Нельзя сказать, что до ишува вовсе не доходили сведения о бедственном положении европейских евреев. Альтерман, как и многие другие жители Эрец-Исраэль, знал на собственном опыте, чем грозит еврейскому населению любая война в антисемитской Европе: ведь прошло всего два десятилетия после окончания Первой мировой с ее ужасающими погромами, массовыми убийствами, кровавыми наветами, сотнями тысяч беженцев, десятками тысяч сирот. Конечно, то, что евреям приходится несладко и при Гитлере, было понятно даже оторванным от европейских событий людям, которые сидели за столиками тель-авивских кафе. Но никто из них и вообразить себе не мог истинных масштабов происходящего. Да, слухи доходили ужасные — но слухам, как известно, верить нельзя.

Уж на что страшными были годы предыдущей бойни, но ведь народ перенес ее, поднялся, выжил — да и прежде знавал похожие катастрофы: крестовые походы, чумные погромы, «хмельниччину», гайдамаков… Как-нибудь выживем и теперь, Бог не выдаст. Соответственно, преобладающим мотивом газетных материалов было желание подбодрить попавших в беду соплеменников: не отчаивайтесь, мол, братья, держитесь, пройдет и эта беда…

Альтерман, который в принципе не поддерживал пессимистического взгляда на вещи, публиковал в своей колонке исполненные оптимизма тексты даже в самые трудные дни весны-лета 1942 года, когда союзники терпели поражения и отступали на всех фронтах — от приволжских степей до ливийской пустыни и тихоокеанских акваторий.

Наверное, поэтому официальное коммюнике Еврейского агентства[5], опубликованное 23 ноября 1942 года и подтвердившее известия о Ванзейской конференции[6] и о развернувшемся в Европе систематическом истреблении евреев, произвело в Стране впечатление разорвавшейся бомбы. Оно основывалось на достоверных источниках — как самого Сохнута, так и правительственных учреждений Британии и США, и ужасающий смысл его превосходил самые неправдоподобные слухи. Несколько дней спустя Натан Альтерман опубликовал стихотворение «Из всех народов», во многом задавшее тон всей его последующей поэзии. Лейтмотивом этого текста он избрал строку из еврейской молитвы — благодарственного обращения к Богу, «избравшему нас из всех народов»…

Как и многие другие, Натан Альтерман обвинял в преступлении всю Германию, не делая при этом исключений ни для кого: «потому что в каждом немецком доме сидит палач». Забегая вперед, отмечу, что эту позицию он сохранил на долгие годы, последовательно выступая против таких контактов с Германией, которые можно было бы истолковать как простые человеческие взаимоотношения, как признание немцев нормальными людьми. Для Альтермана они навсегда остались преступниками, человеческим отребьем. Это его мнение резко расходилось с официальной позицией Бен-Гуриона и партии МАПАЙ. Особенно сильными были разногласия, касавшиеся характера первых прямых немецко-израильских переговоров (1951–1952), последующих решений о репарациях, дипломатических отношениях и торговле оружием, роли Германии в процессе над Эйхманом (1961–1962) и даже атмосферы первой встречи между Бен-Гурионом и Конрадом Аденауэром[7] (Нью-Йорк, 1960).

Соглашаясь на установление формальных контактов, Альтерман вместе с тем требовал начисто исключить из них «человеческий» элемент: по его мнению, вынужденное общение с немцами возможно лишь при условии отношения к ним как к роботам, бездушным автоматам. Германские репарации он воспринимал именно в таком прагматическом ключе: как законную компенсацию за разграбленное еврейское имущество, но ни в коей мере не как «плату за прощение». Поэтому содержавшиеся в заявлениях Бен-Гуриона слова о «другой Германии», о том, что «Германия Аденауэра — это не Германия Гитлера», и «Аденауэр ни в чем не виноват», воспринимались Альтерманом (и многими другими израильтянами) крайне болезненно. Яростной была и дискуссия с левыми сталинистскими партиями, которые, требуя разорвать всякие связи с Западной Германией, в то же время не считали зазорным контактировать с Германией Восточной.

В первых числах февраля 1944 года в порт Хайфы прибыл приписанный к Лиссабону трансатлантический лайнер «Ньясса». На его борту находилось 737 еврейских беженцев из Испании, Португалии и Испанского Марокко (Танжер). Большей частью это были западноевропейские евреи, содержавшиеся до того в испанских лагерях для перемещенных лиц после бегства из нацистской Франции. Рейс был организован американским «Джойнтом»[8] по соглашению с Франсиско Франко и с Британией, которая выписала иммиграционные сертификаты на всех пассажиров; в октябре тем же путем проследовало другое португальское судно («Гвинея», отплывшая из Кадиса). Во время Второй мировой войны португальские пассажирские лайнеры беспрепятственно ходили из Лиссабона в Нью-Йорк, Балтимор, Филадельфию и страны Латинской Америки.

Оба судна, таким образом, совершенно легально привезли пассажиров в рамках 1500 сертификатов, которые ежемесячно выписывались британскими властями. Возможно, поэтому о визите этих лайнеров написано относительно мало: традиционная израильская историография отдает явное предпочтение описаниям нелегальных рейсов маапилим. Причина тому проста: тогдашнее руководство Еврейского агентства во главе с Бен-Гурионом придерживалось тактики принципиального отказа от сотрудничества с британцами в области иммиграционной политики, закрепленной в печально известной «Белой книге» 1939 года[9]. При этом установленная англичанами квота (15 тысяч иммигрантов ежегодно в течение пяти лет) была сравнительно щедрой, ибо реальные темпы алии в довоенное пятилетие составляли примерно 21 тысячу в год. С поправкой на военное время и крайне опасные условия судоходства превышение квоты «Белой книги» выглядело практически невыполнимой задачей.

В принципе, можно понять благие намерения Бен-Гуриона: он использовал проблему алии в качестве инструмента для достижения главной цели — создания еврейского государства. Однако позднее, после открытия британских архивов, стало ясно, что этот рычаг давления не сыграл особой роли в итоговом решении Великобритании — не продлевать мандат. Верней всего будет сказать, что заинтересованность Британской империи в Эрец-Исраэль, изначально определявшаяся необходимостью контролировать Суэцкий канал, то есть морскую дорогу в Индию, начисто пропала после потери Британской Индии в 1947 году[10]. Англичане ушли из Страны главным образом из-за этого. Поэтому сейчас, оценивая события задним числом, я не могу отделаться от мысли, что тактика партии МАПАЙ и Бен-Гуриона неоправданно создавала серьезные дополнительные трудности в и без того нелегком деле спасения европейских евреев. Сомнительно полезная в стратегическом отношении, она была еще более сомнительной в моральном плане.

Как бы то ни было, прибытие океанского лайнера с евреями, чудом спасшимися из огненной европейской топки, стало крупным событием для ишува. Газеты напечатали пространные репортажи. Корреспондент «Ѓа-Арец» упомянул в своей заметке детскую коляску, которая была привязана в числе прочего скарба к крыше одного из автобусов, везших репатриантов из Хайфского порта к новой жизни в сионистском отечестве.

Заметка попалась на глаза Альтерману, и детская коляска стала темой стихотворения, которое было опубликовано в «Седьмой колонке» спустя несколько дней.

Героями этого стихотворения являются не реальные люди во плоти и крови, а литературные персонажи рассказов и повестей Шолом-Алейхема — классика еврейской литературы на языке идиш. Это и Менахем-Мендл, и его жена Шейна-Шендл, и мальчик Мотл, и Тевье-молочник, и скрипач Стемпеню, и невинный шалун Топале Тутуриту… Почему Альтерман вспомнил о них именно в тот момент? Наверно, потому, что как раз на эту неделю пришелся день рождения Шолом-Алейхема. Подобный прием совмещения двух реальностей — литературной и наблюдаемой — принято относить к числу новейших постмодернистских находок, так что Альтерман в очередной раз демонстрирует здесь свою немеркнущую актуальность.

Написанное уже под конец войны стихотворение с печальной точностью предсказывает то, что прояснится лишь двумя-тремя десятилетиями позже. В расстрельные рвы легли не только читатели «Повести в письмах» — письмах, которые писал Менахем-Мендл из Одессы своей жене Шейне-Шендл в Касриловку. Печальная судьба постигла и самих Менахема-Мендла и Шейну-Шендл: теперь их мало кто помнит. Ведь только для красного словца сказано, что рукописи не горят. В крематориях горят и рукописи, и книги, и собрания сочинений, и целые пласты человеческой культуры…

Что поражает в газетных текстах Натана Альтермана, так это их все-временность (или вне-временность?), мало совместимая, на первый взгляд, с актуальными темами. Текст из «Седьмой колонки», перевод которого публикуется ниже, пугающе современен и сейчас, спустя 70 лет после написания. Да и в будущем, боюсь, его актуальность будет лишь нарастать. Это первое, что следует сказать.

А второе: поразительна точность понимания событий, которую демонстрирует автор. Ведь в 1945 году вся ответственность за Катастрофу была возложена исключительно на немцев. Они и только они были объявлены злодеями, а все прочие — жертвами, если не героями-союзниками. Грохот пушек сменился грохотом лжи. Но Альтерман безошибочно нащупал под внешней канвой событий их истинную суть. В «Монологе Европы 1945 года» ни немцы, ни Германия не упоминаются вовсе. Не потому, что на них нет вины — а потому, что их вклад представлял собой всего лишь часть (хотя и весомую) широких общеевропейских усилий.

В последние годы в Сети можно встретить фотографии военного и послевоенного времени, на которых запечатлены граждане оккупированной Германии в ходе весьма неприятного занятия. Как известно, союзники заставили немцев извлекать из лагерных трупных сараев и расстрельных рвов полуразложившиеся тела умерщвленных евреев, дабы похоронить их останки в братских могилах. Думаю, многим попадались на глаза эти снимки — достопочтенные фрау в шляпках и цивильных пальто, а также солидные пожилые герры в костюмах, отвернув сморщенные от нестерпимой вони носы, тащат на носилках то, что и язык описать не поворачивается. А на фоне — американский солдат с автоматом, полураскопанный ров, торчащие из рыхлой земли руки со скрюченными пальцами, неестественно вывернутые ноги, черепа со спутанными колтунами волос.

Как правило, публикация подобных фотографий на форумах и в блогах вызывает самые разнообразные отклики — от «так им и надо, сволочам» до «ну а гражданские-то чем виноваты». Помимо судьбы фрау и герров, обсуждается также и роль американца с автоматом. Но ни разу никто не попытался представить, что подумали бы об этом те, чьи останки лежат на носилках. Оказывается, этот вопрос совсем не столь риторический, каким мог бы показаться на первый взгляд.

Натан Альтерман, вместе с прочими жителями Эрец-Исраэль, узнал о вышеописанных показательно-наказательных захоронениях из краткого газетного сообщения и сразу откликнулся на него стихотворением в «Седьмой колонке» от 27 апреля 1945 года, то есть всего за три дня до самоубийства Гитлера. «И стащил бы немца в могилу…» Вот такое любопытное совпадение…

Многие газетные тексты Альтермана носят ярко выраженный сатирический характер. Примером тому служит это стихотворение, написанное по следам заметки в газете, где рассказывалось о проблеме, с которой столкнулся зоосад одного из крупных европейских городов после отступления немцев. «С приходом в город войск союзников, — писала газета, — дирекция местного зоосада раздумывает, как поступить с содержащейся там обезьяной, которую в свое время обучили изображать нацистское приветствие».

Это горькое сатирическое стихотворение, опубликованное незадолго до окончания войны, хорошо иллюстрирует отношение тогдашнего ишува к решению Британии продолжить политику «Белой книги» 1939 года, которая устанавливала квоты на еврейскую иммиграцию в Эрец-Исраэль. Продолжить — как будто не было ни войны, ни Катастрофы, как будто западноевропейские лагеря для перемещенных лиц не были заполнены в то время десятками тысяч чудом уцелевших евреев — недавних узников нацистских концлагерей, оставшихся без дома, без имущества, без гражданства. Поразительно, но и в этой ситуации Британская империя упорно отказывалась предоставлять евреям право на свободную иммиграцию, открывая ворота лишь счастливым обладателям специальных документов, именуемых сертификатами. Последняя строчка — «но без тебя теперь прибудет» — отражает стратегию руководства ишува, которое, отказавшись от сотрудничества с британскими властями в этом вопросе, избрало путь нелегальной алии.

Ѓаапала (нелегальная алия) возобновилась с окончанием войны, когда судоходство стало безопасным, и продолжалась нарастающими темпами вплоть до провозглашения независимости в мае 1948 года. Стихотворение «Последний сертификат» служит своеобразным литературным введением в этот период. Оно было опубликовано в «Седьмой колонке» в разгар споров между Сохнутом и британским правительством в связи с окончанием срока действия «Белой книги» (именно поэтому сертификат «последний»). В тот момент многие еще надеялись на изменение политики Великобритании в отношении Эрец-Исраэль. Особые надежды возлагались на лейбористов — представителей социалистической партии, идеологически близкой движениям, преобладающим в то время в руководстве ишува.

Лейбористы в самом деле победили на выборах в Великобритании, но, к горькому разочарованию социалистов, правительство, сформированное Клементом Эттли в июле 1945-го, заняло еще более непримиримую позицию в отношении ишува и еврейской алии. Такого никто не ожидал, ведь ранее Эттли неоднократно высказывался в пользу сионистов и выступал против политики «Белой книги». В ответ уже в августе к берегам Страны прорвались 9 кораблей с 1032 нелегальными репатриантами (маапилим) на борту; тогда же было сформировано объединенное военное руководство «Хаганы»[11], Эцеля[12] и Лехи[13], получившее название «Движение еврейского сопротивления» и ознаменовавшее переход ишува к вооруженной борьбе за независимость.

Это стихотворение Альтерман не предназначал для газеты, опубликовав его в более серьезном издании — литературном «Альманахе союза журналистов» за 1947 год. Однако впоследствии автор сам включил его в книжный вариант «Седьмой колонки», причем именно в раздел, посвященный маапилим. Тем не менее нельзя не отметить более обобщенный его характер по сравнению с другими газетными текстами. Судя по всему, Альтерман видел в нелегальной иммиграции нё только политический и национальный аспект борьбы народа Израиля за независимость и право жить на своей земле, но и глубокий экзистенциальный смысл — героику индивидуального человеческого усилия.

Это стихотворение попало в главу, посвященную маапилим, по одной-единственной причине: тематически и интонационно оно составляет пару предыдущему («Дорога в море») и было опубликовано вместе с ним. Там — девушка, здесь — юноша. Там преодоление враждебной стихии — моря, здесь слияние с родной стихией — землей. Но и тут, и там проявляются героизм, максимальное индивидуальное усилие.

Когда-то история борьбы за Бирию была предметом всенародной гордости: ее изучали в школах, о ней рассказывали у костра вожатые-инструкторы детских и молодежных организаций, в ее честь совершались ежегодные массовые экскурсии и походы в канун праздника Пурим. Была — пока апологеты постсионизма и еврейские носители арабского нарратива не оболгали и не испортили все, до чего смогли дотянуться. Так уж получилось, что в Израиле с некоторых пор пафос защиты своей земли не только вышел из моды, но даже стал казаться не совсем приличным.

Печально известная «Белая книга» 1939 года не только установила ограничения на алию, но и ввела так называемый «Земельный закон» (Land Transfer Regulations, 1940), который фактически представлял собой запрет на покупку евреями земли в Галилее, Иудее, Газе и Северном Негеве. Неясно, для чего было вводить запрет, если учесть, что к тому времени евреям уже принадлежали значительные территории в этих районах, приобретенные в конце XIX — начале XX вв. компаниями барона Ротшильда. Земли Ротшильда в Эрец-Исраэль большей частью пустовали, но их юридический статус оставлял евреям законную возможность селиться в этих местах. Поэтому власти мандата не могли ничего поделать, когда, в ответ на «Земельный закон», евреи приступили к демонстративной реализации этой возможности — преимущественно на севере, в Галилее.

По сути, это были не полноценные поселения, для которых у тогдашнего ишува попросту не хватало людей и средств, а небольшие форпосты с десятком-другим парней из «Пальмаха»[14]. Помимо чисто символического, эти опорные пункты имели и реальное практическое значение, являясь промежуточными станциями на сухопутном маршруте нелегальной алии. Начиная с августа 1944 года было создано сразу несколько таких изолированных поселений (Бейт-Кешет, Рамот Нафтали, Амиад, Мисгав Ам и др.) в районе, плотно заселенном арабами. Одним из таких форпостов и была Бирия.

Вообще-то первые упоминания этого еврейского городка, расположенного к северу от Цфата, встречаются уже в Мишне и Талмуде. В середине XVI века здесь проживал знаменитый раввин Йосеф Каро, автор книги «Шулхан Арух». Позже место пришло в полное запустение и в виде пустоши было выкуплено бароном Ротшильдом в 1895 году. Первая попытка возродить Бирию была предпринята лишь в 1922 году, но закончилась неудачей из-за активного сопротивления арабских соседей, которые составляли в округе подавляющее большинство (Цфат был в те годы преимущественно арабским). В январе 1945 года в эти края была направлена молодежь из религиозных отрядов «Пальмаха» — это и стало второй, более удачной попыткой.

Впрочем, в ту зиму речь не шла о сельскохозяйственном труде (если не считать таковым лесопосадки в рамках деятельности Еврейского национального фонда): вместо обработки земли пальмахники возводили стены военного укрепления, способного отразить нападения арабских соседей. Помимо этого, молодежь занималась интенсивной военной подготовкой. Одной из тактических задач ребят из Бирии была защита еврейского населения близлежащего Цфата от погромов. Кроме того, форпост использовался как перевалочная база для нелегальной алии. Репатриантов переправляли пешими караванами из Сирии в долину Хула, а оттуда — в Бирию, где они проводили несколько дней, привыкая к новым обычаям. Их обучали азам иврита, чтобы новички хоть чуть-чуть стали похожи на местных. Затем новоиспеченные граждане Эрец-Исраэль отправлялись в следующий пункт назначения — Хайфу.

В конце февраля 1946 года отряд «Пальмаха» атаковал базу Арабского легиона на горе Кенаан (к северо-западу от Цфата). Атака должна была стать символическим ответом на акты арабского бандитизма, а потому представляла собой беспорядочный обстрел без попытки захватить базу: немного постреляли и скрылись. Но британские власти решили преподать нападавшим хороший урок. Розыскные собаки, взяв след, привели англичан прямиком к Бирии. 28 февраля власти провели тщательный обыск и обнаружили потайные склады оружия. 24 обитателя форпоста были арестованы и препровождены в тюрьму. Не прошло и недели, как британцы объявили Бирию военной зоной — вплоть до особого распоряжения, что означало фактическое изгнание оттуда всех поселенцев, а не просто арест тех, кто был замешан в борьбе против мандата. В поселке разместили военную часть, на дорогах выставили блокпосты; захват Бирии сопровождался уничтожением посевов и вырубкой лесонасаждений.

Первая в истории конфискация британцами законных еврейских земель вызвала сильнейшую волну возмущения во всем ишуве. С точки зрения руководства Еврейского агентства, этот случай был прецедентом, пробным камнем в общем процессе борьбы за независимость. Уступить без боя в этой ситуации значило смириться с дальнейшими конфискациями. Надежд на успех в вооруженном противостоянии с регулярной британской армией практически не имелось, поэтому выбор был сделан в пользу массового мирного протеста. В Хайфе, Тель-Авиве и Иерусалиме прошли всеобщие забастовки и митинги. Но главная акция была намечена на середину марта — под прикрытием ежегодного молодежного похода на Тель-Хай, который традиционно проводился тогда в канун праздника Пурим (во время поста Эстер) в ознаменование годовщины героической гибели Йосефа Трумпельдора и его товарищей в 1920 году.

В ночь с 13 на 14 марта несколько тысяч молодых людей, съехавшихся со всей Страны, пешими колоннами двинулись в сторону Бирии. С собой они несли палатки, провизию, доски и рабочие инструменты. Прибыв на место с первыми лучами солнца, они, под изумленными взглядами застигнутых врасплох англичан, немедленно принялись разбивать площадку для нового поселения — Бирия-Бет. Над одной из палаток взвился бело-голубой флаг со звездой Давида. Власти поначалу бездействовали, но к вечеру, когда на месте остались лишь полторы сотни поселенцев, к Бирии-Бет были стянуты крупные армейские части в сопровождении броневиков. После того как евреи отказались добровольно покинуть территорию, их силой (сопротивление оказывалось только пассивное) погрузили на военные грузовики и отправили в Тверию. Свежезасеянные участки были вытоптаны, саженцы выкорчеваны.

В ту же ночь «Хагана» организовала новый поход. Из числа участников предыдущего марша в Рош-Пине и Цфате еще оставалось несколько сотен молодых людей, не успевших разъехаться по домам. На рассвете 15 марта они двумя колоннами снова поднялись на гору. Англичане, полагавшие, что с сопротивлением покончено, и потому оставившие там совсем немного солдат, опять были застигнуты врасплох. На их глазах рядом с Бирией и Бирией-Бет в течение нескольких часов была построена Бирия-Гимель. Следующие два дня прошли под знаком притока новых поселенцев — слава о Бирии уже гремела по всей Стране. Из Цфата молодым людям доставляли провизию и воду. Одновременно в Цфат прибыли представители руководства ишува для переговоров с британцами. В результате бесед власти пошли на попятную, дав разрешение на присутствие 20 поселенцев «с целью сельскохозяйственных посадок». Это известие было воспринято ишувом как победа: еврейская Бирия осталась на карте! А спустя всего несколько месяцев, в июне 1946-го, британские солдаты окончательно покинули гору.

В марше лично участвовал Альтерман, чей близкий друг, Йосеф Авидар, был одним из вожаков и организаторов похода. Невозможно избавиться от ощущения, что этот текст написан в наши дни про «молодежь холмов» или про тех, кого в августе 2005 года изгоняли из Гуш-Катифа и Северной Самарии.

Это стихотворение написано в форме колыбельной-баллады. Его часто называют гимном маапилим, которые прибывали в Эрец-Исраэль на утлых рыбачьих суденышках, приобретенных специально для этой цели (часто старые посудины просто сажались на мель в максимальной близости от берега).

Но смысл «Колыбельной» намного глубже. Символика стихотворения относится не столько к конкретному периоду нелегальной алии, сколько к выходу из галута[15] вообще. Ведь образ дерева на обочине большой дороги олицетворяет не что иное, как изгнание. Народ приучился находить в нем и тень, и отдохновение, и крохи радости. Почти всегда мучительное и бесплодное, изгнание было с нами и в дни молитвы, и в дни избиений. И вот теперь оно превратилось в мачту суденышка, пробивающегося сквозь ночное море к дому, к своей Земле. Но эта мачта по-прежнему хранит память о галуте — о дедах и отцах, о молитвах и погромах. Иными словами, мы продолжаем нести свое изгнание с собой — даже когда на нем закреплен парус, надутый попутным ветром свободы.

Трагедия судна «Эксодус» (в Эрец-Исраэль это судно называлось «Исход из Европы 5707 года»), произошедшая в 1947 году, стала широко известна благодаря книге Леона Юриса (1958), фильму с участием Пола Ньюмана (1960) и множеству публикаций. Судно отплыло из Франции 11 июля 1947 года с 4554 нелегальными еврейскими иммигрантами на борту и неделю спустя прибыло к берегам Эрец-Исраэль. Там его уже поджидали британцы. После кратковременной осады они захватили «Эксодус» и тут же пересадили пассажиров на три других корабля, дабы немедленно вернуть их в исходный пункт плавания, то есть во Францию.

Однако коса нашла на камень. По прибытии «кораблей изгнания» в территориальные воды Франции тамошние власти заявили, что готовы принять у себя лишь тех, кто выразит добровольное согласие сойти на берег. По решению Еврейского агентства, которое с начала до конца руководило всем предприятием, пассажиры наотрез отказались выполнить приказ англичан (исключение составили лишь тяжелобольные). Поэтому, безрезультатно простояв на французском рейде около трех с половиной недель, корабли с высылаемыми «нелегалами» направились в Гамбург (в британскую зону оккупации), где евреи были силой ссажены на берег (8–9 сентября) и помещены в лагеря беженцев. В книге и фильме все кончается оглушительной победой добра, что, само собой, имеет мало общего с печальной действительностью.

Стихотворение Альтермана посвящено небольшому эпизоду этой эпопеи, а точнее, одному из ее непосредственных участников: мальчику, который родился на «корабле изгнания» во время вышеупомянутого ожидания на рейде Порт-де-Бука (близ Марселя). Следуя указаниям руководителей, роженица отказалась сойти на берег, и ребенок умер несколько недель спустя, уже в Бискайском заливе. Его похоронили в море, в жестяной коробке.

В своем стихотворении Альтерман отказывается винить в смерти ребенка британские власти, но это странно лишь на первый взгляд. Выше уже отмечалось, что руководство ишува видело в нелегальной алие прежде всего пропагандистский инструмент, средство давления на Британию и на мировое общественное мнение. Сотрудничество с политикой «Белой книги» и любые переговоры по квотам Бен-Гурион считал несовместимыми с требованием независимости. Он был согласен лишь на полную свободу иммиграции, не меньше.

Пропагандистский эффект страданий (а тем более — смертей) европейских евреев, чудом уцелевших во время Катастрофы, представлял собой бесценное оружие в борьбе за Государство Израиль. В итоге бывшие узники концлагерей оказались невольными солдатами Войны за независимость, причем задолго до ее начала. Почему невольными? Потому что, возможно, они предпочли бы более простой (то есть легальный) путь в Эрец-Исраэль — если не для мужчин, то хотя бы для женщин и детей. Но в том-то и дело, что их никто не спрашивал…

Сейчас такая политика Еврейского агентства кажется сомнительной с моральной точки зрения. Возможно, тогда, сразу после ужасов Второй мировой войны, она воспринималась иначе. Может, и так — но только не для Натана Альтермана. Утешает лишь, что автор этого стихотворения не дожил до современных протестных палаток на бульваре Ротшильда, где внуки тех самых послевоенных репатриантов грозятся эмигрировать в Берлин из-за высоких израильских цен на творог и дороговизны квартир с видом на море. На то самое море, куда не так еще давно была опущена жестянка из-под галет с маленьким свертком внутри.

Вот еще одно полное сарказма стихотворение, которым Натан Альтерман откликнулся на приглашение, посланное Еврейскому агентству из столицы Британской империи. Правительство Его Величества короля Георга VI приглашало делегацию руководства еврейского ишува на заседания круглого стола в Сент-Джеймсском дворце в Лондоне (с участием арабской делегации) по вопросу о будущем Эрец-Исраэль. По горькому опыту предыдущих подобных встреч было заранее ясно, что и этот «стол» не сулит ишуву ничего хорошего из-за непримиримой позиции арабов и антиеврейской политики лейбористского премьера Клемента Эттли и его министра иностранных дел Эрнеста Бевина.

Как правило, англичане довольно успешно выявляли в море суда и суденышки нелегальных иммигрантов, хотя это и требовало от пограничных катеров и береговой охраны постоянного напряжения сил. Тем не менее подчас иммигрантам сопутствовала удача. Одна из самых известных таких историй связана с судном «Хана Сенеш». Свое название этот корабль получил по имени героической подпольщицы из Эрец-Исраэль, которая была заброшена англичанами в Европу для диверсионной и разведывательной работы и погибла в застенках венгерского гестапо в ноябре 1944-го.

Спустя год после ее смерти к берегам Наѓарии подошло судно, названное в ее честь, с 252 репатриантами на борту. Этот нелегальный рейс прибыл аккурат в ночь под Рождество, 25 декабря 1945 года, когда британская береговая охрана уже основательно перепилась и могла уследить разве что за стаканом. Итальянская команда во главе с капитаном Ансальдо посадила корабль на мель в нескольких десятках метров от прибрежных камней, и поджидавшие на берегу бойцы «Пальмаха» перенесли пассажиров на сушу (по некоторым сведениям, два человека при этом погибли).

Еще до рассвета новоприбывшие, в том числе шесть членов команды, были распределены по окрестным кибуцам. Моряки вернулись домой две недели спустя. По словам очевидцев, Земля обетованная возмутила итальянцев катастрофическим качеством спиртного — беднягам предлагали либо горькую водку, либо сладкое субботнее вино, от которого, как известно, слипаются внутренности даже у привычных ко всему солдат бригады Голани. Эти факты более-менее подтверждены живыми свидетельствами.

Дальнейшее уже относится к области легенд. Рассказывают, что в кибуце Ягур, где поселили команду, был устроен праздник по случаю удачной операции, и якобы капитан судна произнес прочувствованную речь во славу Страны Израиля, маапилим и доблестных еврейских бойцов. И — снова якобы — при этом присутствовал Натан Альтерман собственной персоной, доставленный в Ягур по личному распоряжению самого Ицхака Саде, командира Пальмаха. И — тут уже последнее «якобы» — под впечатлением этой речи Альтерман сочинил ответ итальянцу, ставший позднее одним из самых известных текстов поэта. По другим сведениям, Альтерман находился на берегу в момент высадки.

Стихотворение было подготовлено к печати тогда же, но въедливая английская цензура задержала публикацию на целых две недели, так что «Ответ…» появился в газете «Давар» с опозданием. Появился, чтобы войти в историю.

Еще одно знаковое стихотворение Натана Альтермана, вошедшее в первую тройку его самых знаменитых газетных текстов (наряду со стихотворениями «Из всех народов» и «Ответ итальянскому капитану»). Оно было опубликовано через три недели после принятия решения ООН о разделе Эрец-Исраэль, а непосредственным поводом к его написанию послужили слова Хаима Вейцмана (председателя Всемирной сионистской организации). Выступая в Атлантик-сити на конгрессе, организованном для сбора средств на борьбу за независимость Эрец-Исраэль, Вейцман, в частности, сказал: «Государство не преподносят народу на серебряном блюде». Эти слова попались на глаза Альтерману в репортаже, напечатанном в газете «Ѓа-Арец» от 15 декабря 1947 года. Дальнейшее, как говорится, история.

Говоря о государстве, Хаим Вейцман, конечно же, заглядывал в будущее. До провозглашения независимости Израиля (14 мая 1948 года) оставалось еще целых пять месяцев. Пять месяцев — и непрерывные нападения арабских банд, интервенция армий сопредельных государств, многочисленные дипломатические, военные, политические препоны. Но поэт Альтерман, в отличие от политика Вейцмана, уже в середине декабря 1947 года говорил о создании Государства Израиль как о свершившемся факте.

Сегодня часто приходится слышать: «Без Давида Бен-Гуриона (Ицхака Саде, Игаля Алона, Моше Шарета, Голды Меир, Моше Даяна и проч.) не было бы Израиля». Другими словами, «серебряное блюдо», на котором история преподнесла народу Страну — это начальники высшего ранга. Но у Натана Альтермана было иное мнение на этот счет. Вожди вождями, но, при всем уважении к их конторским подвигам, Страну отвоевали, защитили и построили рядовые парни и девушки «из соседних дворов» — парни и девушки, оставшиеся по большей части безымянными[16].

Это горькое стихотворение написано в память тех чудом уцелевших в Катастрофе молодых людей, которые, едва сойдя с борта корабля на землю надежды и Завета, были отправлены на фронт Войны за независимость и погибли, не успев ощутить вкуса новой долгожданной жизни.

По современным оценкам, в конце 1948 года недавние новобранцы, прибывшие непосредственно во время войны, составляли около трети личного состава Армии обороны Израиля. Их называли тогда гахальниками (от аббревиатуры ГАХАЛ — гиюс хуц ла-арец, «мобилизованные из-за границы»). Из примерно 3,5 тыс. погибших в рядах еврейских боевых частей в период Войны за независимость (еще 2,5 тыс. составили потери среди гражданского населения) более 900 были репатриантами 1945–1948 годов.

Профессор Еврейского университета Авнер Гольцман в своей книге рассказывает весьма типичную историю парня по имени Моше-Яаков Фаркаш, который родился 18 мая 1928 года в маленьком словацком городке. Когда мальчику исполнилось десять лет, этот район был оккупирован венграми, а шестью годами позже, весной 1944-го, в город пришли немцы. Находившееся до этого у власти профашистское правительство адмирала Хорти, хотя и придерживалось антисемитской риторики, на практике обеспечивало евреям Венгрии относительную безопасность, что позволило Моше успешно окончить школу и даже получить рабочую профессию сварщика. Возможно, профессия его и спасла — в отличие от семьи, депортированной в Аушвиц и там погибшей (уцелела только одна из сестер), парня отправили в трудовой лагерь Маутхаузен. Сразу после освобождения Фаркаш по поручению молодежной сионистской организации занялся еврейскими сиротами в детских домах Будапешта — это задержало его алию в Эрец-Исраэль на два с половиной года.

Путь в Страну лежал через Италию. Там парень провел еще несколько месяцев, вступив в левую сионистскую организацию «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» и пройдя начальную военную подготовку в лагере Хаганы. И наконец, 15 мая — буквально в первое утро израильской независимости — Моше сошел с борта корабля на землю Страны Израиля и… был немедленно послан на фронт. Три дня спустя ему исполнилось двадцать, а еще через шесть дней, 24 мая 1948 года, Моше-Яаков Фаркаш пал смертью храбрых при штурме Латруна. Сестра, репатриировавшаяся позднее, узнала о гибели брата лишь после своего прибытия в Израиль…

Эта более чем характерная история печальна сама по себе, но отразившее ее (и сотни похожих судеб) стихотворение Альтермана любопытно еще и другой, менее героической стороной. В тексте заметно отчетливое разделение между новоприбывшими и «нами» — уроженцами и старожилами Страны. Альтерман усиленно подчеркивает эту обособленность, и не сказать, что ему это нравится. Напротив, горечь, звучащая в стихотворении, ощущается даже сильнее, чем чувство благодарности и восхищения самоотверженным поступком безымянного ополченца.

При всем уважении к сильным молодым сабрам[17], воинам и земледельцам, преподнесшим народу Страну на серебряном блюде, Альтерман не мог и не хотел мириться с отрицательными чертами этого нового образа, которые в полной мере проявились в отношении к новоприбывшим «обломкам Катастрофы», галутным евреям, в чьих глазах еще стояла тень пережитого ужаса. Это отношение, что греха таить, характеризовалось высокомерием, отчуждением, насмешливым неприятием «галутных страданий». Его можно было уподобить презрению здоровенного жлоба к зверски изнасилованной женщине: мол, была бы ты реально крутой, не далась бы. Неслучайно потом дети-сабры дразнили в школе своих сверстников с синими номерами на предплечьях, называя их «мылом». Что ж, возможно, родители этих сирот и впрямь превратились в куски немецкого хозяйственного мыла…

Анализируя с этой точки зрения произведения послевоенной еврейской литературы, профессор Гольцман упоминает популярнейшую в те дни военную пьесу Игаля Мосинзона «В пустыне Негева» (1949), где среди персонажей есть два парня из ГАХАЛа, и они — единственные в пьесе, кто вообще лишен имени, автор обозначает их номерами: «солдат № 1» и «солдат № 2». Известный поэт Хаим Гури, повествуя о своей службе в рядах бригады Негев, описывает, как «парни из ГАХАЛа» в беседе с ним горько жалуются, что чувствуют себя «иностранным легионом» и «пушечным мясом» и что в устах старожилов само слово ГАХАЛ звучит руганью. Те же мотивы можно найти в текстах Натана Шахама, Йеѓудит Гендель и других авторов.

Полупрезрительное патерналистское отношение к ГАХАЛу Гольцман обнаруживает даже в романной дилогии Аббы Ковнера, героя Виленского подполья и партизанской войны с фашизмом, который, по идее, должен был испытывать к «парням из ГАХАЛа» вполне родственные чувства. Должен был, но не испытывал, поскольку прибыл в Страну тремя годами раньше того же Моше Фаркаша, а потому к моменту написания романов (1953–1955) успел почувствовать себя «своим» и чрезвычайно дорожил этим чувством.

Такими — безымянными — приходили они в боевые части под командование загорелых насмешливых пальмахников, которые, скажем откровенно, не слишком дорожили «галутными» незнакомцами. Такими они умирали, такими выживали, такими оставались уже после войны, когда слава и карьера в армии и других учреждениях молодого государства опять-таки доставалась не им (и уж, конечно, не выходцам из Эцеля и Лехи), а все тем же «своим» из «Пальмаха», из «Хаганы», из правильных кибуцев, из идеологически чистых молодежных и партийных организаций…

На этом общем единодушном фоне остается лишь в очередной раз поразиться безошибочности морального чутья Натана Альтермана, который еще в конце 1948-го написал и опубликовал эти горькие строки.

«Седьмая колонка» выходила по пятницам, в утреннем выпуске газеты «Давар», и в некоторые годы Песах — праздник свободы — приходился именно на этот день недели. Так у Натана Альтермана образовался специфический жанр «пасхальных» колонок. Это стихотворение — замечательный пример такого жанра (два других — еще впереди), опубликованный как раз в канун Песаха, 23 апреля 1948 года, — в разгар войны и буквально за три недели до первого в современной истории Дня независимости Израиля.

Как известно, во время пасхального седера принято оставлять место (стакан с вином, открытую дверь) для пророка Элияѓу в надежде на его визит. В стихотворении Альтермана пророк и в самом деле приходит в армейский барак, где солдаты сидят за своей более чем скромной пасхальной трапезой. Приходит, чтобы почитать вместе с солдатами Агаду[18] и благословить их.

Это стихотворение посвящено прокладке в конце мая 1948 года дороги в обход Латруна и ущелья Шаар-ѓа-Гай (Баб эль-Вад). Основное шоссе, ведущее с побережья в Иерусалим, в то время контролировалось Арабским легионом и, таким образом, было заблокировано.

Изначально угроза блокады древней (и современной) столицы Израиля возникла в результате крайне неудачных действий подразделения «Пальмаха», которому было поручено снабжение города (бригада «Ѓарэль» под командованием Ицхака Рабина). Командир «Пальмаха» Игаль Алон полагал иерусалимское направление второстепенным, сосредоточив основные силы в районах Галилеи и Негева. Этот взгляд отражал общий настрой пальмахников — молодых людей из левоориентированных кибуцев, считавших Иерусалим «грудой старых камней», частью чуждой им религиозной традиции. Давиду Бен-Гуриону, хорошо понимавшему значение города для будущего Страны, приходилось постоянно преодолевать инертное сопротивление командиров «Пальмаха» во всем, что касалось борьбы за Иерусалим.

Помимо прохладного отношения к городу со стороны самых боеспособных частей еврейского ишува, существовала и проблема партизанской тактики, на которую традиционно ориентировались «Пальмах» и «Хагана». Эта тактика предполагала ночные набеги с последующим отступлением (воевать днем пальмахники были не склонны) и охрану дорог посредством вооруженных конвоев. Командирам «Хаганы» было строжайшим образом запрещено захватывать арабские деревни. В то же время особенности иерусалимского шоссе на горном участке от Шаар-ѓа-Гай до Иерусалима требовали непременного захвата и удержания высот, господствующих над дорогой, то есть фактического разрушения расположенных вдоль шоссе враждебных арабских деревень и изгнания их населения. Иначе обеспечить надежный контроль над иерусалимской дорогой было решительно невозможно.

Кое-где это и было проделано (Кастель, Дейр-Ясин, Бейт-Сурик, Бейт-Икса и др.), но эти действия носили случайный, несистематический характер. В результате иерусалимские конвои, которые пытались доставить в город продукты и боеприпасы, обстреливались с удобных позиций относительно небольшими и неорганизованными арабскими отрядами. После гибели значительной части конвоя 20 апреля 1948 года и позорного поведения его командира Ицхака Рабина (который не только составил провальный план операции, но и бежал с поля боя, бросив бойцов умирать под обстрелом) прекратились попытки прорваться в город по основному шоссе. Комбриг «Ѓарэль» Рабин объявил блокаду Иерусалима свершившимся фактом еще до того, как она была действительно установлена. Ицхак Рабин командовал бригадой всего три недели (пока взбунтовавшиеся комбаты не добились его отстранения), но этого хватило: воспользовавшись бездействием «Пальмаха» и «Хаганы», регулярные части иорданского Арабского легиона заняли сильно укрепленные позиции в районе Латруна, наглухо перекрыв главное иерусалимское шоссе.

Цена просчетов была велика: все последующие отчаянные и кровопролитные попытки захватить Латрун закончились неудачей (там-то и погиб невезучий «гахальник» Моше Фаркаш, о котором рассказывалось выше), так что арабы удерживали этот участок шоссе вплоть до Шестидневной войны 1967 года. Но цена могла и вовсе стать катастрофической (то есть вылиться в полную потерю Иерусалима), если бы не обходная дорога длиной 10 км, не слишком удачно прозванная Бирманской (по аналогии с кружным путем, соединявшим Китай с внешним миром во время японо-китайской войны).

Этот обход открыл Арье Теппер — отважный солдат и герой Войны за независимость. Сработал принцип «не было бы счастья, да несчастье помогло». Незадолго до того погиб брат Теппера в бою за Наби-Самуэль, и Арье пришел к комбригу попросить отпуск, чтобы навестить мать в кибуце Ягур. Рабин разрешил, хотя и выразил уверенность, что Теппер либо погибнет, либо вернется с полпути: обе известные дороги простреливались, а по ночам патрулировались иорданскими броневиками; гористая местность в районе Латруна считалась непроходимой. Но так или иначе Теппер выбил себе отпуск и двух провожатых.

Утром, к изумлению командиров «Хаганы», Арье Теппер был уже на равнине, в кибуце Хульда — живой, невредимый и с картой, на которую был нанесен спасительный маршрут. По пути к матери в Ягур (расположенный на севере) он завернул в Тель-Авив и передал карту в штаб. И тем самым спас Иерусалим от голода и неминуемой капитуляции.

Поначалу дорога была непроезжей даже для джипов: двухкилометровый участок в середине приходилось преодолевать пешком, причем мешки и ящики таскали на плечах (горючее перекачивалось по шлангам). Но по прошествии двух недель дорогу приспособили для грузовиков на всем протяжении. Бирманская дорога использовалась до декабря 1948 года, после чего вступило в строй новое шоссе, проложенное через Ѓар-Тув.

Это стихотворение исполнено гражданского пафоса и посвящено операции «Хорев» (22.12.48 — 7.01.49), которую относят к завершающему этапу Войны за независимость. В ходе этой операции ЦАХАЛ, преследуя отступающие египетские части, впервые пересек границу Синая. Отсюда и название (Хорев — одно из имен горы Синай). Наступление ЦАХАЛа преследовало две стратегические цели: заставить египтян согласиться на официальное прекращение огня и воспрепятствовать угрозе воплощения в жизнь «доклада Бернадота[21]», по которому предполагалось, что весь район Негева отойдет к арабам.

Оперативная задача заключалась в захвате четырех населенных пунктов в Синае, включая Эль-Ариш, что привело бы к полному окружению египетских сил в секторе Газа. Израильскими войсками командовал Игаль Алон; наступление велось силами четырех бригад. Самая неблагодарная роль досталась бригаде «Голани» (как-то так получается, что бойцы «Голани» постоянно попадают в самые узкие места — и тогда, и в наши дни). Одному из батальонов «Голани» поручили самоубийственную отвлекающую атаку на хорошо укрепленные позиции египтян в Газе (к востоку от Хан-Юниса). Египетская армия купилась на уловку и срочно стянула к Хан-Юнису свои главные силы. Тут-то ЦАХАЛ и ударил по Восточному Синаю, без труда прорвал египетскую оборону и 28 декабря вышел к Эль-Аришу, полностью выполнив тем самым намеченную оперативную задачу.

Более того, перед армией открылась перспектива захвата всего полуострова: защищавшие Синай египетские войска были разгромлены, а которые не разгромлены — те окружены. Еще неделя-другая, и ЦАХАЛ вышел бы к Суэцкому каналу, завершив тем самым оккупацию полуострова. Но тут, само собой, началась знакомая история. Уже на следующий день, 29 декабря 1948 года, Совет Безопасности ООН в ультимативной форме потребовал от Израиля вывести войска с полуострова. Особенно неистовствовала Британия, угрожавшая немедленной военной интервенцией.

Бен-Гурион вынужден был пойти на попятный, невзирая на яростное сопротивление Игаля Алона, призывавшего не упускать плоды победы. 2 января ЦАХАЛ отступил с территории захваченного Синая. Бои вокруг Газы продолжались до 7 января, причем Британия посылала в район боев свои военные самолеты (пять из которых были сбиты зенитным огнем израильтян). В результате операции «Хорев» Израиль получил желаемое, а именно: официальные переговоры с Египтом о прекращении огня, демилитаризованную зону на Синае и подтверждение своего права на Негев.

В Израиле об операции сообщалось крайне скупо, дабы не дразнить и без того взбешенных британских гусей. Информация сводилось к коротким релизам пресс-службы ЦАХАЛа, в одном из которых без особых подробностей сообщалось о том, что пересечена граница с Синаем. По следам этого пресс-релиза Альтерман и написал свое стихотворение. Впрочем, не исключено, что благодаря близкой дружбе с командирами ЦАХАЛа поэту было известно значительно больше, чем рядовому читателю газет.

Альтерман написал это стихотворение в честь семилетней годовщины образования «Пальмаха» — ударной силы «Хаганы». Спустя неделю после более чем скромного празднования семилетия (оттенок обиды на это «невнимание» явственно слышится в тексте), 14 мая 1948 года, была провозглашена независимость Государства Израиль. А еще полгода спустя, 7 ноября, Бен-Гурион принял поразившее многих решение о расформировании «Пальмаха».

Стихотворение Альтермана во многом отражает противоречивость истории «Пальмаха», которая чрезвычайно типична для Израиля. Самоотверженный героизм рядовых (Альтерман особенно подчеркивает их «безымянность») — и низменное честолюбие, властолюбие, себялюбие командиров. Боевое братство — и протекционизм, беззастенчивое проталкивание «своих» на должности и звания, принесшее немало вреда в военном и государственном строительстве. Реальный вклад в оборону Страны — и безудержное мифотворчество, превратившее трусов в героев, неудачи в победы и поставившее под сомнение значительную часть послевоенной израильской историографии.

Говоря о «Пальмахе» как о главной военной силе ишува в начале Войны за независимость («Хагана», хоть и была многочисленна, представляла собой разношерстную, необученную и небоеспособную милицию), следует отметить несколько моментов, важных для понимания решений Бен-Гуриона в деле формирования армии.

Осознание неизбежности войны с арабами после ухода англичан требовало от ишува заблаговременной подготовки боеспособных воинских частей, оснащения их оружием, формирования единой системы командования и проч. Всему этому мешали объективные трудности: активное противодействие британских властей, невозможность легальной закупки оружия и, главное, отсутствие каких-либо законных оснований для мобилизации и обучения солдат (ведь подобные основания могут быть только у независимого государства).

Как следствие, «Хагана» строилась на сугубо добровольной основе, а структура ее командования была принципиально гражданской: штаб «Хаганы» состоял из представителей разных политических партий Эрец-Исраэль в заранее оговоренном количестве. И хотя перед лицом арабской угрозы споров и склок в этом «штабе» было меньше, чем можно было бы ожидать, трудно назвать подобную структуру полноценным военным командованием.

С началом Второй мировой войны руководство ишува неоднократно обращалось к английским властям с просьбой допустить еврейские воинские части к непосредственному участию в обороне Эрец-Исраэль. Британцы (несмотря на реальную угрозу со стороны немцев и итальянцев) относились к этим просьбам без энтузиазма, ибо прекрасно понимали подоплеку легитимации еврейских боевых частей, которые в дальнейшем могли стать орудием борьбы евреев за независимость. Ситуация изменилась с появлением у немцев и итальянцев нового союзника — вишистской Франции. По ряду соображений Британия не желала прямого столкновения с французами. В то же время она нуждалась в защите своих интересов в Сирии и Ираке, которые находились под французским протекторатом. На определенном этапе для проведения подобных операций (под командованием британских офицеров, но без участия британских армейских частей) потребовалась некая «третья сила», прямо не вовлеченная в большую войну. Тут-то англичане и согласились, скрепя сердце, на формирование двух еврейских рот, получивших название «Пальмах» — «Ударные роты».

Руководство «Пальмахом» осуществлял Ицхак Саде, командовать ротами поручили Моше Даяну и Игалю Алону. Впоследствии число рот возросло втрое. Солдаты (число которых доходило до полутора тысяч) прошли обучение под руководством британских офицеров, получили британское оружие и участвовали в нескольких британских операциях в Сирии и Ираке (там-то Даян и потерял глаз). В отличие от доморощенной «Хаганы» «Пальмах» представлял собой уже более-менее профессиональную армейскую структуру. И все бы хорошо, но в мае 1943 года, остановив немцев под Эль-Аламейном и сочтя свои задачи в Сирии, Ливане и Ираке выполненными, англичане потребовали немедленного расформирования еврейского подразделения с конфискацией оружия. «Пальмах» ушел в подполье. К началу Войны за независимость он насчитывал более 3 тыс. бойцов в составе трех бригад: «Ифтах» (в Галилее и на севере), «Ѓарэль» (в центре Страны) и «Негев» (на юге).

Еще на стадии формирования «Пальмаха» левые партии («Ахдут Ѓа-Авода» и «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», объединившиеся впоследствии в сталинистскую партию МАПАМ) позаботились о «правильной» идеологической однородности состава «Ударных рот». Это сказалось впоследствии, когда между «Хаганой» и сторонниками Бен-Гуриона, с одной стороны, и ревизионистами (Эцелем и «Лехи») — с другой, возникли непримиримые разногласия по поводу дальнейшей стратегии борьбы за независимость. Во время позорного периода «Сезонов» (1944–1945 гг. и лето 1947 г.), когда люди «Пальмаха» вылавливали и сдавали британцам своих бывших (и будущих) собратьев по оружию, партийная принадлежность служила пальмахникам защитой от угрызений совести.

На конференции партии МАПАМ, спустя всего четыре дня после публикации в «Даваре» стихотворения Альтермана, Фейга Иланит заявила: «Мы обязаны беречь „Пальмах“, потому что он подобен матросам в России 1917 года, которые были первыми защитниками революции. Но вокруг „Пальмаха“ следует построить партийную армию».

Ей вторили другие лидеры партии.

Яаков Хазан: «Я полагаю, что „Пальмах“ не будет выполнять заданий, если их источником будет глава правительства по имени Менахем Бегин, и я не вижу в этом никакой беды для Государства Израиль. Напротив, это принесет успех».

Исраэль Галили: «„Пальмах“ — самая дисциплинированная часть „Хаганы“. Я хочу обеспечить существование „Пальмаха“ и в будущем. Я хочу иметь военную силу, на которую рабочее движение сможет опереться, не обращаясь к армии».

Иными словами, речь совершенно открыто шла о «партийной армии», о вооруженной милиции сталинистских сил внутри ишува. Сознавая себя главной, если не единственной военной силой в Эрец-Исраэль, «Пальмах» вел себя соответственно: его командиры открыто претендовали на ключевые позиции в руководстве ишувом. Понятно, что все это не могло понравиться Бен-Гуриону. С угрозой для демократии он бы еще как-то смирился, но рисковать руководимой им партией МАПАЙ (то есть своей личной властью) он был категорически не готов.

По этой причине Бен-Гурион при первой же возможности расформировал «Ударные роты», невзирая на отчаянное сопротивление лидеров партии МАПАМ и командиров «Пальмаха». Тем не менее «братство пальмахников» удержало за собой ведущие позиции не только в командовании Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ), но и в руководстве страны и, что немаловажно, в ее историко-культурном истеблишменте. Как и предсказывал Альтерман в своем стихотворении, «парни из „Пальмаха“», ни в чем не полагаясь на других, сами написали историю Войны за независимость, осветив ее с определенной точки зрения, далеко не всегда совпадавшей с реальным положением дел. Нужно сказать, что это мифотворчество (прежде всего в части оценки личности Ицхака Рабина) привело позже к весьма неприятным для Израиля последствиям.

Альтерман был прирожденным горожанином. Возможно, этим и объясняется его восторженное отношение к молодым людям в шортах и рубашках с короткими рукавами: поэт восхищался обладателями рук, привычных к полевому труду и к винтовке. Вот и в этом стихотворении он прежде всего извиняется перед парнями из «Пальмаха» за недостаточно высокую оценку их самоотверженных усилий, а затем уже призывает пальмахников осознать серьезность текущего момента, служащую оправданием для неблагодарности новорожденной страны. Впоследствии Альтерман резко осудил решение Бен-Гуриона о расформировании «Пальмаха» и в течение нескольких лет призывал вернуть героям их позиции в руководстве армией и страной.

Несколько излишне самостоятельных командиров «Ударных рот» (например, комбат, а впоследствии командир бригады «Ѓарэль», Йоселе Табенкин, не считавший штабные приказы обязательными к исполнению) и в самом деле были отстранены Бен-Гурионом навсегда и вернулись в свои кибуцы. Но те пальмахники, которые вовремя и безоговорочно признали его лидерство (в первые годы существования Израиля Бен-Гурион обладал почти неограниченной диктаторской властью), были вознаграждены: Игаль Алон, Моше Даян и Ицхак Рабин остались на первых ролях, а для других пальмахное прошлое послужило надежным трамплином для карьеры в ЦАХАЛе, в высшем чиновничестве, в культурной и академической среде. Вот только совпадала ли подобная «пальмахизация» элиты с интересами страны?

Долгое время считалось, что сюжет этого стихотворения — плод фантазии автора, который хотел отметить таким образом важное событие: операцию по одновременной закладке одиннадцати новых еврейских поселений в Негеве. Лишь много позже, уже после публикации в 2006 году книги, описывающей исторический фон альтермановских колонок, ее автор Мордехай Наор получил свидетельство женщины, которая волею случая стала очевидицей описываемых событий — как выяснилось, совершенно реальных.

В ту январскую ночь 1947 года четырнадцатилетняя Рама Зута участвовала в ознакомительном рейде по новым поселкам вместе со своим отцом, деятелем «Хаганы» и будущим генералом ЦАХАЛа Йосефом Авидаром. Альтерман, близкий друг Авидара, был также приглашен (друзья жили в Тель-Авиве по соседству, и поэт нередко присоединялся к Авидару во время поездок, которые обещали интересные впечатления). По словам очевидицы, одинокий барак с девушкой, читающей книгу, — реальная картина, которая предстала глазам Альтермана, Авидара и ее самой в Кфар-Дароме — одном из тех и новорожденных негевских поселений.

Дальнейшее — история. Едва успев отстроиться, кибуц Кфар-Даром был захвачен египетскими войсками во время Войны за независимость и остался под арабской оккупацией в составе тогда же образованной новой географической структуры — «сектора Газа». После Шестидневной войны поселение вновь поднялось из руин (древние упоминания об этом городке относятся еще ко II веку н. э. — в этом месте проживал танай[22] рабби Элиэзер бен Ицхак), чтобы затем превратиться в жемчужину Гуш-Катифа и Западного Негева.

В 2005 году Кфар-Даром был в очередной раз снесен с лица земли, а его еврейское население депортировано по приказу Ариэля Шарона. На тот момент там проживало более 400 человек. В настоящее время на месте некогда цветущего оазиса — домов, бассейнов, садов, теплиц и общественных зданий — безобразная груда строительного мусора…

Еще одно стихотворение «пасхального» жанра, опубликованное, впрочем, не в канун Песаха, а в первый день пасхальной недели. Возможно, поэтому в нем рассказывается не о выходе из Египта как таковом, а о связи чудесного спасения с последующими событиями. Упоминаемая в тексте стихотворения глава Танаха «И воспел Моше…» — это приведенная в пятнадцатой главе книги Шмот[24] песнь Моше, называемая еще «Песней моря» (Исх., 15:1-18), в которой Моше Рабейну и народ Израиля прославляют Господа, который разверз перед ними воды моря, перевел беглецов на другой берег, а затем, сомкнув волны, утопил фараона и его войско. Эта благодарственная песнь знаменует успех побега, завершение важного этапа Исхода: преследование закончено, теперь никто не гонится за народом Израиля, люди перестали быть беглецами, и отныне будущее зависит от них самих.

Что ж, исторический фон Песаха 1949 года как нельзя лучше подходил именно для такого взгляда на вещи. В предшествующие месяцы были подписаны соглашения о прекращении огня с враждебными арабскими соседями (Египтом, Иорданией и Ливаном). Звенящие острыми лезвиями колесницы фараона уже не неслись на народ Израиля, по крайней мере непосредственно в тот момент. Люди получили возможность передохнуть, осмотреться, начать строительство новой жизни. Первое воодушевление быстро сменилось первыми разочарованиями, текучкой будней, всеми «прелестями» новорожденной бюрократии, конкуренцией за должности и теплые места.

В этой повседневной рабочей суете легко было забыть о неимоверном чуде, только что свершившемся прямо на глазах народа, — чуде обретения независимости в своей собственной Стране. С учетом сопутствующих обстоятельств масштаб этого события был никак не меньше, чем великих чудес Исхода. Но такова уж человеческая натура: новоиспеченным израильтянам, подобно недавнему рабу Нуну из стихотворения Альтермана, почти сразу стало не до чудес и не до знамений. В конце концов, ведь даже манна, упавшая с неба, была всего лишь едой…

Но на то и существует в еврейской традиции праздник Песах, чтобы перед замыленными повседневностью глазами вновь открывалось чудо, чтобы люди могли заново вспомнить и осознать смысл великих знамений. Сквозь три тысячелетия Альтерман протягивает прямую и четко различимую нить между Нуном тогдашним и Нуном сегодняшним. Связь между ними обоими персонифицирована — прежде всего в Книге: это по ее страницам ступает герой повествования вместе со всем народом — не от холма к холму, а от буквы к букве, от главы к главе. И полный диск пасхальной луны, висящий над головами израильтян в 1949 году — тот же самый, что светился над ними тогда, на берегу моря, только что поглотившего смертоносные армии врага. Тот же самый — не потому, что луна — та же, а потому, что Книга — та же. Книга есть мир, и мир есть Книга.

Нун — подчеркнуто простой человек из народа, из тех, кого называют обычными. Зато его сыну Йеѓошуа суждено превратиться в одного из выдающихся вождей народа Израиля. Продолжая все ту же линию общности тогдашнего и нынешнего, Альтерман записывает Йеѓошуа Бин-Нуна (букв. «сына Нуна») — пока еще подростка — прямиком в ряды молодежной организации «Гадна». Так что стоит сказать о ней несколько слов.

«Гадна» («молодежные отряды») предназначалась для того, чтобы юноши и девушки занимались допризывной подготовкой. Первые отряды «Гадны» были созданы еще до образования Израиля, в конце 1930-х — начале 1940-х годов, в рамках «Хаганы» и «Пальмаха». Во время Войны за независимость добровольцы из этих отрядов сражались практически наравне со взрослыми. Известна история роты «Йонатан», личный состав которой был представлен по большей части юношами, едва вышедшими из подросткового возраста.

Рота особенно отличилась во время боев за Иерусалим, защитив и сохранив под еврейским контролем ряд важных районов Западного Иерусалима: кибуц Рамат-Рахель, район Байт-ва-Ган, монастырь Нотр-Дам (у стен Старого города, рядом с Русским подворьем) и плацдарм на горе Сион (благодаря которому удалось эвакуировать еврейский квартал Старого города после оккупации его частями Иорданского легиона). Кроме того, бойцам роты удалось захватить и нейтрализовать враждебные арабские деревни Малха, Эйн-Керем, Бейт-Мазмиль (нынешний Кирьят-Йовель) и Хирбет аль-Хамама (ныне на этом месте расположен мемориальный комплекс Яд ва-Шем). Именно ребята из роты «Йонатан», наряду с бойцами «Эцеля» и «Хаганы», внесли решающий вклад в оборону Иерусалима. К сожалению, за эти успехи была заплачена дорогая цена: потери оказались так велики, что уже в августе 1948-го подразделение пришлось расформировать.

Впоследствии в ЦАХАЛе был создан специальный отдел, под эгидой которого стало осуществляться обучение допризывников, так что по сути «Гадна» взяла на себя функцию подготовки подростков к воинской службе. Превратившись в официальную структуру, движение постепенно обросло бюрократией и утратило романтический флер, которым оно было окутано в годы подполья и Войны за независимость. Нередко армия использовала отряды «Гадны» для всевозможных работ, в том числе в рамках общенациональных проектов (лесопосадки, прокладка дорог, строительство военно-инженерных сооружений и проч.). Нельзя сказать, что это способствовало большой популярности движения среди молодежи. Тем не менее «Гадна» просуществовала до начала 1990-х годов, когда была распущена (в целях экономии средств) по решению начальника Генштаба Эхуда Барака.

Тема этой главы — отношения между сионистами Эрец-Исраэль и Советским Союзом в период мандата и в первые годы независимости Израиля. Сталинский режим с открытой враждебностью относился к сионизму и его приверженцам внутри СССР. Почти сразу после установления советской власти большевики организовали широкую кампанию по физическому уничтожению богатейшей ивритской культуры, которая успела к тому времени пустить корни на российской земле (а по количеству издательств, школ и культурных учреждений на иврите Россия существенно превосходила тогда даже Эрец-Исраэль). Иврит был объявлен «языком раввинов и лавочников» — в противоположность «пролетарскому» идишу (впрочем, последнему это не помогло: после войны были истреблены и идишские писатели-соцреалисты). Большевики закрыли ивритские издательства, типографии, учебные заведения и спортивные общества, изгнали из страны знаменитый московский театр «Габима», бросили в застенки ЧК школьных учителей, запретили изучение иврита в любой его форме… Понятно, что и об алие советские евреи могли только мечтать — да и то не вслух. Такая ситуация сохранялась все годы советской власти — вплоть до ее крушения в начале 90-х годов XX века.

Но внешняя политика СССР в отношении сионизма и Израиля выглядела не столь однозначно. Преимущественно ориентированная на арабов, эта политика время от времени диаметрально меняла свою направленность (достаточно вспомнить голосование в пользу программы раздела Эрец-Исраэль на сессии ООН от 29 ноября 1947 года и последующую продажу сионистам трофейного чехословацкого оружия). Основываясь на этих периодических, вроде бы нелогичных, флуктуациях, некоторые современные авторы едва ли не приписывают Советам главную заслугу в образовании Израиля: «Если бы не Сталин — не было бы и вас!» Только вот такая точка зрения весьма далека от истины — подробно история «внезапного» (и весьма кратковременного) изменения проарабской позиции Кремля рассматривается в одном из очерков в приложении.

Отношение сионистов ишува к СССР и «солнцу народов» товарищу Сталину было также весьма неоднозначным и менялось с течением времени. Не только крайне левые, но и умеренные социалисты-сионисты долго видели в Советской России идеологический образец и пример для подражания, а на Сталина разве что не молились. Это безусловное обожание сменилось кратковременным периодом горестного недоумения после пакта Молотова-Риббентропа, превратившего СССР в фактического союзника нацистской Германии. Но нападение Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 года разом вернуло висящим в кибуцных столовых портретам Сталина прежнюю ауру великого вождя. В последующие годы войны поддержка СССР, на чью долю действительно выпала главная тяжесть борьбы с фашизмом, стала в Эрец-Исраэль всеобщей и безоговорочной.

Пик любви к Советской России пришелся на 1947–1948 годы — период, когда ишуву была оказана вышеупомянутая поддержка. Тем сильнее стало наступившее вскоре разочарование: убийство Михоэлса, расстрел членов Еврейского антифашистского комитета, антисемитские кампании в «странах народной демократии», «дело врачей» и проч. Приведенная здесь подборка переводов из «Седьмой колонки» Натана Альтермана во многом отражает эту непростую динамику.

Этот перевод приводится здесь специально для того, чтобы продемонстрировать катастрофическую степень непонимания советской реальности — непонимания, царившего в те годы среди всей западной либеральной общественности, частью которой ощущали себя культурные круги Эрец-Исраэль. Альтерман — надо отдать должное его честности — не побоялся включить это стихотворение в книгу «Седьмая колонка», невзирая на то, что из ряда вон выходящая наивность этого текста стала ясна автору уже несколькими годами позже. В самом деле, нет ничего более далекого от советской действительности, чем изображенная здесь сусальная картина.

Интеллигентный военный цензор, благосклонно выслушивающий славословия в адрес религиозной еврейской организации, «гвардеец Шнеерсон», гордо оповещающий сотрудника НКВД о своей верности иудейским ценностям, и прочие несуразности заставляют современного читателя предположить, что перед ним едва ли не пародия. Но в том-то и дело, что Альтерман, демонстрирующий, как правило, завидную проницательность и тонкое понимание происходящего, в данном случае обнаруживает ту же куриную слепоту, которая, будем справедливы, поразила в то время всю либеральную западную интеллигенцию.

Поводом для написания колонки послужила телеграмма из российского города Куйбышева, полученная тель-авивским отделением Хабада. 17 августа газета «Давар» рассказала об этом в заметке под заголовком «Лулавы и этроги для СССР», где среди прочего говорилось: «Габаи[28] синагоги Хабада в Тель-Авиве получили телеграмму от главы еврейской общины г. Куйбышева М. Фейгина с просьбой срочно выслать авиапочтой из Эрец-Исраэль лулавы, этроги и адасы[29]».

Поводом к написанию стихотворения стало известие о смене государственного гимна СССР (Натан Альтерман узнал об этом за два дня до выхода колонки из статьи в газете «Ѓа-Арец»). До этого гимном Советского Союза, с самых первых дней, был «Интернационал» — боевая песня соединяющихся пролетариев всех стран. Был — пока товарищ Сталин не пришел к выводу, что слова, написанные в 1871 году Эженом Потье и положенные на музыку Пьером Дегейтером (в 1888-м), уже не выражают всю гамму чувств советского народа и не отражают социалистический характер государства. Решением Политбюро ВКП(б) от 14 декабря 1943 года был утвержден новый гимн (музыка А. Александрова, слова С. Михалкова), избранный, по итогам всесоюзного конкурса, взамен отправленного в отставку «Интернационала». В отличие от абстрактного и потому расплывчатого интернационализма прежнего гимна, новый вариант обладал отрадной патриотической конкретикой: в нем упоминались и Великая Русь, и Отечество с Отчизной, и Ленин, и Сталин, и советское знамя, и необходимость победить захватчиков.

К тому времени Альтерман еще не избавился от восторженно-уважительного отношения к Советам (прозрение наступит позже, после казни членов Еврейского антифашистского комитета, расстрелянных по приказу Сталина), а потому не мог позволить себе прямую критику решения об отставке «Интернационала» и ограничился лишь намеками, косвенно выраженным неодобрением. Впрочем, даже такая критика представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с лубочной картиной «Телеграммы Хабада» и некоторых других подобных текстов.

Это стихотворение с длинным, не похожим на поэтический заголовок, названием было написано под впечатлением событий на Конференции ивритских писателей в декабре 1951 года. Кто-то из участников осмелился предложить резолюцию, которая выражала «боль и гнев в связи с исчезновением еврейских писателей в Советской России». Это предложение вызвало резкий отпор со стороны членов группы «Молодая гвардия», имеющих связи с просоветской партией МАПАМ. Один из «молодогвардейцев» в знак протеста покинул конференцию. Резолюция была принята большинством голосов, но, к сожалению, не помогла (как, впрочем, и остальные, гласные и негласные, протесты мирового еврейства): «исчезнувшие» писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Давид Бергельсон, Ицик Фефер и их товарищи по Еврейскому антифашистскому комитету были расстреляны сталинскими палачами спустя семь с половиной месяцев, 12 августа 1952 года.

Осторожно-примирительный тон стихотворения наряду с искренним недоумением и возмущением по поводу сути вопроса, вынесенного автором в заголовок, кажется сейчас странным: разве в Израиле не было построено демократическое общество западного типа, свободное от подобных страхов и опасений? В том-то и дело, что нет — не было. Существующий сегодня уровень свободы мнений и высказываний (сам по себе отнюдь не максимальный) является результатом долгой и сложной борьбы за свободный характер израильского общества. Это теперь, в начале XXI века, тоталитарные убеждения (в форме левых, коммунистических, анархистских и подобных им людоедских взглядов) свойственны лишь незначительному проценту избирателей, но в первые годы существования Израиля ситуация выглядела совершенно иначе. Сталинистские силы (партии «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», «Ахдут Ѓа-Авода», ПАКАП, МАКИ, МАПАМ и другие группы и объединения), целиком или большей частью ориентированные на Советский Союз, пользовались тогда серьезным общественным влиянием.

Вот как характеризует тот период известный израильский литератор Хаим Гури (пальмахник, боевой офицер, сам разделявший взгляды левой партии «Ахдут Ѓа-Авода»):

«[Партия] МАПАМ тогда была силой! 20 депутатов кнессета первого созыва! Она включала в себя „Ѓа-Кибуц Ѓа-Арци“, относящийся к партии „Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир“, большую часть другого кибуцного объединения „Ѓа-Кибуц Ѓа-Меухад“, многих рабочих из городов и сельскохозяйственных поселений (мошавов), лучших бойцов Войны за независимость, интеллектуалов, писателей и поэтов. Это был лагерь сионистов-социалистов в сердце молодой Страны Израиля — лагерь, который искал в те дни связь с коммунистическим движением, с революционным миром и всем сердцем желал стать частью этого мира. МАПАМ верила в сионизм, действующий совместно с Советским Союзом, а не против него».

По реакции израильских сталинистов на более чем невинную (учитывая обстоятельства) резолюцию писательской конференции хорошо заметно, что их целью было внедрение сугубо советских тоталитарных методов управления: умолчания, забвения, лживой пропаганды и постоянного «исправления» истории в требуемом духе. Протест Альтермана в тот период стал важной частью борьбы за умонастроения, за общественный облик новорожденного государства. Любопытен довод, которым поэт оправдывает свое право на «неудобный» вопрос: по мнению Альтермана, прояснение ситуации послужит лишь на пользу оплоту социализма — в то время как «умолчанье и взгляды косые», будучи «хуже самых тяжелых клевет и обид», выгодны лишь врагам Советской России (к которым сам автор никоим образом себя не причисляет).

Перед нами — одно из стихотворений, написанных Альтерманом под впечатлением статьи Мордехая Бентова (бессменного депутата кнессета первых пяти созывов, министра и одного из ведущих идеологов партии МАПАМ) в газете «Аль Ѓа-Мишмар». В этой программной статье Бентов, в частности, писал: «Революция — это вам не парад невест. Она жестока, она подозрительна. Она требует жертв — в том числе и невинных, как бы тяжело ни было это слышать. Но при всем возмущении беззакониями, которые временами сопровождают ее, еще никому не удавалось изобрести революцию без сучка без задоринки».

Откровенный цинизм этой статьи настолько поразил Альтермана, что он не смог ограничиться одним стихотворением и впоследствии еще не раз возвращался к этой теме. Возможно, именно летом 1952 года кардинально поменялось общественное мировоззрение поэта.

Проходит еще полгода, и позиция Альтермана явно меняется в сторону ужесточения. Осуждающая интонация крепнет, сатира становится более хлесткой. Это стихотворение написано в связи с категорическим отказом сталинистской партии МАПАМ и ее газетного органа «Аль Ѓа-Мишмар»[30] поддержать петицию в защиту венгерских евреев и их права на репатриацию в Израиль. Упоминаемый в стихотворении «юбилей Золя» — полувековая годовщина со дня смерти французского писателя и публициста, прославившегося, среди прочего, знаменитой статьей «Я обвиняю», которая сыграла немалую роль в «деле Дрейфуса». Газета «Аль Ѓа-Мишмар» посвятила этому юбилею много места, обойдя молчанием куда более важные, с точки зрения Альтермана, вещи (такие как «дело врачей» и другие антисемитские эксцессы в странах Восточного блока).

Общий смысл доводов Альтермана пока еще остается прежним; он призывает говорить о существующих проблемах именно с дружеских позиций: «…трусость друзей в эти дни / пропаганде злейших врагов сродни». Но в скором времени, как мы увидим, изменится и этот мотив.

Это второе стихотворение из цикла, посвященного «Пражскому процессу» 1952–1953 годов (первая колонка, озаглавленная «Буря» и опубликованная неделей раньше, была посвящена соглашательской реакции руководства партии МАПАМ на начало процесса). В рамках этой чехословацкой ветви сталинской кампании против «безродных космополитов» 14 руководителей местной компартии (из них 11 евреев) во главе с Рудольфом Сланским были обвинены в контрреволюционной деятельности (а точнее — в «троцкистско-титоистско-сионистском заговоре на службе американского империализма»). Судебные заседания начались 20 ноября, а уже 3 декабря одиннадцать подсудимых основного процесса взошли на эшафот (были казнены через повешение); остальных приговорили к пожизненному заключению.

Суд сопровождался шумной антисемитской и антиизраильской кампанией. Особую пикантность происходящему, с точки зрения Израиля, придавало то обстоятельство, что на скамью подсудимых попали два израильских гражданина: бывший дипломат, бизнесмен Шимон Оренштейн и его родственник, один из активных функционеров партии МАПАМ, Мордехай Орен, бывший в Праге проездом в качестве специального корреспондента газеты «Аль Ѓа-Мишмар» — главного рупора сталинистов в Израиле. Их также признали виновными (после пыток оба «сознались» во всех инкриминируемых им преступлениях) и приговорили к пожизненному заключению.

После смерти Сталина всех выживших «преступников» отпустили (а впоследствии и реабилитировали). Мордехай Орен был освобожден одним из последних, в 1956 году. Вернувшись в Израиль, он опубликовал книгу, в которой подробно описывал арест, процесс и пытки, через которые ему пришлось пройти, и заявлял, что случившееся никак не повлияло на его преданность идеалам социализма.

Во время процесса (и вообще в течение всего периода борьбы с «безродными космополитами») реакция израильских сталинистов выражалась в смущенном молчании. Единственной формой протеста — если можно назвать это протестом — стало выражение сожаления по поводу «неуместной привязки» преступных троцкистов и космополитов (насчет их злодеяний у израильских коммунистов сомнений не имелось) к сионизму (вернее, к его левой ветви).

Справедливости ради следует заметить, что в рядах партии МАПАМ были примеры и другого поведения. Так, вышеупомянутый певец «Пальмаха» Хаим Гури написал протестное стихотворение «Песнь об узниках Праги» и зачитал его на собрании студентов — членов партии МАПАМ, после чего вынужден был предстать перед партийным судом. Суд под председательством Виктора Шем-Това (впоследствии генсека партии МАПАМ, депутата кнессета и министра) вынес поэту строгий выговор с предупреждением. В ответ Гури послал крамольный текст в редакцию «Маса» — литературного приложения к газете «Аль Ѓа-Мишмар». Однако редакторы приложения Аарон Мегед и Моше Шамир (известнейшие в будущем прозаики, столпы современной израильской литературы) не решились напечатать стихотворение. Гури удалось опубликовать этот текст лишь спустя четверть века (!), в 1980 году (в газете «Давар»).

Понятно, что если уж «свои» подвергались подобным гонениям, то от «чужих» оборонялись еще яростней. Тем большее уважение вызывает гражданское мужество Альтермана, возвысившего голос в ситуации, когда многие предпочитали трусливо помалкивать. Стихотворения из цикла «Песни борцов за светлое будущее» написаны от имени этих борцов, благодаря чему сарказм автора становится еще более наглядным и разящим. Стрелы попали в цель и вызвали яростную реакцию сталинистов, которым пришлось пустить в ход тяжелую артиллерию — своих союзников из числа уважаемых представителей общественности. К примеру, легендарная пальмахница Рахель Сабурай, бывшая напарницей Меира Ѓар-Циона в их знаменитом походе на Петру[31], опубликовала в те дни «открытое письмо», в котором остро полемизировала с Альтерманом и его колонкой. Но Альтерман был не из пугливых — всеобщий хор осуждения лишь еще более ожесточил его позицию.

Стихотворение из того же цикла «Песен борцов за светлое будущее» написано по следам «удивления», выраженного газетой «Аль Ѓа-Мишмар» в связи с тем, что сталинское «дело врачей» сопровождалось антисионистской кампанией. Не возражая ни словом против самого «дела», израильские сталинисты робко протестовали против «привязки» сионизма к «преступлениям врачей-отравите лей».

«Группа граждан Советского Союза, — писала „Аль Ѓа-Мишмар“, — обвиняется в действиях, которые квалифицируются советскими властями как контрреволюция и измена Родине. Вместе с тем нас снова удивляет попытка привязать эти тяжкие обвинения, хотя бы и косвенно, к сионизму».

Пародируя сталинистов из партии МАПАМ, Альтерман выражает от их имени покорнейшее верноподданное согласие со всеми советскими судебными процессами — прошлыми и нынешними; лишь один факт вызывает «удивительное удивление» израильских коммунистов: «ну при чем же тут „Джойнт“ и при чем тут „Сохнут“?» Нельзя ли, оставив все прочее, как-нибудь исключить нас из списка врагов… ну, если не исключить, то хотя бы не упоминать… ну, пожалуйста, ну что вам стоит — мы ведь «свои», пролетарские…

Последнее стихотворение настоящей главы завершает эту нелегкую тему — а с ней и долгий процесс прозрения, эволюции от восторженного поклонения кумиру социализма к пониманию обманчивой природы этого мессианского, по сути, движения. Этот замечательный поэтический текст, написанный под впечатлением от скорбной процессии в Нацерете (Назарете) по случаю смерти Сталина, безусловно, выходит за рамки публицистической полемики, превращаясь в обвинительное заключение целому поколению «пустых мечтателей».

Газета «Ѓа-Арец» так описывала реакцию на финальный закат «солнца народов»: «Отголосок смерти Сталина до сих пор слышится в Нацерете. С получением известия о его кончине весь город, казалось, утонул в море красных флагов и черных траурных лент. Доски объявлений и стены были сплошь заклеены плакатами, оплакивающими спасителя человечества…»

Последняя тематическая группа переводов из этого сборника призвана продемонстрировать еще одну важную сторону творчества автора «Седьмой колонки»: Натан Альтерман как моралист, взявший на себя роль совести общества, не стеснявшийся прямо в глаза говорить гражданам Страны самые неприятные вещи. Можно без всякого преувеличения сказать, что альтермановские тексты на злобу дня во многом определили нынешнее лицо Израиля. Выше уже приводился пример такого влияния: дискуссия со сталинистами из партии МАПАМ, несомненно, способствовала изменению политических симпатий, высвобождению общества из-под груза тоталитарных настроений, либерализации Страны в целом.

Другие тексты, резко осуждающие неоправданную жестокость бойцов ишува во время захвата и разрушения враждебных арабских деревень, впоследствии сформировали знаменитый «этический кодекс» ЦАХАЛа, благодаря которому Армия обороны Израиля может теперь гордиться своими крепкими нравственными устоями. Причем главные критические стрелы Альтермана были направлены вовсе не на тех, кого он (будучи другом Ицхака Саде и поклонником Бен-Гуриона) считал в тот период своими идеологическими противниками (то есть не на «Эцель»), Наиболее резкому осуждению (в стихотворении «Про это») подверглись бойцы «Хаганы» и их действия в процессе захвата арабского города Лод, завершившегося изгнанием его населения. К чести Бен-Гуриона, следует сказать, что, поначалу отвергнув эту обидную критику, он довольно быстро осознал ее значение и приказал размножить альтермановский текст в десятках тысяч экземпляров для раздачи его бойцам.

Похожее влияние оказывали и многие другие знаковые стихи Альтермана, малая часть из которых приведена в этом разделе. Завершают сборник сатирические тексты, ничуть не потерявшие своей актуальности даже в наши дни.

Это стихотворение написано по поводу заседания кнессета и речи его председателя Йосефа Шпринцака. Шпринцак выступил с многословными заверениями в том, что Израиль подтверждает свое обязательство полностью и в срок выплатить все денежные долги, взятые у евреев диаспоры. Выступление было приурочено к выпуску облигаций государственного займа (так называемый «заем независимости»[36]).

В первые годы предприятие не имело успеха, однако с начала 60-х годов ситуация резко изменилась, и гособлигации превратились едва ли не в основной источник финансирования больших проектов развития израильской инфраструктуры. С их помощью построена единая водопроводная система, порты Хайфы, Ашдода и Эйлата, электростанция в Хадере, заводы Мертвого моря и др. Всего (если считать с момента первого займа) гособлигации привлекли на нужды Страны более 33 млрд долларов. Поскольку всегда считалось, что выпуск облигаций имеет не только чисто финансовое, но и показательно-моральное значение, он продолжается до сих пор, хотя многие полагают, что Израиль благодаря своей высокой кредитной репутации сегодня не очень нуждается в займах, да и процент, выплачиваемый по этим облигациям, непомерно высок в нынешних финансовых обстоятельствах.

Иными словами, госзаймы уже не слишком актуальны в наши дни — в отличие от стихотворения Альтермана, написанного хотя и по этому поводу, но совсем-совсем о другом…

Еще одно выступление, теперь уже на заседании Всемирного еврейского конгресса[37], стало поводом для написания нижеследующего саркастического текста. Вышло так, что президент Конгресса (по-видимому, Нахум Гольдман) осмелился заявить, что евреям диаспоры желательно было бы совершить алию в Израиль. Эти неосмотрительные слова (вообще-то Гольдман всегда считал, что сильная диаспора — необходимое условие для существования сильного Израиля) вызвали настоящую бурю в еврейской прессе за пределами Эрец-Исраэль.

На эту бурю и откликнулся Натан Альтерман. Читая стихотворение, не веришь, что оно написано более шести десятилетий назад. Ведь примерно такую же гневную реакцию вызвали схожие слова главы правительства Израиля, сказанные в 2015 году в адрес евреев Франции и Дании после нападений, совершенных исламскими террористами на еврейские учреждения этих стран…

Это чудесное стихотворение, написанное в уже знакомом нам «пасхальном» жанре, было опубликовано в канун Песаха 1944 года, в разгар Катастрофы. Незадолго до этого в Венгрию вошли войска вермахта, и Эйхман приступил к планомерному уничтожению полумиллиона венгерских евреев. На фоне этих зловещих событий Альтерман обращается к последней страничке пасхальной Агады — традиционной арамейской песенке «Хад гадья» («Один козленок»), пением которой обычно завершается долгая праздничная трапеза. Герои этой немудреной песенки — безымянный еврейский папа и крошечный козленок, которого папа купил на рынке за два зуза[38].

Под повторяющийся рефрен — «козленок, козленок, купил его папа за два зуза» — разворачивается, вернее, нарастает как снежный ком, история: дикий кот съедает козленка, собака загрызает кота, палка побивает собаку, огонь пожирает палку, вода заливает огонь, бык выпивает воду, мясник режет быка, ангел смерти забирает мясника, и, наконец, Всевышний поражает ангела смерти (который забрал мясника, который зарезал быка, который выпил воду, которая залила огонь, который пожрал палку, которая побила собаку, которая загрызла кота, который съел козленка, которого купил папа за два зуза…).

Конечно, можно с немалым основанием усмотреть в этом обращении Альтермана к последней песенке Агады еще не угасшую к тому времени надежду на Всевышнего, который, впрочем, не слишком спешил поразить ангела смерти, с немецкой педантичностью уничтожавшего все европейское еврейство — от младенцев до стариков. Но, с другой стороны, Всевышний и ангел смерти не упоминаются в стихотворении вовсе: его главными и единственными героями с начала и до конца остаются папа и козленок, который куплен, как видно, исключительно для детской забавы, поскольку не годен пока ни для чего другого. Эта невинная простая картинка закономерно (как утверждает Альтерман) помещена на последнюю страницу Агады — ведь именно ею и должен завершиться процесс исправления мира. Именно она, олицетворяющая тихое семейное счастье, покой и детскую радость, является конечной целью всех мировых усилий, единственным оправданием невыносимых мук, бесчисленных жертв и неописуемых страданий.

Стихотворение Альтермана, таким образом, звучит как обещание этого безмятежного счастья в мире огня, смерти и дымных столбов, вздымающихся из печей нацистских лагерей смерти. Скорее всего, так и следует трактовать две последние строфы. Без сомнения, главным содержанием пасхальной Агады вовсе не являются «кровь, и огонь, и столбы дыма»[39], но не зря ведь традиция учит нас, что жизнь всякий раз вносит в этот ежегодно читаемый текст конкретное содержание, имеющее сиюминутный уникальный характер. И что уж тут поделать, если конкретным содержанием 14-го дня месяца нисана 5704 года (7 апреля 1944 года по григорианскому календарю) были как раз черный дым, убийства и смерть…

Принято считать, что в Израиле нет смертной казни. Что единственным смертным приговором, оглашенным судом Израиля и приведенным в исполнение официальными представителями государства, был приговор Адольфу Эйхману, руководителю имперского проекта истребления европейского еврейства. Но это, увы, не так. Первой казнью в новейшей истории Государства Израиль стало убийство Меира (Миши) Тувианского, офицера «Хаганы» и инженера Электрической компании, который был расстрелян 30 июня 1948 года по обвинению в предательстве (за якобы шпионаж в пользу британцев).

В начале лета 1948-го в Иерусалиме было разгромлено несколько принадлежавших «Хагане» тайных мастерских по производству оружия, и служба контрразведки начала следствие. Подозрение пало на Тувианского — будучи служащим Электрической компании, он неоднократно контактировал с британскими властями в период мандата и представлял на их рассмотрение чертежи энергетической инфраструктуры города. В самом этом факте не было ничего особенного, поскольку в то время вопросами городской администрации ведали именно англичане. Кроме того, схема электросети не имела ничего общего с картой подпольных мастерских. Но начальник контрразведки Исер Беэри не стал вникать в подробности — для него оказалось вполне достаточно информации о том, что «Тувианский передал документы британцам».

30 июня Меира вызвали в Тель-Авив «на совещание», арестовали и стали допрашивать. Ошарашенному и сбитому с толку человеку, который не имел ни малейшего понятия, в чем именно его обвиняют, попросту не дали прийти в себя. Допрос длился недолго. Тувианский, 44-летний уроженец Ковно, совершивший алию в 1925 году, капитан «Хаганы», талантливый инженер, имевший к тому времени немалые заслуги перед Страной, был совершенно подавлен происходящим. На вопрос, передавал ли он британцам документы, Меир ответил утвердительно, что было расценено Исером Беэри и тремя его подручными как признание вины. Тувианского запихнули в машину и привезли к заброшенному зданию арабской школы в окрестностях деревни Бейт-Джиз (это строение сохранилось по сей день на территории кибуца Ѓарэль).

Там инженера втолкнули в один из классов, и он предстал перед тремя уже знакомыми ему следователями, превратившимися теперь в судей и прокуроров. Нечего и говорить, что защиты не было вовсе. Тувианского признали виновным и приговорили к расстрелу. Ему не позволили даже написать предсмертное письмо жене — просто вывели наружу, расстреляли и закопали тут же, у стены.

Жена казненного Елена забеспокоилась лишь на следующий день, когда Меир не вернулся из Тель-Авива. Несколько суток его судьба так и оставалась неизвестной — как жене, так и сыну-подростку. Узнав наконец о случившемся, Елена Тувианская немедленно начала борьбу за восстановление честного имени мужа. Долгое время эта борьба не имела успеха, невзирая на личное знакомство с Бен-Гурионом и многими командирами «Хаганы». Помогло Тувианским лишь то, что Беэри и его гвардия продолжали действовать теми же методами: несколько месяцев спустя в лесу на горе Кармель было найдено нашпигованное пулями тело некоего Али Касема — араба, работавшего на израильскую разведку. Его заподозрили в двойной агентуре и казнили уже без всякого суда, даже «скорого». Общественный резонанс в арабских кругах оказался достаточно весом, чтобы вмешался Бен-Гурион. Выслушав признание Исера Беэри, он отдал его под суд. Тут-то Елена и добилась, чтобы к новому следствию присоединили и дело Тувианского.

5 июля 1949 года — спустя чуть больше года после расстрела — было опубликовано официальное коммюнике Министерства обороны, гласившее: «После основательного расследования, проведенного военной прокуратурой, опроса свидетелей и изучения материалов дела установлена невиновность Меира Тувианского».

Исера Беэри разжаловали в рядовые и уволили из ЦАХАЛа. Срок его символического заключения составил один день.

Авраам Кедрон, второй участник «суда» над Тувианским, впоследствии был одним из ведущих израильских дипломатов, послом (в том числе и в Британии) и гендиректором Министерства иностранных дел.

Третий, Давид Карон, продолжил работать в разведке (занимаясь в основном оперативной работой, связанной с Курдистаном) и дослужился до начальника отдела в МОССАДе.

Но интересней всего судьба четвертого «судьи» — Биньямина Джибли, который не только остался в отделе военной разведки (АМАН), но и вскоре возглавил ее. Именно Джибли (вместе со своим патроном Моше Даяном) стал движущей силой скандала, известного как Эсек биш («Грязное дело»), опозорившего Израиль и стоившего карьеры нескольким ведущим государственным деятелям Страны, в том числе Моше Шарету, Пинхасу Лавону и в итоге самому Давиду Бен-Гуриону. Можно сказать, что в определенном смысле Эсек биш — это месть невинно убиенного Меира Тувианского, своего рода возмездие бессовестным функционерам и покрывавшим их политикам высшего ранга.

Стихотворение Альтермана появилось в газете три дня спустя после опубликования вышеупомянутого коммюнике. Четкая моральная позиция поэта произвела чрезвычайно сильное впечатление на общественное мнение Страны. Не исключено, что именно благодаря этому тексту в Израиле со временем выработалась решительная нетерпимость к известному большевистскому подходу «лес рубят — щепки летят». Хотя на заре существования государства ситуация вовсе не предполагала подобной нетерпимости…

Вот еще один текст, затрагивающий вопросы нравственности. В наши дни — в эпоху социальных сетей, разнузданности интернет-форумов и безжалостного «шейминга»[40] — тема клеветы актуальна едва ли не больше, чем во время публикации этого стихотворения. Вполне возможно, что Альтерман написал свой текст под впечатлением процесса над Сиркиным и Райхлиным, приговор по которому был оглашен за две недели до того, как в газете «Давар» было напечатано это стихотворение.

Арье Сиркин и Авраам Райхлин обвинялись британскими властями в краже большого количества винтовок и патронов. Райхлин и впрямь был звеном в цепи снабжения «Хаганы» краденым английским оружием (винтовки покупались на британских складах в Египте и переправлялись в район Хайфы), зато Сиркин, профсоюзный лидер хайфских моряков, похоже, вовсе не имел отношения к этому делу, хотя и состоял в «Хагане». Но судебный процесс получил общественный резонанс не из-за контрабанды краденых винтовок. Британская военная прокуратура постаралась придать происходящему характер суда над всей организацией «Хаганы» и над еврейским ишувом в целом. Прокурор прямо обвинил руководство Еврейского агентства в пособничестве державам «Оси» (то есть нацистам): по его словам, целью сбора оружия была борьба против антигитлеровской коалиции во время войны.

Эта клеветническая линия британского правосудия была с возмущением встречена евреями Эрец-Исраэль, многие из которых уже служили добровольцами в регулярных британских частях или участвовали в британских боевых операциях в составе «Пальмаха». Свидетельница защиты Голда Меир (тогда еще Меерсон) произнесла на процессе впечатляющую речь, перепечатанную тогда всеми газетами и ставшую залогом ее последующей личной популярности.

Почему в стихотворении упоминается именно четыре свободы? Потому что перечисленные Альтерманом свободы — свобода слова, свобода религии, свобода от страха и свобода от нужды — взяты из знаменитой речи о «Четырех свободах», произнесенной президентом Ф. Д. Рузвельтом 6 января 1941 года.

Поводом для написания стихотворения стала забастовка израильских учителей, по старой еврейской традиции (беднее местечкового меламеда[41] были только мыши), получавших нищенскую зарплату. Альтерман не случайно ощутил необходимость поддержать эту забастовку.

Его особое отношение к профессии ивритского учителя во многом объясняется впечатлениями детства и юности — ведь жизнь родителей поэта была полностью посвящена именно делу воспитания и образования детей. Отец, Ицхак Альтерман, уроженец местечка Уваровичи Гомельского уезда, считается одним из пионеров дошкольного ивритского обучения. Завершив свое образование в Варшаве, он вместе с женой Белкой основал там первое дошкольное учреждение с обучением на иврите, а затем организовал и возглавил курсы воспитательниц еврейских детских садов. Кстати говоря, одной из выпускниц этих курсов стала знаменитая в будущем актриса театра «Габима» Хана Ровина. Практическая деятельность Ицхака и его жены сочеталась с активной пропагандой языка, написанием статей и разработкой обучающих методик; дом Альтерманов был своеобразным центром интеллектуальной и политической сионистской работы.

С началом Первой мировой войны Альтерманы переехали в Москву, где сразу открыли такие же курсы, как в Варшаве, и продолжили активнейшую работу в «Обществе любителей иврита», которая позднее была преобразована в мощную просветительно-образовательную сеть «Тарбут». О размахе распространения иврита в России того времени говорит хотя бы тот факт, что в 1917 году (после Февральской революции, отменившей многие ограничения) в стране мгновенно появилось более двухсот светских учебных заведений с преподаванием на иврите — от детских садов до гимназий!

Впоследствии все это было вытоптано большевистскими сапогами, уничтожено при помощи евкомов и евсекций[42] ВКП(б). Но тогда, в 1917–1918 годах, до иврита еще руки не дошли. Издательства выпускали десятки наименований оригинальной и переводной литературы на иврите, Евгений Вахтангов ставил в московском театре «Габима» знаменитую пьесу «Диббук», а общество «Тарбут» процветало. Ицхак Альтерман возглавлял его дошкольный отдел, издавая, среди прочего, методический журнал «Детский сад».

Но, как уже отмечено, период этот оказался весьма кратковременным. Иврит, а с ним и семья Альтерманов, вынуждены были оставить большевистскую Москву, переместившись сначала в Одессу, а затем в Киев. Как нетрудно догадаться, они продолжили обучение ивриту и там, причем деятельность «Тарбута» в украинской столице (в том числе курсы воспитательниц) финансировала богатейшая семья банкиров Златопольских. Забавно, что несколько позже дочь Шошаны Златопольской-Персиц выйдет замуж за издателя и хозяина газеты «Ѓа-Арец» Гершома Шокена — того самого, который в 1942 году откажется дать хотя бы символическую надбавку к зарплате скромного «переводчика телеграмм» Натана Альтермана. Что, собственно, и станет непосредственной причиной ухода последнего в «Давар» и появления там «Седьмой колонки». Действительно, тесен мир…

В Киеве Альтерманы тоже продержались недолго: начавшаяся Гражданская война обратила их в бегство, как и многих других украинских евреев, неизменно оказывавшихся жертвами погромов в процессе установления любой власти (или безвластия). В румынском Кишиневе, куда Ицхак Альтерман перевез семью в 1920 году, он продолжал работать в области дошкольного образования, обучая взрослых и детей ивриту. А пятью годами позже, когда Альтерманы оказались наконец в Тель-Авиве, отец семейства немедленно получил должность генерального инспектора детских садов в Эрец-Исраэль. Своей профессии Ицхак Альтерман не изменил до самой смерти в 1939 году, в возрасте 57 лет.

Неудивительно, что с такой семейной историей Натан Альтерман на всю жизнь сохранил глубокое уважение как к преподаванию на иврите, так и к учительскому призванию в целом.

Этим стихотворением Натан Альтерман отметил праздновавшееся осенью 1950 года сорокалетие основания Дгании — первого кибуца в Эрец-Исраэль, построенного на землях деревни Ум-Джуни — на южном берегу озера Кинерет к востоку от русла реки Иордан. 3000 дунамов земли были куплены Еврейским национальным фондом еще в 1904 году, но потребовалось целых пять лет, прежде чем набралось достаточное количество добровольцев. Первая попытка основать в Ум-Джуни сельскохозяйственное еврейское поселение (1909 год) закончилась неудачей из-за внутренних разногласий. Вторая группа молодых людей пришла сюда в октябре 1910 года — этот момент и считается датой основания первой «квуцы» (группы) на Земле Израиля (впоследствии слово «квуца» было заменено на однокоренное «кибуц», и это название стало общепринятым).

Тогда же и был сделан снимок, опубликованный газетами сорок лет спустя. Добротный двухэтажный барак: двускатная крыша, высокое крыльцо и немногочисленные, снабженные глухими ставнями окна, более похожие на бойницы. Вход с крыльца прямо на второй этаж — на первом вообще нет ни окон, ни дверей, как в детской загадке: сразу видно, что одна из главных забот тут — оборона от навязчивых соседей. К бараку примыкает открытый сарай-навес для инвентаря и скота. Инвентарь и скот тоже видны: телега и коза. Коза не желает позировать, поэтому ее крепко держит за рога один из парней. Остальные ребята и девушки выстроились на крыльце и на лестнице, вольно разлеглись на крыше сарая. Трое гордо восседают верхом на лошадях — в бедуинском обличье, с винтовками на плече.

Это люди Второй алии, преобразившей Страну. Их имена известны, а кто-то даже прославился. Четвертый справа — Шмуэль Китайгородский (взявший себе фамилию Даян), отец будущего начальника Генштаба, легендарного Моше Даяна. Впрочем, Шмуэль и сам не промах — ему предстояла карьера видного партийного и профсоюзного функционера, депутата и заместителя председателя израильского кнессета (подробнее об этом — в приложении, в очерке «Два мира — два Даяна»).

Роль Второй алии в современной истории Эрец-Исраэль огромна — и при этом весьма неоднозначна.

В стихотворении упоминается год Тар-а (תרע"א). В привычном нам цифровом написании это 5671 год по иудейскому летоисчислению (начался вечером 3 октября 1910 года по григорианскому календарю).

Непосредственный повод к написанию этого стихотворения не известен, но оно не утратило актуальности и сегодня.

Еще одно саркастическое стихотворение, написанное по следам газетной заметки, автор которой выразил осторожный оптимизм — что мировая война не разразится, по крайней мере в текущем календарном году.

Пожалуй, стоит завершить этот сборник стихотворением, написанным к десятилетию открытия тель-авивского порта, а точнее, прибытия туда первого грузового судна.

Необходимость строительства первого еврейского порта назрела в апреле 1936 года, когда арабы Эрец-Исраэль восстали против властей британского мандата, объявив всеобщую забастовку. Вообще говоря, планы такого строительства вынашивались давно: первоначальный проект предполагал, что порт будет находиться в самом начале улицы Алленби, там, где она выходит на набережную. Но этот замысел не вписался в генеральный план развития Тель-Авива, подготовленный в конце 20-х годов шотландским архитектором сэром Патриком Геддесом. По сути, Геддес определил всю городскую структуру современного Тель-Авива на территории от Яффы до устья реки Яркон, и от моря до нынешнего проспекта Ибн Гвироль. Поэтому место для порта было выбрано на самом краю «геддесовского пространства» — в устье Яркона.

Британцы поначалу воспротивились этой идее: конечно, им никак не мог понравиться еще один символ еврейской самостоятельности. К тому же власти усматривали в создании нового порта капитуляцию перед арабской стачкой: с точки зрения англичан, требовалось сломить восставших, а не решать проблему обходным путем. Поэтому для получения разрешения на строительство потребовались долгие уговоры. Правительство Его Величества не возражало против небольшого мола — при условии, что британской казне он не будет стоить ни пенса. Это ничуть не испугало евреев ишува: акции компании, организованной специально под проект тель-авивского порта, раскупались как горячие пирожки. Работы начались немедленно и поначалу велись преимущественно выходцами из греческого порта Салоники, утверждавшими, что они в портовых делах собаку съели, причем отнюдь не сухопутную, а самую что ни на есть морскую.

И хотя первый деревянный мол, построенный этими «специалистами», рухнул уже на следующий день после открытия, это ни в коей мере не остудило пыла тель-авивцев: порт воспринимался городом как всеобщее любимое детище. Вторая, железобетонная попытка оказалась не в пример удачней. Впрочем, в порту не был предусмотрен причал для глубоководных морских судов — собственно говоря, причала для разгрузки пароходов вообще не предполагалось. Как и в Яффе, суда разгружались и загружались на рейде, а грузы переправлялись с берега и на берег тяжелыми гребными лодками (позднее прибыли специально заказанные баржи, приводимые в движение небольшими буксирами).

Эта система позволяла принимать суда еще до того, как были построены склады и защитный мол, который огораживал внутреннюю акваторию. Первым сухогрузом, полностью обслуженным грузчиками первого еврейского порта, стал югославский пароход, привезший к берегам Тель-Авива мешки с цементом. Это знаменательное событие произошло 19 мая 1936 года. Официальное же открытие мола, акватории, складских бараков и пассажирского терминала состоялось почти двумя годами позже, 23 февраля 1938-го.

С тех пор тель-авивский порт служил верой и правдой сначала еврейскому ишуву, а затем и молодому Израилю. Во время Войны за независимость это были, по сути, единственные ворота, через которые осуществлялась связь с внешним миром: порт Хайфы тогда еще контролировался британцами. Потом, когда система рейдовой погрузки перестала справляться с возросшими объемами торговых перевозок, зашла речь о необходимости реконструкции и даже возникли планы превратить скромный тель-авивский мол в один из двух основных средиземноморских портов, наряду с Хайфой.

Этим планам помешала лишь катастрофическая нехватка места: разросшийся Тель-Авив не оставил достаточного пространства для складов и подъездных путей. По этой причине в начале 60-х в устье ручья Лахиш был построен новый морской порт — ашдодский. Он-то и стал заменой тель-авивскому. А в устье Яркона на месте прежних пакгаузов и прочих портовых атрибутов сейчас действует просторная зона отдыха с ресторанами, бутиками, детскими площадками и увеселительными заведениями. Не уверен, что именно такое будущее пророчил тель-авивскому порту Натан Альтерман. Хотя — кто знает?

Но тема стихотворения — не столько порт, сколько особенный характер Тель-Авива — города, в который поэт был влюблен всю свою жизнь. Эта любовь нашла выражение в альтермановской лирике и в его злободневных стихах. В «Рождении порта» Альтерман пишет о дрожи, охватывающей тель-авивцев при «звуке строек». Это не просто поэтический образ. Тель-Авив, ровесник Альтермана, вырос, что называется, на его глазах.

Поэт приехал сюда пятнадцатилетним подростком, когда горстка белых домов на берегу моря еще только превращалась в город, отлучился на несколько лет учебы во Франции и вернулся в 1932 году, когда число горожан перевалило за 50 тысяч. Тогда-то и произошел самый большой рывок: в течение следующих четырех лет население города утроилось! Причина тому — Пятая алия, пик которой пришелся на 1933–1935 годы (последующий спад связан с Большим арабским восстанием 1936–1939 годов и введенными Британией ограничениями на еврейскую иммиграцию).

Побудительным мотивом для новых репатриантов из стран Европы стал, конечно же, приход к власти Гитлера и реальная угроза войны. Примерно треть из общего числа 180 тыс. репатриантов[46] Пятой волны составили бывшие немецкие граждане — поэтому ее еще называют «Алией йеки» (йеки — насмешливое прозвище, данное старожилами выходцам из Германии). Наиболее вероятное объяснение этимологии этого прозвища связано с чопорным внешним видом «немцев» и их педантичным поведением, абсолютно не соответствующим местному левантийскому расслабленному характеру (от немецкого Jacke — пиджак; «пиджачники»). Обидной разновидностью клички стало совсем уже неприятное «йеки-поц» — в современном иврите так именуют высокомерных педантов, кичащихся точностью и безукоризненностью манер.

Вернемся в любимый Альтерманом Тель-Авив. Следует сказать, что именно этот период беспрецедентного роста, превративший средний, по местным масштабам, город в крупнейший мегаполис Эрец-Исраэль, запомнился Альтерману безудержным «восторгом строек», охватившим тогда все население Тель-Авива. Неудивительно, что при таких темпах строительства «скерцо стучащих молотков» кружило головы тель-авивцев. Их скромный «Белый город» прямо на глазах становился настоящим европейским центром!

Они перешли границу в сумерках, беспрепятственно пересекли долину и двинулись дальше на восток по вади Абу-Хушайба. У них не было карты — приходилось ориентироваться по направлению сухого русла и по звездам, уже выступившим на темнеющем небе. Когда вскарабкались по крутому каменистому склону, Рахель оглянулась назад, следуя своему прочно вошедшему в привычку обыкновению гида и проводника — запомнить дорогу.

— Что такое? — обернулся Меир.

— Да вот, запоминаю.

— Зачем? Мы же вернемся другим путем, через вади Муса.

Рахель подняла брови:

— Как это «зачем»? Расскажем другим, тем, кто пойдет после нас…

— Глупости, — фыркнул Меир Ѓар-Цион. — Других таких сумасшедших нет и не будет.

Он ошибался. Спустя всего лишь три месяца, в начале августа 1953 года, тем же самым маршрутом двинулись еще пятеро: ближайшая подруга Рахели Сабурай рыжая Гила Бен-Акива из Кфар-Йеѓошуа, Арик Мегер из мошава Эйн-Ирон, Мирьям Мундерер из Хайфы, Эйтан Минц из поселка Маас, что возле Петах-Тиквы, и Янкеле Клифельд из кибуца Ифтах. Арик был помешан на этой теме уже несколько лет, прочитал все, что мог достать в университетской библиотеке, и перед выходом даже проконсультировался со знаменитым археологом Зеэвом Вильнаи — ну и, конечно, с Рахелью. Вот только добрались ли они до Петры, так и осталось неизвестным. Спустя несколько недель обезображенные тела всех пятерых были возвращены в Израиль при посредстве Красного Креста. Скорее всего, их линчевали в попутной арабской деревне, куда ребята зашли, ища помощи от змеиного укуса.

Эти пятеро стали первыми жертвами «синдрома Красной скалы» — первыми, но не последними. Все новые и новые израильтяне — группами, парами и в одиночку — выходили в смертельно опасное путешествие к стенам запретной Петры. Как правило, гибли все. Успешный четырехдневный поход Рахели Сабурай и Меира Ѓар-Циона оказался исключением — возможно, ввиду исключительных личных качеств проводника. В 1953 году Меиру было всего 19 лет. Уже два года спустя он станет самым молодым капитаном ЦАХАЛа, участником легендарных рейдов «отряда 101» и командиром роты спецназа десантной бригады. Сам Моше Даян даст ему погоны в обход обязательного офицерского курса, а впоследствии напишет в книге воспоминаний: «В моих глазах Меир Ѓар-Цион был и остается лучшим солдатом Армии обороны Израиля за все времена…»

Похоже, для того чтобы вернуться целым и невредимым, нужно было быть именно Меиром Ѓар-Ционом, никак не меньше. Двадцатилетние спецназовцы из его роты, Дрор Леви и Дмитрий Берман, отправившиеся в Петру тремя годами позже, в 1956-м, попались гостеприимным арабам уже на обратном пути. Дрор погиб, а Дима, репатриировавшийся в Страну из России шестью годами раньше, был ранен, но сумел спастись. Еще одна удачная попытка была совершена в 1959 году десантниками Виктором Фридманом и Шимоном Римоном по прозвищу Куши (Негр).

Впрочем, эти двое взяли хитростью, доехав до Петры с ветерком на краденом ооновском джипе. Кроме того, они воспользовались американским паспортом Виктора, что делает их достижение и вовсе сомнительным. Куши, кстати говоря, открыл потом на 101-м километре эйлатского шоссе нечто вроде придорожной харчевни, которая впоследствии разрослась в развесистый куст всевозможных мелких заведений. Будете проезжать мимо — непременно остановитесь там передохнуть и вспомнить о мучениках Петры: заведение Куши находится примерно напротив нее, в нескольких десятках километров по прямой, если смотреть на восток.

На этом хеппи-энды, увы, заканчиваются. Рекордным по количеству жертв стал 1957 год: две попытки, шестеро погибших, причем нет никакой уверенности, что в прессу попали все: с определенного момента в Израиле стали воздерживаться от публикации этих данных. Когда в том же году Арик Лави записал песню Йоханана Зарая на слова Хаима Хефера «Красная скала», ее немедленно запретили транслировать по радио, дабы не провоцировать юные бесшабашные головы. Что влекло этих сильных и смелых молодых людей к развалинам набатейского города, некогда стоявшего на древнем «Пути благовоний», который вел из Газы через аравийские пески к великим месопотамским рекам?

Сейчас, по прошествии века со времен Второй алии, это явление уже трудно понять во всех тонкостях, но можно попробовать — хотя бы в общих чертах. Представьте себе одержимых сионистской идеей двадцатилетних уроженцев Одессы, Полтавы, Минска, Кременчуга, Вильны, только что сошедших на берег Яффы. Они ступают не просто на замусоренный по щиколотку лодочный причал, где кипит гортанный восточный базар, кричат ослы, жуют жвачку надменные верблюды. Нет, они ступают на Землю Израиля, о которой много читали, о которой много спорили и мечтали. Они не слышат арабской, греческой, русской речи — в их головах звенят немногие известные им слова иврита. Слова и имена — имена библейских героев, пророков, царей, названия мест, городов, долин и ущелий.

Они уже давно живут в Стране — в своем воображении; теперь им предстоит совместить этот умозрительный образ с реальной почвой полей, реальными склонами реальных вади, реальным зноем реальных пустынь. Можно сказать, что они ощущают себя немножко разведчиками, посланными Моисеем на разведку Земли обетованной, — но не теми десятью трусами и слабаками, которые вернулись к вождю с глазами, круглыми от страха и разочарования, а двумя другими — Калебом и Бин-Нуном, принесшими назад виноградную гроздь и благовестие любви. Благовестие любви к этой странной, трудной, мало кому потребной, но всем необходимой стране; благовестие любви, протянувшееся сквозь три тысячелетия от библейских шатров к грязному яффскому причалу.

Они поселяются вместе с уже обосновавшимися здесь друзьями — в Реховоте и Хайфе, в новостройках Тель-Авива, в сельскохозяйственных мошавах[47] Изреэльской долины (Эмек Изреэль), в первых кибуцах у Кинерета и на Шфеле[48]. Довольно мечтаний, теперь они жаждут физического контакта с землей — чем ощутимей, грубей, тем лучше. Именно в этой потребности — а не только и не столько в толстовстве — следует искать причину их повального увлечения земледельческим трудом. Они познают землю всем телом — потом, болью, мозолями, в кровь стертыми руками. А кроме того, они сразу же начинают ходить в походы — обязательно пешие, чтобы почувствовать Страну еще и ступнями ног, гудящими коленями, восторженными глазами.

Они рожают детей — первых сабр, свободных, не знающих страха уроженцев своей собственной земли — и сразу берут их с собой на прогулку. В десятые и двадцатые годы они обшаривают все уголки вокруг своих городов, мошавов и кибуцев. Это небезопасно — на дорогах орудуют арабские грабители, в пустынных местах можно наткнуться на разбойника-бедуина, поэтому приходится остерегаться, не заходить далеко. Кровавые погромы, устроенные арабами в 1928–1929 годах, еще больше ограничивают жажду слияния со Страной — ограничивают, но не остужают.

Напротив, в тридцатые-сороковые она разгорается с новой силой, потому что их дети, первые сабры, вступают в самостоятельный возраст. Эти юные существа, повторюсь, не ведают страха. Родители сказали им: «Это наша земля», и земля подтверждает этот факт каждой складкой своего тела, кормя, даря, отдаваясь. Их руки с детства привычны к мотыге, к лопате, к ружью. Они ходят по земле босиком, и она заботливо убирает с их пути колючки чертополоха.

После Войны за независимость и провозглашения Израиля эти молодые люди не готовы ограничить свои походы тесными пределами еврейского государства. Для них река Литани[49] и Заиорданье[50] — такая же неотъемлемая часть Земли Израиля, как река Яркой и пустыня Негев. С какой же стати отказываться от прогулок?

Вот обычная для того времени история. За два года до путешествия в Петру семнадцатилетний Меир Ѓар-Цион подбивает свою четырнадцатилетнюю сестру Шошану совершить обход Кинерета. Напомню: речь идет о 1951 годе, восточный берег оккупирован сирийцами. Они хватают подростков, сажают в тюрьму Кунейтры и в течение месяца допрашивают, сопровождая допрос пытками. «Били палками по ступням ног, — с характерной краткостью сообщит потом Гар-Цион. — Было больно». Затем, так ничего и не добившись, сирийцы вернули ребят в Израиль. По ступням ног… — в этой детали можно усмотреть немалую символику: тогдашние сабры любили Страну прежде всего ногами — ноги и понесли наказание.

Шошана погибнет через четыре года, в январе 1955-го. Вы уже догадались как? Да-да, во время похода, точнее даже прогулки. Убита вместе со своим парнем в окрестностях Эйн-Геди бедуинами племени рашайда. Да, они забрели на территорию, контролируемую тогда Иорданией, ну так что? Они ходили по своей земле, Земле Израиля.

Пешие походы по Стране носили тогда характер культа, никак не меньше. Ими хвастались, они составляли предмет гордости, восхищения, зависти. Об этом говорили в кибуцной столовой, на отдыхе, у костра во время тех же походов:

— Ты был там? Неужели нет? А я вот была…

— Ну и как?

— Потрясающе красиво. Но, говорят, даже это не идет ни в какое сравнение с…

С чем именно, можно было не произносить вслух — все и так знали: с Петрой, с Красной скалой. О Петре ходили легенды: ведь ее успели воочию посмотреть очень немногие израильтяне, в основном археологи — такие, как профессор Вильнаи. Со временем Красная скала превратилась в навязчивую идею всего поколения. Элита тогдашней молодежи, офицеры спецназа бригады парашютистов, лелеяли две мечты, составлявшие «Большой шлем» беспримерной доблести: Знак отличия за отвагу в бою и… пеший поход в Петру, к Красной скале.

Меир Ѓар-Цион стал единственным в истории обладателем этого «Большого шлема». Однажды, вернувшись в отпуск из армии, он встретил в кибуцной столовой Рахель Сабурай, известную походницу еще со времен «Пальмаха».

— Я слышала, ты ходил из Иерусалима в Эйн-Геди через пустыню? — спросила она довольно насмешливо. — Зачем? Мне приходилось бывать там. Ничего интересного.

Меир пожал плечами:

— Зачем? Ну, допустим, мне придется вести там своих солдат. Всегда полезно заранее выбрать маршрут.

Рахель покачала головой. Она была старше Меира на восемь лет и оттого чувствовала себя вправе давать советы чересчур прыткому юнцу.

— Знаешь, если уж подвергать себя опасности, то только из-за чего-то действительно стоящего.

— Например?

— Например, из-за Петры, — выпалила она заветное слово.

Выпалила, не имея в виду ничего конкретного, именно что в качестве примера. Ѓар-Цион усмехнулся и проговорил с деланым равнодушием:

— Годится. Петра так Петра. Когда пойдем?

От неожиданности она растерялась и не успела обратить все в шутку. Потому что Меир ответил за нее сам:

— Вот приду в следующий отпуск, и тогда… ты пока готовься.

Рахель не успела подготовиться по-настоящему — так, как готовился Арик Мегер, о чьей мечте отправиться в Петру знал примерно весь Израиль. Первенство Арика в этом деле подразумевалось само собой, поэтому Рахель не посмела обратиться к нему за помощью. Все делалось в тайне, события развивались самостоятельно, независимо от нее. Одна неосторожная фраза, и — раз! — все как будто покатилось под откос. Она не успела договориться заранее о дежурствах в коровнике: Меир вернулся раньше предполагаемого времени. Но отступать было поздно: на кону стояла честь, а впереди, заслоняя собой все прочие соображения, маячила громада Красной скалы. Они наспех собрались и выехали на юг, к лагерю Дорожного управления в районе Беэр-Менуха. Дальнейшее — история.

Кто-то скажет: глупость. Кто-то: безрассудство. Но сейчас мы смотрим на них глазами той трусливой десятки благоразумных советчиков, вернувшихся к Моше Рабейну ни с чем. А Меир, Рахель, Арик, Шошана и тысячи других, таких же отчаянно смелых девушек и парней, были настоящими разведчиками, из породы Йеѓошуа и Калева. Туристы? Ну-ну… Ивритское слово таяр («турист») происходит от глагола, означающего, в числе прочего, еще и «разведывать», «шпионить».

Охотившиеся на ребят бедуины, крестьяне и полицейские точно знали, чего боялись. Их реакция была проявлением страха, еще одним косвенным доказательством непререкаемого права евреев на эту землю, Землю Израиля.

Сейчас другие времена. Я не говорю, что среди израильтян вовсе не стало «разведчиков», но подавляющее большинство предпочитает любить Землю Израиля колесами автомобилей, а не ступнями ног. Ступнями — больно. А половина народа проявляет свои чувства и вовсе издалека, из-за океана. Счастливей ли они от этого? Не знаю. Безопасней ли их повседневное бытие? Тоже не знаю. Как сказал Дмитрий Берман, один из вернувшихся: «Опасность не была нашим главным препятствием. Каждый знал, что есть пятидесятипроцентный шанс не вернуться. Всего пятьдесят — кто же умирает от каких-то пятидесяти процентов?»

Много ли значит имя? Обозначение, идентификатор, не более того. Правда, традиция утверждает, что имена даются нам на небесах, что они внушены нашим родителям при участи верховной воли, а потому так или иначе отражают будущую судьбу их конкретных носителей. Может быть. Но уж фамилии-то точно дело случайное, более относящееся к топонимике места исхода или профессиональной принадлежности предков, то есть не к личному будущему человека, а к прошлому его дедов и прадедов. Взять хотя бы имя одного из героев этой истории — Элияѓу Китайгородский…

Экое, если вдуматься, нелепое сочетание! Первое слово гремит громом танахических пророчеств, звенит россыпью талмудических историй; ему даже отведено особое место за пасхальным столом. И рядом с ним — второе: монголо-славянский гибрид, московский базар, чужой и к тому же не больно-то доступный евреям из-за черты оседлости. В частности — жителям местечка Жашков Уманского уезда, где выпало родиться братьям Китайгородским.

Китайгородские, Гальперины, Фельдманы, Толедано, Берлины, Бердичевские, Суаресы, Блюмы, Вильнаи, Ширази, Абу-Хацира… — по сей день евреи носят эти фамилии на своих паспортах — как горб, как горькую примету изгнания, как клеймо отверженных, лишенных собственной страны и собственного языка. Что мешает им, вернувшимся, срезать с себя эти чуждые клейма? Лень? Инерция? Память об оставшихся на чужбине надгробьях? Что касается Элияѓу из Жашкова, его не остановили ни эти, ни какие-либо иные причины: взойдя в 1908 году в Эрец-Исраэль во главе большой семьи Китайгородских, он первым делом отбросил свою галутную фамилию. Элияѓу Даян[51] — звучало уже вполне адекватно месту, времени и душевной сути.

А суть во всем соответствовала главному принципу Второй алии: стремлению возродить Страну трудом рук своих, потом чела своего. Работа предполагалась прежде всего на земле — ведь именно она, земля, должна была ощутить, что вернулись ее истинные хозяева, ее некогда похищенные, угнанные в рабство блудные дети. «Религия труда» Адэ Гордона[52] напоминала толстовство лишь внешне: ее основным содержанием был не резонерский бубнеж опростившегося яснополянского графа, а чистейшей воды сионизм. Именно такие люди, как Элияѓу Даян, вернули нам эту землю. Именно о них написала Лея Гольдберг[53], и эти слова высечены в камне у Вечного огня перед зданием кнессета: «На их крови восходит наш рассвет…»

А потому при взгляде на этот памятник вспоминается именно Элияѓу, а не его младший братец Шмуэль, который депутатствовал в кнессете целое десятилетие, а какое-то время даже сиживал в председательском кресле — правда, лишь в качестве заместителя. Он вообще любил заседать, этот Шмуэль — заседать, а не трудиться. Что ж, никакого преступления в этом нет. Кто-то скажет: каждому свое. Одному — пахать, сеять, отстреливаться от бедуинов, заново отстраивать разоренное арабскими бандитами хозяйство, ежедневно рисковать жизнью. Другому — строчить статейки в газету, порхать по заграницам, гоняться за голосами, заискивать перед лидерами и их же подсиживать и вести бесконечные, но «жизненно важные» споры о, простите за выражение, структуре управляющих органов партии.

Так-то оно так, но вот вопрос: неужели мозоли, кровь, пот и слезы первого не значили ровным счетом ничего по сравнению с бюрократическим энтузиазмом и самозабвенной хлестаковщиной второго? Ведь в реальности первый в Стране кибуц, Дганию, и первый сельскохозяйственный мошав, Наалаль, построил именно Элияѓу и такие, как он. Он строил, а братец Шмуэль лишь время от времени помогал, поскольку большая часть его неуемной энергии уходила на заседания, где будущие слуги народа рассуждали о необходимости строительства. Рассуждали красиво, убедительно, но все же — лишь рассуждали. А Элияѓу и его товарищи, повторю, строили. Отчего же тогда о Шмуэле Даяне написаны книги — да и сам он расстарался на мемуары (впрочем, наверное, подрядил какого-нибудь безвестного «литературного негра») — а об Элияѓу Даяне не помнит никто кроме внуков?

Известно, что Шмуэль постоянно подозревал товарищей в желании увильнуть от работы, сбежать от трудностей непосильного физического труда, от изнурительной жары, комаров, малярии, бандитов… И у этой чрезмерной подозрительности была веская причина: Шмуэль сам мечтал о побеге. У него элементарно не укладывалось в голове, что кто-то может любить эту тяжелейшую жизнь на земле — так, как любил ее старший брат.

Говорят, что история обычно пишется победителями. В принципе это утверждение верно, но нуждается в уточнении: история пишется ловкачами-шмуэлями — теми, кто выбился в начальники над истинными победителями. Пишется мерзавцами-генералами, сыто-пьяно пыхтевшими в блиндажах над своими военно-полевыми женами, в то время как другие, голодные и безоружные, поднимались в атаку на вражеские пулеметы. Пишется членами и секретарями всевозможных комиссий и комитетов, вождями, президентами, премьерами, их биографами, их подхалимами, их цепными псами, их комнатными собачками.

А потому можно быть уверенным, что сохраненные историей рассказы о Шмуэле Даяне не содержат самых вопиющих примеров его ловкачества. Хотя и того, что осталось, достаточно, чтобы составить вполне определенное представление о человеке.

Вот в Дганию приезжает из России Двойра Затуловская — интеллектуалка, сионистка и просто красавица. Приезжает — чтобы остаться. Нет в кибуце парня, который бы не влюбился, и Шмуэль не стал исключением. Кому же достанется Двойра? По-видимому, события развиваются в нежелательном для Даяна направлении, потому что он устраивает собрание, где ставит вопрос о несоответствии товарища Затуловской задачам текущего момента. Мол, при таком субтильном телосложении трудно работать мотыгой. Кроме того, товарищ Двойра не знает ни слова на иврите. И вообще больно умная. И девушку изгоняют из Дгании. Как говорил малосимпатичный герой пьесы Островского: «Так не доставайся ж ты никому!»

Затем Шмуэль уезжает в Европу. До этого он занимал непримиримую позицию по отношению к любым попыткам покинуть кибуц. К примеру, Шмуэль буквально затравил Рахель Блувштейн, решившую посвятить два года изучению агрономии в университете Тулузы. Агрономы нужны Стране, как воздух, но Шмуэль уверил всех, что истинным мотивом Рахели — музы Кинерета и будущего поэта цветаевского масштаба — является желание сбежать от работы на земле. А кто покидает Дганию — тот дезертир!

Однако проходит всего несколько месяцев, и в Европу устремляется уже сам непримиримый борец с дезертирством! На то есть причина, понятное дело. Причина, честно говоря, анекдотическая: в ухо Шмуэля Даяна залетел комар, коего пытались вывести народным способом — каплей разогретого масла. Комар пал смертью храбрых, но боль лишь усилилась. Все это, конечно, вызывает сочувствие, но почему лечиться от комара в ухе нужно было непременно в Австрии, на расстоянии нескольких дней пути от Кинерета? Неужели подобный мотив отъезда выглядит более уважительным, чем желание Рахели выучиться на агронома?

Спустя еще несколько месяцев Шмуэль возвращается в кибуц. Сюрприз! Он не один! На обратном пути ловкач заехал в Россию. Как известно, Россия — крошечная страна, а потому никого не должна удивлять его абсолютно случайная встреча с… Двойрой Затуловской! А уж где случайная встреча, там и запланированное обручение. Понятно, что о категорической непригодности красавицы-интеллектуалки к кибуцному труду теперь уже вспоминают только злопыхатели, да и то вполголоса: Шмуэль обид не забывает. Да и вообще, прежнее решение принималось по поводу Двойры Затуловской, а тут — Двора Даян, совершенно другой человек.

Вернувшись, Шмуэль видит, что в его отсутствие товарищи несколько распустились. В частности, затеяли рожать детей. Что нельзя расценить иначе как попытку увильнуть от физического труда! И Шмуэль созывает собрание, где по его инициативе принимается категорический пятилетний запрет на беременность. Вот ужо построим светлое будущее, тогда и нарожаем. Проходит всего несколько месяцев, и… как вы думаете, чей живот первым нарушил строжайший запрет? Верно, живот Дворы Даян.

Да-да, будущий легендарный одноглазый вояка, начальник Генштаба и министр обороны Моше Даян появился на свет вопреки мораторию на младенцев, принятому по настоянию его собственного папаши. Стоит ли удивляться тому, что впоследствии старший отпрыск Шмуэля клал с прибором на какие угодно запреты? Любопытно, что он был назван в честь Моше Барского — восемнадцатилетнего паренька, погибшего от рук бедуинских грабителей по дороге из Менахемии в Дганию. Бедуинам не нужна была жизнь юноши — они вполне удовольствовались бы его мулом и поклажей. Будь на месте Барского кто-нибудь поопытней и постарше, он пожертвовал бы добром, чтобы вернуться в кибуц целым и невредимым. Но мальчику было всего восемнадцать, а во вьючной сумке лежали лекарства для больного товарища. Поэтому Моше стегнул мула, чтобы тот бежал домой в одиночку, а сам остался сражаться с грабителями. Парня убили, мул благополучно добрался до кибуца. Лекарства, кстати говоря, предназначались Шмуэлю Даяну (для борьбы с проклятым комаром) — по сути, Моше Барский погиб за него.

Скорее всего, уже тогда Элияѓу Даян прямо высказывал младшему брату все, что думал о его поведении. Ведь главная ценность, Земля Израиля, лежала тогда прямо под ногами. Заброшенная, заболоченная, забытая, ничья — она взывала к рабочим рукам, к плугу, к строительству новых поселений. Главная битва за Страну разворачивалась там, на почве, а не в прокуренных кабинетах Яффы и Тель-Авива. Но Шмуэля тянуло как раз в кабинеты. Вероятно, он и оставался-то в Дгании лишь потому, что этот кибуц как магнитом притягивал в то время не только работяг, подобных Элияѓу, но и ловкачей. Кто только не прошел через кинеретское хозяйство по дороге к высоким партийным должностям! Тут вам и один из основателей Ѓистадрута Берл Каценельсон, и будущий президент Израиля Залман Шазар, и даже Давид Бен-Гурион собственной персоной.

Последний, кстати, прежде чем окончательно ввинтиться в партийную бюрократическую возню, за два года сменил пять сельскохозяйственных поселений, что само по себе говорит о многом. Но будущий официальный отец-основатель не унывал и уже в 1907-м (приехав в Страну лишь за год до того!) пристроился-таки к любимому делу: Второй съезд «Поалей Цион»[54] избрал его в комиссию по реорганизации партии. Еще одним членом комиссии был, кстати, небезызвестный Исраэль Шохат, будущий муж зубатовской провокаторши Мани Вильбушевич, тоже тот еще ловкач…

Я так и вижу презрительную усмешку, с которой Элияѓу и его товарищи взирали на эту человеческую мелочевку. Ловкачи не получали пинка под зад лишь потому, что были необходимы. Да-да, воину и строителю, как ни крути, позарез нужен обоз во всем крикливом разнообразии его вороватых снабженцев, лоснящихся поваров, гладкорылых штабистов, лживых священников и вульгарных проституток. Уважающий себя человек никогда не выберет обоза, но мало ли на земле слабых, заблудших, а то и просто нехороших людей? Они-то и замещают вышеперечисленные обозные вакансии. И они же называются потом главными героями похода, что, вообще говоря, неудивительно ввиду их интимной близости к обозным писарям, поставляющим «документы» для официальных историков.

Вот только впрок ли это все? В начале этого очерка уже говорилось о сомнительном значении, которое придается именам. Имена — не более чем слова, как и ложь «истории», написанной отважными обозными ловкачами. Индивидуальное дело, как и память о каждой конкретной личности, имеет смысл лишь как часть глобального мирового процесса; сам по себе человек — ничто, молекула глины, рисунок на воде. Людская память об ушедших — ложь, нагромождение небылиц. Даже в воспоминаниях близких остается крайне искаженный образ — что уж говорить об «исторических» хрониках: между ними и реальной личностью нет, как правило, ничего общего.

Кого же тогда помнят? Чье имя написано на уличном указателе? Того конкретного Шмуэля Даяна, младшего брата? Нет, тот ловкач давно уже сгнил в могиле наалальского[55] кладбища. Помнят то, чего не было, воображаемый образ, муляж, мираж, иллюзию. В этом отношении его судьба ничем не отличается от судьбы «безвестного» Элияѓу, как и судьба его легендарного первенца Моше — от судьбы первенца старшего брата, носившего, по иронии судьбы, то же имя, но в «историю» не попавшего. Реальны лишь дела, а имена — пшик, обозная ложь, сотрясение воздуха.

И тут уже позиции Элияѓу Даяна несравненно сильнее. Вот она, обработанная его руками земля, — та самая, которая, говоря словами Танаха, «навсегда стоит» (леолам омедет). Безымянная, как и сам Элияѓу, она зовется просто «землей». И в этой «просто земле» — его, Элияѓу, рабочий пот, и боль, и счастье, и горечь утрат, и радость обретений. В ней — его суть. В ней — память о нем, о настоящем, живом, реальном человеке, — память вечная, как и сама эта «просто земля». Вот так, без каких-либо имен, табличек, памятников и невечных «Вечных огней».

Два брата, два Даяна, два мира, два человеческих типа.

Конечно, Шмуэль чувствовал нарастающее презрение старшего брата еще в Дгании, но после переезда в мошав Наалаль, когда он стал посвящать политической карьере бо́льшую часть времени, отношения и вовсе испортились. Впрочем, ему было уже наплевать: ловкачей не волнуют подобные мелочи. Он и отомстил брату подло, в стиле партийного функционера: настроил против него мошав и в конечном счете изгнал из его же собственного хозяйства. Грязная история, что и говорить. Потом Элияѓу пришлось долго отсуживать свою землю, свою главную ценность… — искушенный в бюрократических играх братец хорошо знал, как и где прищучить. Он попортил Элияѓу немало крови, этот Шмуэль Даян. Что ж, от подлости не убережешься.

Нынешний кнессет заседает уже не в том здании, где председательствовал Шмуэль Даян, но он по-прежнему полон ловкачей и их отпрысков, местных «принцев крови». Сейчас, глядя на них, мало кто не оттопырит презрительно губу, но в будущем едва ли не каждому тут уготован статус знаменитостей, а то и титанов — примерно как Шмуэлю. Ну так что? В конце концов, это всего лишь обоз: стоит ли обращать внимание на тамошние ежедневные драки за ломоть хлеба с маслом? Суть ведь не в этом. Суть в том, кто идет впереди — в безымянных воинах и строителях, таких, как Элияѓу. Ведь, как совершенно верно написала в своем сонете Лея Гольдберг, «на их крови восходит наш рассвет…»

Эта история — про освоение сионистами Второй алии плодородных земель Изреэльской долины. Теперь, конечно, Эмек полнится процветающими еврейскими мошавами и кибуцами и поставляет сельскохозяйственную продукцию на прилавки всего мира. А тогда, в начале 1910-х годов, еврейская нога не смела ступить в долину на всем ее протяжении — от Кармельского хребта до Бейт-Шеана.

Долина была сильно заболочена и потому пустовала, если не считать нескольких нищих арабских деревень и бедуинских шатров, прилепившихся к отрогам окружающих долину горных хребтов. По-над болотами шло полотно Хиджазской железной дороги — ответвление, соединявшее Хайфу с линией Дамаск-Медина. То ли турецкие власти опасались, что неверные хлынут в святые города Хиджаза[56], то ли по другим каким причинам, но иностранным подданным строго-настрого запрещалось селиться вдоль заветного рельсового пути. Этот закон позволял местным арабским чиновникам успешно блокировать проникновение сюда сионистов, которые в большинстве своем оставались подданными Российской империи, то есть как раз подпадали под запрет.

В то же время (весьма распространенный тогда парадокс) евреям формально принадлежали довольно большие участки долины. В частности, Йеѓошуа Ханкин купил порядка 10 тыс. дунамов у бейрутского рода Сурсок, который владел в те годы почти всей Изреэльской долиной. Но владеть на бумаге мало — надо еще утвердить свое право. А поди-ка утверди, когда окрестные арабы и бедуины с ружьями на плечах и с пеной у рта отказываются признавать твою собственность. Этот процесс — отвоевывание того, что, в сущности, принадлежит тебе по праву — назывался в начале прошлого века словом кибуш («захват»). Постсионисты наших дней оплевали и опозорили это слово, придав ему смысловой оттенок, близкий понятию «оккупация», — тогда, при жизни Ханкина и его товарищей, кибушем именовался отнюдь не отъем чужого, а выгрызание своего, кровного (часто ценой жизни).

Итак, в начале зимы 1911 года в арабскую деревню Пола на купленные Ханкиным земли прибыли трое ребят из сионистской молодежной организации «Ѓа-Шомер», дабы известить тамошних арабов (формально пребывавших в статусе батраков, но де-факто считавших себя хозяевами), что владелец участка более не нуждается в их услугах, а потому они должны немедленно уехать. Тут же началась драка, но «ѓашомеры» выстояли. Вскоре вслед за первыми разведчиками высадился основной еврейский десант — 20 человек с фермы Кинерет с лошадьми, инструментами и оружием. Арабы обратились за помощью в Нацерет, к арабскому районному начальнику-каймакаму, и тот прислал в Полу (которая отныне стала именоваться Мерхавией) полицейских. При проверке документов выяснилось, что турецким подданством обладают лишь трое еврейских поселенцев. Им разрешили остаться, остальным же было приказано выметаться в течение двухнедельного срока.

Ханкин отправился в Бейрут — столицу вилайета (провинции). Взятками и удачным лоббированием он сумел добиться смещения нацеретского каймакама. Как это удалось? Дело в том, что каймакам оставил в Мерхавии нескольких полицейских, дабы предотвратить возвращение незаконных поселенцев. Воспользовавшись этим, три оставшихся «ѓашомера» спровоцировали полицейских на драку и были серьезно избиты. Избиение представляло собой часть заранее разработанного плана: «ѓашомеры» специально заработали побольше шишек и синяков, чтобы Ханкину в Бейруте было на что пожаловаться. Эту жалобу, обставленную самыми душераздирающими подробностями, отослали в Акко, Бейрут и Стамбул. Каймакам слетел со своего поста, а его заместитель оказался не в пример сговорчивей. За это время успели оформить турецкие паспорта и другие еврейские поселенцы.

Но это было лишь начало. Потерпев поражение в легальной борьбе, арабы перешли к действиям иного рода. Особенную активность проявляли жители соседней деревни Сулам. Стычки за землю, кражи, грабежи, потрава посевов, увод скота стали повседневным явлением. При этом обе стороны тщательно следили за тем, чтобы избежать смертельного кровопролития, которое могло породить опаснейший порочный круг «кровной мести». Орудовавшая в округе шайка грабителей под предводительством некого Саида Аз-Зуабе тоже состояла из жителей Сулама.

Как-то ночью, во время сбора урожая, «ѓашомера» Мордехая Игаля окружили девять всадников из шайки Саида. Речь шла о грабеже: бандиты намеревались отобрать у Игаля не жизнь, а лишь коня и оружие. Однако «ѓашомер» решил избежать бесчестия; спасаясь от преследователей, он сделал несколько выстрелов из револьвера. Игаль целился в лошадей, но попал в бандитов, убив одного и смертельно ранив другого.

Час спустя Мерхавия была окружена сотнями вооруженных арабов со всей округи. К счастью, поселенцы успели послать в Нацерет гонца — известить полицию. Прибытие представителей турецких властей во главе с новым каймакамом спасло обитателей Мерхавии от неминуемой гибели. Арестовав скопом всех евреев, власти вынуждены были отдать их имущество на разграбление, ибо не могли совладать с несколькими сотнями разъяренных погромщиков. Грабеж и разрушение были остановлены лишь присланным из Хайфы турецким армейским подкреплением.

В результате этих событий двенадцать поселенцев оказались в нацеретской тюрьме; трое из них провели там год с лишним. Судебное разбирательство тянулось очень медленно, турецкими темпами, пока Ханкин не собрал достаточную сумму, чтобы откупиться от «кровной мести». При этом непременным условием арабов стала бессрочная высылка Мордехая Игаля за пределы долины. «Ѓа-Шомер» не без основания усмотрел в этом удар по чести организации, но Ханкин настоял на своем. Как писал впоследствии один из руководителей «Ѓа-Шомера» Исраэль Гилади, «доводы Ханкина заключались в том, что вопрос удержания земли важнее вопроса чести, и мы согласились с этим».

И Мерхавия действительно устояла. Арабские нападения хоть и не прекратились совсем, но их количество снизилось до приемлемого уровня. На прежде запретной земле Эмек-Изреэль встал первый еврейский форпост, положивший начало многим другим. Нет уже ни Османской империи, ни турок в Эрец-Исраэль, ни каймакама в Нацерете, а Мерхавия и поныне там — в двух-трех километрах к востоку от Афулы, еврейской столицы Изреэльской долины.

Любопытная история, не правда ли?

Во-первых, она демонстрирует многоплановость борьбы, которая ведется здесь вот уже второе столетие (если рассматривать лишь ее новейший, сионистский раунд). Примечательно, что схватка разворачивается не только на земле Мерхавии как таковой, но и в судебных коридорах вилайета, а то и самого Стамбула.

Во-вторых, здесь, в турецкой Эрец-Исраэль, нельзя было опираться на стереотипы, выработанные на Западе. В самом деле, неужели «преступление» Мордехая Игаля было таким уж страшным? На него ведь напали, причем вдевятером на одного. Нападавшие были известными в округе разбойниками, которые угрожали оружием и стреляли. Да, их выстрелы не нанесли ущерба, но и Игаль, ведя ответный огонь, целился только в лошадей и лишь случайно попал в двоих преследователей. Имел ли он на это право? По понятиям западной цивилизации — да, имел. Одна загвоздка: дело происходило не на Западе… Здесь, в Изреэльской долине, ошибка Игаля могла стоить жизни всему предприятию.

Так что же — отдать коня и оружие? Позволить себя унизить и избить, как несколько месяцев назад (как вы помните, враждебный каймакам был смещен именно благодаря этому спровоцированному избиению)? Ответ содержится в простых и точных словах Йеѓошуа Ханкина, и я не откажу себе в удовольствии повторить их еще раз: «Вопрос удержания земли важнее вопроса чести».

Значит, ответ таков: да. Если надо — лучше слезть с коня. Позволить себя избить. Дать себя унизить. Все это — когда надо. А если приходится отстреливаться до последнего патрона (как отстреливались поселенцы Мерхавии всю ночь до прихода полиции) — надо стрелять. Потому что речь идет об удержании земли, Земли, Страны. И ради этого нужно хоть в грязи на пупу извертеться, но удержать. Удержать! А кто брезгует испачкать свой рыцарский плюмаж, тот всегда может поискать себе другой турнир, по вкусу.

К началу Первой мировой войны в Эрец-Исраэль насчитывалось примерно 85 тыс. евреев. Две трети из них принадлежали к так называемому Старому ишуву — миру колелей и ешив[57], чьи представители видели себя местным продолжением галута и о национальном самоопределении даже не помышляли. Они проживали в четырех святых городах (Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате) и существовали преимущественно на деньги халуки — пожертвований, собираемых с евреев Европы. Остальные 27–28 тыс. (сионистский Новый ишув) большей частью концентрировались в Яффе (включая новорожденный Тель-Авив) и в сельскохозяйственных мошавах Иудеи, Самарии и Галилеи. К 1914 году эти хозяйства уже получали кое-какую прибыль за счет экспорта фруктов, фисташек и вина, но говорить о полной экономической самостоятельности было еще рано. Мошавы получали помощь (в том числе безвозвратные ссуды) от компаний барона Ротшильда[58] и от разных сионистских организаций.

Ситуация резко изменилась с началом войны, которая одним махом оборвала связи Страны с Европой. Были закрыты местные филиалы европейских банков, прервалось морское судоходство. Халука фактически прекратилась, что сразу поставило Старый ишув в крайне тяжелое положение. Вдобавок, как назло, зимой 1914–1915 года Страну атаковала саранча. Ее огромные стаи волнами накатывались на Эрец-Исраэль в течение нескольких месяцев, уничтожая посевы. Другой вид саранчи — двуногой — являла собой турецкая армия. Турки вознамерились атаковать Суэцкий канал и с этой целью разместили в Стране большой армейский корпус, забота о пропитании которого была возложена на местное население. Начались массовые реквизиции продовольствия, лошадей, скота и инвентаря, были введены новые удушающие налоги.

В результате начался голод, сопровождаемый, как водится, эпидемией тифа. Сильнее всего беда ударила по Старому ишуву: евреи Иерусалима и Цфата вымирали целыми семьями. Не было ни работы, ни пропитания. Положение казалось безнадежным.

Но главная проблема заключалась в резком изменении политической ситуации. Вступив в войну, Турция отменила режим так называемых «капитуляций». В соответствии с этой системой проживавшие в Османской империи иностранные подданные не подлежали местной юрисдикции — их легальный статус полностью регулировался консулами соответствующих держав. Это было предметом постоянной зависти турецких подданных — арабов и бедуинов, которых чиновники гоняли в хвост и в гриву. Неудивительно, что арабы встретили с ликованием отмену столь важной привилегии «неверных». По Стране прокатились демонстрации, грозящие перерасти в погромы. В Иерусалиме устроили показательное уличное представление: привязали на голову собаке европейский цилиндр (цилиндры и шляпы были для арабов неотъемлемым признаком европейца) и под радостные вопли толпы побили несчастную животину камнями.

Однако турки не дали беспорядкам разрастись: готовящееся наступление на Суэц требовало полного спокойствия в тылу. Вместе с тем они не могли оставить без внимания и сионистов, чьи цели были хорошо известны не только в Яффе, Одессе и Лондоне, но и в Стамбуле. Если в мирное время турецкие власти еще смотрели сквозь пальцы на такие открытые проявления сепаратизма, как собственные еврейские деньги (в виде марок Еврейского национального фонда), флаг, гимн, банк и военизированная милиция («Ѓа-Шомер»), то воюющая держава решительно не могла мириться с подобными вольностями.

Последовали довольно жесткие меры против Нового ишува. Было объявлено, что подданные враждебных держав (то есть подавляющее большинство евреев Первой и Второй алии, сохранивших российские паспорта) будут интернированы и помещены в лагеря в глубине Анатолии. По Яффе, Тель-Авиву и крупным мошавам (Ришон-ле-Цион, Петах-Тиква, Зихрон-Яаков, Реховот, Хадера) прокатились обыски: искали оружие и свидетельства шпионажа. В разговоре с лидерами ишува военный комендант Яффы Хасан Бек (тот самый, чьим именем зовется сегодня мечеть напротив тель-авивского дельфинария) многозначительно кивал на северо-восток, в сторону Армении: вот, мол, как поступают в военное время с кафирами-сепаратистами.

На местах арабам предлагалось вступать во владение землей, «неправедно выманенной неверными у коренных жителей империи». Произошли первые аресты, и почти сразу начался массовый исход евреев из Страны. За один только месяц, с конца декабря 1914 года, из Яффы в Александрию к англичанам сбежали семь тысяч человек. Семь тысяч — четверть Нового ишува! Всего за один месяц! Ясно, что под угрозой оказалось все сионистское движение, начатое тридцать лет тому назад. Все шло прахом, разваливалось на глазах. Все, за что было заплачено жизнями первых поселенцев, деньгами, мечтами. Новый ишув стоял на грани полного уничтожения.

Но помощь пришла — и пришла она из Америки.

С началом войны американские евреи создали временный сионистский комитет, во главе которого встал знаменитый судья Луи Брэндайс[59]. Начался интенсивный сбор средств в помощь голодающей Стране. Но это, конечно, не могло решить всего комплекса проблем. Требовалось вмешательство на государственном уровне, и оно не заставило себя ждать. Наибольшую активность развернул Генри Моргенто, американский посол в Турции. Во-первых, ему удалось заставить турок отменить решение об интернировании и депортации евреев в Анатолию. Во-вторых, он добился упрощения сложной процедуры получения османского подданства. В-третьих, он и другие американские сионисты убедили свое правительство задействовать самый убедительный вид дипломатии: дипломатию канонерок.

Уже в октябре 1914 года у берегов Яффы впервые появился военный корабль под звездно-полосатым флагом — фрегат «Северная Каролина». Он привез первые 50 тыс. долларов от американского еврейства. В то время США еще придерживались нейтралитета (в войну Америка вступила лишь весной 1917 года) и могли позволить себе игнорировать британскую морскую блокаду турецкого побережья. Вслед за «Каролиной» начали приходить и другие суда, а с ними — деньги и продовольствие. Всего за годы войны в Страну были переправлены тонны продовольствия и огромная по тем временам сумма — миллион с четвертью долларов (золотыми монетами, дабы не зависеть от инфляции бумажных денег).

Но главным, как уже сказано, был сам факт поддержки. Прежде всего евреи Страны поняли, что они не одни — за ними стоят мощные силы, готовые прийти на помощь в трудную минуту. Поняли это и турецкие власти: не желая портить отношений с хозяевами пока еще нейтрального флота, они вынуждены были отменить планы «армянского решения» сионистского вопроса. Наконец, поняли это и арабы Эрец-Исраэль, называвшие один из американских кораблей («Теннеси»), который особенно часто появлялся на яффском рейде, — фрегат эль-яхуд («еврейский фрегат»). Вот оно как: у этих евреев теперь появились даже такие страшные стальные махины… — поневоле задумаешься, стоит ли отправляться в очередной набег на поля Хадеры и Мерхавии, на плантации Петах-Тиквы и Реховота, на дома Тель-Авива и Тверии…

Так евреи и выжили, в очередной раз устояв на самом пороге небытия. К чести сионистов Нового ишува, следует сказать, что, хотя американская помощь была адресована именно им, однако средства распределялись более или менее справедливо (47 % шло в Иерусалим, то есть в кассу колелей и ешив). Увы, это не помогло Старому ишуву пережить голод без потерь: в самые тяжелые периоды в Иерусалиме умирало от истощения до 300 человек в месяц, и к 1918 году в городе насчитывалось более 4 тыс. сирот.

В Яффе и Тель-Авиве подобной картины не наблюдалось, поскольку там средства не раздавались напрямую, а использовались для создания рабочих мест и централизации производства и распределения (так, кстати, и возникло торговое предприятие «Машбир», превратившееся впоследствии в общеизраильскую сеть универмагов). Вообще, эффективная организация борьбы с голодом, эпидемиями и безработицей (возглавляемая такими деятелями, как Дизенгоф, Шлуш, Руппин и др.) выгодно отличала Новый ишув от Старого. В результате в послевоенный период именно сионисты впервые стали рассматриваться как законные представители всего еврейского населения Эрец-Исраэль. Получается, что на главные роли их вывела Первая мировая война. Первая вывела, а Вторая… — Вторая способствовала созданию Государства Израиль.

Что следует из этой истории о «еврейских фрегатах» дяди Сэма (или, если угодно, Сэмуила)? Что, во-первых, коротка память человеческая, коротка и неблагодарна. Было бы бессовестным свинством забыть, что именно благодаря поддержке дяди Сэмуила сионистская шкура пребывает сегодня на сионистских же плечах, а не висит трофеем на арабском заборе.

И что, во-вторых, израильтянам не следует особенно кичиться своим местом жительства и презрительно поглядывать на своих братьев в Нью-Йорке, Чикаго, Москве, Буэнос-Айресе и Париже. Клобук не делает человека монахом, а голубенькие корочки удостоверения личности — израильтянином. Государство Израиль называется еврейским прежде всего потому, что оно принадлежит евреям всего мира. Принадлежит по праву — ведь именно им, всем им оно обязано своим существованием. Судья Брэндайс и безымянный еврейский портной с Манхэттена, посол Моргенто и нищий галицийский ремесленник, минский рабочий и одесский боец самообороны вложили в это предприятие не меньше сил, пота и крови, чем создатель «Ѓа-Шомера» Исраэль Шохат, строитель Тель-Авива Меир Дизенгоф и расхититель археологических ценностей Моше Даян. Так было, так есть, и так, несомненно, будет.

Знаменитый «Крестовый поход детей» из Европы в Святую землю состоялся в начале XIII века и закончился трагически: из десятков тысяч его малолетних участников мало кто уцелел. Почти все дети погибли от голода и лишений, а самые выносливые стали добычей работорговцев. Но не поэтому его название стало нарицательным — человеческая история видела к тому времени столько зверств, что гибель тридцати тысяч детей вряд ли могла кого-то потрясти. Скорее, средневековых историков и пропагандистов привлек сильный визуальный образ. Колонна беззащитных детей, медленно бредущих к великой цели по пыльным дорогам бренности… — такая картина просто обречена на кассовый успех.

Но здесь речь пойдет о другом «походе детей». Правда, его трудно назвать «крестовым» — ведь участниками этого похода были только еврейские юноши, то бишь нехристи по сути своей. Да и двигался он в противоположном направлении — из Святой земли в сторону Европы. К счастью, заложенный в нем трагический потенциал не успел реализоваться. Но что нам эти тонкости? Главное ведь — визуальный образ, не так ли? Однако обо всем по порядку.

При султанах, которые, по традиции, видели себя халифами, то есть верховными вождями исламского мира, армия Османской империи формировалась исключительно из мусульман — ведь любая война, которую ведет халиф, автоматически представляет собою священный джихад. Так что евреи и христиане от службы освобождались, выплачивая взамен не слишком обременительный налог.

Но в 1908 году грянула революция «младотурков», через год султан Абдул-Хамид II слетел с престола, и новые власти торжественно объявили о полном уравнении в правах. Одним из этих новообретенных прав стало право на армейскую службу — иными словами, теперь военнообязанными объявлялись все без исключения подданные империи. Нельзя сказать, что этот подарок привел в восторг евреев Эрец-Исраэль, хотя значительная их часть сохраняла иностранное (преимущественно российское или австрийское) подданство и потому призыву не подлежала. Более того, в стране действовал режим так называемых «капитуляций», при котором иностранцы пребывали под защитой консулов соответствующих держав.

А вот что касается евреев — турецких подданных, то они крепко призадумались. Ешиботники[60] Иерусалима даже вышли к могиле праматери Рахели с молитвой об отмене военного призыва. Люди побогаче откупались взятками, которые, само собой, выросли многократно по сравнению с прежним налогом и достигали значительной по тем временам суммы в тысячу франков. Другие выправляли фальшивые документы об иностранном подданстве. Третьи пускались в бега: Элиэзер Бен-Йеѓуда с горечью писал, что из-за нового закона Страна может вовсе лишиться уроженцев призывного возраста.

В итоге с 1908 года и до начала Первой мировой войны из еврейского населения Страны встало под ружье не более нескольких десятков солдат — в основном выходцев из бедных сефардских[61] семей, которым было некуда бежать и нечем откупиться. Этот факт повергал в смущение тех вождей ишува, которые публично клялись в своей верности османскому отечеству. Среди них выделялись лидеры социалистов («Поалей Цион») — Давид Бен-Гурион, Ицхак Бен-Цви, Исраэль Шохат и другие. Будущее еврейского ишува виделось им в тесной связи с турецкой державой, и они писали зажигательные статьи, уговаривая молодежь принимать османское подданство, записываться добровольцами в офицерские школы или по меньшей мере отправляться на учебу в университеты Стамбула и Измира (а не Парижа, Цюриха и Гёттингена).

Но сторонников «османизации» мало кто слушал. До войны в офицерские школы империи были приняты всего 4 (прописью: четыре) еврея из Эрец-Исраэль. По причине редкости данного явления герои известны поименно: Карми Айзенберг из Реховота, Авшалом Гисин из Петах-Тиквы, а также Гершон Блюм и Цви Шапиро из Шфейи. Рассказывают, что последний, услышав от турецкого однокашника обыденное в Турции выражение «грязный еврей», немедленно пустил в ход кулаки и так избил обидчика, что того едва не отчислили за непригодность. Цви пошел под суд и отправился бы в тюрьму на шесть недель, если бы не заступничество одного из влиятельных евреев.

— Понимаете, — сказал тот начальнику школы. — Этот парень родился на Святой земле и воспитан иначе, чем мы, евреи диаспоры…

Этот довод настолько удивил начальника, что тот отменил наказание.

Карми Айзенберг воевал на Балканах (1912–1913), а затем на Кавказе, там попал в русский плен, где и умер. Авшалом Гисин в Первую мировую служил в турецком Генштабе, а при британском мандате отвечал за охрану Петах-Тиквы и погиб на полях родного мошава. Драчун Цви Шапиро всю войну был на тяжелом участке фронта в районе проливов и, вернувшись в Страну, стал одним из создателей Хаганы.

Что и говорить, несколько десятков солдат и четыре офицера за весь предвоенный период — небогатый урожай. Впрочем, в те годы турецкие власти смотрели сквозь пальцы на систематическое уклонение евреев от призыва — прежде всего потому, что сомневались в их боевых качествах. Однако с началом Первой мировой все кардинально поменялось. Во-первых, были отменены «капитуляции», то есть консульская защита иностранных подданных. Во-вторых, «иностранцев» поставили перед выбором: либо уезжать из Страны, либо получать турецкий паспорт и, следовательно, вставать под ружье. И, наконец, в-третьих, турки перестали снисходительно относиться к попыткам «закосить» от армии, ведь серьезная война требовала большого количества солдат.

Уже говорилось о невзгодах, которые пришли в Эрец-Исраэль с Первой мировой войной: голод, тиф, безработица. Казалось бы, в этой отчаянной ситуации армия представляла собой спасительную возможность перейти на казенный счет, получить гарантированное пропитание и крышу над головой. Но это лишь на первый взгляд. В насквозь коррумпированной Османской империи разворовывалось буквально все, солдаты ходили голые, босые и зачастую были голоднее, чем гражданское население.

Сюда следует прибавить и хроническое недоверие Стамбула к евреям Эрец-Исраэль. В принципе трудно было ожидать иного, ведь сионисты не держали в секрете свои сепаратистские планы. Да и годы повального уклонения от военной службы не прошли бесследно. Поэтому даже тех, кто добровольно записывался в армию, отправляли не в военные части, а в «амалийю» — турецкий аналог стройбата. В амалийе не кормили вовсе, зато работы были крайне тяжелы. Оттуда мало кто возвращался.

Неудивительно, что военнообязанные евреи всеми силами стремились избежать призыва. Способов «закосить» было несколько, почти все — традиционные, дошедшие до наших дней. Например, записаться в священнослужители (их не призывали). Так, множество жителей четырех святых городов (Иерусалима, Тверии, Хеврона и Цфата) вдруг заделались резниками, моэлями, хазанами[62] или синагогальными служками. Характерен пример Кфар-Сабы, где до 1914 года никто не соблюдал традицию, и вдруг в одночасье мошав стал оплотом ортодоксальной веры: все мужчины теперь поголовно исполняли хоть какую-нибудь, но чрезвычайно священную обязанность.

Другие спасались взятками, фальшивыми документами, бегством. Забавный момент: проще всего было йеменским евреям, которые, будучи пойманными и доставленными на призывной пункт, тут же объявляли себя бедуинами (а бедуинов в армию не брали). В самом деле, попробуй отличи: похожее гортанное арабское произношение, такая же смуглая кожа… Разве что глаза похитрее, но в глаза еще заглянуть надо.

«Османская» партия Нового ишува с болью в сердце взирала на эту уклонистскую кампанию, считая ее не только позорной, но и губительной для будущей еврейской автономии. Дабы спасти ситуацию, руководители «Поалей Цион» выдвинули идею: организовать сугубо еврейские боевые части для обороны Эрец-Исраэль (само собой, под командованием турецких офицеров). Расчет был прост: в этих частях можно будет обеспечить приемлемые условия службы, и уклонение прекратится.

Действуя личным примером, в проект подразделения записалась вся редакция партийной газеты «Ѓа-Ахдут» в составе Бен-Цви, Бен-Гуриона, Кармона, Бренера и других. Набралось сорок человек. Такие же группы были собраны в Яффе и Петах-Тикве (откуда Авраам Шапиро привел 15 конников). Увы, Джемаль-паша в Иерусалиме и Хасан-бек в Яффе снова не поверили в искренность еврейских намерений. Идея добровольческих частей была загублена на корню. Было вдвойне обидно оттого, что власти всячески поддерживали создание арабских мусульманских милиций (в ряде случаев им даже передавалось оружие, конфискованное у «Ѓа-Шомера» и других групп еврейской самообороны).

Положение казалось отчаянным: турки, раздраженные систематическим уклонением от призыва, грозили ишуву серьезными санкциями. Но не идти же помирать на строительных работах в амалийе… Спасение пришло с неожиданной стороны — от детей. Впрочем, почему с неожиданной? Разве не твердили им в гимназиях, что именно от них зависит будущее Эрец-Исраэль? И гимназисты трех средних учебных заведений (тель-авивской «Герцлии» и двух иерусалимских школ — «Еврейской гимназии» и «Педагогического колледжа») почти единодушно приняли османское подданство, откликнувшись таким образом на призыв лидеров Нового ишува. При этом подразумевалось, что на следующий год после «османизации» все выпускники запишутся добровольцами в офицерскую школу в Стамбуле.

Тогда, в начале 1915 года, казалось, что через год война уже закончится и можно будет спустить дело на тормозах. Тем временем власти получили желаемое, и угроза преследований отодвинулась на неопределенный срок. Впрочем, часть выпускников была почти сразу мобилизована и направлена в офицерскую школу в Баальбеке; среди них был и будущий министр иностранных дел Израиля Моше Шарет (тогда еще Мойша Черток). Почти все они уцелели (лишь один кадет умер от тифа). А сейчас — вот ведь как повернулось — в Баальбеке своих офицеров готовит шиитская армия «Хизбаллы».

Но надежды на то, что проблема рассосется сама собой, оказались напрасными. Год пролетел быстро, война и не думала заканчиваться, и весной 1916 года, в Песах, пришло время платить по векселям. Выпускники «Герцлии» (кстати, эту же гимназию окончил впоследствии Натан Альтерман) исполнили обещание, представ пред сонные очи чиновников Хасан-бека. По заведенному турками обыкновению, их тут же отправили… в тюрьму. Да-да, путь турецкого призывника обычно начинался именно там — чтоб не сбежал раньше времени. Ребятам было по 18–19 лет. Чтобы представить себе их состояние, вообразите себе эту тюрьму: обнесенный высокой стеной двор, изобилующий нечистотами, тифозными вшами и людьми, больше напоминающими диких зверей (преимущественно иракскими арабами-дезертирами). Там-то, в этом жутком дворе, и начался «крестовый» поход детей по спасению чести, достоинства и самого существования еврейского ишува.

Потом было еще много всякого — плохого и хорошего. Была дорога на поезде до Дамаска, долгое ожидание в пересыльном пункте, посадка на поезд в сторону Стамбула. Линия Багдад-Стамбул была тогда еще не достроена, так что путешествие включало тяжелый пеший переход через перевал между Аманскими и Таврскими горами. Если историкам и пропагандистам требуется сильный визуальный образ, то вот он: колонна еврейских детей, медленно бредущих по каменистым тропам к неведомому, но, несомненно, крайне неприятному личному будущему во имя будущего своей Страны.

К счастью, против всех ожиданий, офицерская школа на берегу Мраморного моря оказалась весьма неплохой. Высшее начальство было немецкое, турецкие офицеры в равной степени презирали всех, кто не турок, и никак не выделяли евреев среди прочих варваров. Главные проблемы заключались в незнании турецкого языка и в крайней враждебности арабов — а они попадались и среди однокашников, и среди мелкого начальства. И снова помогло заступничество евреев Стамбула: по их просьбе немецкий начальник школы объединил еврейских кадетов (числом около сотни) в одну роту, приставил к ним учителей языка и дал в командиры своего личного адъютанта.

С этим турецким офицером ребятам особенно повезло: молодой человек был умен, образован и чрезвычайно амбициозен. Он вознамерился непременно сделать вверенное ему подразделение лучшим в школе и мало-помалу заразил кадетов своими амбициями. Система муштры была прусской, много внимания уделялось шагистике. Довольно скоро еврейская рота превратилась в образцовую по части церемониального марша. Главный секрет заключался даже не в продолжительности тренировок, а в… песнях. Заунывная турецкая музыка не слишком подходит для команды «запевай!», зато песни Эрец-Исраэль легли под ноги шагающей части, как влитые. «Жиру — жир!» — командовал турецкий офицер, и еврейская рота, поняв его правильно (ширу шир — «пойте песню»), заводила на иврите: «Ой, страна моя, страна отцов…»

Когда они строем проходили по районам Стамбула, местное население сбегалось как на концерт. Пришло время сдавать экзамены, и кадеты заволновались не на шутку, ведь успех на плацу и на стрельбище означал близкую отправку на фронт. И все же рота оказалась лучшей по всем показателям.

Что было с ними дальше? Война подходила к концу, англичане захватили Газу, все понимали, что Османская империя вот-вот капитулирует. И без того шаткое доверие турецких властей к евреям еще больше пошатнулось после раскрытия организации «Нили», которая шпионила в пользу Англии. Турки старались не назначать еврейских офицеров на ключевые посты, опасаясь предательства и дезертирства — тем более что такие случаи действительно имели место. В качестве примера можно привести Дова Хоза (будущего основателя «Хаганы», чьим именем названы в Израиле улицы городов и поселков) — он дезертировал, за что был заочно осужден и приговорен к смерти. К счастью для Дова, Османская империя пала раньше, чем успела привести приговор в исполнение.

Но все же такие случаи были единичными. Подавляющее большинство еврейских офицеров турецкой армии с честью следовали принятой присяге. Да-да — наперекор всему: уже определившемуся исходу войны, досадному (хотя и объяснимому) недоверию командования, собственным национальным устремлениям. Лишь в 1919 году, когда войска Антанты заняли Стамбул, еврейские офицеры покинули армию — покинули упорядоченно, как и подобает честным солдатам. А именно: прибыли в столицу для оформления законной демобилизации в Министерстве внутренних дел.

Впереди у них была еще масса забот. У еврейского ишува все только начиналось, и армейский опыт бывших кадетов немедленно пригодился, но турецкий «поход гимназистов», «поход детей Святой земли» на этом завершился. Впоследствии эта история не слишком афишировалась, как и вообще все, что было связано с «османизацией» и сотрудничеством лидеров ишува с турками. Что, в общем, понятно: зачем вспоминать о прошлых ошибках? Куда перспективней выглядят рассказы о том, как ликующие жители Иерусалима приветствовали генерала Алленби.

Но уж больно красив он, этот сугубо визуальный образ щуплых еврейских гимназистов, бредущих по горной анатолийской тропе. На первый взгляд, они идут налегке (вещи погружены на мулов), но это только на первый. В действительности эти дети несут на своих плечах будущее Земли Израиля.

Временами приходится слышать, что за Декларацию Бальфура евреи должны простить Британии все что угодно: и «Белую книгу», и «сертификаты», и убийство Яира[63], и потопленные суда с беженцами, и виселицы в тюрьмах. Я же полагаю, что благодарить следует за дело, совершенное с намерением, а не за его побочный (зачастую нежелательный) результат. Второй вариант относится к стихийным явлениям — как ураган, как ливень. Не станете же вы благодарить наводнение за то, что оно потушило пожар! Потушить-то потушило, но ведь могло и убить; хоть пой, хоть плачь, а наводнению плевать на вас и ваше благо. Вот и отношение Британии к евреям Эрец-Исраэль, одним из частных случаев которого стала Декларация Бальфура, — явление примерно того же порядка, благодарности не подразумевающее.

Страны Антанты вступили в переговоры относительно будущего побежденной Турции еще зимой 1915 года, через полгода после начала Первой мировой войны. Переговоры были секретными, в них принимали участие Англия, Франция и Россия. Последняя не оставляла навязчивой идеи прибить «щит на врата Цареграда», установить православный крест на куполе Айя-Софии, а заодно получить выход в Средиземное море, то есть завладеть проливами Босфор и Дарданеллы. Довеском шло широко понимаемое Закавказье, то есть турецкая Армения и Северный Курдистан. В обмен на это Россия готова была уступить своим партнерам по переговорам всю остальную шкуру пока еще не убитого турецкого медведя.

Французам не давали покоя другие исторические мотивы: походы крестоносцев, восточная кампания Наполеона и давняя традиция покровительства христианским святым местам Ближнего Востока. Под этим предлогом они претендовали на Великую Сирию, к которой, помимо территории нынешней Сирийской Республики, они относили еще и Ливан, а также Землю Израиля. Но кроме исторических причин имелись и геостратегические мотивы, согласно которым желательно было подобраться как можно ближе к Суэцкому каналу. Поэтому Париж требовал себе практически всю прибрежную полосу Восточного Средиземноморья — от Александретты до Синая. Ну а заодно неплохо было бы разжиться и Северной Месопотамией вплоть до границы с Персией, включая нефтеносный Мосул.

Но больше всего забот было у Англии, ибо чем шире владения, тем труднее их сохранить. Индия, жемчужина Британской короны, нуждалась в постоянной защите от других хищников. Кратчайший путь туда вел через Суэц, а значит, требовалось всегда помнить о безопасности Канала. Поэтому еще до войны британцы построили базы на Кипре, в Порт-Саиде, Александрии и в Адене. По задумке лондонских стратегов, с запада Индийский океан должна была обрамлять так называемая «красная полоса» британских колоний — от Кейптауна до Александрии. Теперь их былой оптимизм может вызвать лишь улыбку, ведь хорошо известно, что Британия не удержала своего несметного богатства. И неудивительно: бери ношу по себе. Но тогда, в разгар Первой мировой, никто еще не знал, как все обернется, а потому сильные мира сего составляли планы на полном серьезе.

В марте 1915 года был подписан первый секретный протокол по разделу Османской империи. Русские получили свое (в виде обещаний) и отвалили, оставив Францию и Англию разбираться в тонкостях толкования термина «Великая Сирия». В итоге англичанам удалось-таки уговорить французов отложить обсуждение вопроса о статусе Эрец-Исраэль: конечно, не из-за симпатий Форин-офиса к сионистам, а лишь потому, что этот кусок территории представлял собой очень уж удобную базу для нападения на Суэцкий канал. Разве можно допустить, чтоб этой землей владели французы? Сегодня они союзники, а завтра — поди знай…

Тут следует сказать пару слов о традициях английской дипломатии. Как правило, англичане действуют по нескольким параллельным каналам, часто взаимоисключающим. Они предпочитают вести переговоры одновременно со всеми, что само по себе нормально, вот только переговоры редко ограничиваются выяснением позиций друг друга. Для поддержания переговорного процесса всегда приходится что-то давать — по меньшей мере обещания. Вот и английские дипломаты обычно дают обещания всем своим партнерам, стараясь, впрочем, формулировать их потуманней. Точно так же велась и дипломатическая игра по поводу будущего Ближнего Востока.

Одновременно с переговорами в рамках Антанты шли интенсивные контакты англичан с арабами — прежде всего с шерифом Мекки, отпрыском хашимитской династии[64], Хусейном ибн Али. Они начались летом 1915 года, после неудачного наступления турок на Суэцкий канал. Руководитель каирского офиса сэр Артур Генри Макмагон и его представитель на переговорах Рональд Сторс предлагали шерифу (в то время еще турецкому подданному) поднять в Хиджазе восстание, обещая взамен деньги, оружие и будущую независимость. Хусейн ответил письмом, в котором изложил свои условия. Он требовал от Англии признания права арабов на независимое государство в следующих границах:

с севера — от турецких городов Аданы и Мерсина, и далее по 37-й параллели до границы с Персией;

с востока — по линии персидской границы до Басры;

с юга — по линии побережья Индийского океана (за исключением Адена, где шериф милостиво разрешал англичанам сохранить военную базу);

с запада — по линиям побережья Красного и Средиземного морей до Мерсина.

Примерно так видели свое блестящее государственное будущее вожди арабских националистов. Макмагон ответил, что война еще в разгаре и рано говорить о конкретных границах, но британское правительство не станет возражать против создания независимого арабского государства на территории, которую он обозначил в письме как Arabia land. Сущность этого географического понятия весьма туманна; ее можно трактовать в духе всеобъемлющих требований Хусейна, а можно ограничиться песками Аравийского полуострова.

Однако Хусейн требовал более конкретного ответа (как и представители «Национального сирийского комитета», с которыми также велись переговоры). Поэтому 24 октября 1915 года шерифу Мекки было отправлено новое письмо от Макмагона — на сей раз со ссылкой на позицию британского министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея. В письме содержалась следующая фраза: «Части Сирии к западу от округов Дамаска, Хомса, Хамы и Халеба нельзя назвать чисто арабскими, а потому они должны быть вынесены за пределы затребованных границ».

Эта формулировка чуть менее туманна, но и ее нельзя признать стопроцентно конкретной. В дальнейшем арабы утверждали, что в письме подразумевался Ливан и больше ничего — ведь именно он находится к западу от указанных округов. Англичане на это отвечали, что Дамасский вилайет (провинция) Османской империи простирается до самой Акабы[65], а потому сэр Макмагон имел в виду не только Ливан, но и Эрец-Исраэль. Именно это отметил в 1922 году Уинстон Черчилль (в ту пору министр колоний) в своем июньском письме членам делегации арабов Эрец-Исраэль, когда те прибыли в Лондон требовать исполнения обещаний семилетней давности. Подводя итог, Черчилль писал: «Таким образом, вся часть Земли Израиля к западу от Иордана не относится к сфере обещаний сэра Артура Генри Макмагона».

Необходимо правильно понимать, чем вызвано упрямство англичан в этом вопросе. Разумеется, они желали сохранить для себя территорию, важную с точки зрения защиты Суэцкого канала. Но Форин-офис не мог обещать арабам побережье Средиземноморья еще и потому, что продолжал вести ожесточенную дискуссию с Парижем, который к тому времени еще не отказался от своего желания заполучить всю прибрежную полосу от Александретты до Синая. Переговоры с арабами велись в тайне от союзников по Антанте — что неудивительно, ведь письмо Макмагона содержало ряд недвусмысленных требований: новорожденное арабское государство обязано остаться сателлитом Великобритании, назначить на ключевые посты английских советников, использовать английский (и только английский) административный опыт, и прочая, и прочая.

Что касается шерифа Хусейна ибн Али, то в дальнейшем он не выказывал своего несогласия как с английским пониманием письма Макмагона, так и с последующей Декларацией Бальфура. В конце концов, споры об этом сравнительно скромном клочке земли к западу от Иордана меркли по сравнению с огромностью грядущих приобретений (Хусейн видел себя ни больше ни меньше как халифом всего мусульманского мира, подобно нынешним головорезам из «Исламского государства»). Год спустя, в июне 1916 года, в Хиджазе вспыхнуло арабское восстание под формальным руководством Хусейна и его сыновей Абдаллы и Фейсала (впоследствии королей Иордании и Ирака соответственно). Де-факто восстанием управляли британские офицеры.

Итак, треугольник Англия-Франция-Хусейн? Ах, если бы так просто…

Все это время Англия вела еще и секретные переговоры со злейшим врагом шерифа Хусейна — эмиром ваххабитского Неджда, Абу-Саудом (который впоследствии выкинул династию хашимитов из Хиджаза и стал Саудовским королем), а также, на всякий случай, и с сионистами. Почему с ними? А вдруг пригодятся. Как уже было сказано, правительство Его (и Ее) Величества всегда вело переговоры со всеми действующими лицами, даже самыми незначительными.

Ззручившись обещаниями Хусейна и, в свою очередь, пообещав ему халифат, англичане возобновили секретные переговоры с союзниками на предмет послевоенной карты Ближнего Востока. Англию представлял сэр Марк Сайкс, Францию — ее бывший генеральный консул в Бейруте Франсуа Жорж-Пико. Присутствовала и Россия, но с ней спорных вопросов не было (см. выше), так что ее роль была, скорее, наблюдательной. А именно: русские наблюдали, как английская дипломатия пытается увязать то, что они обещали арабам, с требованиями французов. Тайный договор, подписанный 16 мая 1916 года, впоследствии был назван соглашением Сайкса-Пико.

Поделив между собой прочие сферы влияния, стороны решили пока не решать вопрос об Эрец-Исраэль, оставив его открытым до окончания войны. В договоре эта территория была обозначена завуалированно: оговаривалось, что она находится «под международным управлением». Что именно имелось в виду, нигде не было определено. Таким образом, Англии удалось до поры до времени приостановить стремление Франции к Суэцкому каналу, хотя до окончательного определения статуса этого небольшого, но спорного куска Ближнего Востока было еще далеко.

Сказать, что соглашение было секретным, — значит не сказать ничего. О нем не знали даже английские дипломаты в Каире, которые продолжали тем временем сыпать обещаниями в адрес шерифа Хусейна. Не знала Италия — союзник по Антанте. Не знали арабы в Сирии, Ираке и Хиджазе. Не знал доктор Вейцман, который с 1916 года вел неторопливые беседы с английскими чиновниками разного уровня. Потом стали просачиваться кое-какие слухи, но не более того. Бомба разорвалась лишь в ноябре 1917 года, после свершившегося переворота в Петрограде, когда большевики, выплачивая должок кайзеру, опубликовали соглашение Сайкса-Пико в числе прочих сверхсекретных документов, которые нашлись в архиве российского Министерства иностранных дел[66]. Какой же был скандал!

Британия попала в крайне неудобное положение по отношению к своим союзникам в Сирии и в Хиджазе. Турция и Германия активно использовали ситуацию для контрпропаганды среди арабов. Не приходится сомневаться, что если бы большевистская революция (а значит, и публикация документов) произошла месяцем раньше, знаменитая Декларация Бальфура (датированная 2 ноября 1917 года) вряд ли увидела бы свет.

Назначение этого документа ясно из вышеизложенного — это всего лишь еще одно туманное, ни к чему не обязывающее обещание, подобное десяткам других пустопорожних цидулек, разбрасываемых Англией в адрес всех без исключения игроков. Наряду со смутным подобием халифата, обещанного одновременно Хусейну, Ибн-Сауду, арабским националистам Сирии и их французским коллегам, появилось столь же неясное обещание «еврейского национального очага». Но все-таки зачем было его давать, это смутное обещание? Не для того ведь, чтобы просто отвязаться от настырного Вейцмана? Конечно, нет.

Появление Декларации было продиктовано отнюдь не заботой о евреях и даже не желанием получить поддержку американских сионистов с целью активизации участия Америки в войне. Куда логичней рассматривать ее как прямое продолжение политики Англии в регионе — политики сдерживания как французов, так и арабов в вопросе получения контроля над ключевой (с точки зрения безопасности Суэцкого канала) территорией. Это требовало немалых дипломатических усилий. И французы, и арабы заявляли о своем обоснованном праве на Великую Сирию. И те и другие считали Эрец-Исраэль неотъемлемой частью территории, являвшейся предметом их притязаний. И те и другие были важными союзниками Англии, и ссора с ними не входила в ее планы. Главная проблема заключалась в том, что отказ арабам в праве на Великую Сирию означал автоматическую передачу этого права французам, и наоборот. А прямое объявление этого района зоной английского влияния было бы справедливо расценено союзниками как односторонняя, ничем не оправданная мера.

Найденный англичанами ход решал эту трудноразрешимую задачу с элегантностью, присущей британской дипломатии в целом. Они просто вычленили спорный район из территории Великой Сирии, а затем уже со спокойной душой обещали оставшуюся Великую Сирию обоим союзникам. Иными словами, выделение Эрец-Исраэль в самостоятельную территориальную единицу (без чего, скорее всего, впоследствии не получилось бы Израиля) произошло исключительно благодаря хитрецам из Форин-офиса.

Британский план предусматривал двухэтапное решение проблемы. Во-первых, объявить спорный кусок ничейным, нейтральным, а во-вторых, практическими шагами (в том числе шагами английских солдат) склонить этот мнимый «нейтралитет» в сторону не чьего-либо, а именно британского управления. Декларация Бальфура стала одним из таких практических шагов: Форин-офис был просто обязан найти себе союзников в Эрец-Исраэль — тех, кто встречал бы цветами войска генерала Алленби, тем самым подчеркивая желательность именно английского «нейтралитета».

Только этой и более никакой цели Декларация Бальфура обязана своим появлением, о чем свидетельствует типично английская уклончивость документа, туманность формулировок. «Национальный очаг» — что это?.. государство?.. автономия?.. плита с двумя духовками: для мясного и для молочного? «В Палестине» — это где?.. — во всей Палестине?.. или в той ее части, которая определена соглашением Сайкса-Пико?.. или на территории еврейских поселений? И что понимается под «нарушением гражданских и религиозных прав нееврейских общин»?

Грубо говоря, Декларация Бальфура не обещала евреям ничего конкретного. И тем не менее — помимо, а то и вразрез с желаниями ее составителей — она сыграла поистине выдающуюся роль в образовании Израиля. Земля Израиля была впервые за две тысячи лет выделена из другой, неважно какой, Большой Державы, обретя таким образом самостоятельный статус. И сионизм тоже, впервые с момента своего появления, был выделен из общей толпы в качестве пусть незначительного, но самостоятельного игрока — наряду с такими важными персонами, как бедуинский шериф Мекки и ваххабитский королек. Думали ли об этом лорд Бальфур, Форин-офис и прочие стихийные (с сионистской точки зрения) силы? Вряд ли: у них шла Большая игра, и в этой игре горстка (60 тыс.) евреев Эрец-Исраэль не тянула даже на пешку. Лорды-министры старались на благо Британской империи, и не их вина, что в итоге все получилось — на пользу евреям.

(Советская дипломатия и Эрец-Исраэль. По материалам главы из книги Ури Мильштейна «Правда о Войне за независимость»)

Поддержав 29 ноября 1947 года решение ООН о разделе Эрец-Исраэль, а затем и согласившись на поставки оружия только что провозглашенному еврейскому государству, Советский Союз способствовал тем самым созданию сионистского Израиля. На первый взгляд этот факт кажется неразрешимой загадкой, учитывая антисемитизм кремлевских вождей и традиционную идеологическую враждебность советского режима к любым проявлениям сионизма внутри границ соцлагеря.

В действительности никакой загадки тут нет; напротив, вышеупомянутые решения прекрасно вписываются в логику сталинской политики в отношении сионистов Эрец-Исраэль. Напомним вкратце основные вехи процесса, приведшего к судьбоносному ноябрьскому голосованию 1947 года.

Естественным побуждением советского МИДа была, конечно же, поддержка ближневосточных коммунистов. В 1919 году в Эрец-Исраэль была создана первая коммунистическая, то есть антисионистская и полностью ориентированная на Москву партия. Поначалу она именовалась Социалистической партией рабочих (сокращенное название на иврите — МАПАС), но уже три года спустя стала Палестинской коммунистической партией. К тому времени ее антисионизм настолько усилился, что ивритскую аббревиатуру заменили на идишскую — ПАКАП (ведь иврит, в соответствии с приказом Сталина, был объявлен языком эксплуататоров). В 1924 году партия вошла в Коминтерн, но ее влияние в Стране было практически нулевым: крайний антисионизм отвращал от ПАКАП евреев, а арабы в принципе не были склонны поддерживать организацию, не выражающую чаяния арабских националистов.

Нельзя сказать, чтобы в Москве возражали против арабского национализма — при условии, конечно, что он равняется на Кремль, — ведь согласно ленинским догмам именно союз коммунистов с национально-освободительными движениями должен был одержать победу над мировым империализмом. Вообще говоря, левые сионистские партии Эрец-Исраэль представляли собой идеальный пример такого союза: с одной стороны, они активно боролись за независимость против британского империализма, с другой — при любой возможности выражали симпатии идеям социализма вообще и СССР в частности. Однако на Ближнем Востоке эта логика входила в противоречие с другими очевидными геополитическими соображениями: арабы были существенно многочисленней и противостояли Британской империи на неизмеримо большем пространстве, чем сионисты. Неудивительно, что Кремль сделал ставку именно на них.

За неимением иного варианта роль моста между Москвой и арабскими националистами должна была сыграть партия ПАКАП. Мешало лишь одно обстоятельство: в руководстве этой крошечной группировки почти не было арабов. В 1929 году в Кремле приняли решение об «арабизации» партии; соответствующий приказ передали одному из ее основателей, Йосефу Бергеру-Барзилаю, вызвав его в Москву на беседу с вождями Коминтерна. Поначалу Барзилай заартачился; его убедила только личная встреча со Сталиным, который ясно сформулировал цели партии: «Задача коммунистов в том, чтобы ускорить падение Англии и подготовить захват власти».

Вдохновленный тогдашним вождем мирового пролетариата, Барзилай вернулся в Эрец-Исраэль и принялся интенсивно арабизировать ряды своего детища. К руководству партией были привлечены арабы. Следует заметить, что этот процесс происходил на фоне чудовищных по жестокости еврейских погромов, устроенных арабами в том же 1929 году. Заслушав отчет о погромах, Коминтерн квалифицировал их как «борьбу арабского народа против британского империализма и сионизма» и потребовал ускорить процесс арабизации партии ПАКАП. В 1932 году Барзилая вернули в СССР для работы в аппарате Коминтерна, так что арабизация местного коммунистического движения завершилась без него, тремя годами позже, когда на пост генсека партии ПАКАП прислали из Москвы отучившегося там яффского уроженца Радвана Эль-Хилу. Завершая разговор о Йосефе Бергере-Барзилае (урожденном Исааке Железнике), следует сказать, что в России его арабизаторские способности тоже не пригодились. Он был арестован сразу после убийства Кирова, осужден, прошел сталинские лагеря и окончательно вышел на свободу лишь 21 год спустя, в 1956 году.

ПАКАП служил безотказным рупором Кремля, чье отношение к сионизму исчерпывающе выразилось в резолюции VII съезда «палестинских коммунистов» (1931): «Сионизм есть выражение буржуазной эксплуатации и подавления, использующее угнетенное еврейское меньшинство Восточной Европы для защиты политики империализма. С этой целью сионизм заключил союз с британским империализмом посредством Декларации Бальфура и в обмен на признание [своей легитимности] британским империализмом превратился в инструмент, используемый империалистами для подавления национально-освободительного движения широких арабских масс».

Если уж носившие откровенно звериный характер погромы 1929 года были отнесены Москвой к разряду национально-освободительной борьбы, то «Большое арабское восстание» 1936–1939 годов и подавно заслужило официальное одобрение борцов за Светлое-Будущее-Человечества™. Нечего и говорить, что партия ПАКАП, к тому времени уже возглавляемая лидером с правильной «пятой графой», всемерно поддержала арабские беспорядки и даже приняла в них посильное участие. Казалось бы, открытая враждебность Кремля должна была окончательно заклеймить его как заклятого врага в глазах не только сионистов, но и всего еврейского населения ишува. Но кто полагает так, тот вовсе незнаком с прославленным еврейским упрямством.

Подавляющее большинство евреев Эрец-Исраэль продолжало питать симпатии к Советской России — особенно это касалось уроженцев «черты оседлости», которые успели надышаться там воздухом двух предреволюционных десятилетий. В 20-е годы эти симпатии полнее всего выражало движение «Гдуд ѓа-авода» («Рабочий батальон»), созданное на базе организаций «Ѓэ-Халуц» и «Ѓа-Шомер». У истоков движения стояли последователи Йосефа Трумпельдора, Ицхак Саде, а также Исраэль Шохат и его жена Маня Шохат, чья девичья фамилия Вильбушевич в свое время прогремела на всю Россию (Мария Вильбушевич была агентом охранки и главой Еврейской независимой рабочей партии, созданной по инициативе начальника Московского охранного отделения С. В. Зубатова).

Апогеем этого чувства единения с республикой рабочих и крестьян стало возвращение в Советскую Россию группы активистов во главе с одним из руководителей «Гдуд ѓа-авода» Менахемом Элькиндом. Получив участок земли в Крыму, «возвращенцы» создали там кибуц, названный словами языка эсперанто (дабы превентивно исключить любые проявления национализма): Войо Нова («Новый путь»). Сейчас на этом месте, понятно, никакой не кибуц, а обычное во всех отношениях село Листовое Сакского района. Сам же Менахем (Мендл) Элькинд в итоге оказался намного северней, в одной из ям, куда московские чекисты сбрасывали трупы казненных (расстрелян в 1938 году).

Вместе с «Гдуд ѓа-авода» (а также после его расформирования в 1929 году) в том же духе действовали левые фланги партий «Ахдут Ѓа-Авода» и «Поалей Цион», а также крайне левое движение «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», составившие впоследствии костяк «Объединенной Рабочей партии» (МАПАМ), существующей до сих пор в рамках ультралевого блока МЕРЕЦ. Девизом всех этих групп была, согласно их же формулировке, «ориентация на силы прогресса», но при этом (единственное, но важное отличие от ПАКАП) декларировалась еще и верность идеалам сионизма.

Увы, проявления самозваной дружбы идеологически близких партий из Эрец-Исраэль вызывали весьма прохладную реакцию со стороны Москвы (вполне, впрочем, понятную ввиду вышеописанной стратегии Кремля). Тем не менее сионисты Эрец-Исраэль продолжали энергичнейшим образом искать контакта со своей бывшей родиной-мачехой. Причем это касалось не только радикальных авантюристов типа Мани Вильбушевич, но и таких серьезных деятелей, как Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман. Последний в 1922 году прислал Ленину письмо с предложением встретиться на предстоящем конгрессе в Лозанне, где предполагалось присутствие вождя революции. Но поездка, как и встреча, не состоялась по известным причинам.

Следующую попытку предпринял Бен-Гурион, посетивший с этой целью Москву в августе 1923 года вместе с делегацией земледельцев ишува на сельскохозяйственной выставке. Он пробыл в России целых три месяца, так что на недостаток времени для налаживания контактов жаловаться не приходилось. Увы, единственным «урожаем» этой поездки стало воодушевление, коим преисполнился генсек Ѓистадрута при виде умело продемонстрированных гостям «великих советских достижений».

Первые темные пятна на розовом облаке всеобщего обожания появились лишь после подписания пакта Молотова-Риббентропа и начала войны в Европе. Но здесь следует сказать несколько слов в оправдание слепоты большинства сионистов Эрец-Исраэль. Да, они не разглядели чудовищной сути сталинизма, но нельзя забывать и об атмосфере того времени, о точно такой же слепоте, поразившей не только сугубо левые организации (которые можно было бы заподозрить в сознательной лжи и соучастии в преступлениях советского режима), но и безусловно честные либеральные круги Европы и Америки. В конце концов, Хаим Вейцман и Давид Бен-Гурион считали себя частью международного либерального демократического сообщества и уже хотя бы потому взирали на мир его глазами, считали СССР «завтрашним днем» человечества, видели в нем надежду на торжество исторической справедливости.

Да, левые партии ишува ошибались в своих оценках, но ошибки европейских леваков были куда серьезней; и речь тут идет отнюдь не только о панегириках, которые слагали в честь кровавого кремлевского вурдалака ведущие европейские писатели-гуманисты. Итальянские и немецкие социалисты составляли костяк партий Муссолини и Гитлера; левые партии Франции, Бельгии и Голландии в краткий период союза между Сталиным и Гитлером открыто содействовали последнему по указке первого; в коллаборационистском Вишистском правительстве заседали преимущественно французские социалисты. Стоит ли после этих (и многих других) примеров осуждать левых сионистов за наивные попытки протянуть руку дружбы дьяволу? Да, в кибуцных столовых висели портреты Сталина, но кибуцники, по крайней мере, не сотрудничали с гестапо…

Впрочем, тени на розовом облаке бесследно рассеялись сразу после вступления СССР в войну — на сей раз на правильной стороне, против нацистов. К прежним идеологическим симпатиям добавилась естественная благодарность к союзнику, на чьих плечах лежало теперь основное бремя противостояния фашистской чуме. Но изменения произошли не только на одной стороне: советская политика в отношении сионистов также претерпела ряд важных, хотя и чисто тактических трансформаций.

Во-первых, в Кремле сменилась главная задача текущего момента: борьбу с мировым империализмом пришлось отложить до лучших времен. Теперь во главу угла вынужденно встал вопрос выживания, борьба не на жизнь, а на смерть, победа или погибель. В этой борьбе, фронт которой проходил через весь мир, арабы находились на стороне Гитлера. Иерусалимский муфтий Хадж-Амин аль-Хусейни на встрече с фюрером обещал ему практическую помощь мусульманского мира и сдержал свое слово, приняв активное участие в создании мусульманской дивизии СС «Ханджар». Арабские националисты Египта, Ирака, Ливана и Сирии не скрывали своей прогерманской ориентации. Но такое предательство довоенных союзников советская дипломатия еще могла бы стерпеть. В Москве прекрасно понимали арабские мотивы и были убеждены, что в мире, который установится после победы, арабы мгновенно поменяют друзей.

Главная неприятность заключалась в другом: потеряв в первые месяцы войны бо́льшую часть армии и военно-промышленного потенциала, Советский Союз был обречен без срочной помощи союзников, точнее — Соединенных Штатов Америки. А для мобилизации этой помощи столь же срочно требовалось создать мощное просоветское лобби внутри США. Тут-то Сталин и вспомнил о постоянно протянутой в его сторону сионистской «руке дружбы» — руке, которую прежде в лучшем случае не замечали, а в худшем — презрительно на нее плевали. В отчаянной ситуации лета 1941 года самым простым и закономерным шагом было обращение к влиятельным американским сионистам.

Уже в августе 1941 года на митинге «представителей еврейского народа» Эренбург, Михоэлс и другие обратились к евреям всего мира с просьбой о помощи. Призыв получил немедленный отклик — и в США, где при участии Эйнштейна был тут же создан «Еврейский совет для помощи России», и в Эрец-Исраэль, где возник аналогичный комитет под названием «Лига V» (от англ. victory — победа). В начале 1942 года начал работу Еврейский антифашистский комитет, который в течение всей войны служил промежуточным звеном между Кремлем и сионистским лобби в Америке. Усилия последнего по мобилизации и ускорению американских военно-промышленных и продовольственных поставок трудно переоценить.

Об этом не мешало бы сегодня вспомнить тем, кто любит выставлять Сталина если не создателем Израиля, то спасителем сионистов в 1947–1948 годах. Да, СССР действительно помог тогда Израилю своим голосованием в ООН и чешским оружием — помог из чисто тактических соображений, речь о которых пойдет ниже. Тем не менее эту помощь можно рассматривать как возврат долга: без американского ленд-лиза СССР, скорее всего, рухнул бы, а без упорного каждодневного сионистского лоббирования не было бы и ленд-лиза — во всяком случае, не такими темпами и не в таком объеме. Сионисты спасли сталинский режим задолго до того, как Сталин помог им.

Помимо спасения Советской России в 1941–1942 годах, работа сионистского лобби имела еще один побочный, но очень важный эффект: Кремль был весьма впечатлен результатами этой работы и надолго признал американских евреев в качестве политической силы, оказывающей влияние на решения Вашингтона. Прямым следствием этого стали контакты сионистского руководства и советских дипломатов высокого ранга — причем на сей раз уже по инициативе последних. В октябре 1943 года заместитель министра иностранных дел, бывший посол СССР в Лондоне Иван Майский нанес тайный визит в Эрец-Исраэль. Ему были организованы встречи с Давидом Бен-Гурионом (председателем Еврейского агентства — теневого правительства еврейского ишува), Элиэзером Капланом (главой финансового отдела) и Голдой Меир (замещавшей Моше Шарета, который заведовал иностранными делами). Посла провезли по молодым еврейским городам и сельскохозяйственным поселениям — видимо, Бен-Гурион решил, что теперь его очередь произвести впечатление на советского гостя.

Засим последовали осторожные высказывания советских вождей в пользу «территориального решения еврейской проблемы». Сначала об этом обмолвился Сталин в беседе с председателем Комитета польских евреев Эмилем Зоммерштейном, затем слова вождя повторил Маленков, а в феврале 1945 года Сталин затронул этот вопрос на ялтинских переговорах с Рузвельтом и Черчиллем. В том же месяце высокопоставленный советский дипломат в Лондоне заявил, что евреи имеют право на создание своего национального дома; в сентябре на учредительной конференции Всемирного конгресса профсоюзов в Париже ту же мысль проводил советский делегат Василий Кузнецов. Все это трудно было назвать случайностью: Кремль явно заигрывал с сионистами. Но заигрывал не более чем словами — реальные действия оставались прежними, довоенными, то есть были ориентированы на поддержку арабов. В том же 1945 году на учредительной конференции ООН в Сан-Франциско советская делегация автоматически голосовала в пользу любого арабского требования.

Чем объяснялась эта двойственность, приведшая в итоге к результатам голосования 29 ноября 1947 года и к последующим поставкам оружия из Чехословакии? Тем, что к тому времени Сталин еще не вышел из режима Ялтинской и Потсдамской конференций — режима дележки мира, завоеванного тремя мощными хищниками. До возвращения СССР в прежний режим борьбы с загнивающим империализмом с его традиционной безоговорочной ориентацией на союз с «национально-освободительными движениями» оставалось еще некоторое время. Еще оставалось время — до поддержки любых племенных царьков, лишь бы те выражали готовность стрелять в спину «белому колонизатору». Еще оставалось время — до спецлагерей для подготовки международных террористов. Еще оставалось время — до Кубы и Анголы, Индонезии и Вьетнама, до полного разрыва отношений с Израилем и горячих, на грани приличия, поцелуев Брежнева с Арафатом.

Все это будет, но пока что, в 1947 году, Сталин еще пребывает в режиме дележа. Ему мало Восточной Европы, он надеется получить в придачу вечную мечту российских правителей — проливы, прибить «щит на врата Цареграда». А для этого требуется поссорить между собой остальных двух партнеров по «Большой тройке» — США и Британию, которые, как назло, сговорились блокировать любое продвижение Советской России за уже оговоренные пределы. В этой большой игре Эрец-Исраэль интересует Сталина лишь как проблемный вопрос, камень преткновения, пространство для столкновения Англии с Америкой и их обеих — с арабами.

Расчет при этом непрост, но вполне логичен. Британия — против программы раздела (так как это открывает возможность для провозглашения независимого еврейского государства). Америке, в общем, данный вопрос безразличен — она просто не хочет ссориться ни с союзником, ни с арабами, а потому хотела бы вовсе остаться в стороне. Но всесильное еврейское лобби, конечно же, заставит Трумэна проголосовать «за». Трумэн так и поступит, хоть и знает, что его голос ничего не решит: у арабов вкупе с советским блоком все равно наберется больше. В итоге, с точки зрения американцев, и волки-сионисты будут сыты, и британско-арабские овцы целы. Но картина резко меняется, если советский блок нежданно-негаданно проголосует вместе с Америкой: в этом случае СССР и США выступают единым фронтом против Британии! Таким образом Америка против своей воли оказывается втянутой в конфликт — причем и против арабов, и против своего ближайшего союзника!

Эта стратегия Сталина увенчалась блистательным успехом. Анализируя ситуацию после голосования в ООН, ведущий вашингтонский политический обозреватель Константин Браун писал 3 декабря: «Военные наблюдатели замечают радостную готовность Советского Союза присоединиться к американской программе по созданию еврейского государства и считают это свидетельством успеха изощренного плана русских — поссорить Америку с арабами. СССР не нуждается ни в военно-воздушных базах на Ближнем Востоке, ни в ближневосточной нефти. Зато раздор между американцами и арабами стал для Советов впечатляющей стратегической победой».

Окончательное решение было принято, по-видимому, незадолго до 29 ноября. Так, еще в марте 1946 года на московской встрече министров иностранных дел стран-победителей англичанин Эрнест Бевин получил от русских недвусмысленное предложение: СССР поддержит интересы Британии в Эрец-Исраэль и в Египте, а взамен получит от нее обещание не допускать в район американцев. Когда Бевин и премьер-министр Британии Клемент Эттли отвергли заманчивый подарок, Сталин, следуя своей проверенной тактике, обратился к американцам. При этом он рассчитывал на продолжение политической поддержки, которую оказывало ему во время войны сионистское лобби Америки.

Ясно, что этот шаг не мог понравиться арабам. Однако, по мнению Сталина, они в полной мере заслужили щелчок по носу — и предпочтением, которое оказывали французам и англичанам, и союзом с нацистами, и послевоенной несговорчивостью. Довоенный расчет советской дипломатии на арабские компартии (а позднее — на арабские профсоюзы) провалился, поэтому волей-неволей пришлось смириться со сменой партнеров: теперь нужно было договариваться не с арабскими выпускниками московских вузов, а с шейхами, диктаторами и бедуинскими королями. В этой ситуации демонстративное сближение Советов с сионистами должно было намекнуть арабским властителям, что поддержка со стороны советского блока — отнюдь не безусловное благо, дарованное им на веки вечные. Хотите союза — заслужите его.

Бен-Гурион понимал эту логику с самого начала. Возвращаясь из Москвы в 1923 году, он набросал в блокноте тезисы, ставшие впоследствии основой тактики его взаимоотношений с Кремлем: «Немедленно изменить политику в отношении Советской России, прекратить всякие нападки на ее правительство, покончить с любым очернением…» Сразу после войны в Москву приехал посланник Бен-Гуриона, Яаков Клейнбаум, брат одного из лидеров «Хаганы» — крайне левого сиониста (и, по некоторым источникам, агента советской разведки) Моше Снэ. Клейнбаум провел ряд бесед с советскими руководителями, щедро раздавая авансы и клятвы в пролетарской верности. Вернувшись, он доложил Бен-Гуриону и Моше Шарету, что русских особенно интересует степень влияния сионистов Эрец-Исраэль на американские профсоюзы. Разумеется, Еврейское агентство сделало все, чтобы поддержать этот драгоценный интерес на максимальном уровне и не дать ему угаснуть.

Наличие в советской зоне оккупации большого количества уцелевших евреев и помогающих им посланцев организаций «Лехи» и «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» создавало благоприятную почву для общения советских офицеров и чиновников с левыми сионистскими активистами (Эцель и его отсидевший в ГУЛАГе командир Менахем Бегин не испытывали в отношении Советов никаких иллюзий, а потому и сотрудничать не пытались). В результате у многих русских создавалось устойчивое впечатление, временами очень близкое к истине, что перед ними — «свои люди», надежные проводники советского влияния на Ближнем Востоке, только и мечтающие о том, как бы учредить еще одну советскую республику со столицей в Тель-Авиве. Это создавало общий благоприятный фон, опосредованно влиявший на атмосферу отношений между советскими дипломатами и их сионистскими партнерами по переговорам.

В отличие от евреев Эрец-Исраэль, арабские лидеры не затрудняли себя попытками понять мотивы русской дипломатии — за что в конечном счете и поплатились. Сирийский коммунист Халед Багдаш в своих воспоминаниях напрямую обвиняет арабских политиков в том, что произошло в ООН 29 ноября 1947 года. «Арабские лидеры, — пишет Багдаш, — не только избегали давать русским какие-либо обещания, но даже уклонялись от встреч с советскими представителями». Поразительно, что при таком наплевательском отношении советский МИД продолжал упорно искать контактов с арабскими вождями, заигрывая даже с такой одиозной личностью, как Хадж-Амин аль-Хусейни. Не исключено, что подобное добровольное самоунижение не только не помогало делу, но, напротив, лишь усугубляло презрение со стороны арабов — в полном соответствии с их восточной ментальностью.

Тем не менее, невзирая на все вышеперечисленные доводы, которые, по идее, должны были решительно склонить чашу весов в пользу сионистов, Сталин сомневался до последнего. Дипломаты советского блока поддерживали дружеские официальные контакты с делегацией еврейского ишува, но в то же самое время предпринимали непрерывные попытки договориться с арабами в кулуарах. Одну такую попытку совершила польская делегация, которая 2 октября, то есть почти за два месяца до судьбоносного голосования, представила арабам проект договора о взаимной поддержке между советским блоком и блоком арабских стран.

Арабы попросили время на раздумье и после долгих обсуждений согласились с мнением саудовского представителя, принца Фейсала. Принц не хотел заключать договор с коммунистами за спиной США, справедливо полагая, что планы Америки и Британии намного ближе к интересам саудовского королевского дома, чем намерения Кремля. Поэтому он предложил поставить американцев перед выбором: либо США обещают арабам свою безоговорочную поддержку, либо те заключают союз с Советами.

Ответом Госдепа было оскорбленное молчание: американцы сочли подобную постановку вопроса недопустимым шантажом. Время шло, ситуация не прояснялась, а запутывалась еще сильнее. В итоге в этом соревновании любителей порыбачить в мутной воде все заядлые рыболовы остались с носом, кроме русских, выудивших все-таки своего пескаря. Но главная ирония момента заключается в том, что настоящий улов, сравнимый разве что с гигантским карпом, достался еврейскому ишуву, то есть участнику, до которого и дела-то никому не было, которого все остальные воспринимали не иначе как мелкую пешку в большой шахматной игре. Арабы рвали на себе волосы, британцы молча негодовали, американцы смущенно вздыхали, русские радовались своему пескарю, а еврейские сионисты скромно разделывали огромную рыбину, дабы приготовить гефилте фиш на всю Страну.

«Когда СССР поддержал международную резолюцию, узаконившую создание еврейского государства, — пишет в своей монографии современный исследователь Одед Эран, — его выбор был обусловлен следующим мотивом: Сталин надеялся, что это приведет к расшатыванию позиций Британской империи в регионе. В Советском Союзе полагали, что следствием решения ООН станет серия арабских национально-освободительных революций, которые окончательно сломят систему западного господства на Ближнем Востоке и создадут условия для дальнейшего распространения советского влияния».

Сказав «а», нужно было говорить и «б» — за голосованием 29 ноября 1947 года последовало признание Израиля странами советского блока и поставки оружия из Чехословакии (март 1948 года), пришедшиеся весьма кстати ввиду начавшейся Войны за независимость. Вряд ли Москва верила, что евреям удастся выжить под напором многократно превосходящих арабских сил. Но избранная стратегия требовала некоторое время поддерживать огонь в очаге конфликта — не слишком долго, но так, чтобы успеть раздуть запланированный пожар в регионе. Для такой святой цели не жаль было ни винтовок системы «маузер», ни пулеметов, ни даже десятка-другого «мессершмитов» чешского производства… Впрочем, подарком это было назвать сложно: сионисты оплатили товар полноценными американскими долларами.

Однако подготовка к намеченному Сталиным повороту уже шла полным ходом. Бандитский линкор Страны Советов возвращался на прежний курс кровавого исторического материализма. 12 января был убит Соломон Михоэлс — пока еще тайно, с инсценировкой автокатастрофы. До ареста членов Еврейского антифашистского комитета (декабрь 1948-го) оставалось всего несколько месяцев…