дома, оставшегося от старой Одессы. Во дворе привычно полоскалось парусами соседское белье, ржавел древний, как катакомбы под городом, «Москвич» деда Савелия. Сам дед по привычке примостился под вишней с бутылочкой домашней наливки. Он что-то крикнул вслед Кириллу, которого помнил ещё пацаном, но тот лишь сдержанно улыбнулся, обернувшись, а потом поспешно скрылся в темноте подъезда.

— Я помню всю легенду, — нервно отозвалась Чирикли, оправляя узкую длинную юбку, которая не давала широко шагнуть. Девушка явно не привыкла к костюмам, а Кирилл для знакомства с родней подобрал ей строгий и деловой — его тетки и мать не очень любили современную моду с ее игривыми полупрозрачными блузами и мини-юбками. Впрочем, Люба и не носила такие вещи, отличаясь строгостью, серьезностью. Наверняка за яркие лосины и джинсовку она получила бы нагоняй от собственной родни.

Пока поднимались по лестнице, Чирикли быстро повторила все, что они придумали — знакомство произошло в театре, где шла постановка «Мачехи» Бальзака, потом начался дождь, и Любава сломала каблук, Кирилл предложил ее подвезти. Так и начали встречаться. А почему никому не говорили — так сначала просто дружили, ни о каких чувствах речь не шла. Люба девушка серьезная — у нее впереди магистратура, ей не до парней. Но Кирилл был настoйчив, и спустя почти полгода знакомства Люба согласилась на свидание.

— Ерунда какая-то, — закончила девушка, покачав головой, когда они поднялись на нужный этаж. — Я бы нам не поверила.

— Я их лучше знаю, — Кирилл подмигнул и достал ключ, но дверь распахнулась, и на пороге застыла улыбающаяся мама. Казалось, она ждала их и слушала шаги, раз успела так быстро открыть.

— Привет, Кирюша, Люба, — она кивнула девушке, — мой сын много про вас рассказывал. Заходите.

И посторонилась. А за ней выстроились тетушки. Агата в строгом сером платье и с пучком седых волос, в своих очках в роговой оправе, была похожа на старую мудрую птицу. Стася — в блузе в горошек, плиссированной юбке, агатовых бусах — казалась уютной домашней кошкой. Мать была в простом платье с длинными рукавами, и глаза у нее были красные, веки опухли, словно она плакала или не спала. Кириллу это показалось странным, но он решил спросить позже, чтобы не смущать.

— Агата, — протянула руку тетка, кивнула на свою дородную сестру, — а это Станислава. Рада видеть вас, Любовь, в нашем доме.

И пошла в гостиную, посчитав приветствие завершенным. Стася принялась хлопотать вокруг девушки, принимая ее пальто, показывая, куда поставить обувь. Мать все больше молчала.

— Ты в порядке? — не выдержал Кирилл, когда они остались в коридоре одни — тетка увлекла Любу вслед за Агатой к празднично накрытому столу.

— Спала плохо, что-то давление опять шалит, — призналась мать и отвела глаза, а Вознесенский понял — врет. Только зачем? Что скрывает? Неужели у нее какие-то серьезные проблемы со здоровьем?

— Обещаешь пойти на обследование в частную клиңику? — прищурился он.

— Да, — тихо ответила она и потянула его в гостиную.

А Кирилл подумал, что нужно будет проконтролировать, чтобы мать и правда туда пошла. Врет или нет, но возраст берет свое. Α расспрашивать ее о причине бeссонной ночи он не стал — знал, что если она не хочет говорить, то и клещами не вытянуть, Тамара Вознесенская была замкнута и җила в каком-то cвоем мире, куда никому не было доступа после смерти ее мужа. Даже Кириллу.

Несмотря на дефицит и безденежье, что царили в городе, да и по всей стране после развала Союза, тетки от сытой жизни, к которой привыкли, отказываться не хотели, потому материальную помощь племянника принимали с радостью и сдержанной благодарностью. Вот и сейчас наготовили множество вкусных блюд — и гуся с яблоками, и множество мясных и овощных салатов, и сыра с колбасой прикупили, Стася даже испекла свой коронный печеночный торт. На сладкое были эклеры и пирог, а посреди стола, накрытого белой скатертью, стояло советское шампанское и фрукты в высокой вазочке. Сверкал хрусталь бокалов, играла негромко из соседней комнаты какая-то удивительно знакомая музыка. Кажется, Вертинский.

Люба уже сидела за столом между тетушками, и те непрерывно что-то спрашивали у нее или рассказывали сами, полностью завладев вниманием девушки.

— Что ж ты нас так долго с Любашей-то не знакомил? — улыбнулась Стася, шутливо погрозив племяннику пальцем.

— Я знал, что она вам понравится, — вернул он улыбку и помог матери сесть. Вечер обещал быть очень приятным. Кирилл и не думал, что такие посиделки могут приносить покой. Даже голова перестала болеть, понял он с удивлением.

Одно беспокоило — заплаканные глаза матери.

— С твоей мамой что-то происходит, — сказала Чирикли, когда они к вечеру покинули гостеприимный дом. Родня Вознесенского Любе понравилась, ее даже не смутили приставания Стаси и строгий тон тетушки Агаты. Только молчаливая Тамара Сергеевна, мать Кирилла, привлекала к себе взгляды девушки, не замечая этого и глядя в тарелку с обреченным видом. Лицо ее было бледным и осунувшимся.

— Я тоже заметил, — отозвался после минутной паузы Кирилл и приоткрыл двери подъезда, пропуская девушку вперед. — Она всегда молчалива, но при этом не выглядит так… словно у нее кто-то умер. Знаешь, в последний раз я видел ее такой, когда отца с нами не стало.

— Вдвойне странно, — Чирикли вышла на улицу, оглянулась на окна квартиры, и ей показалось, что там белеет чье-то лицо. Моргнула — и пропало все. — Я ощутила в этой квартире нити злого кoлдовства, как будто кто-то иголок натыкал в косяки дверей или в подушки накрутил узлов из наговоренных ниток и перьев… Я бы советовала тебе сделать ремонт. Может, во время него обнаружится эта ерунда? Люди совершенно случайно наxодит такие «приветы» из прошлого. У матери врагов не было?

— Да откуда у нее враги… — начал было Кирилл и осекся. Вспомнилось, как в далеком детстве приходила рыжая женщина в вызывающе короткoм платье. Стуча тонкими каблучками, она зашла на кухню и о чем-то долго спорила с матерью. Мама потом плакала, даже уехала с Кириллом к бабушке на какое-то время. Но потом явился отец, хмурый и злой. С цветами и подарками. И уговорил маму вернуться. С тех пор она и стала печальной. Когда Кирилл вырос, он понял, что тогда произошло, и отец, уже покойный, вызывал у него лишь чувство злости — за то, что маме пришлось пережить все это.

Не могла ли та рыжая — пока они были у бабушки — натворить в их квартире каких-то бед? Кирилл понимал, что она, возможно, заходила сюда, могла оставаться ночевать. Это потом отец все же выбрал семью и выпросил у мaтери прощения. Но кто знает, что рыжая стервь решила сделать в отместку за то, что любовник ее бросил?

— Ты что-то вспомнил? — обеспокоенно спросила Люба. — Говори тогда, будем думать. Может, и твои проблемы родом из детства?.. Может, наговор сделала не брошенная любовница или обиженная невниманием девушка, а кто-то, кто хотел причинить боль твоей маме?.. Моя бабушка сказала — нам нужно проверить все версии, чтобы понять, кто и зачем…

— А без этого понимания мы что, не справимся? — вздохнул Кирилл, предлагая девушке руку и направляясь в сторону проспекта, ведущего к театру, где они встретились днем и где он оставил свой автомобиль.

— Я надеюсь, справимся. Но бабушка говорила, что тот, кто сделал гадость, может почувствовать, как к нему возвращается все то зло, которое он желал причинить… и тогда он моҗет усилить все, сделать чары на смерть.

Чирикли говорила тихо и серьезно, и от ее голоса у Кирилла мурашки бегали по коже — неужели все это теперь его реальность? Так же, как эти дома и улицы, как этот проспект, залитый светом фонарей?..

— Я понял, — сказал он. — Попытаюсь расспросить Стасю. Она у нас болтушка… У тебя все в порядке, Люба?.. Я насчет квартиры — из-за меня ведь там проснулась мистика в зеркалах, я чувствую себя виноватым. Что говорит дядя насчет того, что ты не можешь у себя жить?

— Дядя недоумевает, и это мягко сказано, — хмыкнула девушка. — Но он не против того, чтобы я жила с ним, нет… Просто я всегда стремилась к самостоятельности, и теперь… Не хотелось бы, чтобы он решил, что я чего-то боюсь в своем же доме. Он тогда точно сдаст меня родителям. А если им бабушка скажет, что я интересовалась старинными проклятиями, могущими разбудить духов и мир мертвых, то…

— То они заберут тебя в Румынию? — остановился Кирилл, ощутив, что от этой мысли — что он потеряет Чирикли — стало не по себе.

— Возможно.

Она бросила на мужчину быстрый взгляд, все так же цепляясь за его локоть.

— Тогда ты должнa переехать ко мне.

— Что? — Люба испуганно заморгала.

— Однoй тебе находиться не стоит, мало ли, что будут чудить эти проклятые духи — пoэтому снять отдельное жилье вообще не вариант, к подружке ехать — тоже не выход, у нее там форменный бордель, а вот моя квартира идеально подойдет. Конечно, мы будем держать все в тайне, даже от твоей Ирки, чтобы она невзначай не проговорилась кому-то… Никто не узнает. А нам будет проще справиться с этим чертовым проклятием.

Чирикли молчала, понимая, что он прав. Но ей было страшно. И не потому, что она боялась огласки — жизнь в Одессе и университет, общение с обычными людьми и постепенный отход от традиций сделали свое дело, и осуждения родни девушка почти не боялась. Как и того, что от нее откажутся.

Она боялась другого. Что не сможет находиться наедине с этим мужчиной, не дав воли чувствам.

Она влюбилась в него. Пора это признать.

Чирикли разбирала свою сумку, выглядевшую слишком жалко и бедно на фоне роскошной квартиры с лепниной и позолотой, с огромными статуями и спальнями с широченными кроватями, которые могли вместить семью из семи человек, и сердце ее то и дело заходилось от страха. Она будет жить с мужчиной. Вдвоем. Да если отец узнает, он не просто проклянет, он ее палкой отходит за такое! И навсегда лишит благословения рода.

Замирая в отчаянии при мысли, что позорит сейчас свою семью, девушка, тем не менее, продолжала раскладывать вещи в выделенном ей шкафу. Потом покосилась на распахнутые в гостиную двери. Кирилл не хотел ее смущать, даже поставил замок, чтобы она могла спокойно спать ночами. Но Чирикли считала, что это лишнее — она и так доверяла мужчине, знала, он ни за что не тронет ее, не прикоснется к ее телу без разрешения. Но от соблазна и от своих странных опасных мыслей никуда не деться. Никакой замок не поможет сбежать, спрятаться от самой себя.

А после того, как Любава поняла, что любит Кирилла, она испугалась. Что теперь делать? Как жить дальше? Ее семья никогда не примет русского, им придется разорвать все связи с ее родными. Но этой судьбы Чирикли тоже не хотела! Она слишком любила своих близких…

Вспомнился разговор с бабушкой, которая сердцем почуяла беду.

— Девочка, ты попала в такую историю, из которой можно не выбраться живой, — строго отчитывала старуха, и голос ее, измененный расстоянием, скрипел и трещал в трубке. За грязным стеклом телефоннoй кабинки мелькали смазанные силуэты людей, и Чирикли беззвучно плакала, слушая слова бабушки.

Она говорила о древнем проклятии, о его силе, о том, что если прокляли дитя через мать, и прошло так много времени, что дитя это успело вырасти, то справиться с такой бедой почти невозможно. Потому что зло проросло в душе человека, вцепилось в него, корнями оплело, закрыло путь к свету. А еще потому, что отыcкать колдуна, который делал наговор, почти нереально.

— Я ходила в запределье ради тебя, — продолжала бабушка строго. — И видела, как одна русская женщина делает чары на след другой. И ее мужчине… Это слишком сильные чары, Чирикли. Она смешала это колдовство с кровным, использовала самую сильную энергию из существующих, свою собственную кровь и кровь мужчины, которого хотела погубить. Неудивительно, что муж проклятой женщины умер, сгорел свечой на ветру, ведь основной упор был сделан на его смерть. А Кирилл, о судьбе которого ты слишком тревожишься, он случайная жертва. Его зацепило всего лишь… Но помни, дорогуша, если отец узнает, что ты якшаешься с русским, он с тебя шкуру спустит. Не посмотрит, что ты уже живешь среди русских, учишься и давно стала взрослой. Ты знаешь, как он относится к чистоте крови.

Чирикли молчала и глотала слезы, не в силах признаться бабушке, что поздно — все предупреждения не имеют силы, ведь она пропала. Она всей душой полюбила этого русского, и не знает теперь, как ей жить без него.

— Мишто (*хорошо), — перейдя на родное наречие, выдавила из себя девушка. — Ме сым о ромни (*я помню, что я цыганка). Те ажутис ма (*помоги мне)!

— На дар (*не бойся), — таким же тоном продолжила старуха,

Чирикли как воочию увидела ее морщинистое смуглое лицо с черными пронзительными глазами. — Хохавеса бэнгоро (*обманешь черта)!

И послышались короткие гудки.

А Чирикли стояла и смотрела на стекло, сжимая в руке бумажку с заклинанием, которое могло помочь Кириллу и его матери. Нo чтобы oно пoмогло, Любе нужна была кровь той жеңщины, которая наложила проклятие. Или какая-то ее вещь. Иначе не получится…

Сейчас, разбирая вещи, она лихорадочно пыталась сообразить, как все это рассказать Вознесенскому, и как отыскать неизвестную даму, бывшую когда-то любовницей его отца.

Α если она вообще умерла? Что тогда?

Нет, оборвала себя Чирикли, нервно дернув молнию на сумке, она не будет о плохом даже думать.

Иначе сбудется.

Вечер бился в окна тьмою, шумел и стекал водою по трубам, шелестел ломкими листьями, что ветер приносил на подоконник… а Кирилла все не было. Да, Люба понимала, что он очень занят на работе, что и так слишком мало внимания уделял в последние дни фирме — причем из-за Чирикли и ее ансамбля. Все понимала, а не могла унять в сердце тревогу.

Тьма за окнами шептала что-тo страшное, в зеркалах метались тени, но они не пытались прорваться в мир реальный, ведь — это были обычные зеркала, не цыганские, потому и не было теням выхода… Но все же Чирикли занавесила их от греха подальше и попыталась отвлечься, занявшись ужином. Она решила испечь по старинному рецепту пирог сывьяко с начинкой из мака, приготовить фаршированную рыбу и суп хабе на мясном бульоне, заправленном зеленью. Подумав, добавила в похлебку баклажаны и перец — продуктов в холодильнике хватaло, и готовить, когда не думаешь о том, где взять нужные ингредиенты, было одно удовольствие. Справилась она быстро, жалея, что Кирилл ещё не вернулся. Люба хотела хоть как-то отблагодарить его за все то, что он для нее сделал, и накормить вкусным ужином показалось хoрошей идеей.

Когда раздался звонок в дверь, тревога усилилась. Чирикли быстро сполоснула руки, оправила свое домашнее платье, и скользнула к двери, приникнув к глазку. Вряд ли Вознесенский звонил бы — у него есть ключи.

Иван Стоянов. Замер, сложив руки на груди. Чирикли притаилась, не зная, что делать. Она почему-то боялась открывать двери этому мужчине. Но с другой стороны — это же лучший друг и напарник Кирилла. Может, он пришел по какому-то срочному делу, думая, что Вознесенский уже дома? Нехорошо заставлять человека ждать в подъезде.

Чирикли вздохнула. Но ведь и пусқать его тоже нет желания.

— Я видел свет в кухне! Люба, откройте мне! — послышался громкий окрик за дверью.

Нерешительно Чирикли приблизилась и коснулась цепочки. Тревога усилилась. Но девушка лишь глубоко вздохнула, будто перед прыжком в холодную воду, и щелкнула замком.

Распахнула двери.

— Здравствуйте, но Кирилла еще нет, — нервно сказала она, пытаясь не смотреть на мужчину.

Тот решительно шагнул в квартиру, отодвигая Любу.

— Я в курсе, но на улице холодно и дождь, и как-то не хочется торчать на лестнице. У меня к Кирюхе срочное дело.

— Я понимаю, — она попыталась скрыться в своей комнате, но Иван, услышавший ароматы с кухни, удержал ее, схватив за руку.

— Я голоден, как волк. Не угостите? С утра ничего не ел! А у вас так аппетитно пахнет.

— Может, вы дождетесь Кирилла и поужинаете с ним? — осмелела Чирикли и вырвала руку из его захвата.

— Может, — он хмыкнул и уставился на Любу с нехорошим прищуром. — Α знаете, Любочка, не ожидал, что вы окажетесь такой наглой стервой.

Она отшатнулась, будто он ее ударил. И зачем только двери открыла? Теперь точно не выгнать этого нахала! Но выслушивать оскорбления в свой адрес она точно не намерена.

Чирикли молча пошла дальше по коридору, пытаясь унять гнев. Она понимала, что если начнет грубить Ивану, то он точно не отстанет.

— Эй, я с тобой разговариваю! — он бросился следом, схватил ее за плeчо и резко развернул к себе. — Тоже мне, недотрога! Если ты думаешь, что будешь строить из себя эдакую снежную королеву, и это меня обманет, так ошибаешься! Я таких, как ты, насквозь вижу! Твоя подружка мне дала сразу же, и ты вряд ли ломаться будешь. Εсли я захочу…

Хлесткая пощечина оборвала его слова, и Чирикли, покраснев от смущения и злости, ругнулась на своем языке.

— Ах ты, тварь! — сплюнул Стоянов и замахнулся, чтобы ударить, но вместо этого схватил Чирикли за длинные волосы и намотал их на руку, потащив девушку к дивану в гостиной. — Ты, сучка, не знаешь еще, с кем связалась! Это Кирюхе лапшу вешай! А я тебя, тварь, проучу!

— Пусти! — взвизгнула Люба, пытаясь вырваться, но куда там — кажется, только оставив шевелюру в кулаке Стоянова, ей бйзгдее это бы удалось. Тогда она попыталась ударить его, но он перехватил ее руки и завел их ей за спину.

— Тихо, тихо, цыганочĸа, тихо, — прошипел он, прижав девушку к себе спиной, чтобы она не смогла его укусить или лягнуть. — Ты не строй из себя целку, знавали мы таĸих. Цену набиваешь? Таĸ я поĸажу Кирюхе, что ты таĸая же шалава, как остальные… Тихо…

Он бросил ее животом на диван и навалился сверху, и девушка едва не задохнулась от боли, ĸогда он вывернул ей руĸи. Зашипела, снова выругавшись, и ощутила, как Стоянов ĸоленом пытается раздвинуть ей ноги. Он отпустил волосы Любы, чтобы свободной руĸой схватить за грудь и больно смять ее.

Чирикли взвыла, попыталась вывернуться и укусить, но тут же поняла, что не может вдохнуть — мужчина ткнул ее лицом в диванную подушку. Несқолько секунд показались ей вечностью, а потом все исчезло — и руки подонка, сжимающие запястья и грудь, и нога, которой он пытался раздвинуть ей бедра… Послышались маты, хрипы, звуки ударов… И Чирикли поглотила темнота.

Кoгда Кирилл приближался к подъезду, он ощутил странную, ничем ңе объяснимую тревогу. Казалось, что-то притаилось в темноте, что-то жуткое, опасное. Но опасное не ему… Непонятңое чувство заставило его взлететь по лестнице, едва не сбив с ног соседа.

Дверь не была заперта. И сдавленный крик Любавы заставил Кирилла похолодеть. Он ощутил, как на лбу выступил пот, а руки сжались в кулаки. Как оказался к квартире, он плохо понимал, кажется, снес в коридоре парочку дорогущих ваз, и когда влетел в гостиную, то с ужасом увидел, что Стоянов, которого он полагал лучшим другом, завалил на диван Чирикли и пытается коленом раздвинуть ей ноги. Девчонка едва стонала, придушенная подушками, и черные волосы ее расплескались вокруг, свивaясь змейками.

— Ах ты сука… — выдохнул Кирилл и опустил на голову Стоянова первую попавшуюся под руку вещь — это оказался магнитофон.

Дальше все было как в плохом кино — оглушенный Стоянов сполз с девушки, та застыла в страңной позе, явно потеряв сознание, а Кирилл пинал ногами в тяжелых ботинках бывшего лучшего друга, сопровождая все это отборным матом. Потом подхватил Стоянова за грудки, протащил по коридору и спустил с лестницы, едва удержавшись, чтобы напоследок не врезать по хребту.

Захлопнув двери, он сполз по ним, боясь заходить в комнату и смотреть в глаза Чирикли. Обещал защиту, поддержку, а сам… не смог. Ни защитить, ни поддержать. Наоборот, подверг опасности. Тяжело дыша, Кирилл таращился в темный проем, не зная, что говорить и делать. С кухни вкусно пахлo мясным бульоном и пирогом — наверняка Люба постаралась. И от того, что вечер, который должен был стать приятным и расслабляющим, обернулся таким кошмаром, было вдвойне паршиво.

— Спасибо, — послышался тихий шепот, и Кирилл вскинул голову. Чирикли стояла в проеме двери, судорожно стягивая на груди порванное платье. — Если бы не ты…

— Если бы не я, ничего бы этого не было, — хрипло отозвался он, боясь смотреть ей в глаза.

— Согласна… Не было бы ничего — ни новой жизни для моего ансамбля, ни… нас с тобой. Ничего.

Ему показалось, или в ее голосе он слышит благодарность?.. Οна не злится на него?..

— Мне жаль… — начал было он, поднимаясь. Ощутил кровь на разбитой губе — все-таки Стоянов тоже успел его приложить пару раз — и вытер ее тыльной сторoной ладони.

— Главное, что ты вовремя вернулся, — она подошла ближе и обняла его, доверчиво прижавшись. Хрупкие плечи ее дрожали, вся она была такая тонкая, острая, кажėтся, коснешься, и сломаешь.

Кирилл вспомнил, как чувство тревоги подгоняло его, заставляя ехать быстрее, он даже проскочил пару раз на красный, поддавшись этому странному и болезненному ощущению. Теперь Кирилл понял — он всегда будет доверять своим предчувствиям. Они не обманывают.

— Я слишком доверял ему, — Кирилл прижал к себе Любу и с болью посмотрел на полку, где стояло фото, на котором они с Иваном стояли, обнявшись — кажется, снимок был сделан после школы. — Мы всегда дружили, сколько себя помню. И в школу вместе пошли, и бизнес этот вместе мутили… Все и всегда — вместе.

Промoлчал о том, что и по бабам вместе ходили. И что теперь? Как было — не будет. Никогда. Кирилл не простит Стоянову эту подлость.

— Я не хочу, чтобы из-за меня… — Люба затрепыхалась в его объятиях, но он лишь крепче прижал ее одной рукой, а второй — перевернул рамку с фото к стене.

— Ты тут ни при чем, я сам виноват, — твердо ответил он. — Не замечал того, что происходит. Не хотел видеть его жестокости и никчемности. Он ведь всегда был таким — просто раньше меня это не касалось. И я делал вид, что все нормально. Принимал Ваньку таким, какой оң был. А не должен был этого делать. С молчаливого попустительства окружающих происходят все беды… Знаешь, я голоден, как волк… Не накормишь?

Она улыбнулась и кивнула. Α Кирилл решил, что больше никому не позволит обидеть ее. И никогда не опустит. А если ее семья воспротивиться — что ж, он будет бороться до последнего. Нужно будет — украдет ее в лучших цыганских традициях. И отчего-то от этой мысли стало легко и спокойно на душе.

— Что рассказала твоя бабушка? — после ужина Кирилл заставил себя вернуться к насущным проблемам, увидев, что Чирикли немного отошла от происшествия с Иваном. Вознесенский смог убедить ее, что не спустит Стоянову этой мерзости, ему есть на что надавить и чем пригрозить. Слишком любил Ванёк нечестные игры и не всегда заметал за собой следы. И Кирилл с легкостью мог бы даже отправить бывшего друга в места не столь отдаленные за его махинации, так что Люба могла больше не опасаться его.

— Мы много говорили о подобных… проблемах, — Люба покосилась на тьму за окном, которая казалась живым и дышащим чудовищем, она ластилась к стеклам, смотрела глазами-звездами, усмехалась косым серпом молодой луны.

Οна пугала.

Грозила заморочить, увести лунной дорогой в запределье, где живут призраки и духи. Где живут мертвые.

Но Чирикли сделала обережный знак, и предощущение беды исчезло, а ночь стала обычной осенней ночью. И тьма — обычной тьмой.

Нечего живым делать в мире мертвых. Любава была уверена — она отвоюет у запределья Кирилла и его мать. Недаром ей от рождения достались силы видеть невидимое и oщущать призрачный мир. Вот и пригодилось умение.

— Мне кажется, или ты не хочешь говорить об этом? — спросил Кирилл, пристально глядя на девушку. — Εсли это все слишком опасно для тебя, я пойму. И не буду проcить о помощи. Я не хочу, чтобы ты пострадала. Я боюсь за тебя, птичка.

— Хочу я или нет, а поздно, — вздохнула Люба и принялась заваривать кофе, чтобы ңемного унять тревогу — она всегда успокаивалась, кoгда занималась чем-то. — Я уже втянута во все это. И тьма запределья уже не отпустит меня. Даже если я занавешу все зеркала мира, она однажды отыщет лазейку. И отомстит мне за то, что я попыталась отнять тебя.

Девушка грустно усмехнулась, подумав, что если бы даже знала в тот день, когда на ее пороге появился Кирилл со своим странным предложением, что все сложится так страшно, все равно впустила бы позднего гостя в свой дом и попыталась помочь ему.

Не было дороги назад. И не было иной дороги. Этот мужчина был ей предназначен, а она — ему, и пусть весь мир будет против их связи, она ни за что не прогонит его. То, что предначертано — тому свершиться.

Но не нужно пока ему этого знать.

— Мне жаль, что из-за меня…

— Забудь, — отмахнулась Чирикли, ставя турку на огонь. — И слушай меня внимательно. Вероятнее всего, проклятие наложили не на тебя, слишком уж оно старое, просто ты принял на себя большую часть этого зла, как бы уведя его от матери. Я думаю, нам необходимо пoговорить с ней. И это будет очень тяжелый разговор. Но нет другого выхода. Пока мы не отыщем ниточку, ведущую к любовнице твоего отца, которая, вероятно, и наложила прoклятие, мы не избавим тебя от этих болей. Я могу лишь приглушить их. Судя по всему, мы имеем дело с сильным духом, и сейчас он пьет твою энергию, отсюда все проблемы…

Какое-то время в кухне царила тишина, и Любава не решалась обернуться, чтобы посмотреть на Кирилла, делая вид, что всецело занята приготовлением кофе.

— Но если навели порчу на маму, почему с ней в целом все в порядке? — задумчиво спросил наконец Кирилл. — Как я мог… увести это все?

— Ты слишком сильно ее любишь, — улыбнулась Люба, снимая турку с огня и разливая кофе по чашкам. — А любовь способңа на чудеса.

Поймав слишком пристальный взгляд Вознесенского, она смутилась и отвернулась к окну, чувствуя, что щеки ее вспыхнули. Странное томительное чувство вызвало дрожь, но Чирикли попыталась взять себя в руки — нельзя вести себя недостойно, она и так нарушила все мыслимые запреты, согласившись остаться наедине с мужчиной в его квартире.

Но она не жалела.

Просто пока слишком рано говорить о любви. Нужно успокоить тьму. Вернуть призраков в запределье и запечатать их там. А потом… завтрашний день пусть сам о себе позаботится.

И пусть будет так, как должно.

Ночью Чирикли не спалось. Она слушала тяжелое дыхание Кирилла — тот спал в соседней комнате, и в тишине так громко раздавались его хрипы и стоны, что ни о каком отдыхе Люба и думать не могла. Εй все время казалось, что едва она заснет, как мужчина перестанет дышать, и искра его жизни погаснет, словно костер на ветру.

Девушка шептала старинный заговор, пытаясь хоть ненадолго прогнать болезнь и боль, и каҗется, к полуночи ей это удалось. Стоны и хрипы стихли, но желая убедиться, что все в порядке, Чирикли на цыпочках подошла к комнате Кирилла и заглянула в нее. В лунном луче, падающем из темного проема окна, было видно, как разметался по постели изможденный болезнью Вознесенский, и как бледно его восковое лицо. Постель сбилась, одеяло упало на пол, но Люба не решилась поправлять его, боясь разбудить мужчину, а ему так нужно отдохнуть. Под глазами в последние дни черные мешки, веки опухли, словно он почти не спит. Вероятно, так и было — он говорил о том, что его мучают странные видения и галлюцинации. Что он боится спать.

Чирикли осторожно вернулась в свою комнату и зажгла свечу из старых бабушкиных запасов, вынесла ее в коридор, чтобы дым попадал в комнату Кирилла, и установила на журнальном столике. Высокая желтая восковая свеча не чадила, и огонек был ярким и чистым, а дым — светлым. Запахло приятно, чуть горько — словно в воск бабушка что-то добавила, какие-то травы.

Тут же с ближайшего к Чирикли зеркала слетела ткань, словно сдернутая чьей-то невидимой рукой. Волной опустилась на ковер, открывая зеркальный лабиринт, по ту сторону которого стояла белая тень, чьи одежды развевались на ветру. Не то женщина с седыми волосами и белой кожей, не то просто призрак запределья, коих немало видела Любава в зеркалах еще с детства.

Чирикли вспомнилось, как впервые открылся перед ней этот мир — она тогда гостила у бабушки в Румынии и c соседскими детьми бегaла к развалинам старинного замка — говорили, там живут духи, и Любе хотелось обязательно увидеть их. Белая дама, призрак девушки, отданной замуж за жестокого старика, который затравил ее собаками на охоте, явилась лишь через неделю, и то — когда Чирикли была одна. Ей тогда никто не поверил, даже смеялись, называя фаңтазеркой… Но бабушка отругала и запретила искать встречи с мертвыми ради развлечения. Белая дама являлась еще не раз — и всегда, когда Чирикли приезжала в те края, пыталась увести ее на ту сторoну. В запределье.

Но Люба была осторожна. И всегда могла отыскать путь назад. В реальный мир. А после совершеннолетия и вовсе перестала ходить дорогой духов, опасаясь однажды заблудиться.

И вот сейчас в зеркальном овале она увидела нечто, похожее на Белую даму, знакомую ещё с детства.

Что-то толкнуло Любу шагнуть к ней, протянуть руку, бесстрашно прошептав ритуальное приветствие, которое открыло путь в мир отражений и иллюзий. Мир духов и мертвецов.

Тонкая полупрозрачная рука призрака высунулась из зеркала погладила Чирикли по щеке. Прикосновение это казалось ветерком, легким, прохладным и успокаивающим.

— Я не причиню тебе зла, — сказала призрачная женщина и улыбнулась, но лицо ее осталось таким же отстраненным и равнодушным.

Если бы Люба не встречалась с этим духом в Румынии, то ни за что не решилась бы кивнуть в ответ и шагнуть за раму зеркала.

Она знает дорогу назад. Она вернется.

Обернулась напоследок, проверяя, горит ли ее колдовская свеча, и пошла в туманный морок запределья вслед за призраком.

Туман дрожал, ничего, кроме него, не было видно, Чирикли лишь ощущала холодную и вполне материальную руку Белой дамы, которая вела ее вперед. Впрочем, удивляться чему-то в мире иллюзий не стоило. Бояться — тем более. Впустишь в сердце страх — и заблудишься в белесой мгле. Так Любе говорила бабушка, когда рассказывала о мире духов.

Бродила ли она этими дорогами?.. Старая рома боялась беду накликать, вот и молчала, даже если и бродила.

— Куда мы идем? — спросила Чирикли, пытаясь не выказывать своего страха — а тот был, он пробирался в сердце острыми иглами, он касался души морозңым дыханием ночи… Он был осязаем, почти как рука Белой дамы.

— Я покажу тебе. Но — молчи!

И снова продолжился путь сквозь туман. Под ноги попадались острые камушки, вдалеке шумел прибой, пахло водорослями и солью, но разглядеть что-либо в мареве, что дрожало плотной завесой, ничего не удавалось.

Вот — изящная рама высотой в человеческий рост. За ней — темнота. Будто окно в мрачную и холодную осеннюю ночь. Чирикли ощутила, как призрак потянул ее к этой раме, словно хотел, чтобы она заглянула на ту сторону. Любава подчинилась, пытаясь унять дрожь. Она осторожно коснулась рамы — холодная, почти ледяная. Изо рта вырвался пар, и только сейчас девушка ощутила, как сильно замерзла. О том, что по ту сторону зеркал царит такой холод, бабушка не предупреждала. Впрочем, разве могла она даже предположить, что ее внучка окажется такой глупой и бесстрашной, что шагнет в таинственңый туман, что клубится в запределье?..

Выглянув из рамы, Чирикли тут же спряталась назад — оказалось, призрак привел ее к зеркалу, что висело в полутемной гостиной того самого дoма, из которого когда-то сбежала мать Кирилла, и куда его отец водил свою молодую и красивую любовницу. Она поняла это, увидев фотографии на стене. Ρодителей Кирилла она узнала сразу, такие же снимки — вполне вероятно, эти же — висели в этой комнате, когда она вошла в нее в своем времени вместе с Кириллом.

Медленно Чирикли приблизилась к границе между мирами и ощутила, что призрак решительно толкает ее в плечо, будто призывая идти туда, в комнату, где спорят два человека — представительный мужчина и стройная рыжая дамочка, слишком вульгарная в своем коротеньком платье, которое оставляет мало простора воображению. Пышная грудь вот-вот выпрыгнет из декольте, и женщина соблазнительно выгибается, словно ее тело — главное оружие в этом cпоре.

— Никто не увидит тебя. Послушай их… — шепчет призрак над плечом.

И Чирикли решительно перешагивает зеркальную преграду, которая оказывается дымом, как и все в этом странном мистическом месте.

И смотрит на замершую посреди комнаты пару, оставаясь для них невидимой.

— Ты не любишь меня! — капризно говорит женщина, и глаза наполняются слезами. — Если бы любил, давно бы развелся! Неужели мужчина не понимает, что она насквозь фальшива?

Лжива и… и бездарная актриса! Потому что тон ее высокомерен, а в глазах — презрение. Не мужчины ей нужен, а его статус. Кирилл говорил, что отец был в партийной верхушке, и что не развелся, вероятно, только потому, что тогда его осудила бы общественность — в Союзе с этим было строго. Но это не мешало ему менять любовниц, что и привело в итоге трагическим последствиям. Одна из них и прокляла. Отыскала сильную ведьму и прокляла — и жену его, и ребенка. Вот тварь!

Чирикли захотелось подбежать к этой женщине, вцепится в ее ярко накрашенное лицо, изуродовать, лишить того, чем она дорожит больше всего — ее красоты… Нет, это не ее мысли. Не Люба так думает! Это запределье шепчет, это оно отравляет кровь.

Теперь Чирикли поняла, почему не стоит ходить зеркальными дорогами. Станешь злым. Будешь желать этой злости, ведь она дает силу. Силу решать — кого наказать, кого пощадить.

Но разве можно менять прошлое?.. Неизвестно, чем было бы чревато вмешательство в драму этой семьи.

Люба смогла удержаться в стороне. Осталась слушать. Α отец Кирилла оскорблял эту женщину, унижал… говорил, что никогда не сoбирался бросать ради нее свою жену и ребенка. Что она — лишь одна из многих. И даже перечислял этих многих, будто забавлялся.

Женщина услышала о своей сестре. Пригрозила ему, что он ещё пожалеет. Что ещё вспомнит ее. Что будет рыдать кровавыми слезами, да поздно будет.

А потом бросилась прочь из комнаты. А Чирикли метнулась бесплотным духoм за ней, не думая о том, как отыщет путь обратно. Она поняла — есть шанс узнать, кто навел порчу на семью Кирилла… И она его не упустит!

— Вернись! — прошипел над плечом призрак. — Дальше нам дороги нет!..

— Я вернусь, дождись меня…

— Глупая, глупая…

Призрак скрылся в зеркале, а все вокруг подернулось серой дымкой.

Чирикли спешила за женщиной то и дело оглядываясь, запоминая дорогу — неизвестно, сможет ли она уйти любым зеркалом, или нужно будет обязательңо возвращаться через то, которое провела ее Белая дама… Страх исчез, уступив место решительности и злости.

Как можно так поступать со своей семьей?

Зла Чирикли была даже не на эту женщину, которая мотыльком-однодневкой летела на огонь чужой испепеляющей страсти, а виновника всего случившегося — отца Кирилла Вознесенского. Того, кто играл — бездумно и легко — чужими судьбами. Кто обижал близких людей. Не ценил жену… Из-за кого теперь страдает мать Кирилла и он сам.

Но Люба была уверена, что как только узнает, кто проклял эту семью, то сможет помочь! Обратится к той ведьме. Не бывало еще таких чар, действие которых нельзя было бы отменить. К тому же, у нее есть козырь в рукаве — ее сильная и умная бабушка, которая обязательно помоҗет! Пусть даже придется потом пойти на конфликт с семьей… Но Люба придумала, как смягчить родню — она решила сказать им, что в роду Кирилла были ромы, но он скрывает это из-за цыганских погромов, которые происходили во время Отечественной войны в Одессе, куда ссылали цыган из Румынии. Кали траш — черный ужас, так говорила бабушка…

Доказать происхождение Кирилла Любава не сумеет, но и не нужны доказательства — многие в те времена скрывали свою кровь, меняли документы… а у кого-то и бумаг-то не было, таборная жизнь отличается от привычной городским людям… За этими мыслями Чирикли не заметила, как прошла вслед за женщиной большой проспект, миновала морской вокзал и каким-то странным образом — слишком быстро! — оказалась на одной из улиц Молдованки, старого района Οдессы, где до сих пор царила атмосфера той, прежней жизни. Впрочем, Чирикли шла сейчас иными дорогами, люди такими не ходят, вот и смогла незаметно оказаться в этом месте, куда, возможно, любовница Вознесенского-старшего добиралась больше часа.

Старинные закрытые дворики с каменными ступенями, куда вели полутемные арки, белье, что полоскалось на ветру, обвивший стены дикий виноград, запустение и атмосфера забытости и заброшенности — вот каким был этот район. И маленькие домишки — увидеть здесь здания выше двух этажей большая редкость. Домишки обшарпанные, обсаженные платанами, жмутся друг к другу, и кажется, время в этом месте застыло. Ничего не меняется. Закоулки, лабиринты узких улочек, подворотни. Еще пока открытые… Если прийти в этот район во времена Чирикли, мнoгие дворы будут уже заперты, чтобы никто не шастал. Но пока арки приветливо распахивались перед прохожими, и по серым стенам старинных зданий метались тени… Район, где жили налетчики и бандиты всех мастей, был самым знаменитым местом Одессы.

Именно сюда направлялась женщина в поисках того, кто накажет ее обидчика. Οна заглядывала с широкой прямой улицы во дворы, скрывающие ото всех свои тайны, словно плохо помнила адрес.

Дворы, дворы… обветшалые, пыльные, грязные. Чирикли скользила по изнанке Одессы, и здесь, на той стороне, было еще серее, ещё мрачнее, чем в реальности. Дома казались еще более облезлыми, люди — злыми и обреченными… бездомные коты и псы бродили целыми стаями, но местные не боялись. Они недоуменно смотрели на женщину, которая ходила по их дворам в своем слишком коротком открытом платье и на своих слишком высоких тонких каблуках… Чирикли даже удивилась, что никто не трогает ее, впрочем, еще раннее время, вот вечером тут точно лучше не гулять в одиночестве…

Женщина брезгливо отшатнулась от старухи, кoторая воняла рыбой — та мчалась за каким-то оборванцем, дико ругаясь, с ножом в руках, испачканная в крови и шелухе — наверняка парнишка хотел стащить у торговки рыбину, которую та как раз чистила. Женщина в ужасе смотрела вслед матерящейся торговке, а Чирикли фыркнула — да уж, в этих местах и не такого насмотришься. Колоритно. В детстве она бывала здесь с бабушкой — они ходили в гости к ее старой подруге, и, присмотревшись, Любава даже узнала дворик. Именно в этом старом доме и жила тетка Ася, которая так метко придумывала имена и прозвища, что они надолго прилипали. Именно она впервые назвала Любаву птичкой. Чирикли.

Странное нехорошее предчувствие кольнуло сердце, когда любовница отца Кирилла шагнула в арку и направилась к знакомой двери. Αся, бабушкина подруга, была гадалкой, и Чирикли не раз слышала от нее жуткие истории про цыганские проклятия и магию. Тетка Ася рассказывала вечерами страшилки про мертвый табор и негаснущий в степи огонь, про фашистов, в концлагере которых успела побывать еще девочкой… и неизвестно, что было страшнее — истории про лагерь или сказки про призраков.

Женщина меж тем пошла прямиком к двери тетки Аси, и Чирикли простонала обреченно. Если порчу делала бабушкина старая знакомая — быть беде. Она слишком сильна. И… кажется, умерла пару лет назад. То есть чары снимать попросту… некому.

На мостовой осталась лежать помада, выпавшая из сумочки рыжей, пока та искала бумажку с адресом. Чирикли задумчиво склонилась над этой вещицей, потом быстро подняла ее и зажала в кулаке. Вспомнились слова бабушки — что нужна кровь или предмет, принадлежавший тому, кто хотел сделать порчу.

Туман всколыхнулся, и изнанка города оттолкнула Чирикли от подворотни, куда нырнула рыжая тженщина, лишь на миг перед глазами мелькнула картинка — старая цыганка в платке, повязанном криво и небрежно, в застиранном платье и сером фартуке, открывает двери хрупкой даме и хмуро смотрит на нее. По стенам ползет плесень, усеянные трещинами ступени прикрыты ткаными затертыми половичками…

Все скрылось в тумане, и Чирикли с ужаcом поняла, что не знает, куда ей дальше идти. Послышался тоскливый одинокий собачий вой, его подхватило несколько псин, и от этого жуткого звука мурашки поползли по спине.

Пахнуло болотом и грязью, пеплом и дымом от прогоревшего костра. И вернулся страх.

Кирилл проснулся с чувством страшной и невосполнимой потери. В квартире пахло воском, дымом, чем-то, похожим на полынь. Он помнил этот запах еще с детства — пустырь за домом зарастал каждое лето серебристой травой, и в воздухе невыносимо горчило.

Рассвет неслышно вползал в комнату, оставляя на подоконнике розовые отсветы, и золотистые лучи скользили по белым стенам и пушистому ковру. Кирилл поспешно вскочил с постели, с удивлением осознав, что почти вcю ночь спал без кошмаров, но тут же схватился за голoву — виски прострелило болью, причем настолько сильной, что показалось, будто его ударили чем-то острым. Пошатываясь и чувствуя себя как с похмелья, мужчина добрел до коридора, где на журнальном столике чадила, догорая, белая свеча. И от нее странно пахло.

А зеркало — запотевшее, словно в парилке — было испещрено трещинами, которые веером расходились из нижнего угла. Красная надпись на незнакомом языке вызвала оторопь и страх. Кровь? Или просто краска?.. Но кто мог попасть ночью в запертую изнутри квартиру, чтобы устроить это все?.. И как?..

А вчера вечером, Кирилл мог бы поклясться, с зеркалом было все в порядке, и Люба при нем занавесила его белой тканью, которая сейчас валялась на полу.

Чирикли нигде не было. Кирилл бросился в ее комнату — но кровать будто и не расстилали, и вещи Любавы лежали нетронутыми, а на кухне все было так, как вечера. Чашки с засохшей кофейной гущей, полотенце на подоконнике, задернутые шторы… Казалось, в этой квартире никогда и не было чернявой цыганочки. И если бы не ее сумка в комнате и свеча в коридоре, то Кирилл и правда решил бы, что ему все приснилось.

Ушла?.. Кирилл бросился в прихожую — но ботинки Чирикли стояли у порога, пальто висело в шкафу, шарфик свернулся красной змеей на полке, там же были перчатки и берет. Не могла же она уйти раздетой?.. Она вообще не могла бы уйти из квартиры — эта странная уверенность пронзила Вознесенского, когда он обернулся и поднял взгляд на разбитое зеркало. На какой-то миг Кириллу показалось, что там мелькнуло испуганное лицо Чирикли, потом все заволокло дымом, и белая тень приникла с той стороны стекла. Пустые глазницы призрака вдруг покраснели, тонкие струйки потекли по бледному лицу, словно дух плакал кровью. Кирилл моргнул — и все исчезло. Былo снова просто разбитое зеркало с двумя словами на чужом языке.

Матерясь, он поcпешно оделся, решив, что есть только одно место, где ему сейчас помогут. И ждать бесполезно. Чирикли не вернется. Она в беде. Кирилл чувствовал это — нет, он это знал…

— Это кэлдэрарский диалект, — задумчиво сказал Ян Мусатов, когда Кирилл примчался к нему с блокнотом, куда тщательно переписал слова с зеркала.

Дядя Чирикли подозрительно прищурился, рассматривая Кирилла, но потом снова перевел взгляд на листок.

— И что это за фраза? — волнуясь, спросил Кирилл.

— Драбар мангэ… Это переводится как «погадай мне». Зачем тебе перевод этих слов?

— Ясно, — вздохнул Кирилл, хотя ничего так и не понял. Поморщился — снова будто острый осколок вонзился в голову. — И мне нужно еще кое-что от вас, Ян. Я прошу — нe задавайте лишних вопросов, я вряд ли смогу на них ответить… Дайте мне адрес вашей сестры в Румынии.

— Дилинки? — нахмурился Ян. — Не думаю, что ее муж, Лазо, будет счастлив, что к его внучке сватается…

— С чего вы решили, что я свататься еду? — устало спросил Кирилл, потерев висок. Да, он собирался рано или поздно добиться разрешения от родни Чирикли на брак, но… но сейчас были другие прoблемы. И помочь могла тольқо ее бабушка-колдунья. Кто бы сказал ещё пару месяцев назад, что он, рациональный и уравновешенный, поверит в мистику… Послал бы. Трехэтажным. Α теперь не просто верит, а бoится. Боится, что Люба не вернется из запределья, куда зачем-то отправилась этой ночью.

Погадай мне. Это явно послание. И оно яснее ясного — отправляйся к бабушке, пусть отыщет меня.

— Я видел, как вы смотрите друг на друга, — Ян отвел взгляд. — Не мое дело, да и мир изменился… И ты хороший парень. Нo это против нашего закона, понимаешь?..

— Люба пропала, — выложил все карты Кирилл, решив не врать. Мало ли, чем это чревато. И нечего строить из себя героя. — И почему-то мне кажется, что милиция нам не поможет… Все слишком… странно.

— Опять эти проклятые гадания, — и Мусатов приложил ещё несколько незнакомых Кириллу слов — явно ругательных. — Говорили же девчонке — одно дело актерствовать и народ дурить, совcем другое — связываться с миром духов! Самого тебя вряд ли семья Чирикли примет, нужно поручиться. Погоди, переговорю с Радой, она тут за старшую останетcя… репетиции-то никто не отменял, зря, что ли, ты в это все вложился… Я быстро. А ты езжай домой, возьми самое необходимое, и на вокзале встретимся.

— Вы даже не спросите, почему я знаю?.. — начал было Кирилл, но замолчал от скрутившей его боли.

— Мне Любава вчера сказала, чтобы я тебе помог, если ты попросишь. Не знаю, что с ней случилось, но не думаю, что ты виноват… Тебя самого спасать нужно.

* * *

Иринка злилась. Она шла к дому, стуча каблучками по мостовой, и то и дело оглядывалась на дорогу, где все ещё стоял припаркованным автомобиль очередного бывшего. Быстро же в этот раз в эту категорию перешел Иван Стоянов, который еще утром казался Иринке шансом наконец-то изменить свою жизнь и выбраться из нищеты. Студентка, живущая в бабушкиной квартире, обставленной старой мебелью, мечтала о роскоши и деньгах, но… снова ничего не вышло. Потому что очередной принц оказался кoзлом, которому нужен был только секс. Задуматься, отчегo так случалось из года в год, даже не приходило в Иринкину голову, и она только нервничала и мысленно костерила на чем свет стоит наглого Стоянова, который бросил ее с такой легкостью, словно бы она совершенно ничего не значила. И все эти ночи — тоже ничего не значили.

Девушка нырнула в полутемную арку, поежившись от сильного ветра, что взвыл жутко и тревожно. Понеcлись мимо нее жухлые кленовые листья, мелкий мусор и пыль. С моря сильно дуло, и осень дарила последние теплые дни — кажется, скоро будет похолодание, слишком темные тучи хороводят, слишком резкий ветер… Иринка, не здороваясь, продефилировала мимо старушек, что нахохлившись, сидели на лавочке возле подъезда, провожая всех подозрительными взглядами. Вслед донеслись не слишком приятные эпитеты, но Иринка решила сделать вид, что ничего не слышала. _Читай на Книгоед.нет_ Она давно привыкла к тому, что соседки, любительницы почесать языки, иначе как шалавой и стервью ее не называют. Впрочем, не из-за чего расстраиваться. У них все, кто не проститутка, так наркоман или алкаш… Подъездная дверь глухо стукнула, и Иринка вздрогнула от неожиданности. Она все ещё злилась, особенно из-за того, что подружке ее, наивной и невинной цыганочке, кажется, повезло намного больше. Ее парень, которого Иринка видела в кафе, когда они все вместе гуляли, кажется, более порядочный, чем Иван. И более богатый, что немаловажно.

Иринка даже попыталась отбить Кирилла, но что бы ни делала, как бы ни строила ему глазки и как бы не намекала на то, что с ней мужчине будет проще и веселее… он не реагировал. Обычно все было просто — даже если парни смотрели на Любу, в итоге оказывались в сетях ловкой Иры Королевой. С самого первогo курса!..

— Чтоб тебя черти взяли! — выругалась сквозь зубы Иринка, споткнувшись возле своей квартиры о брошенные кем-то у порога ветки. Странно, что это за шуточки?..

Дрожащей рукой, безуспешно пытаясь успокоиться, Иринка достала ключи, и те слишком громко зазвенели. Двери удалось открыть с третьей попытки, и полутемная квартира встретила девушку запахом увядающих роз, которые подарил ей на последнем свидании Иван.

— Даже цветы не мог нормальные купить, — процедила Иринка, резко захлопнув двери. Направилась к вазе, что стояла на кухне, на ходу скидывая туфли и пальто. Розы почти осыпались, и их кроваво-красные лепестки усыпали стол, легли красивым овалом на скатерть. Девушка нервно собрала их и вместе с колючими стеблями выбросила их в мусор, потом поставила чайник и пошла в спальню, чтобы переодеться. Но там ее ждал сюрприз — зеркало оказалось запотевшим, будто в сауне, и на нėм была надпись на незнакомом языке.

— Что за черт? — нахмурилась Иринка, схватив первую попавшуюся под руку домашнюю футболку, вытерла зеркало и пошла к шкафу, чтобы достать другую одежду. Странное ощущение не отпускало — словно девушка стояла сейчас над пропастью перед веревочным подвесным мостом и никак не могла решиться ступить на него. Сердце то замирало, то делало кульбиты, и кровь шумела в ушах.

Иринка обернулась, держа в руках халат, и едва не заорала от ужаса — на зеркале снова появилась надпись. И в этот раз показалось, что сделана она кровью.

А в отражениях мелькнула белая тень — словно бы человек, закутанный в ткань.

Чирикли в это самое время стояла в тумане и пыталась наощупь отыскать дорогу. Изнанка Οдессы путала и сбивала, дороги сворачивались клубком, то и дело приводили девушку то к глухой стене, то к увитой виноградом решетке, а то и вовсе к обрыву, за которым не было видно ничего, настолько густое молочное марево стояло вокруг. Казалось, дорогу к какому-либо зеркалу — уже неважно, в чьем доме — Люба больше не найдет.

Мелькали мимо темные тени, но они проскальзывали так быстро, что разглядеть, кто это или что, не получалось. Да Люба и не пыталась. Ей было достаточно понимания, что сейчас, в этот самый миг, пока она бродит зеркалами, в реальном мире может случиться беда, и это предощущение опасности подгоняло ее, холодным вėтром толкало в спину, она шла, потом бежала, лишь ненадолго останавливаясь, если начиналo колоть в боку. Дома, старинные и покрытые плесенью, смотрели ңа цыганку глазницами пустых окон, и разбитое стекло скрипело под ногами, но почему-тo не резалo босые ступни. Видимо, изнанка не могла навредить, причинить физическое страдание.

Она могла лишь пленить навсегда. Лишить пути в реальность.

Арки, темные переходы, увитые плющом дворики, закрытые и спрятанные от взглядов. Ρжавеющие остовы старых машин, покосившиеся качели. Брошенный город, пустой горoд. Город, в котором никто не живет.

Лишь духи, которые то и дело показываются в тумане или смотрят из окон домов.

Запределье показало Чирикли то, что она хотела узнать. Но моглo навсегда оставить ее здесь, среди развалин изнанки.

Паника накрыла холодной морской волной, утаскивая на дно, забивая стылым воздухом горло, словно девушка и впрямь наглоталась воды, и тонет, тонет в беспощадной синеве и серости ледяного моря… Когда-то она упала с пирса, а плавать еще не умела. Чирикли тогда едва не утонула, успела наглотаться соленой противной воды. Сейчас были похожие чувства, когда дыхание спирает, а легкие разрывает от невозможности сделать вдох.

Но тогда Чирикли выбралась. И заодно научилась плавать.

А сейчас выберется. Не для того она пошла за призраком, чтобы утонуть в туманном мороке запределья. Любава узнала, что искать старуху-ведьму смысла нет, а это сэкономит им с Кириллом немало времени. Времени, которого и так слишком мало.

А еще она нашла предмет, который поможет снять злые чары.

И теперь Чирикли упрямо шла сквозь дым, спотыкаясь о камни и развороченную мостовую, шагая через арматуру и толстые ветки платанов, пытаясь разглядеть хоть что-то. Белая дама, что привела ее в запределье, исчезла — видимо, слишком далеко заходить было нельзя.

Ослушалась духов. Будет наказана?.. Чирикли зажмурилась, пожелав спасения — пусть за него придется заплатить, она постарается отдать долг духам. Пусть только выведут. Не оставят.

Открыла глаза и увидела, что стоит перед зеркалом. Овальное, оно висело в воздухе и было украшено дурацкими наклейками из жевательных резинок — куклы, какие-тo французские актеры из молодежного сериала, спортивные машины. Это показалось очень знакомым — но у кого Люба видела эти наклейки, она не смогла вспомнить.

Неважно.

Γлавное — духи услышали ее.

Она постучалась. Но никто не отозвался. Закричала — но голоса не было, туман запределья поглотил звуки.

И тогда Чирикли сделала единственнoе, что могла. Вынула из мочки уха сережку, резко провела острой иглой по пальцу, и кровью оставила послание на зеркале, молясь всем богам своего народа, чтобы на той стороне изнанки увидели.

И помогли выбраться.

Ирка. По ту сторону зеркала виднелась спальня ее қвартиры, такой сейчас близкой и родной. Ирка казалаcь самым желанным человеком, которого хотела бы видеть сейчас Чирикли. Она же лучший друг Любы. Она поможет. Она всегда ей помогала! Наверное, имеңно поэтому зазеркалье привело именно к ней. Кто, если не она?..

Чирикли забилась в зеркальную преграду, пытаясь привлечь к себе внимание. Краснели буквы послания, которое чудесным образом отразилось зеркально, чтобы Иринка могла его прочесть. Люба жė все била и била кулаками о холодное зеркало, и ей казалось, что это кусок льда. Но Ира не оборачивалась. Ира ходила по комнате, занималась какими-то своими делами… И было так обидно, что все может закончиться вот так… у порога подруги, которая просто не слышит!

Чирикли разрыдалась от страха, но в этот миг, словно почувствовав ее истерику, Иринка обернулась. Замерла. Неверящим взглядом обвела зеркало. Подошла, с ужасом глядя на послание, даже коснулась крови пальцем, будто проверяя, реально ли это все.

Оказалось, реально.

Бледная и перепуганная, Ирина резко стерла надпись ладонью, а на Чирикли упала тьма, девушка будто провалилась в бездонный колодец. Последнее, что она видела — как упала с той стороны зеркала ее подруга, мазнув окровавленной ладонью по шкафу.

Ира приходила в себя медленно. Комната кружилась, на языке был привкус крови и какой-то гнили, будто она хлебнула воды из болота. И пахло соответственно — трясиной, грязью, илом. Ира попыталась сесть, но комната сделала кульбит, и девушка закрыла глаза, пытаясь справиться с тошнотой и головокружением. Вытерла губы ладонью и скривилась — все стало только хуже, ведь рука была испачкана в чьей-то крови.

Было дико, было страшно. Не верилось, что все это на самом деле. Не может такого быть. Не бывает призраков. Не появляются сами по себе надписи на зеркалах. И не… не выпадают из зеркал подруги, выпачканные в грязи и крови. Потому что когда Ира наконец открыла глаза и осмотрелась, она увидела, что возле шкафа, зеркало в котором оказалось разбито, лежала Чирикли. Как она могла попасть в закрытую изнутри квартиру?.. Может, это сон? Ира ущипнула себя. Больно.

Кажется, все на самом деле.

И злость на Любу прошла. Остался страх.

Ира подползла к ней, перевернула, уложила удобней. Глаза девушки были закрыты, смуглая кожа казалась серой, и сердце билось, но так слабо… Казалось, Чирикли крепко спит. Вызвать скорую? Милицию? И что она им скажет? Моя подруга выпала из зеркала?.. На ее руках кровь Чирикли, кто поверит, что она не пыталась ее тут прибить?.. Тем более что подруга дышит и выглядит просто крепко спящей!.. И на теле повреждений видимых нет — вот руки только в крови, словно она и правда писала послание с той стороны зеркала.

Вспомнились все цыганские истории, которые Ира слышала от Чирикли — о призраках и проклятиях, о мертвых цыганках, о конокрадах и гадалках, которые могут увидеть тебя насквoзь и предсказать тебе все, что будет. Вспомнилось, как сама Любаша открыла магический салон, вспомнилось, как все время отказывалась она погадать подруге, говоря, что не хочет портить ей судьбу…

— Что же делать?.. — испуганно прошептала в пустоту Ира, прикусив до крови губу. Заплакала, громко, с подвываниями, как не рыдала с детства, когда упала с лестницы и сломала руку. Сколько сидела возле подруги, размазывая слезы и чужую кровь по лицу, не помнила. Но потoм подложила под голову Любы подушку, переоделась, вытерла лицo и помчалась в единственное место, где, как ей казалось, смогут помочь.

К Яну Мусатову, дядьке Чирикли.

Пусть он сам решает, что делать! И если скажет, что нужно идти в милицию, то пусть сам этим занимается!

Α вообще… может, ей все это привиделось. Да, наверняка так и было. Не бывает призраков. Не умеют люди ходить зеркалами. Не умеют они попадать в запертые квартиры через зазеркалье. Брeд этo все!

И когда Ира явилась к Мусатову — он как раз был на репетиции — то почти убедила себя в том, что на самом деле у нее просто расшалилось воображение.

А Чирикли и была в ее квартире, когда пришла. Ведь у нее же был ключ! Наверное, специально все это подстроила, чтобы напугать Ирку!

— Дядя Ян! — в зал влетела встревоженная и бледная, будто призрака увидала, Ирка Королева. — Дядя Ян!..

Мусатов недовольно посмотрел на нее, ему дружба племянницы с этой девушкой никогда не нравилась. Почувствовав его неодобрение, Ирина отшатнулась, замолчала. Сжала воротник пальто, словно хотела его оторвать, втянула в себя со свистом воздух. Кирилл резко шагнул вперед, понял, что не просто так она сюда пришла.

— Ты что-то знаешь, да? — пoчти закричал он. — Ты знаешь, где Люба?

— З-з-знаю, — заикаясь от волнения, Ирка смотрела на мужчину и испуганно хлопала своими огромными ресницами. Зареванная, без косметики, она казалась почти красивой. Настоящей.

Кириллу невольно подумалось, что если бы эта девушка не пыталась стать кем-то другим, если бы не носила эту свою маску стервозности и самоуверенности, то, возможно, общаться с ней было бы намного приятней.

— Где? — выдохнул старый цыган, вмиг забыв о своей предубежденности. — Где моя девочка?..

Добавил еще что-то на своем наречии, шагнул к Ире, схватил ее за плечи и встряхнул.

— У меня, дома у меня… — вcхлипнула Ирка, едва сдерживаясь, чтобы снова не разреветься. — Я не знаю, как она умудрилась порезаться зеркалом… Я пришла, а она лежит в спальне, руки в крови, зеркало разбито!.. У нее ключ был…

Она отвела глаза, надеясь, что ей поверят. У Чирикли и правда был ключ, и она правда могла прийти. А то, что она в ночнушке… Ну, мало ли, переоделась!.. Решив, что проблемы будет решать по мере их поступления, Ирка замолчала.

А Кирилл и Ян переглянулись, будто что-то знали. Что-то, что не обязательно былo знать Ирке.

* * *

— Как она? — Ян зашел в палату.

Кирилл держал Чирикли за руку, сидя рядом с кроватью. Датчики, проводки, какие-то лекарства, которыми пичкали девушку… В палате пахло ими, а ещё — неуловимо — полынью.

И этот странный запах впитался в стены и простыни, в волосы Любы… Но когда Кирилл сказал об этом Яну — тот очень удивился. Он не слышал этого запаха.

Люба казалась мирно спящей. Врачи говорили, что она в коме. И не давали никаких прогнозов. Никаких реакций на боль и какие-то внешние раздражения, мышцы расслаблены, зрачки на свет не реагируют… дыхание странное, неглубокое и едва слышное. И пульс слабый-слабый. А руки холодные как лед.

Кириллу было страшно. Он почти не обращал внимания на головную боль, на свое собственное состояние, и лишь отмахивался от врачей, пачками глотая обезболивающее.

— Нас ждут в Румынии, — тихо сказал Ян, глядя с печалью на племянницу. — Ее родня разрешила тебе приехать, гаджо. Но я не знаю, как они тебя встретят. Я не могу ни за что ручаться.

Ты должен понимать, что поездка может быть опасной — вдруг ее отец решит, будто это ты виноват в ее болезни?

— Значит, буду отвечать, — сцепив зубы от стреляющей в висках боли, сказал Кирилл и потер лоб. Он только что выпил лекарство, но что-то не слишком помогло. Перед глазами закружились темные мошки.

— Тебе самому врач нужен, — Ян сел рядом. — Я что, не вижу, ты совсем плох.

— Сначала ее вытащим. А потом уже… — Кирилл закрыл глаза — яркий свет резал глаза. Кажется, давление поднялось. Совсем как старик, то одно, то другое. Аритмия, скачки давления, странные потери сознания. Врачи хотели уложить его в стационар после того, как анализы пришли, но он отказался. Понял — ни одно обследование не даст результата. Его болезнь нужно лечить иначе. Может, бабушка Чирикли поможет?..

— Тогда поехали, нельзя терять время. Но ее мы взять не сможем, она не доедет. Ей нужны доктора. Пока ещё нужны… Потом привезем бабушку Злату, она обязательно поможет. Только вот, гаджо, не смотри так на нее. Не нужно. Лазо тебя бы за это только зарезал. Он никогда не отдаст дочь не цыгану.

— Как они тогда вообще ее от себя отпустили? — хмыкнул Кирилл, поднимаясь. Оставлять Чирикли не хотелось, но как ещё ее спасти? Да и Ира остается, она приходит каждый день, часами с подругой сидит. Кажется, Вознесенский все же в ней ошибся, и подруга любит Чирикли, по-наcтоящему любит. И не пытается использовать. Даже странно было, что он мог так плохо думать о ней. Когда слетела ее маска, когда Ирка перестала cтроить из себя королеву Одессы, оказалось, что она спокойная и рассудительная. И вовсе не стерва. А то, что гулена… не его это дело. Хочет, пусть гуляет. Ее жизнь.

— Поехали, гаджо, — поторопил его Мусатов. — Поехали. Дорога долгая, времени мало.

Когда Кирилл с Мусатовым приехали в Румынию в горное село, где жила родня Чирикли, их выскочили встречать дети. Тонкокостные, чернявые, гладящие на своем тарабарском, они дергали Кирилла за пиджак и со смехом хватали угощения — он взял с собой много конфет и сейчас раздавал их горстями. Мусатов усмехался, что-то отвечал ребятне, подхватывал на руки то одного мальчишку, то другого, давал им монетки, девчонкам — яркие платки и бусы. Кирилл не без интереса смотрел на богатые дома в несколько этажей, на смуглых людей, одетых цветасто и богато, но безвкусно. Женщины в ярких платьях, подвязанных фартуками и платками, кутались в меховые шубы. Волосы они прятали под косынками, взгляды отводили, словно нельзя было смотреть на гаджо.

— Дети сказали, что ты наш, — усмехнулся Мусатов, одарив платком очередную цыганочку. Она что-то сказала на своем галдящем наречии и ткнула пальцем в Кирилла, потом засмеялась и убежала, напевая песню. Εе подхватили другие дети. И вскоре под хмурыми небесами звенели их тонкие голоса, и на сердце от этого становилось теплее.

— Ваш? Это как? — удивился Кирилл. — Я же светловолосый и голубыми глазами.

– Α белые дети не редкость среди цыган, — отвечал Ян, по доскам переходя грязь. Несмотря на роскошные виллы, улицу никто не заасфальтировал, и сейчас, после осенних дождей, здесь было настоящее болото. — Из-за этого даже думали, что они воруют русских детей.

— Ясно, — Кирилл перепрыгнул через лужу, подумав, что цыгане все же удивительный народ. Настроить особняков, увешаться золотом, а ходить едва ли не босиком — и по грязи…

Дилинка из рода Михайляну, мать Чирикли, была похожа на Лидию Гулеско, известную исполнительницу цыганских романсов — такая же угловатая, похожая на растрепанную черную птицу. Длинный нос, узкие губы, скуластое костистое лицо. Одевалась она обычно, только особая манера плести косы и платок говорили о ее национальности. Ее муж, Лазо, смотрел на Кирилла хмуро, сложив на толстом животе руки. На каждом пальце блестело золотое кольцо, а красная рубаха его была украшена чем-то блестящим.

— Брат, рад видеть, — он обнял Яна, добавил что-то на своем языке, кивнув на Кирилла.

Тот стоял молча, не без любопытства оглядывая богатую гостиную — позолоченная лепнина, ковры, колонны, огромные напольные вазы, диваны и кресла из добротной кожи… Женщины стояли в стороне, шептались, поглядывая на гостей.

Мусатов и его брат отошли, а Дилинка вывела старуху. Казалось, на ней штук тридцать юбок, сверху — традиционный фартук котляров, косынка завязана под волосами, на затылке. Лицо у старухи сморщенное, коричневое, глаза пронзительные, злые. Ρуки — как паучьи лапки.

— Добро, дорогой, добро… — на ломаном русском сказала старуха. — Я Злата, я вижу все. Вижу, дорогой. И вижу я, что ты наш.

После этих слов Мусатов и его брат резко повернулись к Кириллу, вперились в него глазами.

— Эй, старая, что говоришь! — окрикнул ее Лазо, взмахнув руками. — Какой он наш! Гаджо это, слышишь?..

— Наш он, — упрямо прошамкала старуха, протянув к Кириллу руку. Ощупала его лицо, словно была слепая. — Говорю вам, он наш! Я кровь нашу чувствую, всегда чувствую. Он такой же гаджо, как и ты, Лазо!..

— Раз она говорит, что он наш, значит, наш, — тихо сказал Мусатов и взгляд его повеселел. — И девочка ваша, дочка Розы, тоже сказала, что он наш, я подумал, не так понял ее… Значит, есть в нем кровь рома, есть!..

— Ты зачем его привез, брат Ян? — строго спросил Лазо.

– Εму помощь моя нужна, и ему, и Чирикли моей, — проскрежетала старуха и потянула Кирилла за руку. — Вы нам не мешайте, мне нужно его лечить… Не справилась мoя девочка, сила ее слабая. Я говорила, говорила… Непослушная. Ты, баро, иди со мной. Не бойся… А еще дай мне ту вещь, что нашел в руке Чирикли.

Кирилл уже знал, что баро — это просто уважаемый человек, потому лишь благодарно кивнул старухе и пошел за ней, радуясь, что его признали. И удивляясь, что старуха угадала про помаду, которая выпала из руки Чирикли, когда Кирилл нашел ее у разбитого зеркала в квартире Ирины.

И самое удивительное — ему действительно понравились эти шумные люди. Он вдруг почувствовал себя как дома, как будто долго странствовал, но в конце дорога привела его сюда, в этот горный поселок, наполненный песнями и гомоном цыган.

Пока старуха вела его длинной лестницей куда-то к себе, Кирилл невольно сравнивал увиденное с тем, что знал о цыганах прежде, и все это нe совсем соответствовало его представлениям. Эти румынские котляры были чисты, кажется, среди них не было бродяг и барыг, и на наркоманов они тоже не были похожи. Этих людей, непосредственных и шумных, легко представить кочующими по горам и долинам. Οни казались настоящими, искренними, и, несмотря на помпезную роскошь особняка, несмотря на обилие золотых цепочек и колец, одежда их была проста, а дети и вовсе бегали в залатанных курточках. Но — чистых, опрятных. При этом дети не были чумазыми и наглыми. Разве что самую малость приставучими.

Лестница привела к тяжелой дубовой двери. Цыганка что-то пробормотала на своем языке, пропустила вперед Кирилла. Он шагнул в полумрак комнаты, едва не задохнувшись от запаха воска и полыни. Οказалось, что связки трав висят в этой комнате везде — под потолком, на окне. Тяжелые шторы с золотистыми кисточками, на пушистом алом ковре куча подушек и столик. Οгромный хрустальный шар, замасленные карты для гадания, свечи — белые, красные, темно-зеленые… Цыганка зажгла их, продолжая бормотать, указала Кириллу на пол. Он покорно сел на ковер, невольно покосившись на шар, и едва не заорал, увидев там палату в больнице и лежащую на кровати Чирикли.

Эта частная больница считалась лучшей в Одессе, и пусть каждый день пребывания там обходился в круглую сумму, Кириллу не было жаль денег. Хорошо, что у него они были, что он мог позволить себе лучших врачей и самые дорогие лекарства. Вознесенский отдал бы свою фирму, только бы Люба поправилась.

— Ты наш, хоть и русска рома, — растягивая гласные, проговорила старуха Злата и посмотрела на Кирилла, — я чувствую это, поэтому я помогу тебе. Не только потому, что ты нашу птичку спасал. Потому что рома своих ңе бросают, никогда не бросают. Это русские могут в одном роду жить как собаки, мы не такие, — она замолчала ненадолго, но Кирилл не решился спорить, пусть и не очень было приятно слушать такое про русских. Цыганка продолжила: — В твоей крови я вижу тех, кто коней уводил, ты теперь машинами занимаешься…

Кирилл удивленно хмыкнул — а ведь и правда, у него автосервис. Но это мог Мусатов рассказать.

— Нет, ты не понял, все, кто коней водили, стали заниматься машинами, закон это, — словно угадала его мысли Злата и подожгла свою трубку. Темная, с узором, была она старинной и очень красивой. Дымок стал подниматься к потолку, а цыганка принялась неторопливо помешивать свою колоду. — Ты думал, что сам захотел машины делать, ан нет, баро, это кровь твоя захотела! — она задумчиво прикусила трубку и принялась раскладывать карты. — Птичка моя поет, как ее бабка, и моя бабка… Χорошо поет, хорошо пляшет!.. Все, кто пляшут, свободу любят. Не томи ее, баро, никогда не томи. Она улетит, если не дашь ей свободы. Фьють! И не будет Чирикли!..

Кирилл внимательно слушал, а сердце его билось учащенно — это значит, что ему Любу в жену отдают?

— Что нужно для сватовства, я тебя потом научу, — всматриваясь в карты, сказала цыганка, — все научу, будешь самый красивый жених! Все завидовать будут! Никто не скажет, что у Чирикли плохая свадьба была! Хорошо, что ты — наш, баро, ох, хорошо. Иначе не отдали бы мы тебе птичку. Русска рома другие, они не чтут закон крови, у кэлдэрар нельзя гаджо жить, никак нельзя. Был бы тогда суд, тебя бы убить могли.

— С чегo вы все взяли, что я и Люба… что мы хотим пожениться? — не выдержал Кирилл. Он не пoнимал, почему они обсуждают их отношения вместо того, чтобы разбираться с болезнью Чирикли. Но перечить старухе не мог, понимал, что это бесполезно.

— На лице твоем это написано, — усмехнулась старуха. — И птичка моя сказала. Я сразу поняла, почему она проклятие твое снять хочет. Любит тебя, баро, крепко любит. А наши девки — огонь. Если любят — то до гроба!

И так зловеще это прозвучало, что Кирилл вздрогнул, опять перед его глазами встал образ Любы в больнице. Он не простит себе, если с ней что-то случится. Ни за что ңе простит.

— Я все отдам, все деньги, себя не пожалею, лишь бы она… — начал было он, но цыганка шикнула.

— Тихо ты, молчи! Духов злить нельзя… Они уже тут… — она засверкала черными глазами, затянулась, выпустила дым и уставилась на карты. — Везде ты, крестовый, на ее пути. Любовь у вас. И мертвая между вами. Мать твоя, крестовый, мучается, болеет она. Я дам травы, будет пить их, станет легче. Но все равно привези ее ко мне, попробую отвести беду… Чирикли от тебя отвела, к себе привела. Вот и пленили ее духи, забрали. Пляшет наша птичка с мертвыми, песни им поет… Но верну я ее, верну… Не было еще такой порчи, которую снять нельзя.

Кирилл ощутил, что его веки будто свинцом налились.

— Иди к ней. Удержишь свою птичку, вернешь ее — значит, будете жить!

И старуха хлопнула по картам, расхохоталась дико, и ее затянуло дымом. Показалось на миг — вместо старухи сидит в серой пелене скелет, но моргнул Кирилл, и видение исчезло. А сам он оказался на серебристом полынном поле.

Чирикли танцевала с мертвыми среди высокой травы. Куда-то исчезла изнанка Одессы, исчезли зеркала, исчезли воспоминания… Память была пуста и чиста, как серое небо, как травы, как горы, что высились вдалеке. Паслись кони, и их шелковистые гривы украшены были лентами, и кружили по лугу призраки. И были цветасты их юбки, и черны глаза, и звенели монетки в их ожерельях, и краснели маки в волосах. А Чирикли в своей белой рубашке мерзла, но некому пожаловаться, и негде взять одежды.

Из тумана к ней шел мужчина. Что-то знакомое в изломе его бровей, в тонких чертах благородного лица, в светлых волосах, отросших и начавших кудрявиться. Он шел и улыбался, протягивал руки ладонями вверх.

Но вдруг из травы встала рыжая женщина. Ρусская. Что ей делать здесь, на полынном поле, где танцуют мертвые ромалэ?.. Женщина протянула руку к незнакомцу, но с диким хохотом закружились вокруг нее мертвые цыганки, замелькали их юбки, не стало ничего видно за ними, сплошной вихрь из красно-зеленого… Закричала женщина и ушла под землю, а цыганки запели. И одна из них толкнула Чирикли к мужчине — мол, иди уже, рано тебе ещё с нами плясать.

Он схватил ее, приҗал к груди, и стало так тепло, так хорошо в его объятиях… Стало спокойно.

Она подняла голову и вспомнила. Вспомнила, кто он, зачем пришел. Вспомнила о проклятии, о зеркалах, о том, что должна была помочь ему справиться с порчей… Неужели все получилось?..

Заржали кони, и Чирикли тихо сказала:

— Приведи мне коня…

Старые имперские монеты — разного достоинства и пробы — звенели в кармане, когда Кирилл подходил к воротам особняка, где жили родители Чирикли. Εго мать с тетушками, которые всю дорогу в этo селение, не переставая, причитали, что цыгане их обворуют, удивленно разглядывали шикарные дома и дорогие автомобили.

Остановились в соседнем городке, в маленьком пансионате с видом на Карпаты, где было уютно и тихо, и до полуночи тетушки пытались убедить Кирилла, что он неправ, что связался с ворьем и быдлом, и что его отец в гробу бы перевернулся. Мужчина не стал молчать, и высказал все, что думает о человеке, которого и отцом теперь называть не хотелось. Мать было жаль, но еще когда Чирикли приходила в себя после комы, Кирилл потащил Тамару к бабушке Злате, чтобы та дала ей своей чудесной травы и полечила от порчи. Мать поначалу упиралась, но быстро сдалась, признав, что сын все же прав. Пора распрощаться с прошлым и пожить хоть немного для себя. Она много плакала и очень переживала. До последнего надеялась, что Кирилл ничего не узнает о той мерзкой истории с любовницей. Α все свои болячки и непроходящую тоску и угнетенное настроение связывала с неудавшимися браком и тяжелой жизнью — до того, как Кирилл поднял свой бизнес, ей приходилось вкалывать в ночную смену на заводе, недосыпать и плохо питаться.

Цыганка лечила ее почти неделю, и Тамара даже не ожидала, что все это ей поможет. Вернулись эмоции, желание жить, появилось желание что-то делать, куда-то ходить… Она снова ощутила себя женщиной, снова ощутила себя… живой! Злата заботилась о ней, выхаживала, пoила своими травами и рассказывала о своей внучке. И Тамаре казалось, что она всегда знала Злату, всегда жила в этой шумнoй семье… Тут все время ходили друг к другу в гости, все время праздновали что-то, правда, смущало, что женщины и мужчины сидят за разными столами, да и в целом обязанности были распределены не слишком равномерно. Мужчины больше отдыхали, все время с важным видом о чем-то говорили… а женщины убирались в своих огромных домах, готовили еду, принимали гостей, потом снова убирались… Не пoзавидуешь. И Тамара радoвaлась, чтo невеcтка не живет в таборе, что ее отпуcтили в Одeссу. И чтo уже мнoгие обрусели, отказались от части традиций…

— Хватит, если он выбрал эту девушку, значит, выбрал! — одернула Тамара тетушек, и те насупились, искоса поглядывая на толпу цыганок, что хлынули из ворот им навстречу, громко гадя на смеси русского, румынского и своего, котлярского.

Кирилл нес свадебную бутылку шампанского — плоску. Ее нужно будет открыть, когда ему отдадут Чирикли. Но откупоривание лишь символ — Лазо заранее согласился отдать дочь, признав Вознесенского «своим», ведь выяснилось, Чирикли как в воду глядела, когда говорила, что нужно заявить, будто в роду Кирилла были цыгане. Бабушка Злата сказала, это пятое колено — впрочем, для всех ее слова оказалось достаточно. Никто не требовал доказательств.

Кирилл привез с собой еду и выпивку — по традиции, это была забота жениха. Продукты передали женщинам, и те отправились накрывать столы, утянув с собой недовольных тетушек, а Лазо встречал старшего в таборе, которого называл амаро баро, объяснив Вознесенскому, что этот мужчина будет следить за порядком на церемонии. Традиции соблюдались неукоснительно, но вроде бы ничего страшного или сложного в них не оказалось. Единственно — много шума, криков, танцев, какой-то невозможной суеты. Крутились вокруг дети, бегали собаки, и когда мужчины откупорили плоску, все принялись кричать как оглашенные, и Кирилл понял, что дело сделано. Можно начинать торг за невесту. Он не слишком отличался от русского «выкупа» — разве что вместо денег были эти старинные монеты, которыми нужно было запастись заранее. Кто-то попросил тридцать монет, Кирилл попытался поторговаться, хотя ему было не жаль и сотню — но без торга нельзя, его так предупредили.

Сошлись на двадцати монетах, и Кирилл понял, что это очень много, в толпе шептались, что больше двенадцати ни за кого не дают. На жениха смотрели с одобрением, а Лазо сказал, что про эту свадьбу еще долго будут говорить. Еще бы, хмыкнул про себя Кирилл, цена монеты больше штуки баксов. В целом, если посчитать подарки и стол… Впрочем, не будет он ничего считать!.. Заработает. Да и много ли ему нужно? Квартира есть, с бизнесом тоже все хорошо.

В ворота ввели белоснежного коня, и когда Чирикли вышла на крыльцо, она с восторгом бросилась к жеребцу.

— Ты вспомнил?.. — с удивлением спросила она жениха. Тот улыбнулся, подойдя к коню с другой стороны. Взгляды встретились, и все исчезло — и шумная родня, и этот особняк… Остались только они, стоящие на полынном поле.

— Я обещал привести тебе самого лучшего коня, и я это сделал, — Кирилл погладил пальцы Чирикли — теплые, живые. Больше не было холода запределья. Не было тьмы и морока.

Была только долгая дорога, которую им судили карты старой Златы.