«Всего пять минут, и ноги моей здесь не будет», – повторял себе Джеймс, выворачивая руль влево и пересекая желтые линии разметки. Пыльная бетонка под колесами, вся в выбоинах, сменилась гравием и мокрым снегом обочины.

Пять минут, полный бак бензина – и он покатит, не останавливаясь, до самого университета. Громада здания покажется из-за холмов – и все эти маленькие провинциальные городки останутся в прошлом, здравствуй, новая жизнь! Может, он даже никогда сюда не вернется.

Но сперва надо заправиться. Джеймс был всего в получасе езды от города, в еще большем захолустье с парой сонных кабаков, россыпью силосных башен, возвышающихся над кукурузными полями, и единственной заброшенной заправкой, портящей зеленую пастораль. В его родном городе были автозаправочные станции, целых три, но он хотел убраться оттуда как можно скорее. Джеймс направил машину к бензоколонке.

«Эти чертовы городки, – думал он, чувствуя вкус ржавчины на языке и запах отработанного масла в ноздрях. – Я прощаюсь с ними навсегда».

Кисточка от его шапочки выпускника висела на зеркале заднего вида и, когда он подъехал к колонке, закачалась, слепя его солнечными бликами. Она делала так всю дорогу, она делала так с самого выпускного. Его друзья повесили свои кисточки на зеркала, и он последовал их примеру, но все лето она постоянно бесила его, напоминая о покинутой малой родине… и о светлом будущем, которое, по всеобщему уверению, ожидало его за горизонтом, всего в нескольких часах езды.

Джеймс ударил кисточку тыльной стороной ладони. Она захлопала – и он вспомнил бурные аплодисменты родителей его класса два месяца тому назад, когда он произносил выпускную речь. Он вышел на сцену с аттестатом и пожал руку директору школы, который до того ни разу с ним не встречался, но тем не менее схватил его ладонь и елейным голосом сказал: «Мы все гордимся тобой, сынок. Покажи им там, в универе». Джеймс покорно кивнул и теперь сожалел об этом.

Сколько еще покорствовать? Сколько еще делать то, что говорят – мать, учителя, одноклассники? «Недолго, – думал он, буравя кисточку взглядом. – Еще пять минут – и все позади».

Отъезд был ужасен. Хоть родители Джеймса и развелись, они жили недалеко друг от друга и уж расстарались. После долгих лет ожидания, после всех своих мытарств он думал, что перебраться в универ будет легко и просто: сесть в машину и доехать. Он ошибался. Его ждали жаркие споры на много часов. Для его родителей сей конец света был связан с единственным вопросом: кто поедет вместе с ним? Отец, вцепившись в остатки волос на голове, нудно втолковывал матери, что Джеймс – мужчина, переезжающий в мужское общежитие, и женщине противоестественно провожать его в такой мир. Джеймса передернуло: отец напросился на неприятности.

– А кто вообще привел его в этот мир?! – отвечала мать, покусывая застарелый шрам на верхней губе. – Его вырастила я, – сказала она, изо всех сил стараясь сохранить твердость голоса. – Я в этом доме пять лет готовила ему еду, стирала одежду, а кто мне помогал? Никто. И я делала это не затем, чтобы отдать его тебе, как голевой пас.

Удачная аналогия. Джеймса достали эти бесконечные перебранки. Но что поделать? Сиди тихо – получишь печеньку. Не шуми в церкви – сходим покушать бургеров. Насколько он мог судить, с возрастом изменились только ставки. Вот он и сидел тихо, пока они ругались, и временами даже улыбался, представляя, как их постигает мучительная гибель: как их режут, душат, измельчают в мясорубке или затаптывают слонами. В прошлом жестокость воображения удивляла и смущала его. Но теперь он чувствовал себя совершенно иначе.

Отец верил в то, что жизнь – это математика, коэффициенты, уравнения – все то, чем он владел в совершенстве. И поэтому его аргументы высились над аргументами матери; они были шедеврами логики, каверзнее экзаменов по алгебре, которые недавно с успехом сдал Джеймс. Будь у отца время, он мог бы доказать, что люди произошли от трехцветных котов или что в Гражданской войне победил Запад. Но все же одну кампанию он выиграть не мог. У его бывшей жены, матери Джеймса, был единственный неоспоримый довод, который она повторяла со слепым упорством: «Так нечестно».

Чего они хотели на самом деле, так это возможности оставить за собой решающее слово, поведать некую священную родительскую мудрость, которая затмила бы всю предыдущую. Но если им было что передать, рассуждал Джеймс, то почему оба так долго с этим тянули? И если они так мудры, то почему не придумали, как им всем поладить?

На мечтах о мести далеко не уедешь. Настало время действовать. Джеймс прикинул варианты, и разумным нашел только один: сжечь все мосты. Поэтому за неделю до отъезда он встал пораньше, позвонил своей девушке Кларе и бросил ее. Он было почувствовал себя виноватым, но собрался с силами и настоял на своем. Она плакала. Джеймс подсчитал: десять минут, неплохо. В последние месяцы ему было с ней довольно хорошо, но скучать он будет только по физическому контакту. Впрочем, Джеймс был уверен, что она, несмотря на дежурные слезы, тоже. Клара, как и предыдущая его девушка, Дженнифер, ходила в другую школу, и больше всего ему в этой схеме нравилось то, что они не знали о его жизни под наркозом. Для них он был радостным отличником из мира без риска и опасности. С Дженнифер и Кларой он смаковал дурман паскудства, вкус которого не ощущал с двенадцати лет. Он мог обращаться с ними плохо – и обращался, потому что ни дома, ни в школе ему это ничем не грозило. Он знал, что это неправильно, но был не готов отдавать больше душевного ресурса, чем требовалось для поддержания их интереса. Его душа как будто до сих пор обитала в прошлом.

В колледже его никто не будет знать, и он надеялся, что это еще сильнее подстегнет его безрассудство. Быть может, боль, которую он мысленно причинял всем подряд, уйдет из мыслей, потому что придет настоящая, в том числе – его собственная, сменив то онемение, которое отнимало каждую секунду его жизни.

Разговор с Кларой придал ему смелости. Он позвонил отцу и сказал: «Папа, я поеду в колледж один». Отец начал было возражать, но Джеймс проигнорировал его, уйдя в свои мысли. Удушить струной от фортепиано… разбить колени молотком… Затем он пошел наверх и вежливо сказал то же самое маме. Ему было невыносимо видеть ее набрякшие глаза. Он мысленно обмазал ее медом и усадил на муравейник.

У мамы задрожали было губы, и тут зазвонил телефон. Джеймс извинился и пошел в душ, надеясь, что шум воды заглушит мамины обвинения в адрес папы, мол, это все он виноват, его высокомерие и эгоизм. Они пили друг другу кровь, и эта кровь, еще свежая, стекала между пальцев ног Джеймса в слив.

Даже прощаться им пришлось вместе. Родители стояли на подъездной дорожке, обиженные, как дети, которых за провинность оставили дома и не взяли с собой в цирк. Волосы матери были стянуты на затылке в хвост, и казалось, что только они не дают ее лицу сложиться внутрь. Она сдерживала эмоции, но только потому, что ее могли увидеть соседи, а она не хотела давать им понять, что ей не позволили поучаствовать в столь важном событии в жизни сына. Отец скрывал свое недовольство еще лучше. Ему наверняка было тяжело получить отказ в четырехчасовой поездке, во время которой он мог бы щедро раздавать советы по его любимой теме: колледж. Но Джеймс уже все это слышал. Как завоевать уважение преподавателей, как не спиться, как резвиться с девушками и как смотреть на бублик, а не на дырку. Это было любимой фразой отца с самого детства Джеймса, и Джеймс отлично знал, что это за бублик: диплом, друзья на всю жизнь, полезные для трудоустройства связи. Все остальное, весь шум повседневности – это пусть проваливается в дырку.

Он обнял родителей и отправился в путь. «Я победил», – подумал он, когда те скрылись из виду, но сладости победы не ощутил. Он поступил в выбранный ими колледж, в тот самый, где они познакомились и влюбились. Идя по студгородку, он думал, что, может быть, ему бы тоже здесь понравилось, но это никого, в общем-то, не волновало. Само его прибытие – не более чем раздел в скрупулезно составляемом матерью альбоме, полном газетных вырезок, табелей успеваемости, приглашений на вечеринки и школьных программ. Этот альбом был заклятым врагом Джеймса. Казался уже написанной биографией, где одни успехи и ни единого поражения – стандарт, которому не может соответствовать ни один живой человек.

Покидая родной город, он ехал мимо домов друзей и видел их пустые парковочные места. Видел матерей, растерянно стоявших у окон, и отцов, нервно меривших шагами лужайки. Как раз в эти дни колледжи массово отнимали новоиспеченных выпускников у родителей – это было сродни призыву на фронт. Джеймс был обязан нести эту повинность, а если уж на роду написано умереть на поле брани или вернуться изувеченным, так тому и быть. Он сделал крюк, чтобы видеть поменьше знакомых лиц, но это не помогло. Каждый перекресток навевал тягостные мысли. У него кончался бензин, но он и не думал останавливаться: только не в этом городе, где призраки прошлого подстерегают на каждом углу.

Вот почему он остановился на этой обшарпанной заправке посреди кукурузных полей. Он хотел заправиться и помчаться наконец навстречу подлинной свободе. Заглушил мотор. Спустя пару секунд зазвонил колокольчик, и к нему заспешила фигура в заляпанном комбинезоне, вытирая руки грязной ветошью.

Что-то в фигуре казалось знакомым. Он присмотрелся: и впрямь. Джеймс понял, что у него перехватило дыхание и что выходящий из ноздрей воздух вот-вот воспламенится. Одна-единственная искра – и его охватит пламя, и эта искра не заставила себя ждать. Это был не какой-то простой знакомый, это был Реджи.

Каждый широченный шаг Реджи, по ощущениям Джеймса, длился целый год, а дни и месяцы летели за секунды: один шаг, два шага, три года. Джеймс приготовился к удару. Реджи был амбалом, плечи – на целый размер шире униформы, которая слишком тесно обхватывала руки и грудь. На костяшках и локтях виднелись маленькие треугольники крови – раны, смазанные жиром и грязью и так и засохшие. Если бы не имя, вышитое на мятой спецовке, Джеймс мог бы и не поверить, что это тот самый мальчик, с которым он вырос, с которым играл, смеялся, а тем летом, когда им было по двенадцать, – орал, срывая голос.

Джеймс вывалился из машины и посмотрел через капот. В горле пересохло, глаза защипало: пришла паника. Эта встреча не сулила ничего хорошего, а быстрый шаг Реджи не оставлял путей к отступлению. Здоровяк засунул ветошь в задний карман комбинезона, сплюнул в промасленные опилки и поднял на Джеймса темные глаза. На бетонке валялись листья, где-то поодаль хрипели неисправные двигатели. Джеймса обожгло воспоминаниями: ссора, ты же не забыл про ту ссору? Их конфликт завязался на свалке шесть лет назад и не разрешился до сих пор. Реджи остановился по ту сторону машины и прищурился, лицо при этом оставалось в тени.

– Привет, – сказал Джеймс. Его сердце билось о ребра.

Реджи шмыгнул носом и вытер пот – лоб тут же покрылся грязью.

– Как дела? – добавил Джеймс. Он не узнал собственный голос: тот почему-то стал очень высоким, мальчишеским.

Реджи сжал кулаки и скрестил руки на груди.

– Классная тачка, – сказал он. Его голос, хотя и более низкий, чем запомнил Джеймс, был полон угрожающих, ликующих и дразнящих ноток. Последний раз они говорили перед летними каникулами в девятом классе, случайно оказавшись в одном туалете. У Джеймса как раз кончилась тренировка по теннису, а у Реджи – час наказания после уроков. Прошло уже три года с ссоры на свалке, чуть не кончившейся дракой. Они стояли одни, в окружении твердых поверхностей, о которые можно было избить друг друга до полусмерти. Но и в тот день они не подрались. Только побурчали друг на друга недовольно. Эхо отразило их слова от писсуаров, раковин и зеркал, но не ретранслировало в чужие уши. Они прошли мимо друг друга, словно не замечая, и Реджи покинул туалет. В десятом классе Реджи было уже не видать, так что драки так и не случилось.

Прошло еще три года, и вот он – Реджи, непонятно как раздавшийся в габаритах вдвое. Джеймс ощущал себя карликом рядом с ним. Так было всегда, даже когда они с Реджи и Вилли были лучшими друзьями. Задолго до того, как Джеймс начал компенсировать это чувство неполноценности достижениями, к которым его подталкивали родители. Это были и хорошие оценки, и спорт, и стенгазета, и свидания с девочкой из хорошей семьи – лишь бы насытить распроклятый альбом. После размолвки он продолжил эту практику, но не мог отделаться от воспоминаний о Реджи, который шнырял где-то за школой, зависал на парковке в клубах сигаретного дыма и смеялся – возможно, над ним.

Но не здесь, не сейчас. Джеймс кинул взгляд на кисточку, свисавшую с зеркала заднего вида, и попытался подавить смущение. В конце концов, он уезжал получать высшее образование, а Реджи горбатился в какой-то богом забытой автомастерской. Джеймс резко выдохнул, исторгнув из легких смесь масла и выхлопных газов. У Реджи на мизинце было надето почти затерявшееся в грязи и волосах кольцо. Из-под рукава змеилась татуировка. О таких-то детях и предупреждал Джеймса папа, и в данном случае он, пожалуй, был прав.

Однако бояться было нечего. Джеймс был своему бывшему другу ровней, а то и превосходил его.

– Ты где был? Тут живешь теперь? – спросил Джеймс неожиданно громким, командным голосом.

– Недалеко. – Реджи неопределенно дернул подбородком, покрытым небольшой щетиной. Кинул взгляд на машину и увидел коробки со шмотками на заднем сиденье. – Дай угадаю. В колледж собрался? За вожделенным бубликом?

Джеймс этого не ожидал, а стоило бы – это была тактика, которую Реджи отточил еще в детстве: огорошить тебя, а затем нанести удар в самое сердце. Джеймс на мгновение запнулся, когда жаркий ветер сдул каплю пота с его шеи.

– Ты помнишь про бублик, – проговорил Джеймс и бросил взгляд на ржавчину и хлам, которые валялись вокруг. – Дырок-то здесь навалом.

– Даже не знаю, как это понимать, звучит пошловато, – сказал Реджи. – Как там твой любитель бубликов?

– В целом так же. Постарел.

– Мама тоже? Постарела?

Джеймс кивнул, но с осторожностью: мало ли к чему он клонит.

– Мама верна тому, что в ней есть материнского. Делает то же, что и все мамы. Вечно смеется… – Джеймс осекся: он не собирался этого говорить, но вот пришло вдруг в голову. При нем она и правда много смеялась, возможно – слишком, но он впервые задался вопросом: почему? И это породило новую тревогу. Будет ли она вообще смеяться без него?

– Вот как, – сказал Реджи. – Знаешь, я не припомню ни одного случая, когда смеялась моя мама. Совсем.

– Она здесь? – Джеймс посмотрел на заправку еще раз: выжженные солнцем крыши грузовиков, хлопья старой краски, подергивающиеся на ветру. – Ты до сих пор живешь с ней?

Чуть помешкав, Реджи кивнул.

– Работает в баре дальше по дороге. Тоже постарела. Ты можешь ее и не узнать.

Перед внутренним взором Джеймса пронеслись кадры с матерью Реджи. Мисс Филдер – или, как она сказала им с Вилли, «просто Кей» – была молодой и красивой. Часто спала, много улыбалась, но вот смех ей заменяли какие-то сухие кашляющие звуки. Представить ее морщинистой старушкой, которая наконец-то научилась быть нормальной матерью, было невозможно.

К соседней колонке подъехал пикап. Два мальчика примерно лет двенадцати, толкаясь и падая, выпрыгнули из кузова. В их манере смешивались враждебность и товарищеский дух. Они хлопнулись на асфальт, запачкав колени, и пробежали мимо Реджи. Джеймс оторвал от них взгляд: мальцы при всем своем ухарстве были еще совсем зеленые, едва научились драться. Он снова обернулся к Реджи.

– Школу-то окончил?

Реджи расхохотался. Джеймс, к своему удивлению, тоже. Он забыл, насколько заразителен, живителен этот смех, и его зацепило. Реджи пытался его раздраконить. Сверкнув грязными ногтями, он швырнул в Джеймса ветошь. Не докинул – она упала на крышу машины.

– Выкуси, – сказал Реджи, захлебываясь от смеха. – Да, окончил. Ты не представляешь, какая тут молодежь, я чуть ли не гений на их фоне. Окончил, да. У меня три бумажки, которые это удостоверяют. Но на сцене я не гарцевал, ничего такого.

– А я да, – поддразнил Джеймс.

– Само собой. Ты, наверное, и речь толкнул. Бьюсь об заклад. – Реджи подошел еще на шаг и положил руку на машину, будто оценивая ее стоимость. – На кого будешь учиться?

– Не знаю.

– Ну на какую специальность идешь?

– Ни на какую.

– Ха. – Реджи побарабанил пальцами по крыше. – Тогда зачем поступаешь? – И он расплылся в широкой, обезоруживающей ухмылке.

Вот и думай, что это: дружеская подначка или подлая словесная ловушка. Джеймс открыл было рот, но посмотрел на Реджи и не смог ответить достойно. Ответной ухмылки не вышло.

К тому же действительно, зачем он поступает? Только чтобы сбежать от матери и ее альбома? Или в надежде раздвинуть границы, которые сам выстроил и укрепил в школьные годы?

Он совсем ушел в себя, и тут два мальчика подбежали к машине и, внезапно остановившись, стали толкаться. Тот, что посмелее, уставился на Джеймса, потом – на Реджи и, по-моему, хотел что-то сказать. Но тут их окрикнул отец, и они, радостные и сердитые, развернулись и заторопились в родной пикап.

Было шумно: стучал молоток, орали мужики, чихал двигатель, пробивалась сквозь щели радиоприемника музыка, а когда в окно машины влетали скомканные долларовые купюры, люди негромко шутили и смеялись. Но Джеймса это не касалось никак. Он глянул на свою машину.

– Ладно, не мое дело. – Реджи прокашлялся. – Заправить?

– Нет, – сказал Джеймс. – Я сам.

Реджи отмахнулся от него, сделал несколько быстрых шагов и встал рядом, воняя маслом и потом. Потянулся было к ручке насоса… Джеймс хотел успеть раньше, и в итоге они стукнулись кулаками – в памяти сразу всплыло, как преодолевали страх в домике на дереве, вспомнились кладбищенская грязь, лезвия ножей, всякие ужасы. Наконец пришел кайф, и Джеймсу захотелось еще, у него зачесались руки, он испытал трепет с привкусом грязи и крови.

– Отвали, – буркнул Реджи и оттолкнул Джеймса плечом. Эти плечи, этот голос, эти блестящие глаза… Джеймсу пришлось взглянуть на себя и вспомнить, что ему не двенадцать и сейчас не то лето, ознаменовавшееся гибелью слишком многих. Реджи больше не может им помыкать. Напротив, Джеймс смотрел на свою чистую рубашку, свои новые брюки, туфли, которые не протянут и дня на подобной работе. Он мельком взглянул на Реджи, который сунул пистолет в бак и запустил насос: вух, вух, вух. Реджи, похоже, был выбит из колеи – тоже, видимо, вспомнил картины из прошлого: как подсаживали друг друга на заборы, как разбивали носы, как набивали синяки.

И это столкновение кулаками – и не только – предвидели оба.

– Ты Вилли в последнее время не навещал? – нанес первый удар Реджи.

Джеймс боялся этих ужасных слов, но в то же время жаждал их услышать. Он не хотел думать о том лете, он на долгие годы изгнал его из своих мыслей и в итоге сбегал из города. Забавно, но он был уверен, что Реджи сам не хочет все это ворошить. Но Джеймсу нужно было закончить этот бой, а первый удар можно нанести только один раз.

– Уже очень давно, – соврал Джеймс. Он стоял так близко, что чувствовал жар, исходящий от Реджи. – А ты?

Реджи фыркнул.

– Мужик, у меня больше нет на это времени. Из всех, кого я знал, он далеко не самый интересный. – Он моргнул, готовясь к новому удару. – Помнишь, он вечно повторял разную странную хрень?

– Конечно.

– А домик на дереве? У меня до сих пор все ноги в шрамах.

– У меня тоже.

– А Монстра помнишь?

Джеймс почувствовал, как у него сжались кулаки. Взгляд Реджи на миг юркнул вниз. Бак понемногу наполнялся: вух, вух, вух. У Реджи за спиной из гаража выскользнула машина, к соседним колонкам с грохотом подкатил еще один грузовик. Вух, вух, вух. Реджи видел, наверное, по десять грузовиков на дню, и Джеймс понимал, что один из них вполне мог быть тем самым. Тем, который убил их лето, а может, убил и их самих: Джеймса, Реджи и Вилли. Сердце билось: вух, вух, вух.

Реджи, как и всегда, знал, о чем думает Джеймс. Он понизил голос, закрыл глаза и провел добивающий:

– А помнишь… грузовик?

Вилли Ван Аллену оторвало руку. Сбивший его серебристый грузовик с урчанием унесся прочь, подняв, можно даже сказать, освежающий ветерок. Парень лежал в облаке выхлопного газа с отсутствующим, белым, как пена, лицом.

Руку Вилли, точнее, то, что от нее осталось, вдавило в землю, и она стала частью старой дороги, смешавшись с камнями, букашками, банками из-под пива и травой. Была кровь, но она смешалась с грязью и слякотью. Была и кость, но она утонула в грязи, как корни дерева.

Левую руку ему оторвало, но плечо осталось на месте: плечо, загоревшее на многочисленных матчах по «мусорболу» – бейсболу, в который они играли на мусор-поле. Стенами там служили ржавые «форд» и «шевроле» слева и давно заброшенные дома справа и с боков. По-настоящему серьезная игра должна была состояться летом, через восемь недель, но от нетерпения мальчики ходили на поле уже сейчас, когда изо рта валил пар, а во время пробежек пробирал морозец. Вилли был слишком низеньким, слишком мелким, чтобы играть как следует, но им было все равно: за ними наблюдали только пустые квадратные глаза тех заброшек.

Но больше ему, пожалуй, было не до лета и не до мусорбола. Вилли оторвало левую руку. Плечо распухло: видимо, тяжелая шина грузовика вдавила в него мышцу из руки, как зубную пасту из тюбика. Вилли не мог пошевелиться, но чувствовал, как утрамбованный ком плоти у него в плече пульсировал с каждым ударом сердца.

Вилли лежал на дороге без руки, пытаясь вспомнить, что случилось. Он шел домой с поля, очень спешил, потому что завтра в школу, а до лета еще целых восемь недель. С ним были Реджи Филдер, Джеймс Уол и тот хулиган Мэл Герман. На окраине парка его, Вилли, должен был подобрать папа, но он так и не приехал. Начало смеркаться. Джеймс какое-то время оставался с ним, но потом ушел и он. Наконец Вилли отправился в долгий путь домой на своих двоих. Приближение серебристого грузовика прошло мимо его внимания. Он весь был сосредоточен на мысли: «Как папа мог обо мне забыть?» Зато он помнил, как отошел на обочину, чтобы пропустить этот грузовик.

Теперь же теплый свет апрельского заката приклеил его к гудрону клеем из его собственной крови, натекшей на асфальт. Футболка заскорузла. Не было слышно ни звука, но Вилли померещилось тихое шипение.

Он начал приходить в себя. И моргнул, глядя в кроваво-красное небо. В траве вокруг шумели букашки. Он медленно позволил себе повернуть голову, пока не почувствовал теплой щекой земную твердь.

И он увидел свою левую руку. Она была во-о-он там, очень-очень далеко. Он попытался пошевелить пальцами, и они пошевелились. Но это, наверное, был ветер, потому что рука лежала отдельно от тела.

Вилли пришел в себя, и в тело тут же вонзились холодные иглы: в лоб, в позвоночник, в перепонку между большим и указательным пальцами. Плечу досталось больше всего. Оно адски болело и чесалось. А еще у него на затылке было что-то клейкое. Вилли внушил себе, что это жвачка. Мэл Герман не раз кидался в него жвачкой, и у мамы Вилли уходило больше часа на то, чтобы соскрести ее с волос.

Давление в плече нарастало. Он взглянул на него и впервые испытал настоящий страх. Учитывая, как оно разбухло, Вилли почти готов был увидеть, как из тела с радостным стрекотом ползет на свободу полчище тараканов. Но увидел только острый обломок кости. Вилли впервые изменился в лице: наморщил нос, а по мягкой коже переносицы пробежала неглубокая складка. Плечо болело. Очень болело.

Вилли решил, что надо бы встать. Это было самое трудное решение в его жизни. Не станет ли еще больнее? Не вывалятся ли из дырки, где должна быть рука, все его потроха? Он должен был попытаться, он должен был дожить до лета, а уж потом – хоть в могилу. Но не сейчас, не за восемь недель до игры. Он напряг лицо и шею, пытаясь заставить работать узкий клинышек грудной клетки.

Тело осталось неподвижным. Казалось, оно состоит из таких же мелких веточек, что лежат здесь, на дороге, и если он попробует встать – сломает позвоночник.

От страха в животе скатался ком, поднялся по пищеводу и застрял в горле. Вилли приподнял голову, чтобы заглянуть за опухшее плечо. Там виднелось то, что осталось от руки: ошметки и что-то вроде кляксы.

Вилли запаниковал и заплакал. Где носит его папу? Он звал на помощь так рьяно, что кислота из желудка добралась до языка и зубов. Он мотал головой туда-сюда, искал глазами людей, дом или хотя бы телефонную линию. Почувствовав активность, тело проснулось, и Вилли узнал еще кое-что. Другую его руку, правую, выдернуло из сустава. В правом ухе застрял камушек. В левую икру глубоко впилась бутылочная крышка. Оба ботинка, убитые водой из ручья и мусорбольной пылью, сорвало с ног. Голова осталась цела, зато на плече была ссадина, оттого что его проволокло по дороге: глубокая овальная борозда истерзанной плоти.

Затем плечо разъехалось со звуком рвущейся кожи. Вилли Ван Аллен потерял сознание, и лишь мелькнула мысль, что для него лето не наступит никогда.

Но оно наступило. Доказательств было предостаточно.

Ветер дул так, что его можно было увидеть. Трава зеленела так, что ее можно было услышать. Смех можно было обонять, как растаявшее мороженое в вафельных рожках – вот настолько были счастливы все эти горожане с дачным загаром, в кепках с логотипами семеноводческих компаний, в совсем новых платьях, где еще остались вмятинки от магазинных вешалок.

Лето наступило, восемь недель прошло, – он дожил! – и какая же прекрасно-чудовищная стояла жара. В такие дни быть девочкой было чуть ли не преступно, зато все двенадцатилетние мальчики были опьянены свободой. По всеобщему мнению, солнце в том году стало ближе, нависало прямо над головой, щекоча листья деревьев и поджаривая кожу, как корочку. Вилли, Реджи и Джеймс все время бегали: по грунту игрового поля, по асфальтобетону детской площадки, по колючим зарослям конопли, махая руками и растягивая дыры на штанах. Вилли – в полосатой одежде, со все еще забинтованной культей, Джеймс – в чем-то неудобном и с пуговицами, а Реджи, как всегда, – в хвосте.

Реджи хватало уверенности пропускать друзей вперед, и зачастую он не носил почти ничего, потому что мог чисто по приколу сжечь и выбросить одну футболку в пруд, другой – поймать лягушку, а еще одной – вытереть запекшуюся сажу с окон того жуткого заброшенного сарая, чего с нетерпением ждал всю зиму. Они даже не помнили, когда это было – так много прошло времени. Вилли выдвинул теорию: мать Реджи, мисс Филдер, она же «просто Кей», должно быть, говорила про этот сарай, еще когда была беременна Реджи. Или о том чудесном кладбище автомобильных покрышек. Или о той канализационной трубе, настолько огромной, что на ней можно было стоять. Или о том закутке под железнодорожными путями, где каждый проходящий поезд обдавал тебя прикольными хлопьями грязи и ржавчины. Либо мать Реджи без умолку твердила об этих местах, либо они притягивали Реджи, посылая сигнал на какой-то секретной, недоступной друзьям частоте. Потому что Реджи откуда-то знал о них всех, и, насколько помнил Вилли, он ни разу не заблудился по дороге к запретным местам и ничего не боялся.

– Грядет вторжение марсиан, – однажды напророчил он, – и наши родные погибнут в боях.

Ярмарка всегда приезжала в город в первую неделю лета, сразу после начала каникул. Над зеленой лужайкой ярмарочной площади вздымались тенты, передвижные закусочные и аттракционы. Мужики, работавшие на аттракционах, были «мужикастее» всех прочих. Они были жирнее отцов Джеймса и Вилли (Реджи рос без отца), их бороды были гуще, а волосы – длиннее. Объемные предплечья в татуировках, кисти, в которые въелся запах керосина… Вилли чувствовал, что его увечье бесит этих людей не настолько, как прочих, но все же и жалости они не испытывают. Они стояли, скрестив руки, и смотрели на мальчиков с насмешливым интересом.

Мальчики побежали дальше.

– Мы все женимся, – пообещал Реджи. – И будем рядом, когда наших жен не станет.

Они попытались лопнуть два шарика тремя дротиками, но не смогли. Попытались забросить баскетбольный мяч в кольцо, но не смогли. Попытались насадить пластмассовое кольцо на бутылку из-под газировки – ну хоть на какую-нибудь, ну же. Лицо Вилли было липким от сладкой ваты, потому что он не мог вытирать его второй рукой. Джеймс пошарил по карманам и наскреб доллар на зеркало с выгравированной на контуре красоткой, но потом отдал его Реджи, рассудив, что родители не потерпят дома таких вульгарностей. Ведь на всех трех этажах у них сверкают чистые во всех смыслах зеркала. Домработнице семейства Уолов было предписано еженедельно мыть все зеркала, а также – полы, окна и выключатели. Джеймс находил такую тщательность избыточной, но и Вилли, и Реджи замечали, как пристально он смотрит в эти зеркала, как будто выискивая некие скрытые изъяны. Иногда он на целую минуту прижимал ноготь к верхней губе, а потом убирал его и показывал друзьям, как это место побелело. «Смотрите, – говорил он, – у меня тут шрам, как у мамы». Вилли плохо понимал, зачем Джеймсу нужен такой «шрам» и зачем он так мучается ради этого временного «шрама».

Они сидели на вершине колеса обозрения, внизу кто-то выходил. Реджи указал на огни на окраине города и попытался задуть их, как свечки. Джеймс объявил, что хочет стать бейсболистом, когда вырастет, но этому не бывать, потому что он слишком тощий. Вилли спросил Джеймса, какую машину водят его родители, потому что его мама хочет такую же, но говорит, что она слишком дорогая. Однажды, предсказал Реджи, он станет известным преступником или известным копом – его устраивали оба варианта. Джеймс сказал, что он станет тем копом, который схватит грабителя Реджи, либо грабителем, который уйдет от копа Реджи, и их перестрелка войдет в историю. Вилли спросил, не знают ли они, куда можно устроиться его папе – его как раз уволили, – он хороший продавец, может, ему пойти продавать игрушки или спорттовары? Реджи постучал пальцем по перилам кабинки и сказал, что вот сейчас, сейчас – идеальный момент, ведь они так высоко, что никто снизу их не видит и все могут только гадать, кто едет в этой кабинке: люди, звезды, призраки, монстры.

Когда солнце опустилось за деревья, Реджи и Джеймса озарило ярко-оранжевым светом, и их глаза засверкали, как у африканских тигров. Вилли стало интересно, выглядит ли он так же, и он пожалел, что «неприличное» зеркало досталось не ему. Мальчики улыбались, не размыкая губ, сыпали оскорблениями и скабрезностями и смотрели, как отреагирует другой. Они плевались и сидели на корточках в пыли, как те карнавальщики, и вели себя так, будто познали жизнь и смерть. А Вилли, быть может, на самом деле отчасти познал.

В час такого же золотого заката три недели назад, когда Вилли выписался из больницы и вернулся к живым, Реджи заставил их троих побрататься на крови: они надрезали ладони старым складным ножом и соединили их, глядя себе под ноги и внезапно засмущавшись.

– Я бы все отдал за то, чтобы постареть, – хриплым голосом сказал в тот день Реджи, глядя на то, как бордовая жидкость стекает с единственного оставшегося среднего пальца Вилли.

Ночь наступила неожиданно. Мужчина собирал мусор какой-то кочергой. На аттракционах погасли гирлянды. Реджи недовольно месил ногой грязь. Джеймс бубнил, что уже давно должен быть дома и что родители, наверное, уже обзвонились, ища его. А Вилли сидел и смотрел на двух своих друзей – выше, смелее и красивее его, да еще с обеими руками. Но вместо того, чтобы завидовать, Вилли только радовался. Стояло лето, он все-таки выжил и, казалось, любую боль сейчас употребил бы без соли и без остатка.

Погиб ребенок. Пухлый розовощекий Грег Джонсон из шестого класса, которого Джеймс, Реджи и Вилли знали по школе. Несколько дней назад в восемь тридцать утра он покупал газировку в магазине на углу, и сразу после этого его сбил грузовик. Никто из свидетелей не запомнил модель, марку или цвет, но все они клялись, что грузовик даже не снизил скорости. Он переехал Грега Джонсона как бумажного.

Взрослые называли это «сбил и сбежал». Люди заволновались, ведь Грег погиб всего через девять недель после того, как Вилли Ван Аллен лишился руки.

Вчера вечером горожане провели всеобщее собрание. Само собой: когда в маленьком городке сбивают одного за другим двух детей, нужно принимать меры. Ван Аллены и Валы, естественно, тоже были. Мисс Филдер работала официанткой в ночную смену и не смогла прийти. Так что Реджи надеялся, что подробности ему передадут Джеймс и Вилли.

Джеймс считал, что важно только одно: ввели комендантский час. Детям отныне запрещено выходить на улицу после восьми.

– Это надолго? – спросил его Реджи. Джеймс докопался с тем же вопросом до отца.

– Надолго ли?.. – Папа Джеймса только пожал плечами, взял из кармана рубашки одну из ручек, что постоянно норовили туда попасть, и погрузился в работу – столбцы чисел. – На столько, на сколько будет нужно.

Мальчики дружно решили, что новость ужасная. Лето им отравили не смертельно, но достаточно сильно. Ну правда же, летом восемь часов – это даже не вечер, так, сумерки. Тот же день, только круче: темнее, таинственнее, прохладнее. А теперь придется куковать в отдельных тесных домишках в нескольких кварталах друг от друга, и все из-за психа, который носится по городу и ищет, какого бы мальчика сбить?

«Это нечестно», – думал Джеймс, прижимаясь лбом к окну минивэна. Бетонно-каменный серый мир снаружи двигался слишком быстро – ничего не разобрать. Догадки строить разве что. Вот какой-то старик ругает собаку – может, это он затаил злобу на детей? Вот какой-то дылда прихорашивается у парикмахерского столбика – может, он пьяница? И бьет жену деревянной ложкой? Вот ковыляет по переулку какая-то женщина, напоминающая тролля, – кто знает, вдруг это она любит сбивать детей на серебристом грузовике?

День и без того не располагал куда-то выходить, а Джеймс и вовсе шел на похороны. Днем ранее прошли поминки – это, как он слышал, такое мероприятие, на котором все собираются у гроба поглазеть на покойника. Его туда не пустили, да он и сам боялся. Вилли мама с папой тоже не пустили; после второго наезда Ван Аллены стали еще ревностней защищать своего сына. Реджи, разумеется, на поминки сходил, причем один, поскольку его мать работала по вечерам. Джеймс не знал, откуда в Реджи такая смелость, но он был преисполнен решимости взглянуть на мертвого ребенка, и если бы похоронное бюро продавало билеты, то он пришел бы пораньше, чтобы занять лучшее место. У Реджи не было парадной одежды, но он позаимствовал у матери белую блузку на пуговицах. В штаны он в итоге заправил так много, что стало похоже на подгузник. Носки у него были только белые спортивные, но вскоре он нашел черный маркер и взялся за дело.

После поминок Реджи пришел и постучался к Джеймсу в окно спальни. Это было легко: если семейный минивэн стоял на подъездной дорожке, Реджи оставалось только залезть на него, запрыгнуть на крышу нижнего яруса их трехэтажного дома, пробежать по черепице и похлопать по оконной раме.

Реджи сообщил, что Грег Джонсон и правда мертв. Трое выступали с речью, у гроба стояло двадцать огромных букетов и столько пластиковых стаканчиков с кофе, сколько Реджи в жизни не видел. Мистер Джонсон надрывно молил отыскать убийцу, и четверо ушли как раз после этого. Одиннадцать человек расплакались. Двенадцать – обняли Реджи, хотя он никого не узнал, кроме миссис Ван Аллен. Под конец его носки снова побелели почти полностью, и Реджи догадался, что все из-за этих чертовых слез.

– Ну как он выглядел? – спросил Джеймс.

– Прилично, – ответил Реджи. Но такой авантюрист, как он, конечно, не мог просто посмотреть. С его слов выходило, что он пристроился в конец очереди желающих взглянуть на усопшего, а затем оперся локтями на гроб Грега, прислонившись подбородком к холодному металлу.

– У него глаза какие-то странные были, – доложил Реджи. – Я не шучу. Что-то в них было неправильное.

В ответ на просьбы пояснить он лишь сказал, что у Грега как-то неестественно выпирали веки, то ли слишком сильно, то ли, наоборот, недостаточно. Как будто под ними были вовсе и не глаза Грега Джонсона, а стекляшки. То ли работник морга выскреб глаза и заменил их таким образом, то ли настоящие глаза выскочили из орбит, когда грузовик врезался в мальчика. Джеймсу представилась ужасная картина: один глаз Грега раздавливает колесо, а другой уносит трудолюбивая белочка. Джеймс не хотел, чтобы мозг подкидывал ему такие картинки, но ничего не мог поделать.

– Я не дотянулся, – сказал Реджи, – но у Грега было что-то в волосах, у затылка, вот тут. – Реджи коснулся своей головы в том месте, где у взрослых мужчин образуется плешь. – Я думал, это четки. Ну, знаешь, бусы такие для верующих, но откуда у него четки в волосах? Потом я подумал, что это букашки. Что в него, наверное, впились клещи. – Реджи говорил спокойно, чтобы Джеймса пробрало. Получилось. Реджи пожал плечами. – Но, похоже, это были какие-то стежки. Крупные такие. Или скрепы. Чтобы башка не раскрылась.

В другой части дома началось движение: тяжелые шаги по винтовой лестнице, хлопанье ящиков, скрип аптечки. Родители Джеймса несли ему траурные туфли и галстук. Реджи незамедлительно нырнул в окно, спустился на крышу минивэна и исчез в зарослях одуванчика.

И вот он, Джеймс Вал, сидит в минивэне с поблекшими волосами и напряженным пепельным лицом, и каждый камушек под колесами минивэна пробирает его до костей. Он едет на первые в своей жизни похороны, и ему невероятно плохо. Главное, чтобы там не было Реджи, тогда не придется строить хорошую мину и тянуть спину.

Нет, Реджи точно придет, тем более мать работает, еду разносит – так что он будет один. Реджи такое ни за что не пропустит. А если похороны пропустит Джеймс, то Реджи назовет его трусом и будет прав.

Минивэн повернул, и перед глазами появился кладбищенский склеп, а за ним – Иисус на кресте. Затем появились могильные плиты, сотни, целая армия плит. Джеймс читал имена: Смит, Кауфман, Браун. Ни одного Джонсона Джеймс не разглядел, и на миг у него возникла надежда, что все это – просто ошибка. Вгляделся попристальнее. Трава, несмотря на пасмурную погоду, была ярко-ярко-зеленой. Он задался вопросом «почему», и ему стало еще хуже.

Из окна минивэна он увидел пару дюжин складных металлических стульев, накрытых синим брезентом. Брезент громко хлопал под порывами ветра. Джеймс поднял глаза. Облака напоминали мокрые бумажные пакеты – через них должен был вот-вот просочиться дождь. На кладбище уже собрались люди, все они поглядывали на небо, готовясь раскрыть свои черные зонты. Они перешептывались и обменивались скупыми рукопожатиями. Джеймс сказал себе, что это выглядит так, будто рукопожатие – само по себе приглашение в свежевырытую могилу.

Рядом с гробом в небо глазел Реджи, маленький и бледный на фоне всех этих взрослых в черном. Вилли не придет. Повязывая Джеймсу галстук и заправляя непослушный подол рубашки, родители сказали ему, что похороны слишком сильно ударят по Вилли, который и без того был ранимым. Даже до всего этого кошмара, до того, как у него на шее появился уродливый морщинистый шрам, до того, как ему стало необходимо каждое утро аккуратно укладывать изуродованное плечо в заколотый английскими булавками рукав. Позже Джеймс повторил эти слова Реджи. Тот сказал, что Вилли не настолько уж чувствителен, но рассудил, что приходить сюда ему действительно не стоит. Взрослые при виде его культи расплачутся навзрыд, как и на поминках.

Минивэн остановился. Двери открылись, и в салон ворвался сухой воздух. Джеймс почувствовал, как под порывом ветра отрывает лоб от стекла.

Теперь он сидел снаружи на неудобном стуле рядом с Реджи. Неподалеку стоял гроб Грега Джонсона – детский, серебристый, как сбивший его грузовик, заколоченный и уже обсиженный птицами. Мальчик был мертв. Его спина переломилась, как тростинка. Его глаза выскочили из орбит. Его голову размазало о бетон.

Он умер быстро. По крайней мере, им так сказали.

Панихида была недолгой. Кто-то зачитал Писание. Из-за облаков показалось солнце, и тени от могильных камней потянулись к скорбящим, но никто не убежал. Одна такая тень накрыла Джеймса, и у него екнуло сердце. Ему стало дурно, а когда дурнота прошла, глаза наполнились слезами. Он попытался их скрыть, чтобы не увидел Реджи, но не знал, почему он плачет. Мальчик был едва ему знаком. Он сделал глубокий вдох, почуял запах земли и задался вопросом, не попадет ли в мамин альбом некролог этого Грега и не появится ли однажды на его страницах надпись: «Здесь покоится Джеймс Вал».

Четверо мужчин встали, чтобы предать Грега Джонсона земле. Гроб опускали на толстых ремнях, прикрепленных к каким-то шкивам, и он содрогнулся, будто был слишком тяжел и набит мокрым бельем, старыми тряпками. Джеймс протер глаза: он и был набит старыми тряпками, да. Один угол гроба слишком провис. Руки мужчин тряслись от напряжения, но они подались назад, чтобы вернуть равновесие. У Джеймса перехватило дыхание: он был уверен, что сейчас гроб опрокинется и оттуда вывалится Грег, у него разойдутся скрепы и развалится голова.

Мужчины не сдавались. Плечи загнулись внутрь, мышцы напряглись. Но вес был слишком велик – ведь это тяжесть смерти, а она в итоге всех утянет вниз.

Реджи долго лежал у Джеймса на крыше. Он думал о своем доме, который целиком мог уместиться у Джеймса в гостиной, но все равно был лучше двух предыдущих его домов – двух попыток запихнуть его в свободную комнату у маминых бойфрендов, теперь уже бывших. Он видел, как ушла домработница Валов, Луиза: наверное, устала ждать. Реджи знал Луизу большую часть жизни, обожал ее за черный юмор и жизнерадостность, но был терпеливее ее во сто крат. Он слушал, как старинные дедовы часы в кабинете мистера Вала пробили шесть, а потом и семь. Это было как задерживать дыхание под водой: если дышать медленно, ровно и не двигаться, можно оставаться в этом состоянии всю ночь. Он уже так делал.

Наконец он услышал, как Валы пришли домой. Размеренное дыхание в этот момент не сбилось. Он почуял запах мяса на плите, ощутил на языке вкус хлеба и зеленых овощей. Услышал, как на стол ставят фарфоровые тарелки. Как стучат об пол стулья и со скрипом придвигаются к столу. Запели бокалы, звякнуло столовое серебро. Он ждал.

У Реджи не было ни братьев, ни сестер, а отец сидел в тюрьме. Мать денно и нощно трудилась в ресторане, говоря, что это все равно не настоящая работа на полный день – хотя для Реджи это звучало как бред. Они так редко ужинали вместе… Чаще всего мама приносила еду с работы, а Реджи разогревал ее и ел перед телевизором в одиночку, периодически крутя и вертя антенну, чтобы не дергалась картинка.

Чаще всего Реджи завидовал тому, как Джеймс наслаждается ужином – яства Луизы раскинулись по широкому блестящему столу под сверкающей люстрой, – и тому, как они по-семейному общаются. Родители обсуждали мировые новости и фондовый рынок, допрашивали Джеймса насчет уроков и друзей, а также затверживали основной принцип поведения, который поможет в колледже: «Смотри на бублик, а не на дырку».

Но не сегодня. Сегодня Реджи был рад одиночеству. Он приоткрыл окно, чтобы подслушать, о чем они будут говорить после ужина. Голос мистера Вала был слишком низким, чтобы пробиться сквозь гул кондиционеров, а мать сегодня молчала. Расслышать можно было только самого Джеймса. Реджи закрыл глаза и слушал.

– Я в порядке.

– Все нормально.

– Да.

– Да.

– Я знаю.

– Знаю я.

– Не знаю. Не особо.

– Чуть-чуть. Мы были почти незнакомы.

– Я не знаю где. Может, на детской площадке?

– Да. Иногда. Но обычно он играл сам по себе. Пацан как пацан.

– Вилли? Не знаю. Возможно. Я без понятия. Его надо спрашивать.

– Конечно знаю: Вилли сбил грузовик.

– Нет, это был грузовик. Серебристый.

– Потому что Вилли сам так сказал.

– Потому что он сам сказал, что серебристый.

– Я не буду.

– Я не хожу по тем дорогам.

– Я и так не хожу по тем дорогам.

– Пап, я держусь главных дорог.

– Нет.

– Не буду.

– Реджи? Почему?

– Он так не делает.

– Не делает. Такое было всего один раз. Обычно Реджи никого не бьет.

– Он нормальный.

– Реджи нормальный, пап.

– Это не про него. Правда. Я делаю что хочу. Реджи меня ни к чему не принуждает, я сам себе хозяин.

– Ладно.

– Хорошо.

– Ладно, я ему скажу.

– Я передам ему, что ты так сказал.

– Ладно.

– Ладно.

– Хорошо.

– Нет. Не хочу есть.

– Нет, спасибо.

Ненадолго стало тихо, а потом кто-то чуть слышно протопал вверх по лестнице. Дверь в комнату Джеймса открылась и захлопнулась. Реджи досчитал до пятнадцати, прежде чем залезть в окно. Улыбнулся.

– Привет, – сказал Джеймс, плюхаясь на незаправленную постель. Он пошарил рукой под смятыми простынями, извлек оттуда свою бейсболку, нахлобучил ее на аккуратно расчесанные волосы и расслабился, поигрывая козырьком, пропитанным грязью, потом и духом лета.

– Они завалили меня вопросами, – сказал Джеймс. – Я думал, это никогда не кончится. Помираю с голоду. Что-нибудь принес?

– Я? Я на тебя рассчитывал, – сказал Реджи.

– Не-а.

– Вот блин.

На миг они замолчали. Тишина ощущалась как-то ново, не так, как обычно.

– Что ты передашь? – спросил Реджи.

– Что?

– Ты пообещал папе что-то мне передать.

– А, да.

Джеймс сделал паузу и огляделся. Внезапно ему стало неловко за то, в каких хоромах он живет – по сравнению с его комнатой Реджи жил просто в кладовке, – а также за то, сколько вокруг валяется детских игрушек. Реджи вот давным-давно заложил своих солдатиков и конструктор за символическую сумму.

– Он говорит, что нам нужно пореже тусить.

– А.

– Ну, он всегда так говорит.

– Ага.

– Особенно по вечерам. Он говорит, что по вечерам нам лучше вообще никуда не ходить.

– Он прикалывается?

– Не то чтобы он тебя не любит, – сказал Джеймс. – Ты ему нравишься. Правда. Просто он почему-то думает, что ты… То есть я толком не знаю, что он думает. Но ты не парься, ладно? Мне все равно, что он говорит. Сам знаешь. Тем более лето на дворе.

Джеймс передернул плечами и отвернулся. На фоне терпеливого, спокойного Реджи он чувствовал себя суетящейся вошкой. Он потеребил бейсболку, посмотрел в окно и вскоре продолжил:

– Ты задумывался всерьез? Ну, о его смерти?

Реджи молниеносно выбросил руку и ударил Джеймса в плечо. Тот по инерции отшатнулся и вспомнил, как отец сказал, что Реджи буйный и агрессивный. Ну да, однажды он кого-то ударил, ну и что? Такое сплошь и рядом. Дети то и дело колотят друг друга. Джеймс не понимал, почему его отец так акцентирует внимание именно на Реджи.

– Ни слова больше, – сказал тот, когда Джеймс встал в защитную стойку.

– Ой.

– Без Вилли нам о смерти говорить нельзя, – сказал Реджи.

– Почему?

Реджи улыбнулся – Джеймсу что-то не понравилось в этой улыбке – и сказал:

– Увидишь.

Это была правда. Реджи уже не первый год мечтал тайно заночевать в школе. С того дня, когда они сидели на перемене вместе под горкой, поедая конфеты. По их спинам бежал сентябрьский холодок, а Реджи смотрел, как плюется дымом школьный дымоход.

– Я никогда не обращал внимания на этот дымоход, – сказал он.

Через несколько дней по пути в кабинет ИЗО Реджи случайно услышал об учительской.

– Я не знал, что у нас есть учительская, – сказал он.

На следующей неделе во время обеда Реджи остановился погреть уши о разговор учителя с завхозом. Завхоз держал в руках коробку с реквизитом: на день Колумба четвероклассники ставили спектакль. Полный энтузиазма, Реджи приземлился между Джеймсом и Вилли и сказал:

– В школе есть костюмерная.

Вскоре у него в голове родилась карта школы. Альтернативная, с потайными ходами и подземельями, но весьма впечатляющая.

«Вот было бы круто, – то и дело твердил Реджи, – спрятаться где-нибудь в школе, подождать, пока учителя и уборщики уйдут домой, и ночью исследовать здание. Можно орать во все горло. Можно листать классные журналы. Можно кидать мяч в дверь кабинета директора. Можно покататься на коньках».

Конечно, стояло лето, и учеба закончилась, но это не останавливало Реджи. В прошлом году он полностью забил на учебу, и его оставили на лето. Это было странно, как будто ежедневный ритуал. Реджи описывал это как «обычные уроки, только там полторы калеки и можно сколько угодно ошибаться, учителя тупо хотят домой». Летние уроки длились шесть недель, и, хоть Реджи и ненавидел туда ходить, он теперь хорошо понимал учителей.

– Они такие же, как мы, – объяснял он. – Они тоже ненавидят школу.

Ни Джеймс, ни Вилли не питали ненависти к школе, но все равно покивали. Когда Реджи плел свои замыслы, ему лучше было не мешать. Кто помешает, того, скорее всего, приговорят, нарекут сопляком, девчонкой, которой не поручишь серьезных дел. И Джеймс поддакивал, хотя и отмечал, что интерес к школе у Реджи – это что-то новое, странное. Вероятнее всего, это недобрый интерес.

Реджи с неведомым на уроках усердием составил длинный, подробный список необходимого снаряжения. Четыре фонарика (один запасной), запасные батарейки, камера, две катушки пленки, тетрадь, карандаши, еда, газировка, одеяло, бейсбольный мяч, роликовые коньки, фрисби, четыре-пять книг, чтобы подпирать ими двери (и не застрять внутри), и маркер на случай, если им захочется оставить какие-нибудь таинственные послания в столах учителей – просто чтобы поиграть у них на нервах.

– Будет сложновато, – признал он, – потому что нам и находиться-то там нельзя. Поэтому сначала надо туда проникнуть.

Они заготовили стандартные алиби. Вилли должен был сказать родителям, что переночует у Джеймса. Джеймс должен был сказать родителям, что переночует у Вилли. А Реджи, чья мать приходила с работы слишком поздно, чтобы заведовать его ночевками, заявил, что он и так может делать что заблагорассудится, безо всякой лжи.

Вилли и Джеймса вписали в эту затею, не успели они и рта раскрыть. Когда Джеймс увидел, что Реджи уже потратил карманные гроши на батарейки, у него снова возникло это гадкое ощущение в животе. Рубикон был перейден. Интересно, их могут исключить? Или, не дай бог, арестовать? Джеймс этого не знал, но все его нутро встало на защиту родительских установок. Он понимал, что планы Реджи при всем их очаровании были дыркой, а не бубликом. Оставалось лишь надеяться, что родители Вилли не отпустят сына с ночевкой и план Реджи все-таки будет сорван.

К сожалению, родители Вилли сочли невежливым отвергать приглашение Джеймса Вала: все-таки Валы пользовались большим уважением, к тому же у них такие хоромы. По такому случаю миссис Ван Аллен даже зашила левый рукав сыновней пижамы.

– Пижаму скинем по пути, – в предвкушении бросил Реджи.

Естественно, придется нарушить нововведенный комендантский час. Друзья почему-то это даже не обсуждали, хотя про себя Джеймс беспокоился. Зато Реджи было море по колено: он грыз ногти, стряхивал розовые катышки от ластика и, стиснув исписанный карандаш, вносил правки в свой двухстраничный каталог. Нахмурившись, он вычеркнул «роликовые коньки».

Операция была назначена на пятницу. Субботним утром школа будет пуста, и они просто вылезут из окна, ощутят тепло летнего солнца и улыбнутся от мысли, что они всех провели: родителей, школу, полицию, водителя-убийцу – всех.

Вечером пятницы Джеймс шел за Вилли к дому Ван Алленов, как всегда приглядываясь к грузовикам, выезжавшим из-за поворота. Над головой рыжело небо, нависал брошенный домик на дереве. Поднимаясь по парадной лестнице, Джеймс посмотрел на него и увидел колыхание веток, услышал скрип досок.

– Этот домик надо снести.

Джеймс подпрыгнул. Мистер Ван Аллен стоял за прозрачной дверью и тоже взирал на дерево. У Джеймса заколотилось сердце: он еще не успел постучать в дверь. Мистер Ван Аллен молча осматривал домик, быть может вспоминая, как он его строил: шершавые брусья, теплые от забивания гвозди. Мальчик взглянул на руки мистера Ван Аллена. Толстые кучерявые волосы почти скрыли огромное кольцо, ногти были кривыми и грязными, рука сжимала пивную банку, но мистер Ван Аллен, видимо, забыл об этом: банка опасно накренилась, и Джеймс побоялся, что сейчас оттуда хлынет пенная жидкость.

– Как дела, Джеймс? – спросил мужчина тихо. Джеймс даже решил, что ему почудилось.

– Нормально.

Мистер Ван Аллен неопределенно кивнул, не спуская глаз с домика на дереве.

– Знаешь, я люблю вас, детей, – прошептал он.

Джеймс затаил дыхание и увидел, как пиво стекается к ободку банки.

– Ты это знаешь. Я знаю, что знаешь. – Мистер Ван Аллен глубоко вздохнул, выдвинув нижнюю челюсть и явно пытаясь собраться с силами. – Все мы ошибаемся, Джеймс. Все. Но это не значит, что любви нет.

Мистер Ван Аллен подождал, взглянул на Джеймса пустыми глазами и ушел. Джеймс стоял у двери с колотящимся сердцем и мокрой шеей. Ну и что теперь делать?

Откуда-то из дома раздался мужской голос:

– Вилли, пришел твой друг.

– Добро пожаловать, чужак! – воскликнула миссис Ван Аллен, впуская Джеймса. Она подошла к нему, взяла за плечо и стукнулась бедром о его бок, а другой рукой попыталась обнять, но Джеймс отказал ей в этом. Миссис Ван Аллен была грузной женщиной с короткими седыми волосами. Она носила макияж и украшения в огромных количествах. Раньше Джеймс думал, что это придает ей обаяния, но теперь понял, что нет. Ее щеки были заляпаны какой-то мутной красно-коричневой субстанцией, а ресницы хлюпали чем-то черным и влажным. Губы были алыми, но помада немного выходила за их контур и залезала на кожу, отчего миссис Ван Аллен напоминала клоуна. После наезда на Вилли она стала женщиной-слишком: слишком яркой, слишком радостной, слишком решительной, слишком словоохотливой.

– Проходи, проходи. Как я рада тебя видеть! Как твои родители? Передашь им от меня привет? Они такие замечательные люди, эти мистер и миссис Вал.

– У них все хорошо.

– Чудесно! – воскликнула она, не давая гостю даже толком договорить. Джеймс кинул взгляд на мистера Ван Аллена, который теперь сидел за кухонным столом спиною к ним, сжимая запотевшее пиво в мохнатом кулаке. У Джеймса возникло ощущение, что миссис Ван Аллен вела беседы, чтобы хоть как-то порадовать мужа. Похоже, безуспешно. Перед отцом Вилли лежала разрезанная газета. Некоторые места были обведены ручкой. Тишину нарушало лишь ворчливое тиканье электрического вентилятора. В воздухе витал мерзкий гнилостный запах.

– Привет, Джеймс!

Вилли протопал по коридору с пухлым рюкзаком на здоровом плече. Внезапно он потерял равновесие и чуть не упал, а его рука забилась подстреленной птицей, но он тут же выпрямился и засмеялся. Джеймс каждый день видел, как друг приспосабливается к новым условиям, но его обеспокоило, что он может упасть из-за такого пустяка, как рюкзак.

– Вильям, ты взял особую пижамку?

– Да, мам.

– А зубную щетку? Зубы и брекеты надо чистить.

– Да, мам.

– А ты точно не хочешь взять… своего мишку?

Все знали, что плюшевого мишку Вилли зовут Неженкой, но миссис Ван Аллен, видимо, старалась не позорить сына. Джеймс бросил на нее сердитый взгляд: она в принципе не должна была упоминать Неженку. Затем он разозлился на самого Вилли за то, что он до сих пор носится с этим проклятым медведем. Реджи уже третий год твердил, что парню это не по возрасту.

– Нет, мам, – сказал Вилли, уши его покраснели.

– Ну ладно, мистер. Подойди, поцелуй папу на прощание.

Вилли взглянул на Джеймса, но покорно прошаркал по захламленной гостиной – Джеймс отметил, что до того она была опрятней – и встал рядом с отцом. Этот ритуал Джеймс лицезрел тысячу раз и сам совершал с неохотой: целовать родителей на прощание. Но сейчас Вилли на миг замешкался, и Джеймс заметил, что друг чуть скривился, словно должен был коснуться губами какой-то гадости. Щелкал вентилятор, кучерявились волосы Вилли.

– Пока, пап, – сказал он, клюнув мистера Ван Аллена в щеку. Тот и ухом не повел.

– Вилли любит папочку, – сказала миссис Ван Аллен, оскалившись в улыбке. У нее на зубах было пятнышко помады, как будто она укусила что-то живое. Но когда она обняла Вилли и поцеловала его в ушко, ее слишком улетучилось, и осталась только доброта: она плотно, до морщинок зажмурилась, крепко стиснула сына и даже, нисколько не смутившись, испортила при этом прическу.

Вилли вырвался из родительских объятий, в который раз попрощался, и друзья вышли на улицу. Миновав домик на дереве, пройдя по подъездной дорожке и, наконец, ступив на тротуар, Джеймс позволил себе обернуться. Миссис Ван Аллен все еще стояла у двери, улыбалась и махала, но смотрела в другую сторону, словно прощаясь с пустотой.

Время подходило к пяти. Трое мальчиков прижались к кирпичной стене за кустами, словно грабители. Двери еще не закрыли – даже отсюда было видно, что засовы не задвинуты, – и они выжидали, тяжело дыша и обливаясь потом. Они невыносимо долго стояли, замерев, на том самом месте, где обычно бегали; соблюдали тишину там, где обычно галдели. Они ждали какого-то сигнала, который, похоже, знал Реджи.

В конце концов они дождались. Реджи перевел дыхание, кивнул, отклеился от стены и пошел.

– Ведите себя так, словно наше присутствие само собой разумеется, – сказал он, пригнувшись и уподобившись быку. Видя, как друг плюет на риск, Джеймс внезапно тоже расхрабрился и проскользнул в дверь первым. Вилли вбежал следом, ударившись рюкзаком о дверной косяк, и снова чуть не потерял равновесие. Реджи, как обычно, вошел последним и на миг задержался, чтобы убедиться, что дверь закрылась беззвучно.

В школьном коридоре не стоял привычный гомон. Теперь он напоминал распахнутую пасть спящего зверя. Не пройдя и десяти шагов, мальчики остановились. Еще несколько секунд эхо их шагов отражалось от твердых поверхностей. Они уставились в пустоту коридора, не желая смотреть друг на друга и видеть на лицах испуг. Они затаили дыхание. Тишина оглушала. Наконец они услышали отдаленные глухие удары.

– Уборщики, – шепнул Реджи.

Они двинулись дальше. Дойдя до коридора, Реджи приложил палец к губам и отошел в сторону. По его сигналу все трое опустились на колено, сняли ботинки, связали шнурки и перекинули через плечи. Когда они встали, узел Вилли не выдержал, и ботинки выпали из рук. Джеймс поморщился. Реджи сердито посмотрел на друга. Вилли смущенно улыбнулся, разозлив Реджи еще больше, и снова попытался завязать шнурки. Одной рукой сделать это было невозможно, поэтому Джеймс наклонился и помог ему.

Проходя мимо незапертого шкафчика Грега Джонсона, Реджи медленно открыл его, и их встретили пустота и чернота, бесконечные и необозримые.

Они добрались до молочной (небольшого помещения в анклаве столовой с покореженной деревянной дверью, которая уже давно не закрывалась как следует). Там стоял огромный незапертый холодильник, набитый одинаковыми розовыми пакетами молока. Реджи достал три пакета двухпроцентного, раздал всем и принялся тихо складывать в штабеля десятки пустых ящиков, за которыми можно было спрятаться. Мальчики сидели вместе на холодном цементе, потягивая молоко, навострив уши, прислушиваясь к раздающемуся время от времени грохоту ведра и швабры. Холодильник икнул и заурчал. Вскоре у них застучали зубы.

– Холодрыга, – прошептал Вилли.

– Заткнись, – велел ему Реджи.

Они затаили дыхание, услышав рядом с молочной звон ключей. Через некоторое время раздался металлический лязг. И еще раз, но уже дальше. Потом звуки затихли, остались лишь фырчание холодильника и осторожное дыхание ребят.

– Пошли, – сказал Реджи.

Они на цыпочках вышли в коридор. Свет не горел. Сквозь дальние окна проникали лучи багряного заката и отражались от кафеля плитки. Они наворачивали круги, кровь стучала в ушах.

– ЭЙ!

Джеймс подпрыгнул. Вилли взвизгнул. Оба посмотрели на Реджи, любовавшегося их испугом. Его грудная клетка ходила ходуном.

– ЭЙ, ТЫ! – попробовал и Джеймс.

– ЭЙ ТЫ, УБЛЮДОК! – подхватил Вилли.

И еще какое-то время они разрезали тишину воплями, криками и какофонией.

Продолжалось это, впрочем, недолго. Вскоре мальчики ходили как по церкви, тихо и благоговейно, боясь что-либо трогать.

Они вошли в спортзал, который служил время от времени и залом обеденным, и даже актовым. Вытянули шеи, вглядываясь вдаль. Громада спортзала была темна, лампы не горели, баскетбольные кольца были закрыты. Мальчики отвели взгляд и поспешили уйти. Скрипнули половицы.

Лаборатория была заперта. Они прилипли к стеклу. Внутри в лунном свете блестели мойки. Мальчики уставились на витрину с мертвыми жуками, пауками и бабочками, истыканными разноцветными булавками с названиями органов, но букашек в такой темноте было не разглядеть. Интересно, они еще там? Вилли посмотрел на пол, и его друзья мгновенно застыли как вкопанные.

Что, если ночью букашки сбежали и заползли под пол?

– Мерзкие остатки мяса. Мерзкие остатки мяса, – бормотал Вилли. Друзья нервно хохотнули. Вилли тут же понял, что он ляпнул, и тоже засмеялся.

Несколько лет назад он придумал для себя способ запоминать школьный материал. Нужно было составить необычное предложение, в котором первые буквы слов совпадали бы с первыми буквами предмета запоминания. Например, на естествознании – в той самой лаборатории, куда они заглядывали, – мистер Шарп требовал запомнить три вида породы: магматическую, осадочную и метаморфическую. Взяв первые буквы этих слов, он и составил фразу «Мерзкие остатки мяса».

А на уроках права у мисс Дженни они должны были запомнить семь первых президентов США. И фраза «В аду даже мелким матросам аврал достается» помогла запомнить Вашингтона, Адамса, Джефферсона, Мэдисона, Монро, Адамса и Джексона. Даже Реджи помнил их до сих пор и однажды под страхом наказания назвал в правильном порядке. Джеймсу талант Вилли тоже был выгоден: его пожирала гордость, когда другие сыпались и пороли чушь на проверочных.

Фраза «Цель таких кичливых подростков – саботировать распоряжения взрослых» помогла запомнить биологические таксоны: царство, тип, класс, порядок, семейство, род и вид; «Заход с изнанки» – ветви власти: законодательную, судебную и исполнительную.

Прекрасная рабочая схема. Как иначе ребенку запомнить «докембрий, палеозой, мезозой и кайнозой», или «Умник, Ворчун, Весельчак, Соня, Скромник, Чихун и Простачок», или LCDM, римские числительные в порядке возрастания? Может, Вилли и был коротышкой без воли, и изо рта у него воняло, а на шее был шрам – но никто не щелкал сложные задачки так, как Вилли Ван Аллен.

Была только одна проблема. Вилли использовал эти фразы за пределами необходимого. Он повторял их так часто, что они плотно вошли в лексикон, да и в память въелись намертво. Прислушавшись, можно было услышать, как он бормочет, когда нужно отбивать мяч, или когда мимо, чавкая жвачкой, проходит Мэл Герман.

На стенах коридора, ведущего в кабинет ИЗО, висели рисунки. Мальчики светили на них фонариками и радостно вскрикивали, когда находили свои. В какой-то момент они заметили, что нескольких не хватает. Там, судя по списку в журнале, должны были висеть работы Грега Джонсона. Кто-то забрал их, как и содержимое шкафчика, и будто вычеркнул Грега из реальности.

– Ребята, смотрите, – вдруг сказал Реджи.

Они сгрудились вокруг акварельного рисунка. Это был настоящий фестиваль ярких красок: красный, фиолетовый, оранжевый, зеленый и – в качестве острой приправы – местами желтый. Джеймс и Вилли разглядывали рисунок около минуты, но не смогли разобрать ничего, кроме призрачных контуров и жутких фигур.

Реджи подсветил подпись карандашом в уголке, нацарапанную дрожащей рукой: «Мэл Герман», и презрительно обронил:

– А, ну ясно.

Герман был злобным здоровым лбом, крупнее остальных настолько, что ходили слухи, будто он оставался на второй год (скорее всего, не раз и не два). Он сидел на «камчатке», заняв своей тушей всю парту. Учителя то и дело дергали его, чтобы он перестал пялиться в окно и хоть немного послушал.

Но при этом они его, кажется, обожали, и это было странно. Возможно, дело было в том, что он всегда хорошо писал контрольные, тесты и диктанты – даже учить было не обязательно. Если весь класс решил две-три задачки – будьте покойны, Мэл уже решил всю страницу. А когда он доделывал последнюю, это сразу видели все: вот ломается карандаш, вот мальчик громко вздыхает, скрещивает руки на груди и смотрит в окно с видом узника «за решеткой в темнице сырой».

Он носил толстые очки, всегда замотанные изолентой, каждый день надевал одну и ту же мешковатую черную футболку, а его грязная шевелюра налипла и спуталась вокруг ушей. Кое-кто говорил, что раньше Мэл разносил газеты, но его уволили за драку с получателем, который отказался платить. Еще кое-кто говорил, что у Мэла нет родителей и он живет один. Третий заявлял, что у Мэла когда-то был старший брат, но он то ли погиб в перестрелке, то ли мотает срок – пятьдесят лет, может, даже пожизненное. Возможно, учителя просто жалели Германа, вот и стелились под него.

Но у Джеймса и Реджи он сочувствия не вызывал. Наоборот, они его ненавидели. У Мэла не было друзей, и вполне заслуженно. Он всегда приходил на мусорбол одновременно с ними, будто все утро караулил их среди брошенных машин. Он отбивал мяч лучше всех в округе – почти каждый раз выбивал хоум-ран[5], – но с ним все равно никто не хотел играть, потому что в случае неудачи у него срывало крышу. Он орал и вопил, лицо краснело, из носа вылетали сопли, изо рта – слюна. Иногда он сбивал игроков с ног и яростно махал кулаками. К счастью, без колотушек: обычно он просто матерился и носился по внешнему полю. Игра сходила на нет, игроки начинали толпиться на поле, отбиваясь от комаров и явно желая провалиться сквозь землю.

И так было не только на поле. Мэл Герман мог без предупреждения возникнуть когда и где угодно, омрачая своим присутствием любое событие. Вы на игровой площадке? Он тут как тут, плетется мимо рукохода. В библиотеке? Да вот же он, идет вдоль холодных неподвижных стеллажей. Просто на улице? Встретите его в любом квартале, за любым углом.

Несмотря на его ауру, вызывающую у детей страх и смятение, взрослые его практически не замечали и никакой тревоги не чувствовали. Наверное, потому, что он был слишком взрослым для потерявшегося малыша и слишком мелким для старшеклассника-прогульщика. Но это была большая ошибка. Эта таинственная фигура в черном, этот пронырливый Мэл Герман нес опасность: он был вездесущ, его нигде не хотели видеть, и от него так и разило бедой.

А еще Мэл был несравненным художником, лучшим во всех школах на милю вокруг. Складывалось впечатление, что он ненавидит уроки ИЗО не меньше прочих, но это было не так. Обычно он рисовал нечто ошеломляющее, непостижимое уму. В его работах не было ни радуг, ни кошек, ни собак, ни держащихся за руки фигур, и все изображалось мазками, нанесенными с какой-то убийственной мощью. Мэл орудовал великолепными, четкими, осмысленными моделями, выполненными с брутальной уверенностью. Эти формации часто сочетались со столь тонкими деталями, что это резало глаз – Мэл Герман унижал и терроризировал других даже своим творчеством. Время от времени учитель осмеливался похвалить какое-нибудь из этих изуверских творений, на что Мэл отвечал только презрительным взглядом и гримасой отвращения.

В других случаях – в основном в младших классах – Мэл выдавал нечто потрясающее: динозавра, истекающего слюной, или разлагающегося вампира, или гитару, летящую на крыльях, как у Пегаса, – но затем разрывал на куски, не показав учителю. А когда учитель спрашивал, почему он не выполнил задание, он только пожимал плечами и говорил:

– Дурацкое было задание.

Затем он сверкал глазами из-за грязных очков и вытирал нос рукавом, а весь класс углублялся в работу, лишь бы Мэл не поймал на себе ни единого взгляда. Реджи и Джеймс считали, что парню просто нравилось делать гадости, вот он и рвал рисунки.

Но при виде его картины, пропитанной светом, выделявшейся на фоне примитивных каракуль шестиклассников, дух захватывало не меньше, чем при его внезапном появлении на мусорбольном поле. При всей своей жуткости она отражала личность Мэла честнее всего, любых сплетен, потому что шла напрямую от души, и плевать ему в тот момент было на плохие оценки, наказания и смешки. Картина была честной, как плевок в лицо.

– Ребята! – позвал вдруг Реджи.

Свет от фонариков Джеймса и Вилли заплясал по стенам. Перед ними предстал еще один шедевр Мэла Германа, и он был огромен: четыре полосы оберточной бумаги, поспешно скрепленные в массивный неаккуратный холст, и даже при таком размере художественный замысел выплеснулся за края. Это было похоже на карту, составленную сумасшедшим. Повсюду были крошечные фигурки людей, животных, пейзажей, а также беспорядочные и неровные геометрические узоры. Простой карандаш, цветной карандаш, краска, маркер – все сразу и во всех цветах. Было даже пятно, больше всего похожее на засохший кетчуп. Но Джеймс не понимал, что так напрягло Реджи.

– Смотрите, – прошипел тот, тыкая пальцем в левый нижний угол. Мальчики наклонились вперед, Вилли чуть не клюнул картину носом.

Джеймс увидел какую-то загогулину. Вилли тоже проследил за ней взглядом. Наконец Реджи выдохнул:

– Грузовик.

Услышав это слово, ребята тут же уставились в одну точку, затаив дыхание. Сердца всех троих забились сильнее: втайне им не терпелось узнать, что именно они обнаружили.

На карте была малюсенькая машинка с малюсеньким шофером. Такая мелкая деталь, что ее, возможно, не замечал еще никто. И все же она была.

Мальчики посмотрели друг на друга, светя фонариками. Все трое побледнели, глаза расширились, рты распахнулись, словно черные дыры. Вилли прикрыл глаза от слепящего света и на секунду стал похож на Грега Джонсона, лежащего в гробу, бледного и безмятежного.

Джеймс похлопал Вилли фонариком по здоровому плечу, тот приоткрыл один глаз.

– Ты думаешь?.. – прошептал Джеймс.

– Убери фонарик от моего лица, – сказал Вилли.

– Зачем ему это?..

– Ты меня ослепить хочешь?

– Хотя стойте, нет. – Джеймс покачал головой. – Мэл Герман не умеет водить.

– Ну почему нет?! – воскликнул Реджи. Лицо его было серьезным, но глаза заблестели. – Мог научиться. Не маленький уже.

– Может, это грузовик его отца? – предположил Вилли.

У Джеймса внутри все перевернулось. Это звучало слишком логично и правдоподобно.

– Я думал, у него нет папы, – с надеждой сказал он.

– В том-то и дело, что никто не знает, – пояснил Реджи. Джеймс понял, что друг нашел новую причину ненавидеть Мэла Германа, несказанно этому рад и теперь навязывает этот повод им. – О нем никто ни фига не знает. Он каждый день носит одно и то же. Ходит в школу неизвестно откуда. Блин, да он же везде гуляет, за всеми наблюдает и отлично знает, что у кого на уме. И появляется на мусорболе, как черт из табакерки!

Это был уже явный намек. Если Мэл Герман приходит вслед за ними на свалку, что мешает ему последовать за ними со свалки? В том числе на грузовике?

Реджи подпрыгнул и одним движением сорвал холст со стены, сложил вчетверо и засунул в рюкзак. Он делал это все резко, как будто труп препарировал.

На ночь они не остались. Около полуночи мальчики выскользнули из окна классной комнаты и, не оглядываясь, поспешили прочь.

Они не могли пойти домой в час ночи – тем более что по легенде ночевали друг у друга. Так что Реджи, Джеймс и Вилли прокрались в парк, чтобы поспать под деревьями. Патруль, выискивающий по улицам нарушителей комендантского часа и грузовики, туда точно бы не забрел. И пока они шли, Джеймс подумал, что еще никогда не видел город застывшим в такой неподвижности.

Они проснулись на рассвете, потянулись, посмеялись над тем, какие причудливые узоры оставила на коже трава. Попытались вспомнить, что было в школе, но эта часть воспоминаний подернулась пеленой, как будто все случилось во сне. И лишь холст Мэла Германа, шуршащий в рюкзаке Реджи, говорил об обратном.

Они бежали с солнцем наперегонки. Миновали идущую навстречу женщину и двух девочек-близняшек, державших ее за руку. При виде однорукого Вилли девочки одновременно заревели.

Мальчики побежали дальше.

Первой остановкой был дом Ван Алленов. В утреннем свете домик на дереве выглядел маленьким и хлипким. Джеймс и Реджи молча кивнули Вилли на прощание и проводили его взглядами. Слышался только мягкий шорох его шагов по подъездной дорожке.

Внезапно входная дверь распахнулась, и из дома с криком выбежала миссис Ван Аллен в кружевной ночнушке, из-под которой виднелось нижнее белье. А с ней и мистер Ван Аллен в хлопающей на ветру пижаме.

Они накинулись на Вилли так, будто хотели сожрать. Вилли встал на колено, чтобы они его не опрокинули. Вокруг него сплелись руки, к его голове прильнули губы.

– О, мой маленький мальчик, – заскулила мать, а отец стиснул зубы и сгреб в охапку их обоих. Его руки пауками бегали по их спинам. Вилли зажмурился, словно от боли, и Реджи с Джеймсом не увидели в этом притворства – мгновение спустя он и вовсе скрылся у них из вида, сгинул где-то в дебрях родительских рук. Прошла еще минута, и убедившись, что гроза миновала, мальчики тихонько удалились. Ван Аллены даже не обратили на них внимания.

Мать загнала Вилли в дом, раздела и усадила в ванну. Родители, очевидно, знали, что у Джеймса он не ночевал, но почему-то не говорили об этом. Вилли услышал, как отец набирает какой-то номер и вздыхает:

– Не надо собак, этот гаденыш вернулся.

Затем отец возник в дверях ванной, но, по-видимому, смутился наготы сына и переключил внимание на газету и красную ручку, зажатые в трясущихся руках.

– Все хорошо, – сказал он то ли им, то ли самому себе. – Значит, снова за дело, снова за дело.

Миссис Ван Аллен улыбнулась, но не ответила и продолжила отмывать голову сына от травы: вместе с рукой Вилли лишился права на уединение в ванной. Орудуя мочалкой, она несла всякую скучную для Вилли чушь: жара, влажность, продукты, подъем на трудовом рынке. Вилли устал и еле-еле сидел ровно, чтобы не намочить бинты, но на последнюю тему промолчать не смог.

– Значит, папа нашел работу? – спросил он, чувствуя себя совсем взрослым, несмотря на то, что сидел голым в ванне. Мать рассмеялась сквозь стиснутые зубы, мочаля ему шею, а мыльные пузыри качались на ее распущенных волосах, как лампочки на рождественской гирлянде.

– Нет, не нашел, – прошептала она, – но разве на работе свет клином сошелся?

А пока она меняла повязку на культе, Вилли прислушался, надеясь разобрать за болтовней шаги отца. Но расслышал только вентилятор. Вилли, по обыкновению, заволновался, и на мягкой коже переносицы образовалась характерная морщинка.

Вилли не знал, почему папа вообще потерял работу, но подозревал, что это как-то связано с тем наездом. Словно в тот день, когда Вилли сбили, отец заразился смертельной болезнью и теперь медленно угасал прямо на глазах у жены и сына.

Вилли плохо помнил тот вечер – только сам серебристый грузовик и то, как он улетел прочь. Врач, который зашивал культю, сказал, что Вилли крупно повезло забыть все остальное. Лучше всего Вилли помнил, как лежал на носилках и смотрел на плывущий белый потолок, а затем – взволнованный взгляд отца. И с языка сами собой сорвались первые слова:

– Папа, как ты мог забыть меня забрать?

Он не хотел осуждать отца, но после этих слов у мистера Ван Аллена из глаз пропала жизнь и до сих пор не вернулась. Раньше он в основном занимался продажей страховок и иногда приглашал к телевизору, глушил в той комнате пиво, крутил в руках старый футбольный мяч с автографом, показывал пальцем на спортсменов на экране и просил Вилли угадать, почем он продал бы страховку тому или иному.

– За сто долларов? – предполагал Вилли.

– За сто долларов! Это же спортсмены! У них профессия – по заднице на поле получать!

– За тысячу? – расплывался мальчик в улыбке. Ворчание отца, который намеренно делал из мухи слона, забавляло.

– За тыся… Мальчик, скажи, что это шутка. Нет. Ты не мой сын, слишком мелко мыслишь. Ты точно не от меня. То-то мне всегда казалось, что ты похож на соседа. Ты же не мой, правда? Честно говори.

– Нет! Я твой сын!

– Докажи. Я не верю. Тысячу долларов, ну ты даешь! Докажи, что ты мой сын, потому что это, прости, ни в какие ворота.

– Я не знаю! – Вилли заливался смехом все громче и громче, чтобы пересмеять возмущение отца, и вскоре в дверях появлялась мама, не желающая упускать такое веселье.

– Я докажу, – сказала она однажды и подмигнула, а отец зарычал, как большой кот, и, хотя Вилли не понял юмора, смеялись тогда все. Отец повалил его на пол и защекотал, спрашивая, сколько он бы заплатил за страховку вот от этого. Да, от этого.

Теперь такого не было. Однажды Вилли, как всегда, целовал отца на прощание и вдруг ощутил, как холодная рука тащит его обратно на кухню, к столу. Беспомощный Вилли чуть было не упал, но отец удержал его, грубо приподняв за руку. Его красные безумные глаза встретились с глазами Вилли.

– Послушай, – прошептал он. Пивное амбре попало в распахнутый рот Вилли, и у него перехватило дыхание. Отец еще сильнее сжал его запястье и яростно затряс. – Я знаю, что для ребенка это не жизнь. Я знаю. Ты не такой, как все. Посмотри на себя: так не должно быть. Но что я могу поделать?

Вилли пристально смотрел на отца. Острая боль пронзала запястье.

– Я ничего не могу поделать. Если бы я хоть что-то знал, какую-то полезную информацию, факты, думаешь, я бы их утаил?

– Барри… – раздался испуганный голос матери.

– Но какие фак…

– Барри.

Хватка на запястье стала невыносимой.

– Какие факты могут вернуть тебе руку? Факты ничего не значат. Вот что я понял. Однажды, Вилли, тебя попросят изложить все по фактам. – Отец медленно кивнул, бледная кожа его лица с бритвенными ожогами смотрелась еще мертвее из-за ровных, размеренных движений. – Скажи им: «Факты не могут рассказать историю».

Подошла мать и с легкостью высвободила запястье сына, как будто у нее был ключ от этой хватки. Тогда Вилли ушел, убежал, скрылся. Мать тоже изменилась после операции: ходила с широко распахнутыми глазами, открытым ртом и будто бы все время готовилась отражать нападение.

Нет, иногда казалось, что с родителями все нормально. В прошлую субботу Вилли с матерью вместе хохотали над мультфильмами, она по старой традиции хватала его за ноги, а он уворачивался, и на какую-то секунду она стала похожа на ту самую маму из прошлого. А отец на прошлой неделе помог Вилли поймать саламандру, которая шныряла под задним крыльцом. Там, под ступенями, с грязными щекой и подбородком, папа выглядел совсем как раньше: веселым, радостным, легким на подъем. Но в последнее время он просто шарахался по дому в мятой пижаме и источал запах пива, это пресное хлебное зловоние, которое пропитало дыхание, кожу, волосы и одежду.

Иногда Вилли забывал, что у него не стало левой руки. Перед выпиской врач сказал Вилли, что он в свое время еще «оплачет» руку. Позже Вилли услышал, что город оплакивал Грега Джонсона, и задался вопросом, не похоронена ли его левая рука на том же кладбище и не придет ли он однажды поплакать над ее могилкой и прочесть отрывок из Библии, чтобы упокоить ее.

Но пока ему не хотелось оплакивать почившую конечность. Отец никогда не менял ему повязку на культе и вообще смотрел на обрубок как на нового нежеланного ребенка, который орет без умолку. Но Вилли нравился этот ритуал: это было единственное их с мамой общее дело. Она разбинтовывала культю, трогала своими мягкими пальцами, намазывала крем, нежно дышала на чувствительную кожу и забинтовывала снова – плотно, но не слишком.

Больше общих дел не было. Хлопоты по дому, которые он раньше брал на себя, стало слишком трудно выполнять одной рукой, и пусть он и пытался мыть посуду, складывать одежду и стричь купоны, это затягивалось на часы. Он, безусловно, приносил мало пользы дома, но и на улицу его отпускать не спешили. Регулярно пускались в ход замки, двери без замков обзавелись таковыми. Насколько понимал Вилли, его родители боялись, что водитель-убийца вернется его добить, пускай они и не осмеливались говорить об этом вслух. Даже когда сбили Грега Джонсона и Ван Аллены сходили на общее собрание, на шквал вопросов от сына они только брезгливо отвернулись.

Так что он не слишком сожалел об утраченной руке. Гораздо больше его занимали уборка комнаты (в нынешнем состоянии это занимало гораздо больше времени), застилание кровати (аналогично), необходимость держать хорошую мину и в целом быть пай-мальчиком, чтобы порадовать родителей и вырвать их из мертвого царства уныния. Он при любой возможности носил с собой Неженку. Плюшевых мишек он уже перерос, но мама, казалось, расцветала, когда видела его с игрушкой, так что он оставил Неженку, несмотря на издевки Реджи. Он старался не попадаться на глаза Мэлу Герману – не потому, что ненавидел его, как все, а потому, что боялся разбить матери сердце, снова придя домой со жвачкой в волосах.

Это изматывало. Он целыми днями только и делал, что старался подбодрить родителей. Разве нормально, когда ребенок держит в голове, что родители вот-вот могут разрыдаться? Разве не должно быть наоборот? Вилли не знал, поэтому улыбался, смеялся и вел себя хорошо, недоумевая про себя, почему чувство утраты преследует не его, а родителей.

– Ни свет ни заря звонила мать Вилли и спрашивала, как у него дела, – сказала мама Джеймса, ставя перед ним хлопья с молоком. Джеймс пришел, как раз когда она заканчивала завтракать. Грейпфрут, тосты, джем и чай. Естественно, она еще не нанесла утренний макияж, и шрам на верхней губе был заметнее, чем обычно.

Джеймс заставил себя отвести взгляд. Шрам очень расстраивал его маму, и она скрывала его сильнее и старательнее, чем Вилли – свой обрубок. Она пускала в ход и косметику, и губную помаду, и позы, жесты: например, поднимала бокал вина и подпирала подбородок кулаком, как бы в задумчивости. Джеймсу было решительно непонятно, что постыдного в маленькой полоске, но, как ни крути, это был изъян, а мама никогда не умела мириться с изъянами.

Мистер Вал стоял по другую сторону стола: жена заставила его присутствовать при допросе. Но он пришел с рабочими материалами и, положив руки на стол, смотрел в бумаги. Бумаги, ручки, калькулятор… Ничего хорошего это не предвещало.

Джеймс открыл хлопья, но не мог даже помыслить сесть за стол. Он ослушался родителей и был пойман. Желудок опять скрутило, перевернуло, ему захотелось пойти в туалет. Но пока силы у него еще были.

– Я была очень удивлена, когда мне позвонили, – продолжала мама, – потому что я думала, что вы ночевали у Вилли.

– Смотри на бублик, – по-прежнему глядя в бумаги, ровным голосом обронил отец. Он выудил из испачканного чернилами кармана рубашки одну из ручек. – Выберешь сейчас не то – пойдешь не по тому пути в старшей школе, а это, по сути, подготовка к колледжу. Вот и все, мальчик мой, и ничего больше.

– Я знаю, – вздохнул Джеймс, стараясь, чтобы это звучало искренне.

Мать выгнула бровь, когда он стал вымерять пропорцию молока и хлопьев: без Луизы ничего не стоило переборщить с тем или другим. Отец продолжал считать что-то на бумаге. Джеймс уже видел этот взгляд: отцом полностью завладели цифры. Так было каждые выходные: отец углублялся в работу, а мама изо всех сил старалась сделать дом уютным, что было крайне сложно из-за отсутствия Луизы.

Джеймс вспомнил, как в детстве наблюдал за мамой, развешивающей белье. Маме и так было сложно, потому что до замужества она этим никогда не занималась, а в тот день на улице еще и гулял ветер. Простыни хлопали, вырываясь из рук матери, кружились и раздувались, пока она в конце концов не признала поражение перед бельевой веревкой и скрученными мятыми простынями. Вскоре после этого в доме появилась Луиза – опытная няня, а вдобавок первостатейная повариха и домработница.

В выходные, в ее отсутствие, наконец замолкали разговоры про грузовик и наезды. У Луизы был язык без костей, и ей не хватало такта, чтобы понять, что другим некомфортно – поэтому за ужином они часто говорили о поисках того маньяка. В отсутствие Луизы это было табу. Как понял Джеймс, родители считали такую тему слишком вульгарной для семейного вечера. А вот посетовать, что все прочие только об этом и говорят, они считали святым делом.

Он старался проявлять понимание, потому что знал, что у них самих родителей уже нет, к тому же похоже, что он – не первая их попытка зачать ребенка. Несколько, как он понял, умерли еще в утробе, так что он у них – единственный, и только им они могут гордиться.

– Ну что, не желаешь рассказать, где ты был? – спросила мама.

Джеймс опять вздохнул. По пути домой они с Реджи придумали отмазку, и сейчас настало время ее испытать.

– Я с Вилли…

– Мы с Вилли, – поправила мать.

– Мы с Вилли в итоге остались у Реджи, – сказал он, изо всех сил изображая искренность. Мать подняла бровь еще выше, и он добавил: – Не волнуйся, мы соблюли комендантский час.

Джеймс посмотрел на отца и с удивлением отметил, что его взгляд застыл. И не только взгляд, мужчина замер всем телом. Это был тревожный звоночек: несмотря на совершенно серьезное требование смотреть на бублик, отец питал слабость к шалостям сына и сравнивал их с собственными, особенно со студенческими. Правда, потом он, как правило, резко серьезнел и требовал слушаться мать.

Так что в любой другой ситуации папа спустил бы ему с рук такую мелочь, как нарушение комендантского часа, но теперь… Одно упоминание Реджи заставило его напрячься.

Мать внимательно изучала лицо Джеймса. Он уставился в тарелку с хлопьями и отправил в рот еще одну ложку. Желудок вновь скрутило.

– Можешь позвонить маме Реджи и спросить ее, – сказал он с набитым ртом. Это было его секретное оружие: он знал, что мать ненавидит звонить Филдерам. Похоже, она считала, что на сына плохо влияет не только Реджи, но и его мать. Однажды Джеймс подслушал ее слова о том, что Кей Филдер «познали все мужики в городе». И понял, что работа официанткой – вершина айсберга. Он видел, как у мисс Филдер постоянно меняются бойфренды, видел, как они с Реджи два раза переезжали к наиболее серьезным, а через несколько месяцев снова съезжали.

Джеймс не был уверен, что его ставка сыграет. Мать смотрела на него с подозрением. Наверное, это все из-за выходных – без Луизы мать становилась смелее, – но внезапно мальчик отчетливо представил, как она берет трубку и звонит мисс Филдер, не стесняясь ее разбудить.

В воздухе запахло паникой: план его жизни, тщательно составленный родителями, был нарушен. Он с грустью вспомнил мамин альбом. В детстве его страницы пухли от бумаг: свидетельство о рождении, свидетельство о крещении, программы выступлений школьного хора, сертификаты из теннисных лагерей… но примерно в десять лет все переменилось. За последние пару лет в альбом легло всего несколько новых достижений, и для старшей школы и колледжа осталось слишком много места. Он никогда бы не заполнил столько. Джеймс чувствовал себя виноватым: он все испортил, растерял сноровку, забуксовал, все полетело в тартарары.

Он должен был пресечь роковой звонок и решил пойти на низость. Он посмотрел матери в глаза, дождался, когда завладеет всем ее вниманием, и уставился на ее шрам. Она немедленно прикрыла рот рукой и отвернулась, издав нечто, отдаленно напоминающее смех. Такой же звук она издавала, когда отец Джеймса отпускал по поводу ее внешнего вида колкий, ядовитый комментарий – ну или безобидный, который она неправильно воспринимала. Джеймс был в смятении и даже не знал, что чувствует, так вот уподобляясь отцу. «Мальчики хотят повзрослеть, – размышлял он, – но неужели нельзя без вот этого всего?»

– Нет, я не буду ей звонить, – обескураженно сказала мать и, как бы в оправдание, добавила: – Она работает допоздна. – Она сжала плечо Джеймса. – Но ты же знаешь, как я отношусь к посиделкам в этом доме.

– Да, мам.

– Детям не на пользу находиться в такой обстановке.

– Да, мам.

– Знаю, сейчас ты не понимаешь, но некоторых вещей лучше избе…

– Черт возьми! – воскликнул вдруг мистер Вал. – Слушайся мать, а не то пожалеешь, клянусь.

Мать Джеймса убрала руку с его плеча.

– И чего ты прикрываешь лицо? – строго спросил он жену. – Почему ты всегда так делаешь? Я что, зверь какой?

Мать развернулась на навощенном полу, издав звук, похожий на скрип резины, и быстрым шагом скрылась в недрах дома. Затопала по лестнице, заскрипела перилами. Джеймс похрустел хлопьями, глядя на мутный блеск ложки. Никто больше никому не звонил, он спасся, но сейчас как будто стало еще хуже – тревога усилилась. Он мельком взглянул на отца.

Тот смотрел прямо на него. Руки не отрывались от стола. Тело было неподвижно.

– Сегодня ночью ты был у Реджи, – произнес он мягко, но отчетливо.

– Да, – ответил Джеймс с набитым ртом.

– Дома у Реджи Филдера, – продолжал отец. Джеймс промолчал, хрустя хлопьями. – Сегодня.

Отец знал, что он врет. Джеймс сидел с недожеванными хлопьями во рту, пытаясь понять, где он просчитался и какие неприятности его ждут.

Но отец ничего не сказал. Вместо этого он снова углубился в числа, резко схватив ручку и поднеся к бумаге. Она зачиркала слишком быстро, словно гремучая змея.

Джеймс набрался смелости и продолжил жевать хлопья. Шум стоял оглушительный.

* * *

Вернувшись домой, Реджи обнаружил мать лежащей на диване. Маленькая белая ножка свисала с него, сама Кей Филдер зарылась лицом в подушки. Она любила спать так: сама на спине, на лице подушки. Иногда Реджи сутками не видел ее лица.

Она все еще была в униформе, Реджи даже заметил кусочки чьей-то еды. На полу стояла тарелка, на ней догорал бычок.

– Редж? – глухо позвала она.

– Что?

– Куриный стейк в холодильнике, – сказала, зевнув, мать.

Реджи с тоской поглядел на телик и стереосистему. Ему было дозволено включать их, только когда мама была на работе, а до одиннадцати часов еще целая жизнь. Он бросил рюкзак на грязный ковер, даже не обратив внимания, как шуршит внутри картина Мэла Германа, и сел в кресло-качалку. Подушек в нем не было.

Реджи отодвинул мыском глиняную пепельницу, которую сам сделал для матери несколько лет назад, и положил ноги на неработающий обогреватель, служивший нынче кофейным столиком. После чего уставился на мать.

– Если что, этой ночью я был у Джеймса, – сказал он.

Мать не ответила. Над ее головой висел дым, контурами похожий на сдувшийся воздушный шарик.

– Нет, вообще-то я был у Вилли, – продолжал Реджи, гадая про себя, вызовет ли изменение показаний какую-нибудь реакцию.

– Бедный мальчик, – пробормотала мать в подушку. Пальцы ног судорожно поджались и распрямились. Реджи не знал, о Вилли она говорит или о нем самом.

В течение последних лет у нее становилось все больше и больше работы, и она почти перестала интересоваться жизнью Реджи. После трагедии с Вилли интерес ненадолго вернулся, и она несколько недель подряд только и говорила о психованном водителе, засыпая Реджи кучей вопросов. Он и сам был бы рад знать на них ответы, но…

В начале лета он даже привел Вилли в гости, и мама стала терзать вопросами и его:

– Каково тебе было очнуться без руки? Не кажется иногда, что она по-прежнему на месте? Сколько она весила? В смысле, сколько веса ты потерял вместе с рукой?

Реджи было неловко, но Вилли, похоже, не возражал. В тот день она ушла на работу, а после того, как вернулась, больше почти не говорила про маньяка. Возможно, так наслушалась от посетителей, что ее уже просто тошнило от этой темы.

Реджи встал и подошел к маме. Он смотрел, как ее грудь мерно движется вверх-вниз. Его мама была гораздо моложе и миниатюрнее других мам, которых он видел. Она родила его очень рано, в семнадцать, и сейчас ей не было еще и тридцати. Реджи находил ее красивой, как и любую маму, и это объясняло, почему Джеймс и Вилли ей восхищаются. Но ему казалось, что маме надо бы больше есть. Несмотря на работу в ресторане, она со временем худела и худела… абсурд! Реджи не раз думал, что, если бы работал в сфере питания, целыми днями ел бы бургеры и картошку фри и пил шоколадные коктейли.

Из-под подушки виднелись мамины светлые локоны. Она постоянно возилась с ними, сидя перед зеркалом. Совала в них что попало, завязывала наверх, затем распускала и пускала вдоль плеч. Ее волосы всегда развевались: наверное, дело было в упругой, пружинистой походке и туфлях на невообразимых каблуках.

Когда Реджи был маленьким и однажды не удалось найти няню, мама привела его на работу и усадила за угловой столик со стопкой книжек-раскрасок. Реджи, впрочем, смотрел в основном на то, как она расхаживает по залу и как развеваются ее светлые локоны. Она выглядела невероятно счастливой, широко улыбалась абсолютно незнакомым людям и громко смеялась над их шутками. Через какое-то время Реджи тоже засмеялся. Но когда они вышли с маминой работы и сели в машину, смех умолк. Мама сидела на водительском сиденье и считала чаевые.

– Видимо, я ужасная официантка, – пробормотала она.

– Как по мне, хорошая, – осмелился сказать Реджи.

– Что ты знаешь о работе официантки? – огрызнулась она, запихивая деньги в сумочку.

Ей стоило больших усилий устроиться в один из лучших ресторанов города. Реджи знал, что она из кожи вон лезет, лишь бы доставались смены получше. На досуге она читала библиотечные книги о вине и виноделии. Она даже пыталась убедить босса отказаться от дурацкой униформы, чтобы заведение стало попрестижнее, но…

Реджи казалось, что их преследуют неудачи: то очередной босс посулит место помощника маме, а отдаст непонятно кому, то старший смены примется шлепать по заднице, но должность хостес не даст, как ты его ни умоляй.

В V-образном вырезе униформы Реджи видел, как выступают у мамы ребра. На груди покоился золотой медальон в форме сердечка, местами покрытый патиной. Одна рука лежала рядом с медальоном, ногти были выкрашены в розовый цвет, лак на них облупился. Она носила три кольца, но обручена не была. Она ушла от отца Реджи, когда он был еще в несознательном возрасте и не мог ничего помнить. Он только знал, что отец в тюрьме и что не надо говорить об этом никому, тем более бойфрендам, которых она меняла примерно раз в год. Дома они появлялись все реже, и Реджи это ценил, хотя и нервничал. Теперь он не знал, насколько у мамы все серьезно, и каждый раз боялся, что опять объявят переезд к какому-то непонятному мужику. Реджи пообещал себе, что в следующий раз он откажется, это же нечестно, в конце концов. Все просто: если надо, он и сам прекрасно проживет. Будет спать в домике на дереве, а Джеймс и Вилли будут приносить ему еду. Это должно сработать.

Оба его друга до сих пор расспрашивали о маме – как о старом друге, который их покинул. Для Джеймса и Вилли она была значимой фигурой с детства, потому что всегда относилась к ним как к равным, без сюсюканья. Она расспрашивала об одноклассниках и учителях и не стеснялась называть их мелкими ублюдками и старыми суками соответственно. Она позволяла им смотреть, как укладывает волосы и подбирает макияж, спрашивала, какой цвет ей пойдет, а потом присаживалась на корточки и красила ногти. Она просила называть ее Кей и каждый раз, когда мальчики называли ее «мисс Филдер», закатывала глаза и делала вид, что ее сейчас стошнит.

Реджи терпеть этого не мог. Терпеть не мог смотреть, как мать, еще мокрая после душа, завернутая в полотенце, наряжается и делает киношную прическу. Это было как-то не «по-мамски», мамы так себя не ведут. Его это задевало, но больше всего расстраивало это обращение – Кей. Для него она была матерью, мамой, у Реджи никого, кроме нее, не было, и, называя ее Кей, Джеймс и Вилли лишали его и мамы тоже. Раз перед ними Кей, то мама, наверное, мертва. Джеймс и Вилли этого не понимали – они даже дали ей прозвище «просто Кей», что женщине очень нравилось, и Реджи оставалось только сводить к минимуму визиты друзей. Они встречались в доме Джеймса, в домике Вилли на дереве или же на свалке. Все лучше, чем у них дома: там хотя бы нет «просто Кей». Теперь-то это неважно, она почти не бывает дома.

Реджи вдруг стало не по себе, когда он увидел, что подушка закрывает мамино лицо. Это напомнило ему крышку гроба. Поддавшись порыву, он наклонился и медленно приподнял подушку.

Вот она, мама. Накрашенные глаза закрыты, розовые губы приоткрыты, из уголка рта тянется ниточка слюны. Ее ресницы затрепетали, зеленые глаза приоткрылись, и она посмотрела на Реджи так, словно первый раз его увидела.

– Что такое? – спросила она хриплым со сна голосом.

Реджи пожал плечами.

– У тебя только и видно, что волосы.

Мама нахмурилась, снова закрыла глаза, повернулась набок и уткнулась носом в спинку дивана.

– Наверное, надо состричь, – пробормотала она.

Реджи представил, как она стоит перед зеркалом в ванной и состригает ржавыми ножницами эти прекрасные локоны. Ноги вдруг задрожали и стали ватными. Ему захотелось лечь к маме, вот сейчас. Испачкается остатками чужой еды? Ну и пусть!

– Дай мне поспать, Редж, – сказала она и вытянула руку, но схватила только воздух. Реджи тут же протянул ей подушку, которую мама мгновенно прижала к лицу.

Через секунду Кей уже спала.

Большинство слухов о Мэле Германе были полной брехней. Он не толкал младшеклассника под автобус. Он не поджигал корову, чтобы посмотреть, как она мечется по полю, а потом падает грудой дымящегося мяса. Он не протыкал колеса машины физрука. Не съедал живьем мышь. Не отвергал приглашение в профессиональную бейсбольную команду.

Но один слух был правдой. Он действительно когда-то разносил газеты. Три года тому назад: по утрам белый фургон выгружал на лужайку Мэла Германа толстую кипу свежей прессы, а он вставал затемно, чтобы скрутить ее в рулоны, перетянуть резинками – круть, шлеп, круть, шлеп – и свалить чернильными пальцами в огромный заплечный мешок, и выходил на улицу.

Мэл долго этим занимался, пока однажды не швырнул свернутую газету с такой силой, что пробил аккуратную дыру в чужом окне. Заинтригованный своим достижением и восхищенный почти идеально круглым отверстием, он попытался это повторить. Во втором доме разлетелось уже целое окно гостиной, оставив после себя завораживающий узор из осколков в раме: треугольники сплетались в горные кряжи, изгибы струились океанскими волнами, острые иглы щерились акульими зубами. Окно, как по волшебству, стало чем-то, чем можно любоваться весь день – но, разумеется, не ему. Раздалось шлепанье сланцев, женский крик, и Мэл дал деру, понимая, что это его последний день в качестве газетчика. Досадно, ведь из этого наконец-то вышло что-то дельное.

Вечером, вызванный на ковер и уволенный, Мэл пришел домой, закрыл за собой дверь спальни, вынул из потрепанной коробки для завтраков краску и кисти и нарисовал по памяти два разбитых окна. Он обнаружил, что разбитое окно можно воссоздать миллионами разных способов и что каждое острие, как стрелка, указывает на другие стеклянные шедевры и расколотое небытие. Эти линии между точками для Мэла Германа стали искусством, хотя он его так не называл. Он просто этим занимался, быстро и между прочим, как иной ребенок мог бы чиркнуть что-нибудь в дневник.

После того дня Мэл Герман рисовал все, что видел, а видел он, когда гулял, так что все просто: он гулял и гулял, без остановки. В те времена он рисовал так яростно, что кисть рассыпалась в щепки. Раньше все было иначе. Раньше он рисовал то же, что и все дети: фэнтезийные штуки, обычные штуки, штуки, ради которых не нужно слоняться по городу. Задолго до того, как умчать в мегаполис посреди ночи, брат Мэла, на пять лет его старше, возникал из своей комнаты, полной шума, дыма и музыки, и высмеивал рисунки Мэла: «Лох, гомик, девчонка». Но Мэл не бросал свое ремесло, и вскоре его брат смягчился и стал, попыхивая сигаретой, бросать Мэлу на кровать музыкальные альбомы. «Нарисуй что-нибудь вроде этого, – говорил брат, – мне срочно нужна обложка». Мэл подчинялся и, заслышав из-за запертой двери, как брат мучает гитару, превращал эту какофонию в картину.

Затем брат бросил школу и уехал. Мэл продолжал рисовать: он был уверен, что брат вернется. И через несколько недель он действительно вернулся: побледневший, погрустневший, осунувшийся, с трясущимися пальцами и голодный как волк. Выдыхая никотиново-пивные пары, он отрапортовал, что в городе его группа активно репетирует, что они наводят шороху и пользуются успехом и что ему срочно нужна новая обложка альбома, поэтому ты уж, Мэл, поднажми, поднажми, чувак. Брат снова уехал, а Мэл поднажал.

Во второй раз брат вернулся примерно через год, костлявый, как узник Бухенвальда, с такой же сухой и шершавой кожей, как оберточная бумага, на которой Мэлу давали рисовать в школе. От него пахло тухлятиной, зубы потемнели, а длинные волосы, некогда его гордость, частично выпали и свалялись в скользкие колтуны. Несколько ногтей обгорели дочерна. Мэл это заметил и испугался, что брат не сможет играть на гитаре. Но он только и сказал: «Спички», харкая соплями и потирая свои дрожащие от холода локти. Разговоров о группе на этот раз было меньше, а о финансовой нужде – больше. Отец, как обычно, ничего ему не дал, тем более что деньги брат Мэла собирался потратить на потакание своим вредным привычкам. После полуночной перепалки на эту тему брат Мэла снова ушел в туман, не забрав ни одну из десятков картин, которые Мэл написал для его группы.

Поэтому он перестал рисовать обложки альбомов и стал рисовать мир. Те два разбитых окна не выходили у него из головы. Мэл с нетерпением ждал новой возможности заняться подобным творчеством и поэтому носил в кармане рубашки камень. С каждым шагом камень бился о его сердце – «бум, бум, бум, бум», – а к вечеру кожа под ним воспалилась и посинела, через некоторое время затвердев. С каждым шагом это оружие делало его сильнее. Его сердце – камень.

Однажды он бросил этот камень, чтобы отпугнуть бешеную собаку, выпрыгнувшую из заброшенного паровозного депо. Мэл уже повзрослел, да и глупо как-то таскать с собой камень, поэтому он заменил его кое-чем получше: навесным замком, который все еще болтался на двери в спальню брата. Мэлу понравилось, как его рука обвила холодный металл, как крепко безымянный палец обхватил дужку. Зажатый в ладони замок обращает в металл и сам кулак Мэла. Его сердце тоже обращается в металл, когда новое оружие, лежа в кармане, безжалостно бьется о грудь с каждым из тысячи шагов, которыми он мерит город: «звяк, звяк, звяк, звяк». Чтобы его спрятать, он находит старую черную футболку брата и надевает поверх своей одежды практически каждый день.

Затем, в сочельник, Мэл проходит по городской площади, уткнувшись в черную футболку подбородком, и видит знакомую инсталляцию: Мария, Иосиф, ангелы, пастухи и младенец. Он выбирает одного из волхвов, сует руку под футболку и достает свое сердце. Обжигая руку холодом, замок ощущается в десять раз тяжелее, и, пока это приятное ощущение тяжести не ушло, Мэл наносит несколько ударов. В неразберихе замок теряется, зато остаются разрушения, обширные. Если бы только он мог запомнить все! Белые осколки лиц, золотистые кусочки костюмов, две руки, все еще сложенные в молитвенной позе. Вечером этого дня он пишет, но расчлененный старик очень уж напоминает ему брата. Мэл чувствует себя глупо и одиноко, а через некоторое время его охватывает волнение. Он понимает, что ему не хватает знакомого ощущения тяжести на груди, и он копается в комнате брата, пока не находит новый объект, еще больше и опаснее. Он кладет его под черную футболку, в нагрудный карман.

Наступает лето – кровавое для Грега Джонсона и Вилли Ван Аллена, – и Мэл Герман ходит, смотрит, слушает. Он по-прежнему покидает дом на рассвете, на цыпочках, чтобы не разбудить отца, которого при свете дня глаза бы не видели, и возвращается незадолго до наступления темноты, когда родитель флегматично подзывает его к себе. Днем же он не думает об этом, прогоняет на задворки создания. Больше Мэл не носит заплечный мешок, но все равно каждый день ходит старым маршрутом. Лето выдалось жарким, и у него потеет нос; он поправляет замотанные изолентой очки и ускоряет шаг.

Он рад лету. Учителя его бесят, особенно новый учитель ИЗО мистер Кэмпер – со своей бородой, с длинными волосами, закатанными рукавами фланелевой рубашки и требованием звать его по имени, «Бад», не говоря уже о том, как он хвалит работу Мэла, а потом смотрит на него как бы в ожидании ответа; ответа, который Мэл всеми силами старается не озвучить. Учителя, включая «Бада», всегда заявляли, что им нравятся творения Мэла, но ни разу не рассматривали их дольше нескольких секунд. «Там же все! – хотелось крикнуть Мэлу, когда они бубнили о его таланте и вешали его огромные картины в школьном коридоре рядом со всякой пачкотней. – Если вы вглядитесь, то увидите все: себя, меня, наш город, моего пропавшего брата, моего сердитого отца и все творящиеся ужасы, которых никто никогда не хочет видеть!» Вот какие мысли проносятся у него в голове. Но когда он открывает рот, из него сыплется только брань, и даже мистер «Бад» Кэмпер смотрит на него с раздражением и разочарованием.

Дети – того хуже. Мэл их презирает. Правда, зачастую он смиряет свое презрение и играет с ними в мусорбол и даже предлагает попробовать профессиональные стратегии вроде жертвенной мухи или бей-и-беги, пока не замечает животный страх у них во взгляде. В какой-то мере Мэл даже рад, что другие дети его боятся. Так они будут держаться подальше и не выведают его секретов. Например, о новом оружии, которое упирается ему в грудь, или о том, что его брат усох до состояния живого трупа, перед тем как его забрал мегаполис, или самый главный его секрет: правду об отце.

Если Мэлу нужно их пугать или бить – ладно, хорошо, пускай.

Так что он проводит большую часть времени со взрослыми. Каждое лето Мэл подрабатывает у тех же людей, которым разносил газеты; отчасти поэтому он и кажется вездесущим, скитаясь, впитывая, фиксируя все, чтобы потом передать это в красках. Поначалу он отказывался посвящать все свое время труду, но отец у него не работает, а денег жаждет, как хищник добычи, и поэтому Мэл отскребает налет со дна бассейна, отбивает с грузовиков запекшуюся грязь и водит газонокосилкой по газону на чьем-то гигантском заднем дворе. Сперва Мэла беспокоит то, что эти люди говорят о нем («Какой же ты здоровый для шестиклассника»), о его брате («Он вроде был славным парнем, пока не связался с плохой компанией»), а иногда даже об отце.

Мэл расслабляется, когда понимает, что взрослые его почти не замечают. Рядом с ним они ведут беседы так, будто его и нет. И через какое-то время замечает любопытную вещь: по утрам взрослые обожают свой город и с трудом верят в то, что им посчастливилось в нем поселиться. Затем утро перетекает в день, и по мере роста температуры их удовлетворенность дает трещину, и ко второй чашке кофе их город становится вовсе и не славным, наоборот, это опасное место, где никто в своем уме не станет жить. Эти взрослые смотрят сквозь Мэла Германа и оценивают друг друга: водитель бетономешалки смотрит на парковочного инспектора, парковочный инспектор смотрит на помощника фармацевта и так далее, а затем они все улыбаются и здороваются, но в глубине души – подозрительность и неприязнь. «Этим людям нельзя доверять, – написано у них во взгляде. – Время не то». Мэл молча принимает свой нищенский гонорар и уходит с усмешкой на устах, потому что в кои-то веки эти взрослые правы. Он идет по дороге, а смертоносная тяжесть под черной футболкой брата стучится о его сердце: «бам, бам, бам, бам».

Чего взрослые боятся, так это того, что произошло с Грегом Джонсоном. Мэлу Герману о нем кое-что известно. Например, что другие дети и думать о Греге забыли; срезая путь через детскую площадку, Мэл никогда не слышит этого имени, никогда. Зато у взрослых только и разговоров, что о нем, так что его имя вьется над детьми, как стая надоедливых комаров: Грег Джонсон, Грег Джонсон, Грег Джонсон.

Мэл работает у старушки по имени мисс Босх. На вид она еще старше, чем есть. Она целыми днями неподвижно лежит под влажными простынями перед шумным вентилятором. Мокрые завитки волос льнут к ее лицу. Мэл навещает ее каждую неделю, чтобы только узнать, в порядке ли она. Мэл подозревает, что на самом деле его задача – узнать, когда она умрет. Время от времени она о чем-нибудь просит: подать ей вафельку или налить водички, а получив желаемое, может с одинаковой вероятностью и нахмуриться, и улыбнуться. Иногда она разговаривает и, если чувствует себя достаточно хорошо, задает вопросы. Спрашивает, нашли ли водителя-убийцу. Нет, говорит Мэл. Спрашивает, правда ли, что взрослые взяли на себя обязательство круглые сутки патрулировать свои районы и еженедельно встречаться для обсуждения всех подозрительных незнакомцев. Да, говорит Мэл, сам видел. Она смотрит на него с досадой и спрашивает, не считает ли он эти патрули пустой тратой времени.

Мэл не знает, поэтому украдкой проникает на одно собрание. Он обнаруживает взрослых в каком-то доме с задним крыльцом и двором, обнесенным забором, где полно места для стульчиков, холодильников и детей. Взрослые сидят вместе и почти не разговаривают, а дети резвятся на лужайке, кричат, ловят светлячков, падают и обдирают конечности. Взрослые так близко, что Мэл чует запах алкоголя и соуса барбекю, но ему не страшно, у него есть оружие, и, если что, он пустит его в ход.

Взрослые недовольны полицией, у которой нет никаких зацепок. Они говорят о Ван Алленах, но недолго и только самым заупокойным тоном. Ван Аллены горюют, сильно горюют. Чего не сказать о Джонсонах, которые, несмотря на свою прискорбную утрату, подают прекрасный пример, патрулируя улицы своего района каждый вечер. Взрослые заявляют, что как-нибудь пригласят их на огонек. Не сейчас, еще рано. Но потом – да, взрослые в этом уверены.

Мэл пересказывает все это мисс Босх. Он описывает, как легко опознать этих патрульных по тому, как абсурдно медленно они ездят, пучат глаза, вертят головой, как звонко и протяжно хрустят их шины, когда они плетутся по гравийке. Мисс Босх смеется с некоторой злобой, и Мэлу Герману это нравится.

Мэл много чего слышит от своих взрослых работодателей. Мэл отдирает линолеум в столовой у мистера и миссис Гуронов, когда те возвращаются с обсуждения комендантского часа еще более сердитыми, чем до ухода. Миссис Гурон с громким топотом поднимается на второй этаж, мистер Гурон идет обратно во двор, а дети остаются наедине с горами игрушек; впрочем, их только они и интересуют.

Мэл вытирает воду в затопленной кухне мисс Дейзи, когда та готовится патрулировать район, натягивая громадную шляпу с цветами, разворачивая длинные гладкие перчатки и охлопывая себя, перед тем как взять сумочку и ключи от машины. Когда она проходит мимо зеркала, Мэл видит то же, что и мисс Дейзи: смехотворный и замысловатый костюм, совершенно непригодный для ловли убийц.

Мэл стоит на лестнице, вычищая паутину из желобов, и через открытое окно слышит, как мистер Колман трясет своим расписанием районных патрулей и кричит по телефону: «Сейчас твоя очередь, Дейв? Или моя?» Несколько недель спустя, когда один патрульный, по слухам, засыпает и сбивает почтовый ящик, Мэл видит, как мистер Колман срывает свое расписание с доски объявлений и комкает его в телефонную трубку. «Мне не надо, чтобы какой-то идиот переехал моего ребенка!»

Все это – части города Мэла, и они тщательно отражены на огромных картинах, написанных на той оберточной бумаге, которую мистер «Бад» Кэмпер по какой-то причине продолжает выдавать Мэлу просто так. Некоторые из этих картин висят в школьных коридорах, большинство – скатаны в рулоны и лежат у Мэла в кладовке. Но все они – улики. Приглядитесь. Мистер и миссис Гуроны – это ржавый трубопровод, расходящийся в разные стороны у центра города. Мисс Дейзи – бронзовая звезда из сверкающих блесток, погашенная углем. Мистер Колман – сердитая красная спираль, которая скручивается внутрь, пока не поглотит свой собственный горящий хвост. Есть там, конечно, и мисс Босх – желтая скелетообразная фигура с такими длинными конечностями, что они перетекают во все дороги, улицы и переулки, даруя ей чудесную свободу, несмотря на то, что она не встает с кровати.

Все остальное тоже можно найти на тех картах. Знакомых ему детей. Посещенные им места. Увиденные им предметы. Драки. Вечеринки. Его отца. Кровавые пятна на тротуаре. Как он чуть не сказал «Баду» – и сказал бы, если бы доверял этому бородатому, длинноволосому учителю ИЗО, – все факты здесь налицо, надо только удосужиться на них взглянуть.

Старшеклассники не очень интересовали Джеймса и Вилли, но было одно исключение. Его звали Том, и, согласно упорным слухам, в его распоряжении был некий монстр. Деталей было мало, подавались они фрагментами и неточностями, но все сходились в одном: этот монстр мертв. Оставалось неясным, что это был за монстр и где Том его нашел. Некоторые дети заявляли, что видели снимки (зернистые, темные, нечеткие), а один утверждал, что этого монстра потрогала его сестра и на следующее утро проснулась, покрытая сыпью.

Реджи тоже питал к Тому интерес, хотя и не такой, как Джеймс и Вилли. Реджи восхищался всеми подростками, общался с ними при любой возможности и иногда, завидев детей постарше, даже бросал своих друзей. Не один мусорбольный матч был прерван подошедшей группой подростков, которые смолили сигаретами и пили пиво. Реджи тут же совал перчатку под мышку и бежал с ними здороваться.

Для Реджи Монстр был всего лишь поводом поразмышлять о подростках вслух; о том, что они делают, что говорят, банально описать их прически, кожу и одежду. Тем временем другие дети, включая Джеймса и Вилли, старались вернуть разговор в положенное русло.

– Я слышал, это детеныш монстра, – сказал Джеймс.

– Какой у него, по-вашему, тип и вид? – подхватил Вилли.

Когда весна уступила лету, а суматоха школьных кабинетов сменилась тихим простором улиц, Монстр был забыт. Но затем детей стал сбивать грузовик. Планировать укороченные комендантским часом дни приходилось тщательно, а Монстр был чем-то конкретным, можно было составить план, как его увидеть, пойти туда и наконец действительно увидеть.

– Давайте поглядим на Монстра! – проявил инициативу Джеймс. Это было после ночевки в школе и еще нескольких выходок, когда Реджи заскучал и стал терять терпение. Реджи было опасно находиться в таком настроении, и это беспокоило Джеймса. Он считывал его в сердитом изгибе губ, в импульсивности, в том, как он швыряет камни куда не следует. Пробуждалась агрессия, Джеймс это предвидел и предложил посмотреть на Монстра, лишь бы Реджи ничего не натворил. Реджи сразу же уцепился за эту идею, заявил, что завтрашний день подойдет для этого не хуже любого другого, и обернулся к Вилли за поддержкой. Джеймс знал этот трюк. Вилли будет польщен тем, что с ним посоветовались в первую очередь, и согласится на любую авантюру.

– Посмотреть на Монстра, посмотреть на Монстра, – пропел он сам себе, будто это всего лишь слова.

В те дни Вилли было все сложнее и сложнее отпрашиваться из дома из-за постоянных слухов, мол, какой-то грузовик поддал газу у школьного двора или у парка. Но мальчики все же упросили родителей Вилли, пообещав привести его назад к обеду. На следующее утро они отправились в путь и по очереди несли рюкзак с бутербродами, которые кое-как сделали у Джеймса на кухне сами, без помощи Луизы. Реджи съел свой, не успели они отойти и на два квартала от дома, и выплюнул от смеха большую его часть, когда Вилли запустил желудем в белку, потерял равновесие и упал. Вилли встал, отряхнулся своей единственной рукой, смущенно улыбнулся и попросил свой бутерброд. Джеймс встал на колено, чтобы выудить его из рюкзака, и, взглянув наверх, увидел, как Вилли, морщась, трогает свою культю.

Они остановились на улице Бьюкенена, чтобы купить апельсиновой газировки, а выйдя из магазина, прикрыли руками глаза. Лето, как ни странно, стало еще жарче.

Том жил в конце длинной тропинки, которая уходила так далеко, что терялась в траве. Когда перед мальчиками показался старый фермерский домик, у них осталось одно желание: прибавить ходу и освежиться в его тени. Они прислонились к стене под кухонным окном, на ногах остывал пот, а шею щекотала рваная паутина, и лишь тогда они увидели тех, кто стоял у старой конюшни. То были подростки, несколько разрозненных групп. Они сидели на капотах машин, глядели на свое отражение в хроме, притопывали в такт радио, наклонялись погладить взъерошенного фермерского кота, швырялись камнями в силосную башню и уворачивались, когда те отскакивали обратно. За этими группками была еще одна: три курильщика, стоя полукругом плечом к плечу, разглядывали что-то на земле.

Джеймс двинулся сквозь облако мошек и услышал, как друзья последовали за ним.

На их прибытие никак не отреагировали. Полное безразличие, даже большее, чем к котам. Джеймс продолжал идти, следуя по дорожке сигаретных окурков. Из полукруга выступил старшеклассник – коренастый, с черными волосами, напоминающими мох, почти смыкающимися с бровями и покрывающими скулы. Это и был Том. На его подбородке розовели прыщи. Взгляд его теплых, но немного косых глаз скользнул с неба на мальчиков, на землю и снова устремился на мальчиков.

– Доллар, – сказал он, но вместо того, чтобы протянуть руку, сунул оба кулака в карманы.

Джеймс посмотрел на него, повернулся к Реджи, а затем – к Вилли. Что? Доллар? Это еще что значит?

– Ой, да бросьте, – сказал Том, оглянувшись на трех курящих подростков, которые так и стояли, покачиваясь. Вздохнул, пробежал косыми глазами по мальчикам и снова посмотрел под ноги. – Я целый день на халяву его показываю. Как будто мне заняться нечем.

Джеймс чувствовал, что ему сломали мозг. Как нечто столь уникальное, как Монстр, может существовать в одной вселенной с долларами и центами?

– Мы купили апельсиновой газировки, – еле выдавил он.

Том, похоже, считал, что все логично. Он скривился, провел рукой по шее, а затем кивнул, будто этого и ожидал, будто слышал это уже тысячу раз.

– Ну, подходите, смотрите, – сказал он, – но я это не для интереса делаю. Человеку нужно зарабатывать. Давайте в следующий раз вы заплатите вдвое больше? Я прошу немного, сейчас же лето.

Джеймс тогда кое-что понял. Может статься, все в этом мире стоит денег: водить машину, носить красивую одежду, общаться с девушками. Быть может, со взрослением связаны и еще какие-то траты, которых он не учел. Ему захотелось обсудить это с Реджи: тот, вероятно, знал об этих тратах и уже начал вкладываться.

Потом они молча пялились на Монстра. Подростки через какое-то время отошли, но мальчики этого не заметили. Они смотрели, моргали, лупились и пытались понять, что такое они видят. Вилли заговорил первым:

– Откуда он взялся?

Том подволокся поближе, глядя на Монстра с каким-то презрением. Он шумно харкнул и уставился куда-то в сторону поля, где неподвижно стояли несколько тощих лошадей. Затем заговорил – быстро, как по шпаргалке:

– Прошлой зимой умер мой дедушка, а он владел всей этой землей, всей, сколько глаз окинет. В основном разводил лошадей. Когда он умер, нам надо было разобрать его вещи, а на чердаке у него лежали всякие штуки, с ума сойти какие, такие штуки можно показывать за десятку. Оно лежало там, в большом сундуке. Не могу сказать точно, где он это взял, но мой дедушка, он весь мир объездил, чего только не повидал, так что бог знает. Могу предположить, что оно – из Африки. Или из Азии. Впрочем, какая разница?

Со стороны подростков раздался странный гул, и Джеймс обернулся на них – он уж и забыл, что они там есть. Парни обменялись взглядами и, казалось, подавили усмешку, а девушки посмотрели на них с укоризной. Том услышал их, увидел эти взгляды, опустил свои косые глаза, а потом снова уставился на лошадей.

Джеймс повернулся обратно к Монстру.

Одно было ясно. Он умер. Он лежал на этой соломе, втиснутый в разбитую открытую коробку из-под яблок. Джеймс даже проникся к нему некоторой жалостью. Тот ящик был совсем не похож на гроб, которого удостоилось тело Грега Джонсона, и подходил для упокоения даже хуже земли и травы на могилках домашних животных, которые Джеймсу доводилось повидать. Было в этом что-то поспешное и кустарное, и Джеймс постарался убедить себя, что Монстр этого заслужил.

– У него есть крылья, – сказал Вилли.

– Гляньте на зубы, – сказал Реджи.

Том снова вздохнул, взирая на лошадей с некоей смесью тоски и ненависти. Джеймс вполне мог себе представить, как Том вскакивает на какое-нибудь из этих животных и уезжает прочь. Еще он мог себе представить, как Том нападает на этих лошадей с ножом, дубинкой или ружьем. Казалось, Том и сам не мог решить, что ему делать, и стоял там, потея, сжимая в карманах кулаки и как бы отстранившись от незаинтересованных подростков, стоящих в каких-то метрах от него.

– Сюда не приходил парень по имени Мэл Герман? – спросил Реджи. Том кивнул, а мальчики даже не удивились. Беспокойные ноги Германа не могли не привести его к Тому.

Джеймс присел на корточки, наклонился к Монстру и понюхал его.

– Что ты с ним собираешься делать? – спросил он.

– Выставлю, – без колебаний ответил Том. – Как оленью голову, знаешь? Прибью к мореной деревяшке для красоты и повешу на стенку, ну, скажем, в конюшне. А потом сделаю вывеску и поставлю на дороге. Можно еще рекламу дать в монровилльскую газету. Конечно, надо будет убраться в конюшне. Это займет какое-то время. Там так жарко, вентиляции нет. Захотите подзаработать – скажите мне. У меня вилы есть, можете убрать оттуда все сено.

Голос Тома наполнился гордостью, и, хотя говорил он с мальчиками, его слова предназначались подросткам. Затем он пнул пучок сорняков.

– Я должен что-нибудь с этого поиметь. Это же диковинка. Никто из местных стопудово ничего подобного не видел.

Пятнадцать минут они разглядывали диковинку и указывали на ее различные атрибуты. Том откочевал к конюшне, где его щиколотки нюхали шесть-семь облезлых котов. Вилли отошел и сел в одиночестве в тени силосной башни. Реджи пристал к подросткам и заговорил с ними намеренно басовитым голосом. Один Джеймс остался сидеть над Монстром. Колени его тряслись, лоб морщился, спина болела. Он попытался представить его живым: хрупкие кости обтянуты мышцами и покрыты мехом, или чешуей, или перьями, или всем сразу – но, как ни старался, не смог. Казалось, что Монстр был мертвым всегда, что его таким и родили прямо в коробку из-под яблок, бесцеремонно упаковали в сундук и оставили на сто лет чахнуть на чердаке. Жизни в нем не было.

Когда настало время уходить, Джеймсу пришлось позвать Реджи пять-шесть раз, чтобы тот, закатив глаза, наконец попрощался с подростками. Он задел Джеймса плечом, когда они вместе ступили на тропинку.

Джеймс почувствовал, что должен что-нибудь сказать.

– Даже не знаю, у кого бывают такие зубы, – произнес он.

– И крылья, – добавил Вилли.

– Вы не поверите, – сказал Реджи. В голосе искрило электричество, как у подростков постарше. – Знаете, что они планируют сделать? Те, с кем я сидел? Вы ни за что не угадаете.

Джеймс не посмотрел на него и не ответил. И молился о том, чтобы Вилли тоже промолчал.

– Что? – спросил Вилли.

Реджи облизал губы, и они тут же заблестели от слюны.

– Они решили его украсть.

Джеймс продолжал молиться, чтобы Вилли промолчал.

– Правда? – спросил Вилли.

– Да, – кивнул Реджи. – Но угадай, кто их опередит.

Назавтра мальчики решили построить подъемник, чтобы Вилли мог подниматься в домик на дереве, но их отвлекла собака, которая носилась вокруг деревьев за домом. Она смотрела за ними своими черными глазами, рыла землю, делала вид, что сейчас подойдет, а потом убегала обратно в тень.

Вилли исчез в глубинах дома, вернулся с биноклем и доложил мальчикам, что собака толстая. Реджи отнял у него сей прибор и приложил к глазам.

– Одной рукой с этим не справиться, – бормотал он, разыскивая собаку; нашел и покрутил какие-то кольца на бинокле. – Она беременна.

Они вернулись к работе. Из инструментов у них были молоток, набор гвоздей, кусок веревки и красный металлический шкив, который Реджи чудесным образом выудил из мусорного бака буквально за углом. Обычно Реджи не копался в чужом мусоре – он, как и большинство мальчиков, предпочитал величественное уединение свалки, – но по какой-то причине у него руки зачесались открыть тот бак, и, когда он показал эту ржавую железку, Джеймс тотчас же понял, что с ней делать.

– Там ветка прямо над крышей, – сказал Джеймс. – Тебе ее не видно, но я знаю, что она там.

И вот они с Реджи взобрались по ступенькам, а потом вскарабкались на стену домика на дереве, упиваясь своими альпинистскими навыками и бросая друг другу вызов каждым дерзким рывком и скачком. Реджи забрался на крышу домика первым, а когда секунду спустя туда залез Джеймс, они ухмыльнулись друг другу, тяжело дыша и стряхивая с локтей и коленей кусочки коры. Реджи похвалил Джеймса за выдающуюся работу ногами, а Джеймс уверил Реджи, что понятия не имеет, как тот залетел на крышу так быстро.

– Сам не знаю, – сказал Реджи, и оба рассмеялись.

Несколько минут они оглядывали округу и примечали каждый потенциально смертоносный грузовик. Затем вспомнили, зачем лезли, легли на живот, проползли по крыше и высунули подбородки за край. Вилли был в самом низу и кружился в траве. Реджи несколько раз плюнул вниз, поначалу стараясь не попасть в Вилли, но подбираясь ближе и ближе. После того как два прямых попадания остались незамеченными, Реджи крикнул:

– Эй, дебил!

Вилли замер и покачнулся, утратив равновесие. Его единственная рука хватанула воздух. Он посмотрел вверх на друзей и улыбнулся. Затем запустил руку в траву и поднял шкив.

– Вы забыли шкив, – сказал он.

Обратный путь был проще: они спрыгнули в прямоугольный вырез в крыше домика, сбежали по ступенькам и соскочили, когда до земли оставалось еще метра два. Вскоре они заполняли карманы гвоздями и придумывали, как им прикрепить к себе молоток, шкив и веревку.

– Собака вернулась, – сказал Вилли.

Теперь животное было ближе, на том краю двора, топталось на месте и нюхало траву, но не спускало глаз с мальчиков. Собака была косматой, черно-белой, ее пушистый хвост подметал землю. К лапам пристала грязь, а живот распух. С него свисали шесть блестящих красных сосков.

– Собачка, наверное, хочет пить, – сказал Вилли. – Иди сюда, собачка.

– Забей на нее, – сказал Реджи.

– Собачка, собачка. – Вилли протянул руку и зачмокал губами.

– Оставь ты эту дуру! – крикнул Реджи. Вилли и Джеймс посмотрели на него с удивлением. Реджи опустил взгляд, нашел гвозди и сунул в карман. – Эта собака скоро родит, а щенки тебе тут не нужны, ты уж поверь.

– Щеночки милые, – улыбнулся Вилли.

– Мама выросла в деревне и говорит, что иногда телята застревают при родах и у тебя остается всего два варианта. – Реджи взвесил в руке молоток. – Разорвать теленка и вытащить по частям, либо разрезать маму-корову пополам и спасти теленка. Одно из двух.

Реджи отклонился назад, его рука рассекла воздух, о дерево рядом с собакой ударился гвоздь. Собака вздрогнула и принюхалась, но не убежала. Реджи бросил еще один. Тот отскочил от собачьей спины. Собака дернула задними лапами и резко развернулась, оглядываясь вокруг и прижав уши.

– Что ты делаешь? – закричал Вилли. – Завязывай, это жестоко!

Реджи бросил еще один гвоздь, но тот не долетел и упал в траву.

– Ты пожалеешь, если эти щенки родятся тут, – сказал Реджи, не глядя на Вилли и прицеливаясь.

– Эй! – Вилли двинулся в сторону Реджи. Очередной гвоздь пролетел по воздуху и стукнулся о забор.

– Если она родит щенков здесь, они не уйдут, никогда, – сказал Реджи и замахнулся, но перед ним уже стоял Вилли. Его лицо было красным, а губы налились металлом, как брекеты, которыми были окованы зубы.

– Завязывай, – сказал Вилли.

– Я тебе добро делаю, – сказал Реджи.

– Я знаю, – сказал Вилли.

– Не с домиком на дереве, дуралей, – сказал Реджи, обходя Вилли и перекладывая гвоздь в правую руку.

Вилли развернулся и побежал к собаке, выкрикивая: «Уходи, девочка! Уходи! Уходи!» Животное отпрянуло, сквозь мех показались напряженные мышцы. Реджи бросил еще один гвоздь. Он чуть не попал в голову Вилли, и Джеймс охнул: он явственно представил, как гвоздь втыкается Вилли в глаз, продолжая серию его злоключений.

Но Джеймс только и сказал, что «Эй!», и это прозвучало возмутительно слабо. Почему он не ринулся на помощь Вилли? Почему стоял столбом? По какой-то причине он только и думал, что о родителях.

Собака пригнулась и ушмыгнула прочь, шурша животом о траву. Вилли перестал за ней гнаться, Реджи тоже остановился. Наступило долгое молчание, наполненное стрекотом птиц, насекомых, гулом машин, спринклеров и газонокосилок. Наконец Реджи поднял шкив, прицепил его на ремень, прошел мимо Джеймса, задев его плечом, и полез на дерево.

– У меня есть план, как выкрасть Монстра, – сказал Реджи по пути вверх, – пока на него не наложили лапы старшаки или Мэл Герман. Я бы рассказал, если бы вы заткнулись хоть на секунду.

Ему никто не ответил, и предложение повисло в воздухе. Реджи с характерным стуком забил гвоздь.

Но было поздно. Задор покинул их вместе с беременной собакой, которая хотела пить. Теперь это была работа, не более, а значит, идея была обречена.

Не от недостатка усилий. И Джеймс, и Реджи поднимались на дерево десятки раз. По очереди они попытались приладить шкив к первой ветке, сдались. Попробовали к другим веткам, повыше, потолще. Когда шкив наконец-то прикрепился, их подвела веревка, которая раз за разом соскальзывала со шкива. Через какое-то время на крыльцо вышел мистер Ван Аллен, которого, видимо, привлекла тишина, и встал, облокотившись на перила, в небрежно завязанном на пояснице халате.

Перед ним нельзя было ударить в грязь лицом, но они ударили. Шкив трясся, веревка скользила, и это напомнило Джеймсу похороны Грега Джонсона: те шкивы работали так же плохо. Мальчики прикрепили балку, на которой должен был сидеть Вилли, но когда он попытался на нее сесть, то смог разве что зафиксировать себя в сидячем положении с помощью мышц ног, делая вид, что балка под ним не болтается без опоры и толку. Руки друзей гуляли по нему, как по бульвару: выправляли ему спину, опускали задницу, обвивали его руку вокруг веревки, перекладывали ее, перекладывали снова и обжигали, когда двигали слишком быстро. Вилли было стыдно и за себя, и за друзей, и чем больше они трогали друг друга, тем причастнее становились к этому экстравагантному, монументальному фиаско.

Мистер Ван Аллен молча наблюдал, как его сын теряет равновесие и хлопается на землю. Веревка упала и свернулась калачиком у него на коленях. Друзья упали рядом с ним с разодранными локтями, позеленевшими коленками и взглядом, в котором выражалось: «Есть хоть что-то, в чем мы не виноваты?!»

Три дня шел дождь, и люди восхищались им, пока сидели дома. Но вот выйдя на улицу… Дело в том, что дождь был горячим.

Вилли отправили за молоком, маслом и яйцами, невзирая на поздний час и обильные осадки. Он двигался не спеша, смакуя редкую прогулку в одиночестве. Она состоялась неожиданно. Мать Вилли надела туфли – сначала левую, затем с большим перерывом правую, – закинула сумочку на плечо и объявила, что идет в магазин. Затем она надолго застыла перед дверью с москитной сеткой, держа руки по швам, медленно дыша и смотря, как редкие капли дождя бьются о тротуар. Вилли очень часто это видел: шумные, активные приготовления к походу куда-нибудь оканчивались у входной двери, будто мать не умела отпирать замок или боялась того, что найдет на улице, а может, того, кто найдет ее. Наконец она вернулась и спросила Вилли, не желает ли он сходить за молоком, маслом и яйцами.

Он подбежал и высунул свою культю, а она заколола ему булавкой пройму рукава так, чтобы дождь не намочил бинты. Раскрыла ему ладонь и положила в нее долларовые купюры.

– Будь осторожен, – взволнованно прошептала она со слезами на глазах и стиснула его в объятиях. Он сунул купюры в передний карман и широкими шагами вышел на улицу. Толстая «котлета» денег сильно давила на бедро. Стремглав пронесшись по ступенькам, он услышал, как за спиной ахнула мать, будто ее тоже потрясла и восхитила его быстрота.

Вилли с трудом мог вспомнить, когда последний раз выходил на улицу без эксцессов, если был один. То он сломает зуб о паркомат. То увязнет в сугробе до тех пор, пока на его крики не откликнется почтальон. То его собьет грузовик, и он потеряет левую руку.

На сей раз он шел известными дорогами и держался знакомых ориентиров: качели-покрышки семейства Харперов, теннисные корты, электрощиток с надписью «Не влезай – убьет». И вот он на месте, весь покрытый мурашками, стоит в отделе-холодильнике, перебирает канистры с молоком и приценивается. С маслом-то все просто: он взял первую попавшуюся пачку. Зато яйца подверглись тщательному осмотру: Вилли не успокоился, пока не поднял, не покрутил и не обследовал на предмет трещин каждое.

Тележку-то он взял, но по пути к кассе столкнулся с проблемой. Ведомая лишь одной рукой, тележка сильно клонилась влево, и Вилли нарезал круг, второй, третий, шире и шире, с каждым витком ловя на себе все больше взглядов. Но он все равно дергал, толкал, пинал и пытался дотащить тележку до очереди, пока не подошел какой-то мужчина в фартуке и не вынул из нее товары. Мужчина улыбнулся, как бы говоря, что Вилли потрудился на совесть, но Вилли понимал, что это провал, и устремил взгляд на продукты, чтобы не смотреть мужчине в глаза.

Вилли вышел из магазина с гремящей в кармане мелочью, и, даже нагруженный продуктами, он испытывал легкость. Он был рад оставить позади магазин, эту проклятую тележку, навязчивых мужчин в фартуках и женщин, которые плевать хотели на список покупок. Бумажный пакет в руке делал его в глазах окружающих не бродягой вроде Мэла Германа. Нет, Вилли Ван Аллен трудился. Он чувствовал себя прекрасно и специально пошел не по той улице.

Его восхитило, как дождь мочит пакет из оберточной бумаги и как растут на нем темные узоры – заплывают жиром узкие лица, ветви отращивают корневые системы, а звездная пыль объединяется, образуя планеты, – а когда он наконец поднял взгляд, было уже поздно. Он заблудился. Капли дождя падали ему на шею, а он стоял и обтекал.

По одной из улиц дома выглядели дружелюбнее, и он пошел туда. На заливаемой дождем лужайке бессмысленно крутился спринклер. Вилли вышел из-под его струи и на мгновение оказался на дороге. Он услышал, как по мокрому асфальту скользят шины, и бросился обратно на тротуар, вцепившись в мокрый пакет.

Грузовик проехал мимо, и Вилли пробуравил его взглядом.

Доехав до улицы вдалеке, грузовик повернул направо. Вилли, дойдя до того же перекрестка, повернул налево. Бумажный пакет почему-то размяк. На Вилли накатила паника, и он поглубже спрятал его под мышкой. Он взглянул на один из домов и увидел в окне лицо, детское. Вилли как никогда остро осознал свое состояние и отвернулся от ребенка. Вода стекала с его длинного носа. Носки хлюпали. Он почувствовал, как намокают бинты, и задался вопросом, к чему это приведет: мать предостерегала его от этого много раз. Он ткнулся в поисках ориентиров туда, сюда, но все было размытым, словно картина Мэла Германа, и на миг Вилли стало интересно, не таким ли мрачным и безрадостным предстает мир перед глазами Мэла.

Краем глаза он снова увидел грузовик. Тот же самый, почти наверняка. Он стоял посреди дороги, мотор гудел, вокруг задних колес клубился дым. Вилли вцепился в пакет с продуктами, и пальцы прорвали бумагу. Канистра молока была теплой и вспотевшей. Мать не одобрит.

Грузовик поехал, но затем у него загорелись стоп-сигналы, и он притормозил, замешкав, как та беременная собака. Вилли смотрел прямо перед собой. Он услышал, как грузовик уползает. Водитель сделает круг и вернется, Вилли это знал.

Вилли повернул налево. Днище пакета прохудилось, и канистра молока упала на тротуар. Яйца и масло тоже попытались улизнуть, но Вилли извернулся и сумел прижать их к телу. Он поставил покупки на землю и открыл упаковку яиц, чтобы оценить ущерб. Два явно разбились. Он стоял и смотрел, как дождь мерно барабанит по открытым яйцам, опрокинутой канистре молока и пачке масла. Зрелище было странным, и на мгновение он «залип».

Ему было ни за что не донести все это до дома без пакета. Он схватил мокрую пачку масла, сунул в трусы и поднял за ручку тяжелую канистру молока. Он мог сказать, что яиц не было. Что они все были распроданы. Но где тогда остальные деньги? Вилли почесал лоб и почувствовал, как струя дождя течет по вискам.

Он повернул снова, дабы избавиться от чувства, что ходит наобум. Наткнулся на тот же самый спринклер, от струи которого увернулся ранее, и на этот раз прошел прямо сквозь нее. Пришла мысль пойти на перекрестке прямо. Ему стало интересно, как далеко идет эта дорога. Он вспомнил длинную извилистую тропинку, которая вела к Тому и Монстру в коробке из-под яблок. Может, в конце этой дороги тоже можно передохнуть?

Он оставил канистру молока в мокрых ветвях кустарника в надежде найти ее позже и предоставить матери, чтобы загладить вину.

Он не замечал, насколько усилился дождь, пока не прошлепал по глубокой луже. При этом он ударился пальцем ноги и захромал. Он пересек один перекресток, второй. Где-то неподалеку загудел двигатель, и третий Вилли уже пробежал. Палец болел. Пачка масла выпала из штанины, и он бросил ее. Он понял, что бормочет что-то из своих фраз, и хотел остановиться, но слова сами слетали с его уст. Это были странные фразы, которые он придумал, чтобы учить уроки, плюс некоторые он придумал дома просто так, для запоминания разных терминов. «Ветви и лески» – вечнозеленые и листопадные деревья. «А тропинку ищи сам, лузер» – Атлантический, Тихий, Индийский и Северный Ледовитый океаны. «Короче, ребят, паника у меня» – клык, резец, премоляр и моляр, виды зубов. «Многие впитывают зло, многие юлят и сами уродуются, надкусив порока» – планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон.

На следующем перекрестке он снова увидел грузовик – возможно, тот, недавний, а возможно, тот, что пару месяцев назад. Он не мог сказать точно, фразы засели в голове. Вилли, прихрамывая, поплелся вперед, и это напомнило ему походку отца: он ходил, будто бы стукаясь коленями о невидимые препятствия. Иногда отец даже дергался, словно испытывал от этих ударов настоящую боль.

Мистер Ван Аллен ходил так даже на улице, иногда обеими руками вцепившись в банку пива, будто это могло придать ему устойчивости. А иногда действительно придавало. Но бывало и так, что алкоголь все усугублял и папа слонялся по заднему двору, хватаясь за ограду. Бывало, он затыкал банку пива за пояс и причудливыми овалами водил по двору газонокосилку, пока не «расхаживался». Лужайка после этого оставалась практически лысой, не считая участка под домиком на дереве, где буйно разросся бурьян: его не косили уже долгие месяцы.

Вилли протопал по луже, а затем пошел вприпрыжку, стараясь не наступать на больной палец. Алчность, похоть, гнев, зависть, чревоугодие, леность, гордыня. Он вспомнил, что говорили мальчики на мусорбольном поле. Они якобы слышали, что отец Вилли бродит по городу по ночам, иногда в халате, иногда с грязными коленями, иногда – в крови. Теперь Вилли допускал, что это правда. Вот же он, в конце концов, сам бродил под дождем по неизвестной ему улице, неподобающе одетый и хромой. Яблоко от яблони недалеко падает. Он ощутил прилив упрямой гордости за отца. Он представил его – в халате, с пивом, с грязными, по слухам, коленями, с окровавленным, по слухам, телом – и поспешил сравнить собственную хромоту с отцовской. Червы, трефы, пики, бубны.

Теперь, услышав на соседней улице шорох мокрых шин, Вилли испугался, пришел в ужас. Африка, Северная Америка, Европа, Азия, Южная Америка, Австралия, Антарктида. Он захромал быстрее. Отец хромал рядом, или же Вилли просто вообразил его, но чувства безопасности не испытал. Наоборот, Вилли ощутил себя словно на витрине, как препарированное лабораторное насекомое, исколотое булавками с подписями его составных частей: «Недостающая рука», «Кривые зубы», «Слоновьи уши», «Длинный нос». И он продолжил бежать, потому что в конце этой дороги могло быть что угодно, что угодно, и если это – ящик да коробка из-под яблок, то пусть его спрячут в теплом уголке чердака, подальше от глаз, укрыв от дождя.

Он прибавлял ход – грузовик прибавлял ход. Он шумел громче – грузовик шумел громче. Вилли подгонял себя вслух теми же фразочками, с помощью которых когда-то заучивал ноты скрипичного ключа, басового ключа, первые пять книг Библии; и его пронзительный, отчаянный голос выдавал в нем все: что он низкорослый, хилый, бестолковый. Может, у него за спиной был грузовик-убийца, может, нет, может – придурки-Джонсоны с их придурочным патрулем. Последний вариант пугал больше всего. Ведь если в приближавшейся машине сидели обеспокоенные родители, то они бы увидели, как он убегает, и остановились бы спросить: «В чем дело, заинька?» А он бы так и продолжал бежать, ведь, обернувшись, увидел бы свое отражение в пассажирском окне: однорукого мальчика без продуктов, промокшего до нитки, дрожащего и маленького, – нет, крошечного! – и, хотелось бы ему того или нет, они бы сгребли его в охапку, затащили в машину и отвезли прямо домой. И затрогали бы с ног до головы, как Реджи и Джеймс, когда обвалился подъемник. Он был не готов к такому контакту, ни в тот момент, ни вообще.

Увидев качели-покрышки семейства Харперов, а следовательно, и путь домой, он снова выпалил: «Мерзкие остатки мяса». Дом был рядом, а Вилли предстояло объяснять, куда делись деньги и еда. Но правду он не раскроет. Эту правду он обронил вместе с молоком, маслом и яйцами. Это правда беспомощного ребенка, и он открестится от нее, обязательно, он дал себе слово. Это происшествие, этот неудавшийся поход за продуктами, эта то ли погоня, то ли нет, принадлежала ему, и он этого не выдаст. Он не расскажет никому.

– Реджи!

– Что?

– Думаешь, он разозлится?

– Кто, Вилли?

– Да.

– Да какая разница? – после раздумий сказал Реджи. – Он никогда не узнает, что мы здесь, наверху.

– Да, но это его домик на дереве.

– Это был его домик на дереве. Он больше не может им владеть, и знаешь почему? Потому что нельзя владеть тем, что нельзя потрогать. Так же, как нельзя владеть солнцем и луной. Мы пытались. Ты придумал идею с подъемником, отличную идею. Но посмотри правде в глаза. Он больше никогда сюда не попадет. Он уже, поди, и забыл, что тут внутри.

– Может, еще попробуем? Поднять его как-нибудь. Совместными усилиями.

– Невозможно. Помнишь, как трудно было выпихнуть его в школьное окно? Я думал, он убьется. Нам ни за что не затащить его на эту верхотуру. Он упадет и свернет шею. И тогда нам будет совсем худо.

На какое-то время повисла тишина. Час был поздний, комендантский, и Джеймс опасался, что родители обратят внимание на бой старинных отцовских часов, который должен был раздаться с минуты на минуту, но мальчики лежали на спинах на полу домика Вилли Ван Аллена. Они почти соприкасались головами, чтобы любоваться небом через прямоугольную прорезь, которую много лет тому назад проделал в крыше мистер Ван Аллен. Над крышей качались ветви, чернее самой ночи, а еще выше блестели гвоздики звезд.

На стене перед ними висела огромная картина Мэла Германа, которую они украли из школы. Она висела там уже несколько недель, и оба мальчика, вместе и поодиночке, долгое время изучали ее бесчисленные детали. Реджи говорил, что она похожа на чертеж. Джеймс опять и снова вглядывался в машину, которая давит человечка, и по какой-то причине настаивал на том, что это – карта. Если бы, по его словам, они ее расшифровали, то она привела бы их к разгадке.

– Домой к Мэлу, – сказал Реджи, сверкнув своими темными глазами, хотя Джеймс имел в виду совсем не это.

Со своего места на полу он поглядел на картину, затем – на темное небо над ней и глубоко вздохнул. Реджи был в чем-то прав. Ночью даже им пришлось карабкаться сюда с осторожностью.

– Ну можно хотя бы сказать ему, что мы заняли домик, – сказал Джеймс.

– Чтобы ему стало обидно? – уточнил Реджи. – Нет. Лучше просто забираться сюда тайком, когда двери заперты, а он спит.

– Он еще не спит, еще рано, – сказал Джеймс.

– Конечно не спит, – хмыкнул Реджи. – Он сидит и пялится на свой бревенчатый конструктор или рассказывает Неженке, как фигово быть одноруким.

– Тс-с.

– Не волнуйся, – сказал Реджи, – черта с два он нас услышит. У них вентиляторы на максимум включены, потому что эти дурики не открывают окна. Наверное, думают…

Он осекся.

– Что они думают? – спросил Джеймс и почти увидел, как Реджи пожимает плечами.

– Ты же не думаешь, что грузовик может протаранить дом? – спросил Реджи.

Джеймс немного подумал. Мысль была неприятной.

– Нет, – сказал он. – Сомневаюсь. – Он сделал паузу. – Надеюсь, нет.

– Да, – сказал Реджи. – Ясен пень.

По дороге прогрохотала машина. Завибрировали половицы. Картина Мэла Германа затряслась, на миг обретя новые смыслы, и затихла. Джеймс вздрогнул.

– Так или иначе, – сказал Реджи, – давай посмотрим правде в глаза. То, что Вилли больше не выпускают гулять, скорее к лучшему. Дома ему безопаснее. А с нами, на улице, ему больше не место.

– Но без него уже не то. – Джеймс нахмурился в ночное небо.

– Конечно не то, – сказал Реджи. – Но он и сам уже не тот. И ты тоже. И я. Мир не стоит на месте, Джеймс. Дети взрослеют. Дети меняются. Некоторые дети попадают в несчастные случаи и теряют руки. И что, нам сидеть и плакать из-за этого, что ли? Надо просто жить дальше и взрослеть.

Джеймс представил себе, как где-то внизу лежит на кровати Вилли и обнимает Неженку своей единственной рукой. Джеймс вдохнул ночной воздух и задержал дыхание, позволил прохладе наполнить легкие, распереть грудную клетку, ощутил тяжесть и мощь. Он растянулся на полу и обнаружил, что может нащупать стену домика пальцами ног: он все-таки рос.

– Мы все еще можем с ним общаться, – сказал Реджи, – я не против. Но кое-что нам придется делать без него. Оставлять его дома.

Джеймс выдохнул и ощутил покалывание в грудных мышцах. Он моргнул и подумал, что ночь похожа на черное зеркало, а те две звезды – это отражение его собственных глаз. Он почувствовал себя необъятным, как небо.

Идея вычеркнуть Вилли из компании отчего-то захватывала. Это напомнило ему набор команд на физкультуре: чтобы выиграть, нужно выбрать лучших игроков. Конечно, это казалось ему безжалостным. Но это же заставляло его чувствовать себя взрослым, который вынужден принимать трудные решения и жить с ними. Правда, неловко было размышлять об этом в домике на дереве, который принадлежал самому Вилли и где они втроем прочитали столько комиксов, сбросили столько маленьких зеленых парашютистов и так часто перешептывались, лежа бок о бок в спальных мешках.

– Взять мой план похищения Монстра, – сказал Реджи. – На это дело Вилли брать нельзя. По множеству причин. Или как ты это себе представляешь?

Джеймс колебался. Он собирался было убедить Реджи в том, что Монстра лучше не воровать, но ему расхотелось: он преисполнился новой, волнующей храбрости. Украсть Монстра? Почему бы и нет? Ему даже нравилось думать о том, как родители будут мерить дом шагами и беспокоиться за его безопасность. Иногда непослушание доставляло удовольствие, и он хотел отдаться ему, пожирать опасность и дышать риском так же, как Реджи Филдер.

– Что, по-твоему, с ним сделают? – спросил Реджи.

Джеймс моргнул.

– С кем?

– С тем парнем. Который водил серебристый грузовик. Что с ним сделают, когда поймают?

– Сам как думаешь? – помедлив, ответил Джеймс.

– Посадят. Скорее всего, надолго. Если докажут, что это сделал он, если докажут, что у него был серебристый грузовик и что именно им сбили Вилли и Грега? Могут даже приговорить к смертной казни.

Перед тем как ответить, Джеймс какое-то время прислушивался к их дыханию. Картину Мэла было почти не видно в темноте, но теперь-то Джеймс доподлинно знал, что мир Мэла состоит не из прямых линий и ярких цветов – он таинственен, зубаст и полон мук.

– Я думаю, вряд ли он отделается смертной казнью, – негромко сказал Джеймс. – Говорят, когда кто-то доводит взрослых до белого каления, им любые нарушения сходят с рук, потому что копы не могут посадить всех взрослых разом, это невозможно. Думаю, если его поймают, то все взрослые горожане вполне могут собраться вместе, пойти туда, где его будут держать – в участке или еще где, – и вытащить его оттуда. А потом отвезут куда-нибудь подальше от лишних глаз, в лес или в поле, и сделают с ним что-нибудь страшное.

– Насколько страшное? – спросил Реджи. – Убьют, что ли?

Джеймс не мог противиться жутким мыслям. В нем разожгла огонь и раздула ветер запретной свободы картина Мэла Германа.

– Если не хуже, – сказал он, – если не хуже, чем убьют, ведь он калечил и убивал детей. Взрослые с ума сходят, когда дело касается детей. Может, руку ему оторвут. За то, что Вилли потерял руку. Ну, типа, око за око, зуб за зуб.

– Бог ты мой, – сказал Реджи.

– А потом могут и продолжить. Говорят, когда взрослые за такое берутся, их уже не сдержать. Они становятся как стая волков. Ну вот представь, как волки раздирают… ну…

– Оленя.

– Да. И когда они пробуют мясо на вкус, то уже не могут остановиться. Взрослым-то самим не нравятся полиция, судьи и все такое. Потому что взрослые не любят, когда им указывают, что делать. Ну, сам понимаешь, они же взрослые. Так что они могут и не остановиться.

Реджи сглотнул.

– И что будет потом?

– После первой руки могут оторвать и вторую. – Джеймс пожал плечами. – А потом взять и отрубить ноги топором. И посмеяться над тем, как он будет пытаться уползти от них без ног и без рук.

– Господи.

– Может, они захотят, чтобы он даже не смотрел на детей. И выколют ему глаза. А потом захотят, чтобы он не чувствовал приятных вкусов, и отрежут язык. А потом кто-нибудь предложит отрезать ему заодно и нос, потому что в мире полно приятных запахов, например какао или свежескошенной травы.

– Боже мой.

– А потом они, наверное, просто бросят его там, без рук, без ног, без глаз, без лица, и он будет кататься туда-сюда в траве, как грудничок. Но не убьют, чтобы он подумал о содеянном, о том, как он убил одного ребенка и оторвал руку другому – эти бедные дети… И он будет лежать там, по нему будут ползать букашки, а крысы – обгладывать кожу. Но он не сможет плакать без глаз и кричать без языка. Знаешь, как долго человек умирает от голода?

– Не-а.

– Очень долго.

Звезды над головой утратили дружелюбие, превратились в угрожающие острия миллионов ножей. Лежа под их лучами, мальчики пристально смотрели на искаженную карту Мэла Германа – машинку, покойничка, сотни других, вероятно, насильственных сцен – и думали об убийце, который тоже мог попасть на эту карту, выпотрошенный и умирающий в одиночестве.

– Поделом, – рыкнул наконец Реджи, чем немного напугал Джеймса.

Вилли не отпускали на улицу. С тех пор как он потерял молоко, масло и яйца, а потом пришел с фермы Тома на два часа позже обещанного, ему разрешалось говорить с друзьями только через запертую дверь с москитной сеткой и мямлить, мол, родители хотят проводить с ним больше времени. Джеймсу в это не верилось: он видел, что миссис Ван Аллен хлопочет по хозяйству как обычно, а мистер Ван Аллен в той же мятой пижаме созерцает, видимо, ту же препарированную газету. Джеймс понимал истинную причину: Ван Аллены больше не доверяли мальчикам, ни одному – ни Джеймсу, ни Реджи, ни даже самому Вилли.

Но Вилли было двенадцать, он не мог сидеть дома вечно, и это понимали все. Поэтому его прогулки планировались заранее, на неделю вперед и только после серьезных многоступенчатых переговоров между родителями. Подходя к дому Ван Алленов и стучась к ним в дверь, Джеймс теперь испытывал какое-то новое чувство, мерзкое и угнетающее.

– Заходи и дверь закрой! – пропела из дома миссис Ван Аллен.

Да, был такой пунктик. В этом доме дверь отпертой не держали. Джеймс аккуратно толкнул ее и зашел внутрь. У него вдруг возникло ощущение, что за спиной маячит мистер Ван Аллен. Джеймс резко обернулся, ожидая увидеть налитые кровью глаза, дряблую кожу и губы, на которых пузырится пена, но там никого не было. Только настенная полка с ключами и фетровой шляпой.

– Ты не запер дверь.

Да, это был голос мистера Ван Аллена, но он доносился с безопасного расстояния, от кухонного стола, где он всегда и сидел. Джеймс отметил, что хозяин дома, похоже, наизусть знает звуки замка и по тишине сразу определил, что дверь не заперта. Джеймс кинулся назад и дрожащими, непослушными пальцами совладал наконец с замком.

– Сюда! – позвал его Вилли.

Благодарный за избавление от общества мистера Ван Аллена, Джеймс поспешил в гостиную. Он забежал за угол, но остановился при виде куска плоти.

Вилли сидел без рубашки, с культей на виду. Она была поразительно бледной, даже бледнее остальной груди и предплечий, а кончик – розовым. Окружавшая его кожа корчилась, будто хирург завязал рану на манер пакета с хлебом.

Одной рукой миссис Ван Аллен обнимала Вилли, а другой – держала тряпочку и игриво тыкала ею дергающуюся культю. На миг это зрелище поглотило Джеймса: смех, нежные прикосновения матери, связь, которую Джеймс со своими родителями утратил уже много лет назад. Но тоска прошла. В бесформенном комке плоти на месте руки не было ничего смешного. Почему они смеются? Однажды Вилли вырастет и станет мистером Вильямом Ван Алленом, и у него по-прежнему не будет левой руки. Смотреть на то, как мать Вилли закалывает ему рукав, – это было все равно как наблюдать за младенцем, на которого надевают подгузник. Джеймс оскорбился: а может, Реджи был прав? Они не могли потратить остаток лета на игру в нянек, и если судьба распорядилась так…

Реджи всю жизнь тыкал пальцами в шрамы – на лицах у карнавальщиков, на руках у рыбаков – и, похоже, тосковал, что у него нет своих. Это же признак мужественности! Но Джеймс видел у мамы на губе отметину и знал, что иногда это – не более чем отказ организма регенерировать. Помнил он и еще один странный случай: много лет назад «просто Кей» приподняла блузку и приспустила юбку, демонстрируя тонкий белый шрам, как-то связанный с рождением Реджи. Сын немедленно потребовал, чтобы она прикрылась, и, похоже, хотел разорвать эту старую рану, чтобы мать разошлась надвое. Правда, погоды это бы не сделало – у мисс Филдер и так было множество шрамов: ожоги от сигарет, запущенные дырки для серег, белый полукруг на виске, где неумелый доктор зашивал порез. Имея столько шрамов, мать Реджи была круче всей троицы вместе взятой. Джеймс испытывал от этого неловкость, и, когда она еще раз предложила показать им шрам на животе, он сказал «нет» вместе с Реджи.

Глядя, как миссис Ван Аллен колдует с рукавом Вилли, и слыша гул вентилятора, крутящегося в считаных сантиметрах от лица мистера Ван Аллена, Джеймс понял, что и сами Ван Аллены теперь как шрам и живут в такой глубокой ране, что ее не видно.

Эта мысль напугала его. Если за жизнь человек копит шрамы, которые рассказывают о нем лучше любого дурацкого альбома, Вилли стоит притормозить. Для своего возраста он уже переборщил, в его альбоме мало места.

Джеймс впал в смятение и хотел уйти. Но всего лишь отвернулся и уставился на первое, что увидел: пустой аквариум. И тут же поморщился от кислого запаха нечистот, покрывавших стенки.

– Я практиковался, – сказал Вилли, – хочешь послушать?

– Конечно. – Джеймс уже жалел, что мистер Ван Аллен не заставил его ждать на улице. – Жги.

Вилли скрутил лицо в узел, который напоминал кончик его культи, и завизжал: «Тре-е-е-е-е-етий стра-а-айк![6] Ты-ы-ы вы-ы-ыбыл!»

Следовало отдать Вилли должное: вместо того чтобы горевать, как сделал бы на его месте сам Джеймс, он с энтузиазмом взялся за новую и пожизненную роль судьи. Всю дорогу до мусорбольного поля Вилли выкрикивал всякую судейскую фигню вроде «Четве-е-е-е-ертый мяч!» и «Не-е-е наруша-а-а-ать!».

Реджи, который тоже присоединился к ним, переглянулся с Джеймсом поверх головы Вилли. Джеймс без слов уловил его посыл: он мирится с новым амплуа Вилли с трудом.

Придя на поле, они увидели там еще пятерых мальчишек. Они разбились на команды и приступили к игре. Не успел пройти первый иннинг[7], а у них уже пропотели футболки. Они высунули языки, как собаки, и стучали обветренными кулаками о потрескавшуюся кожу стареньких перчаток. В перерывах между ударами полевые игроки кричали, чтобы сбить бьющего с ритма. Но когда бьющий делал замах, было так тихо, что можно было различить стрекот сверчков в траве на внешнем поле.

Все согласились, что судья не помешает. К сожалению, Вилли судил неумело и несправедливо. Какой бы хорошей Джеймсу или Реджи ни казалась подача, Вилли отказывался объявлять страйк. Чтобы это компенсировать, Джеймс и Реджи пытались отбивать каждую ужасную подачу, которую делали им.

Мэл Герман явился к началу второго иннинга. Он был в той же огромной черной футболке, но сделал испепеляющему зною одну уступку: его штаны были обрезаны на уровне коленей. Игроки замолчали и какое-то время потели в тишине.

– Я пришел, кретины, – сказал Мэл.

– Мы уже начали, – сказал Реджи, кинув взгляд на Джеймса и Вилли.

Мэл Герман пересчитал игроков. В его замотанных изолентой очках блеснуло солнце.

– Чмыри, у вас противостояние неравное! – сказал он. – Боже, как хорошо, что я пришел!

Реджи было нечего возразить: Мэл был прав. Так что он присоединился к команде соперников и начал выколачивать из мяча всю дурь. Это всех раздражало, потому что приходилось постоянно прерываться и искать мяч среди ржавых машин или под сетчатым забором. Прогулявшись по домашней базе, Мэл просто стоял и смотрел на горемычных аутфилдеров[8]. Без грусти, без радости, без желания помочь. Он был вообще никакой.

В пятом иннинге какой-то мальчик стал подавать в грязь, чтобы Мэл не мог отбить. После четырех таких мячей подряд шея Мэла побагровела, а челюстные мышцы запульсировали под кожей. Он взял первую базу, но питчер теперь не мог сосредоточиться: ему приходилось постоянно проверять, не несется ли на него Мэл с выпущенными когтями и жаждой крови. Это был первый и последний раз, когда кто-то пустил Мэла Германа на первую базу.

Заняв позицию бьющего, Реджи прошептал:

– Надо сесть ему на хвост.

– Кому? Зачем? – нахмурился Вилли.

– Мэлу. Придем к нему домой.

– Зачем?

– Глянем, какой грузовик у его семьи, дурачок. – Реджи вытер со лба пот.

– Оу. – Вилли по-судейски присел на корточки и покосился на Мэла, который ковырялся в носу около второй базы. Лучи солнца отражались от очков, глаза выглядели огромными светлыми кляксами.

Вилли прикусил губу. А что, если Мэл Герман – не просто безумный художник, любящий засунуть в волосы жвачку? Что, если он гораздо хуже?

После обеда матч сошел на нет. Два мальчика опаздывали на плавание, да и жара становилась невыносимой. К тому же счет был 16:2, а очки зарабатывал один Мэл.

– Какого хрена вы уходите, козлодои? – спросил Мэл троих друзей, когда они собирали вещи. Мэл делал вид, что правда не знает.

– Нам пора домой, – сказал Реджи, подбирая биту и перчатку. Джеймс и Вилли стояли рядом и отряхивались от пыли.

– Я за продолжение игры, – настаивал Мэл.

– Ну а мы не можем, – парировал Реджи.

– Я неплохо с вами, паралитиками, развлекся.

– Я заметил.

Лицо Мэла было пустым, словно чистая доска. Он окинул мальчиков взглядом.

– Что еще вы, паралитики, любите?

– Ничего не любим, – сказал Реджи. – Пойдемте, пацаны.

Они отчалили, оставив Мэла слоняться вокруг колесного колпака, который служил им третьей базой. Джеймс чувствовал взгляд Мэла за спиной и дергался при каждом позвякивании колпака. Они были уже далеко, когда Мэл выкрикнул:

– Вам повезло, что я вам, паралитикам, бошки не пробил!

У Реджи загорелись глаза. Это был он. Старый добрый норов Мэла Германа. Видели, как он завелся? Видели? Мало ли на что способен этот жуткий тип.

Джеймс и Вилли переглянулись и ускорили шаг. Когда они завернули за угол, Реджи затолкал их в старую перевернутую машину. Они встали на четвереньки и забились в салон, упираясь лбами в кожаные сиденья и стукаясь носами о болтающиеся ремни безопасности.

– Спрячемся тут, – прошептал Реджи. – Сидите тихо. И если он пройдет мимо, мы увяжемся за ним.

И он крепко сжал бейсбольную биту.

Они ходили за Мэлом Германом почти час. Шныряли за газетными киосками и припаркованными машинами и театрально переругивались, когда кто-нибудь останавливался слишком резко. Солнце светило так ярко, что от прищуривания болели глаза.

– Можно нам по-быстрому взять апельсиновой газировки? – спросил Вилли. – Газировки. Апельсиновой. Притормозим?

И он указал на написанную от руки кричащую вывеску «ХОЛОДНЫЕ НАПИТКИ».

Реджи молчал, поглядывая на Мэла, грузно, как медведь, шагающего по улице на квартал впереди.

– Нет, – сказал он. – Другого шанса не будет. Нельзя выпускать его из виду. – И он двинулся вперед. Расстроенные Джеймс и Вилли потопали за ним.

Они были в абсолютно незнакомом районе по ту сторону железной дороги. Остался позади заброшенный общественный бассейн, давно скрылись из виду дом Мак-Артуров и трейлерный парк «Приятный досуг», и теперь они шагали по переулку, заставленному полными мусорными баками, ржавыми печами и всякими железками. Джеймс усмотрел нечто общее между этим местом и картиной в домике на дереве. Они попали в мир Мэла Германа, и это пугало.

– Что делать, если мы его встретим? – спросил он.

Реджи пожал плечами, а его потное лицо стало похоже на упрямую бульдожью морду.

– Сделаю то, что требуется.

– Да, но что?

– То, что нужно, – вновь пожал плечами Реджи.

Джеймс боялся, что будет так же, как с Леоном Геллером. Пару лет назад у них в школе появился новенький по имени Леон. Он был тощим, лохматым блондинчиком с длинным лицом и дурашливой улыбкой. Вроде парень как парень, но был у него один фатальный изъян: слишком длинные ресницы. Темные и изогнутые, как у женщины.

Другие дети доводили его, прикрываясь дурацкими отмазками: «Он украл у меня завтрак!», «Он косо на меня смотрит!», но Джеймс понимал, что настоящая причина – это ресницы.

Однажды около южного вестибюля школы Леон спустил с лестницы мальчика по имени Джесси Дрэтч. Джесси приземлился с громким хрустом, перевернулся на живот и завопил. А Леон взял и ушел, оставив Джесси корчиться от боли, пока на истошные крики не сбежались учителя.

Во всяком случае, так гласила молва. Ни один знакомый Джеймса не видел этого своими глазами. Но Леона решили наказать. Джеймсу показалось это странным, ведь раньше до Джесси никому особенно не было дела. Но теперь имя Джесси Дрэтча было на устах у всех мальчишек: они должны были свершить возмездие за то, что этот подлый Леон Геллер сделал с их добрым-добрым другом Джесси Дрэтчем.

Инициативу проявил Реджи. Он пустил по рукам записку, в которой предписал всем мальчикам из своего класса собраться во время перемены на кикбольном поле. Говорил на этой встрече в основном он сам. Он сказал, что они должны чем-нибудь вооружиться – битами, ракетками или клюшками, что они должны загнать Леона в угол, что они не могут простить этому выродку такое коварство.

Реджи организовал несколько подобных собраний и, ведя свои речи, поглядывал через игровую площадку на Леона, который сидел в одиночестве рядом со школой, говорил сам с собой и улыбался траве.

Джеймс впервые видел у Реджи такой энтузиазм, да и откуда он у него взялся? Новенького колотить? Джеймс представил себе, как мальчики кружат вокруг Леона Геллера со своим импровизированным оружием, как Леон отбивается, но в итоге терпит поражение. Интересно, подумал он, как долго они будут его бить, как сильно и сколько будет крови. Но крепче всего он задумался над тем, прекратит ли Реджи это избиение: в конце концов, это была его идея, и он мог не захотеть прекращать.

Воплотить план в жизнь решили после уроков, в один из понедельников ноября. К удивлению всех мальчиков, Джесси Дрэтч вернулся в школу в этот самый день с гипсом на плече. Ему явно польстило, что его приветствовали как героя. Дети собрались вокруг него, ободряюще кричали и хлопали по спине, как будто он их лучший друг на всем белом свете. Джесси смутился, но обрадовался.

Когда Джесси попросили описать, как Леон спустил его с лестницы, он только пожал плечами и улыбнулся. Джесси рассказал, как схватил Леона за рюкзак и потерял равновесие, когда тот обернулся. А несколько секунд спустя Джесси лежал на полу со сломанной ключицей.

Джеймс почувствовал, как мышца за мышцей расслабляется все тело. Не будет ни драки, ни мщения, ни крови, никого не отстранят от занятий. Он посмотрел на Реджи, ожидая увидеть то же самое. Но Реджи аж покраснел и затрясся. Его злило, что Леон оказался не виноват. Он был просто в ярости, когда понял, что жестокий план рушится на глазах. Возможно, гнев вызвали одноклассники, перед которыми он быстро растерял весь авторитет.

В тот день, следуя за Мэлом Германом по разбитому, раскаленному, как печь, асфальту, Реджи испытывал нечто похожее, и на лице были те же ярость и решимость. Джеймс чувствовал, что его опять ведут на чужую войну, и все же не мог приказать ногам остановиться.

– Если мы его покалечим, у нас будут проблемы, – сказал Джеймс.

Реджи это не тронуло.

– Я вас прикрою. Я скажу, что все сделал сам. Кто меня накажет? Мама?

Под их кроссовками хрустело битое стекло.

– За такое тебя могут отстранить от школы, – сказал Джеймс.

– Вряд ли. – Реджи пожал плечами. – Но даже если так, через пару лет я, наверное, все равно ее брошу.

Они пропинали себе путь через кучку голубей, которые даже не удосужились дать им пройти.

– Просто я не знаю, что мы делаем, – сказал Джеймс, возможно – самому себе. – И куда идем.

– Я знаю, – огрызнулся Реджи, давая понять, что разговор окончен. – Мы идем туда!

И он указал вперед.

Знакомые виды пропали, мальчики узнавали только отдельные рощи, но потом исчезли и они. Ребята перешли Олеандровый проспект, затем вторую железную дорогу, которая рассекала бетонные просторы, как застежка-молния, разрушая все, к чему они привыкли – траву, деревья, птиц, белок, игровые площадки, – и заменяя их руинами взрослого мира: забитыми мусором канавами, проржавевшими заправками и заводами с немыми черными окнами. Джеймс и Вилли надеялись, что Реджи вспомнит дорогу домой, а сами искали глазами грузовики.

Все трое молчали, казалось, целую вечность. Идущий далеко впереди Мэл Герман не менял скорости и напоминал размытую черную точку. Время от времени Джеймс протирал глаза, дабы убедиться, что это не просто соринка.

На горизонте показался мотель, который они поначалу приняли за очередную заброшку с облупившейся краской. Джеймс бы, наверное, его и вовсе не заметил, если бы не услышал бормотание Вилли:

– Сверхбодных?..

– Что? – вполголоса переспросил Джеймс.

Вилли пристально смотрел на вывеску у мотеля с надписью «С БОДНЫХ». Двух букв не хватало, и Вилли не устоял перед вызовом.

– Слободных? – сказал он сам себе. – Сдобных?

Они поравнялись с отелем, и Джеймс поморщился. Каждый год, как правило – летом, они с семьей на неделю-две уезжали в отпуск. Он повидал горы, океан, пустыню, крупнейший город страны, и они всегда жили в люксах с шикарными ванными комнатами и мятными конфетками на горах подушек. Но в подобных местах они не жили никогда. Джеймс представил себе пыльные и провонявшие ногами постели. И все же что-то ему здесь показалось знакомым.

– Свободных! – победно выкрикнул Вилли.

Наконец Джеймс понял: машина на стоянке – точно как у отца. Он пригляделся. Какой там номер? Вылетело из головы. Есть у них вмятина на заднем крыле или нет? Он не помнил.

Прямо за машиной, в окне мотеля, кто-то раздвинул занавески и посмотрел в небо. Джеймс прищурился. Папа? Нет, кто-то курит. И вообще, это женщина. Он напряг зрение изо всех сил, а в следующий миг солнце залило окно светом, ослепив Джеймса и заставив отвернуться. И все же ему показалось, что он знал эту женщину.

Она выглядела точь-в-точь как мать Реджи, «просто Кей».

Джеймс украдкой глянул на Реджи, который шуровал по тротуару, не отрывая взгляда от спины Мэла Германа. Джеймс перевел взгляд на Вилли, который продолжал шептать слово «Свободных». Брекеты сверкали на солнце.

Ее больше никто не видел. Это что, правда была мать Реджи? А машина – его отца? Джеймса настиг ужас: он вспомнил, как наутро после приключения в школе отец не поверил в его отмазку про ночевку у Реджи. Может, дело как раз в этом? Папа Джеймса и мама Реджи поймали мальчиков на лжи, и их ждет наказание? А в мотеле они, должно быть, встречались потому, что мать Джеймса недолюбливала мисс Филдер. Ну да, где еще двум взрослым встретиться один на один? Он убеждал себя в этом, но настроение рухнуло еще ниже, чем было. Взрослые встречаются в отелях не только по делу.

Дом Мэла Германа был низеньким, маленьким и отчаянно цеплялся за покосившееся крыльцо. Возле лужайки стоял одноместный гараж. Расцветка и у дома, и у гаража была причудливая: коричневый в основе, но декоративные элементы пестрели такими яркими цветами и неожиданными сочетаниями, что смахивали на стаю экзотических птиц, которые вот-вот упорхнут.

Мальчики спрятались за складом через дорогу. Жара причиняла дискомфорт, уши пекло. Пораженные, они делились мыслями вслух:

– Неужели Мэл Герман каждый день ходит в школу в такую даль?

– А может, ездит? Велик у него есть?

– А зимой как? Тащится по метровым сугробам?

Джеймсу вдруг стало стыдно, что они не хотели принимать Мэла в игру. В конце концов, если ему на поле идти больше часа, он, наверное, настоящий фанат. Но жалеть Мэла ему не хотелось. Он понадеялся, что у его семьи действительно есть серебристый грузовик, и на нем вмятина, или кровавые брызги, или в радиаторе застряли волосы Грега Джонсона. Потому что сейчас – вдали от дома, изнывая от жары, под угрозой биты Реджи – проще было по привычке Мэла ненавидеть.

Мэл нырнул в дверной проем, и какое-то время они ждали. Реджи без предупреждения двинулся через дорогу, и Вилли с Джеймсом рванули за ним, морщась от топота собственных ног по мостовой. Тяжело дыша, они встали рядом с Реджи у фасада гаража. Джеймс глянул через газон, опасаясь, что из двери нет-нет, да и вылетит темный здоровенный силуэт.

Реджи встал на цыпочки и попытался заглянуть в гаражное окно.

– Что там? – спросил Джеймс. – Грузовик?

Реджи оскалился и вытянулся еще сильнее. Подпрыгнул, но все равно не достал. Тогда он положил биту, сел на колено и развел руки.

Вилли неохотно подошел к нему. Реджи обхватил ноги Вилли и приподнял его, а затем аккуратно повернул лицом к окну. Джеймса переполнял ужас. Теперь-то они совсем распоясались: они не просто шли за ним по пятам, они заглядывали к нему в гараж! Мэл мог в любую секунду выбежать из дома, и тогда только пятки сверкать будут. Возможно, побеги они со всех ног, получится добежать до мотеля, а там родители уж защитят, если будут не сильно злы.

– Ух ты! – воскликнул Вилли, заглядывая в гараж.

– Что ты видишь? – требовательно спросил Реджи, сгибаясь под весом друга.

– Ух ты! – повторил Вилли.

– Что? – прошипел Реджи.

– Что там? – спросил и Джеймс.

Вилли моргнул и посмотрел на друзей так, будто не ожидал их увидеть. А затем расплылся в улыбке.

– У него там мопед. Всегда мечтал о мопеде.

Джеймс выдохнул, и по кончикам пальцев пробежали иглы. Он вдруг расхохотался.

У Реджи покраснела шея, и он бросил на Джеймса, а затем и на Вилли свирепый взгляд.

– Будь у тебя мопед, ты бы все равно не смог на нем ездить, – сказал он. – Как бы ты им рулил? Одной рукой? Ты жалок.

– Ты о чем? – Улыбка Вилли потухла.

– Сам как думаешь? Есть вещи, подвластные только двум рукам. С одной напортачишь так, что позору не оберешься, – продолжал глумиться Реджи.

– Я бы не напортачил.

– Вилли! – Реджи громко хохотнул. – Ты бы и с двумя руками напортачил.

Вилли помолчал и, похоже, очень крепко задумался.

– Ты назвал меня жалким.

– Ты и правда так выглядишь, когда берешься за определенные дела. Помнишь домик на дереве?

– Я ни при чем. Вы не смогли прицепить…

– Что? Шкив? Почему мы вообще его цепляли, Вилли? Это изначально выглядело жалко.

– Чего это столько яда? – прищурился Вилли.

Джеймс молил небеса, чтобы Реджи заткнулся. Тот разговор в домике на дереве должен был остаться между ними. Вилли не следовало этого слышать, даже если это была правда.

– Думаешь, я хамлю? Я тебе одолжение делаю, – огрызнулся Реджи. – Посмотри на себя. Ты хоть представляешь, какая ты обуза? Если мы куда-то бежим, через что-то перелезаем, ты хоть замечаешь, сколько времени мы тратим на то, чтобы тебе помогать? Я не хамлю, я правду говорю. И на твоем месте я бы прислушался. Если ты будешь пытаться вести себя как обычный пацан, над тобой будут глумиться, говорить гадости, и знаешь что? Это будет соразмерным наказанием за глупость.

– Я нормальный, – сказал Вилли неуверенным тоном.

– На тех нормальных, кого я знаю, ты не похож, – сказал Реджи.

Вилли посмотрел Реджи прямо в лицо. Шрам на его щеке выглядел темнее, чем обычно. Наконец он вымолвил:

– Мне не нужны две руки, чтобы водить мопед.

– Вы что, за мной шпионите? – раздался вдруг громкий голос.

Все трое разом повернулись. Да, там стоял он, собственной персоной, заслоняя солнце и накрывая мальчиков тенью. Они имели неудовольствие видеть Мэла Германа в мельчайших деталях: пушок над верхней губой, тонкая полоска струпьев на икре, футболка, теперь уже не черная, а в каких-то пятнах, в том числе выцветших: синих, фиолетовых, красных, коричневых, серых.

– Вы за мной шпионите? – повторил Мэл, едва разжимая губы.

Каждый надеялся, что двое других придумают что-нибудь остроумное, но молчание было красноречивее всяких слов. Джеймс смотрел, как Мэл молча вытирает ладони о футболку. Эти руки, эти грязные лапищи, увенчанные зазубринами ногтей, каким-то образом произвели на свет все те картины, которыми были увешаны коридоры младшей школы Полк, а также тот претенциозный шедевр, висящий в домике на дереве.

Вокруг жужжали пчелы, других звуков слышно не было. Жаркий воздух давил, прижав мальчиков к бетону.

Реджи нагнулся и подобрал биту. Видимо, решил, что, если Мэл нападет, будет чем защититься. Ему это казалось разумным. Джеймс же видел явную эскалацию конфликта, причем преждевременную. На свет сразу выплыли их мысли насчет Мэла. Зверь, мол, которого только так забивать.

Мэл проследил взглядом за битой и медленно поднял голову на мальчиков, изучая их лица. Он не выглядел ни сердитым, ни напуганным, только уставшим. У Джеймса промелькнула мысль, что Мэл может просто кивнуть и уйти.

Но Мэл выпятил подбородок и расправил плечи так, будто под футболкой у него скрывались могучие крылья, и внезапно стал похож на Монстра, сбежавшего из коробки.

– Окна решили побить, да?! – потребовал он ответа.

Мальчики задумались. Это им в голову не приходило.

– Нет, – сказал Джеймс, и это была правда. Но Мэл не слушал.

– Я тебя отделаю, жирная морда, – сказал он Реджи и обратился к Джеймсу: – Ты тоже отсюда не уйдешь. Как только я закончу с жирдяем, ты у меня свои выбитые зубы сожрешь.

Затем Мэл перевел взгляд на Вилли. Наморщил лоб, помолчал и снова уставился на Реджи. Выставил руки, но не кулаки, а ладони, будто набор ножей демонстрировал.

Реджи поднял биту обеими руками, одновременно став больше и меньше. Джеймс и Вилли непроизвольно отошли на несколько шагов.

– Я знаю, что ты сделал, – прорычал Реджи.

– Да? И что же? – спросил Мэл. – Выбил слишком много хоум-ранов? Видать, ты от этого совсем озверел.

– Мы все знаем, что ты сделал, – сказал Реджи.

У Джеймса закружилась голова. Ему стало дурно, он впал в истерику.

– Мэл ничего не делал! – закричал Джеймс, хотя и не знал доподлинно, правда ли это. Он знал только, что Вилли Ван Аллен и Грег Джонсон – не причина этой драки. Хуже того, Мэл и Реджи не отстаивали какой-то конкретный интерес, не решали какой-то общий вопрос. Они просто нашли друг в друге хорошие боксерские груши.

Ни Джеймс, ни Вилли не знали точно, когда на крыльцо позади Мэла вышел старик. Он был дряхлым, скрюченным и невероятно бледным, почти прозрачным. Вилли с Джеймсом увидели его и прищурились, чтобы хоть что-то разглядеть на солнце. Несмотря на жару, старик был во фланелевой пижаме, а на плечах у него лежал плед. Его пожелтевшая ладонь обвивала рукоятку трости. Также он вез за собой какой-то странный синий объект, из которого змеились пластмассовые трубочки, присоединенные к, по всей видимости, кислородному баллону.

Третьим его увидел Реджи и машинально опустил биту. Мэл не обернулся, но вышел из боевой стойки.

Старик облизал губы и уставился на мальчиков с другого края лужайки. Кожа у него была белой и тонкой, как бумага, борода на лице росла неравномерно и комками, словно грибок. Шея была в морщинах. Он стоял босым, пальцы ног подергивались и цеплялись за крыльцо. Пижамные штаны были ему велики примерно вдвое. Этот человек явно не мог водить грузовик и планировать убийства, он и мыться, и ходить в туалет без посторонней помощи вряд ли был способен.

Они долго стояли на жаре, четыре мальчика и старик. Для Джеймса это было хуже драки. Под взглядом этих старых глаз он почему-то ощутил, что заслуживает любой кары: взбучки от Мэла, наказания родителей, наезда серебристого грузовика – все равно.

– Это мой папа, – выпалил Мэл. Резко, жестко и с каким-то оттенком – отвращения? надменности? удовлетворения? – эти три слова влетели Джеймсу в ухо и звенели в голове всю дорогу домой: мимо мотеля, через Олеандровый проспект, по замусоренному переулку, сквозь трейлерный парк, при переходе железной дороги и даже потом – они всю оставшуюся жизнь пульсировали по венам, как холодная кровь, отдаваясь в сердце черствостью и болью.

Конские шкуры воняли так, что дышать было нечем, а темнота этот эффект усугубляла. В узеньком помещении мальчики постоянно натыкались на стены, и лошади, слыша это, ржали, шлепали губами, цокали копытами, фыркали. Пыль оседала, как снег, мальчикам приходилось вытирать лица и шеи и стараться не чихать, чтобы гнев животных был не слишком уж бурным.

Лето было жарким, но нигде не было так жарко, как здесь. Может быть, вообще нигде и никогда. С виду огромная, внутри конюшня оказалась маленькой и тесной. Где-то был еще чердак, но они не видели ни ступенек, ни лестницы, ничего. Единственной отличительной чертой здания был коридор из конца в конец, по сторонам которого находились лошадиные стойла. Стойла были закрыты, но двери были не полноразмерными, и внутри мальчики видели в лунном свете крупные темные головы животных.

Джеймс вгляделся в пыльную тьму, пытаясь найти признаки Монстра. Они еще по дороге обсудили, где он может быть, и Реджи рассудил, что, кроме конюшни, негде.

– Том не стал бы хранить его снаружи.

– Украдут потому что? – уточнил Джеймс.

– Нет, потому что это кости, – отмахнулся Реджи. – А собаки с енотами их обглодают и растащат.

В итоге они сошлись на том, что Монстр находится в помещении, но не в доме. Том жил с родителями, и ни один мыслимый родитель не позволил бы держать такое в доме, тем более в том же самом, где они трапезничали, принимали ванну и расслаблялись. Это было попросту невозможно, когда такой вот Монстр пялится на тебя пустыми глазницами.

Следовательно, он должен был быть в конюшне. Обязан. Джеймс лишь кивнул, не сбиваясь с шага. Сердце его колотилось, ладони вспотели, пропитывая шнурки пустого бельевого мешка. Сейчас они заберутся в конюшню, поищут его, может, даже найдут. И, если повезет, ни на кого не наткнутся – Джеймс цеплялся за эту единственную ободряющую мысль.

Никто не принял в расчет лошадей. Никто не предвидел, что они будут красться в темноте почти вплотную к животным. Сперва Джеймс шел по стенке на ощупь, но внезапно стенка кончилась, и он схватился за что-то влажное и шершавое. Из-под руки вырвалась струя горячего воздуха. Джеймс отпрянул, в горле застрял крик: «Монстр, Монстр, Монстр жив!»

Конечно, это был просто лошадиный нос, но это не намного лучше Монстра. Теперь Джеймс шел, слегка подняв руки, опасаясь брошенных на пол ведер или вил с необычайно острыми зубьями. Он шел, не поднимая ног, только шаркал по сену.

Реджи поднимал пыль где-то впереди. Он не останавливался ни на миг: полз, на что-то залезал, совал голову в бездну лошадиного стойла. Джеймс тогда стал подозревать, что для Реджи он почти такая же обуза, как Вилли.

Джеймс дошел до края конюшни. Руки Реджи шарили по стене.

– Тут должен быть чердак, – шептал Реджи. Оба подняли головы, но темнота не давала рассмотреть детали.

Реджи обернулся, Джеймс вслед за ним. И вот перед ними коридор из абсолютного мрака: стены чернее полов, а окна в стойлах – еще чернее.

– Он где-то среди лошадей, – сказал Реджи. Он был полон решимости, а значит, они сейчас пойдут и будут крутиться вокруг животных, пока не найдут то, что им надо. Каждую лошадку обойдут, обязательно.

Джеймс колебался. Они точно покалечатся. Их опрокинут, им раздробят черепа могучими копытами.

Реджи двинулся вперед. Джеймс отчаянно бегал глазами по конюшне. Что он искал? Оружие, чтобы запугать Реджи? Если Джеймс хотел его остановить, ему нужно было оружие, и он представил, как стискивает пальцами черенок вил и… сразу же терпит крах. Реджи за это лето, казалось, очень вырос. Теперь он может просто развернуться, оценить жалкую угрозу и обрушить все силы на Джеймса. Возможно, в его глазах даже мелькнет сожаление.

И тут Джеймс наткнулся взглядом на то, чего не ожидал увидеть. На Монстра. Он хотел было заговорить, но в рот попала пыль, и язык утоп в грязи. Реджи потянулся к двери стойла, но Джеймс не мог его окрикнуть, и поэтому топнул ногой.

Это сработало. Реджи, который все-таки выглядел не таким уж взрослым, обернулся, и Джеймс отчаянно погрозил пальцем. Над той дверью, в которую они вошли с самого начала, была полка, а на полке среди мешков корма, пустых канистр, свернутого садового мусора и прочего хлама ютился Монстр. Реджи сразу увидел его и пошел забирать.

Когда подошел Джеймс, Реджи уже успел перевернуть ведро, встать на него и взять коробку из-под яблок. Коробка чуть ли не подпрыгнула: похоже, Реджи ожидал, что она будет тяжелее. Затем он уверенно спрыгнул с ведра и с ухмылкой протянул коробку Джеймсу.

На серые кости лился тусклый свет. Джеймс не хотел подходить ближе, но все же подошел и ощутил этот запах: смесь грязи, навоза и чего-то еще, похожего на дичь. Он как будто первый раз увидел Монстра – такой нахлынул шок. Он знал, что так будет – когда он впервые услышал о Монстре весной на игровой площадке, сердце затрепетало, – но теперь он задыхался, причем не от восторга и не от страха, а от внезапно накатившего отвращения. Возможно, это чучело в тряпье и в ящике и было диковинкой, но диковинкой мерзкой, тошнотворной, и Джеймс не хотел иметь с ней ничего общего.

Реджи взял бельевой мешок и встал на колено, чтобы засунуть в него коробку. Его резкие движения не дали усомниться: плевал он на Монстра, изначально плевал. Для него это была всего лишь валюта, пропуск в мир сигарет, машин и девчонок. Джеймс понял, что Реджи ничем не отличается от Тома, тот ведь тоже планировал выменять Монстра на что-нибудь подороже.

Выскользнув из конюшни, Джеймс обалдел от бескрайности ночного неба: оно как будто стало выше. Он встал и запрокинул голову. Реджи с бельевым мешком за плечами положил руку ему на спину и подтолкнул.

Они в четыре ноги сымитировали конский топот, а потом пошли тихо и крадучись. Джеймсу не понравилась тишина, и он спросил, что Реджи планирует делать с Монстром.

Друг с ухмылкой рассказал, мол, не сегодня завтра все услышат, что Монстра украли. А после каникул, ох, пожар будет, а не легенда: был некий Монстр, его украли, и кто-то ведь это организовал и провернул! Вот это парень!

Но Джеймса интересовало не это. Что Реджи будет делать с Монстром?

– Ты о чем? – Реджи раздраженно взглянул на Джеймса. Улыбка его увяла. – Я буду им владеть.

– Но… – начал было Джеймс и осекся, тщательно подбирая слова. Похоже, дальше Реджи не загадывал. – Но что ты хочешь с ним делать?

– Ну… – сказал Реджи, глядя в асфальт и машинально обходя трещины. – Положу куда-нибудь…

– Куда?

– Я еще не решил. В коробку, наверное.

– Как дедушка Тома?

Реджи не смотрел на него, но Джеймс ощутил недовольство товарища.

– Буду доставать его по особым случаям. Том, кажется, так сказал? Он особенный, таких больше нигде нет. Если всегда держать его на виду, он перестанет быть особенным, даже практически перестанет быть монстром. Это будет что-то, что, ну, лежит себе, и все.

Джеймс оценил такое преимущество и произнес:

– К тому же кто-то может и у тебя его украсть. Если ты оставишь его на виду.

Реджи не отрывал глаз от трещин на асфальте, но голос похолодел, как сырая могильная земля.

– Кто может его украсть?

– Не знаю, – сказал Джеймс. – Полагаю, охотники всегда найдутся.

– Например?

Джеймс вздохнул, словно тема была для него слишком сложной и он не хотел над ней думать. Это была неправда. Он изо всех сил пожал плечами, чтобы Реджи увидел это даже в темноте, даже изучая тротуар.

– Не знаю точно, – сказал Джеймс. – Но сколько он пролежал на том чердаке? Долго, правда? И в итоге его украли.

– Том его не крал. Он принадлежал деду Тома, и Том получил его в наследство.

– А потом через какое-то время его украли мы, – сказал Джеймс. – Охотник всегда найдется. Можешь держать эту штуку под замком, если хочешь, но однажды тебе придется ее вынуть, или кто-нибудь найдет ее. Или ты вообще умрешь, и кто-нибудь обыщет твой чердак. Но в итоге ее заберут.

Реджи зашагал быстрее и схватил мешок понадежней.

– Я его закопаю.

– Ладно, – сказал Джеймс.

– Нет, я спрячу его на свалке. В особом месте. И мы составим карту, а к ней – легенду, которую будем понимать только мы с тобой.

– Кто-нибудь может украсть легенду.

– Да, но, чтобы понимать легенду, нужны будут обе ее половинки, в том-то и соль.

– Кто-нибудь из нас может умереть или переехать, и другой не сможет найти Монстра, и получится так, будто мы его и не крали. А так даже хуже.

Реджи открыл было рот, но у него перехватило дыхание. Случайно коснувшись его руки, Джеймс почувствовал, как горит его кожа, даже в ночной прохладе.

Они свернули за угол. Показался дом Джеймса. Реджи вдруг снял мешок с плеча, завязал покрепче и протянул Джеймсу.

– Эй, – только и мог промолвить тот.

– На.

– Что ты делаешь?

– Возьми.

– Мне он не нужен.

Реджи усмехнулся. Нахальство шло ему чрезвычайно. Джеймс живо представил у него в зубах сигарету.

– Я не дарю его тебе, дурик. Но ты же знаешь, что я не могу хранить его у себя.

Джеймс попытался затоптать запылавшую в груди тревогу, но не успел.

– Зачем? – Он услышал в своем голосе жалобные нотки, но не смог их скрыть. – Почему ты раньше ничего не сказал? Что прикажешь мне с ним делать?

Реджи молчал, но почему-то казалось, что про себя он смеется.

– Блин, да успокойся. Я же не прошу тебя вешать его в гостиной. Просто подержи его у себя до завтра, под кровать сунь или еще куда. Дом у тебя здоровый, кладовок полно. А то, если я приду с таким баулом, мама сразу его заметит, и обоим тогда несдобровать.

Угроза была весомой, но Джеймс все еще мялся. Реджи протягивал ему мешок, а до подъездной дорожки было рукой подать. Может, если задать стрекача по лужайке, проявив достаточную прыть, Реджи ничего не останется, кроме как расхлебывать это самому?

– Завтра приду заберу его у тебя. Когда мама уйдет на работу. Иначе никак. Ну же, бери. Иначе никак. Мы в одной лодке, разве нет?

С этими словами Реджи всучил мешок Джеймсу, улыбнулся, одарил на прощание кивком и зашагал к своему дому так энергично, словно ему надоело вдруг плестись, как Джеймс. Тот остался у подъездной дорожки один, сжимая мешок в приподнятой руке.

Стараясь не смотреть на то, что нес, он медленно прошел в обход дома к черному ходу. Мешок пах обычной грязной одеждой, но мальчик все равно держал его подальше. Он ступил на крыльцо, и тут мешок шевельнулся. Джеймс вздрогнул, руки покрылись мурашками. Он толкнул скрипучую дверь, и мешок стукнулся о косяк. Джеймс поморщился, открыл дверь шире, занес ценный груз. Теперь Монстр был в доме, и страх перед ним загнал Джеймса в кровать. Он лег лицом в подушку, накрылся чистым одеялом, зарылся в теплую тьму и сам не заметил, как заснул.

Отец держал в руке мешок. Джеймс еще не проснулся и не знал, как реагировать, даже не знал, сколько сейчас времени. Он подумал о том, что в мешке, и его обдало жаром, он почувствовал себя маленьким глупым ребенком.

Джеймс редко говорил с отцом с тех пор, как тот уличил его во лжи касаемо ночевки у Реджи. Теперь, зная, что отец и «просто Кей» были в том мотеле, он догадывался, как отец его разоблачил. Но они не стали это обсуждать и что-то друг другу доказывать – хотя жили под одной крышей и были вынуждены время от времени перекидываться словами. Впервые в жизни Джеймс перестал слышать о бубликах и дырках, и, к вящему удивлению, ему стало этого не хватать. Его так и подмывало поговорить с отцом о мисс Филдер, чтобы все между ними стало как раньше, но сперва он решил заручиться отцовским доверием, стать ему равным.

Теперь о таком можно было только мечтать. Джеймс принес в дом нечто запретное, мертвое, нарушил такой фундаментальный запрет, что его даже никогда не обсуждали. Разве кошка тащила в дом дохлых мышей? Конечно нет, а она была всего лишь глупым животным.

Джеймс был в ужасе. Как бы объясниться? Отец захочет знать, что это, но Джеймс и сам не знал. Отец захочет знать, откуда это взялось, но Джеймс и сам не знал. Отец захочет знать, зачем он это взял и притащил домой, но… Джеймсу хотелось плакать: он и сам не знал, не помнил.

Отец посмотрел на мешок с отвращением, прикинул, куда бы его положить. На полу был обычный пацанский беспорядок: кроссовки, солдатики, бейсбольная перчатка, разбитый фонарик.

– Ты нарушил комендантский час, – начал отец. Джеймс про себя взмолился о пощаде. Отец отвернулся. – Я даже не злюсь. Мальчики так делают, я все понимаю. Мне это не нравится, но я все понимаю, и сейчас разговор не об этом.

На самом деле они говорили об этом уже не раз: о буйном нраве мальчиков и о том, как Джеймс, если будет осторожен, сможет, несмотря на увещевания матери, вести себя так до конца колледжа. Главное – быть благоразумным, а Джеймс сегодня проявил себя иначе. Он принес домой нечто ужасное, и это не только поставило под угрозу его будущее, но и поставило отца в уязвимое положение перед матерью.

Джеймс решил, что самое время заговорить. Он подобрал слова, повторил про себя и начал вслух:

– Прости…

Отца это, похоже, не тронуло. Он был сейчас идеально чисто выбрит, лицо покраснело от бритья, а утро стояло такое раннее, что из пропитанного чернилами кармана еще не торчало ни одной ручки. Он напрягся, вновь беря мешок в руку.

– Я думал, ты умнее. Там Реджи замешан, да? Он дурно на тебя влияет, Джеймс, и мне хотелось бы, чтобы ты это видел.

Джеймс лихорадочно соображал. Он чуть не крикнул: «Да! Да! Это все Реджи!», но что-то внутри забилось еще быстрее. Он поймал себя на том, что качает головой, выгораживая друга: мол, нет-нет, Реджи тут ни при чем. Губы сами промолвили:

– Это не Реджи.

Отец поднял пухлый мешок, словно гирю, и посмотрел на него.

– Это воровство. Я сомневаюсь, что ты пошел бы на такое без своего Реджи, но мало ли, вдруг я неправ. Вдруг я ошибался в тебе. Вдруг ты разочаровал меня еще сильнее, чем мне казалось.

И тут отец сделал нечто ужасное. Он швырнул мешок Джеймсу на кровать. Тот почувствовал, как коробка из-под яблок всем весом ударила его в голень.

– Я скажу, что меня особенно огорчает, – сказал отец, повышая голос. – Что ты поверил в такой бред. Что мы воспитали тебя… – Он захлопнул рот, как будто засомневался в своих словах, а затем продолжил уже потише, чтобы не разбудить мать. – Что мы воспитали тебя с определенными ценностями и устремлениями, а ты все равно ведешь себя им наперекор. Ты опозорил меня, Джеймс. Ты сильно меня подвел.

Это были худшие слова, что Джеймс слышал от отца. Он думал, что разревется – такое случалось и по менее серьезным поводам, – но слезы почему-то застряли на полпути. Нос задыхался от соплей. Руки стали липкими от пота. Шея горела.

– Посмотри на него, – сказал отец, указав подбородком на мешок. – Давай, погляди. Ты же приложил столько усилий, чтобы достать своего Монстра, так посмотри же, что тебе досталось.

Джеймс опустил глаза на мешок и далеко не сразу осознал, что сказал отец: он назвал Монстра по имени. Джеймс уставился на отца совершенно ошарашенным взглядом. Тот все понял и заговорил с Джеймсом медленно, как со слабоумным:

– Конечно, я заглядывал внутрь. И да, я знаю, что это. Все знают, что это. У какого-то парнишки в переулке Синкамор слишком много свободного времени. Чертов комендантский час посводил вас всех с ума. – Отец чуть прикусил губу. – Это розыгрыш, Джеймс. То, над чем люди смеются. Какая-то старая нелепая поделка. Тебе бы пожалеть того мальца, Джеймс. Он не великого ума. Не все дети такие умные, как ты. А ты провел этого дурачка, и тебе должно быть стыдно.

Джеймсу было стыдно, но не поэтому. Он смотрел на мешок в недоумении. Что тогда упиралось ему в голень?

Отец снова прочел его мысли и склонился над кроватью, открывая мешок. Не успел Джеймс крикнуть или отпрянуть, как он вынул коробку из-под яблок и бросил на кровать с такой силой, что задрожал матрас. Щепки старого крашеного дерева засыпали одеяло. Полоски грязи и пыли остались там, где края коробки впились в простыни, и Джеймс понял, что никогда это не выведет.

Отец указал на Монстра пальцем.

– Череп. Как ты не понял, что это пони? А эти кости? Чьи они, по-твоему? Это беличьи кости, связанные между собой. Ты не видел сбитых на дороге белок? А вот это – перья индейки. А это… – Тут он запнулся, не сумев с ходу идентифицировать ряд тонких костей, скрепленных проволокой. Джеймсу они показались фалангами человеческого пальца, и он подумал об оторванной руке Вилли, о том, что она пропала, и о том, что никто из мальчиков не знал, куда она делась.

На какой-то миг отец восхитился виду Монстра, но вскоре снова скривился от омерзения.

– Хорошо, что никто об этом не узнает. Думаешь, тебе сейчас тяжело, Джеймс? То ли еще будет. Люди будут над тобой смеяться, использовать это против тебя. Взрослые, даже учителя. Это неправильно, но люди – они такие.

– Извини, – повторил Джеймс, теперь на одних эмоциях, без подготовки.

– Извиняйся не передо мной. – Отец схватил одной рукой коробку из-под яблок и поспешно сунул обратно в мешок. – Извиняйся перед тем беднягой. Мы отнесем это туда, где ты это взял. Пойдем, пока мать не проснулась.

На дворе все еще стояло раннее утро, не пробило и шести. Джеймс не знал, почему отец проснулся так рано: неужели собрался на очередную встречу с мамой Реджи? Даже если так, Джеймс был слишком потрясен, чтобы на это реагировать. Они с отцом сели в семейный минивэн и молча тронулись, а бельевой мешок подрагивал на полу между ними.

Он безжизненно поднял палец и указал вниз, на тропинку. Когда они подъехали к жилищу Тома, уже совсем рассвело. Том поплелся к ним по двору, вытирая руки о джинсы и отгоняя ногами кошек. Двери конюшни у Тома за спиной были распахнуты с обоих концов, а худые лошади – их ребра виднелись даже отсюда – грустили над скудной травой на поле. Пришло время Джеймсу взять Монстра в руки и рассказать Тому, что он натворил.

Джеймс понял, что это и есть момент, которого он ждал, шанс доказать, что он – мужчина, достойный уважения отца. Но теперь, когда этот момент наступил, ему этого не хотелось. Что страннее всего, отцу, видимо, тоже. Лицо его смягчилось и выражало сожаление, он посмотрел на Джеймса сверху вниз, как на беззащитного малыша, и именно таким он себя чувствовал под пристальным взглядом отца.

– У всех у нас есть монстры, – прошептал отец, поднял бельевой мешок, вышел из минивэна и пошел к Тому. Они встретились на середине двора.

Джеймс замер, стараясь не отсвечивать. Пришлось напрячься, чтобы не расплакаться от облегчения. Ура! Не нужно краснеть перед Томом и смотреть в его грустные косые глаза. С плеч как гора упала, он глубоко дышал, воодушевляясь, а затем и глубоко раскаиваясь. Глядя на движение отцовских губ, Джеймс поклялся себе извиниться, когда отец вернется в минивэн. Он поклялся вести себя хорошо, он будет сидеть дома, он будет хорошим мальчиком все оставшееся лето – нет, весь оставшийся год, до самого Рождества. Реджи и правда плохо на него влияет, спорить бессмысленно. И Джеймс неожиданно заскучал по Вилли Ван Аллену, безобидному мальчику, живущему в совсем другом мире, без стыда и вины. Он будет больше общаться с Вилли, лучше делать уроки, станет идеальным абитуриентом, и его наконец-то перестанет мучать совесть за непослушание родителям. Джеймс воспрял духом, понял, что все будет хорошо, все будет как раньше. Он даже понял, что любит и себя, и отца. И вообще настроился на позитив.

Он смотрел, как отец протягивает Тому мешок, а Том машет руками, отводит взгляд, отступает, всем видом показывая, что тот ему не нужен. Отец продолжал держать мешок в вытянутой руке. Том не смотрел на него – он смотрел на лошадей. Наконец отец поставил мешок на землю, попрощался и пошел обратно к минивэну.

Отец захлопнул дверь и завел мотор. Он выглядел уставшим, постаревшим и, похоже, думал о чем-то слишком сложном для маленького мальчика. Джеймс при всей искренности своих обещаний так и не проронил ни слова. Минивэн развернулся во дворе. Когда они отъезжали, Джеймс закрыл лицо руками и увидел в зеркале заднего вида, как Том смотрит на бельевой мешок, лежавший в грязи неподвижным бугром. И прямо перед тем, как мимо прошумела полная машина подростков, Джеймсу показалось, что он увидел, как Том садится на колено и улыбается.

Реджи остался один.

Вблизи бейсбольное поле впечатляло не так сильно, как он надеялся. Базы были аутентичными, но плоскими и выцветшими. Была и насыпь, но низкая и не по центру, а если там и был брусок подающего, то он ушел под землю. Линий баз не было совсем – это удручало больше всего. Он-то представлял себе прямые белые линии бесконечной длины, нарисованные четко, как по линеечке.

Реджи поправил спортивную сумку на плече. Он шел нарочито расхлябанно: ковырял носками землю и поднимал клубы пыли, плевался и не смотрел, куда попадает. Дотащившись до основной базы, он бросил сумку, не глядя, куда укатились биты и сколько мячей ускакало в заросли бурьяна. Он кашлянул – этот звук известил о его присутствии и пренебрежении к тем, кто мог его услышать, – и вытер ладони о футболку. Почувствовал, как вспотели подмышки и растущие на них волосы.

Он схватил биту и взвесил в руках: позамахивался, не зная, что от нее требуется, но все-таки наслаждаясь процессом, а затем отбросил ее и подобрал другую. Да, эта подойдет.

Он взял мяч, подбросил в воздух и сразу же потерял его в зареве заката. Но он был мальчиком, он делал так уже миллион раз; и даже ослепленный, он уверенно махнул битой и ощутил, как та приятно дернулась от удара, а затем услышал, как мяч ускакивает по внутреннему полю и юркает в траву на внешнем.

Натренированными на мусорбольном поле ушами он подсчитал количество скачков. Это поле было больше. Классно, так и должно быть. Он вот уже пять лет издалека смотрел, как невероятно высокие и невероятно талантливые старшеклассники играют здесь по выходным и по вечерам, а иногда и в учебное время. Последнее поражало Реджи бесконечно. Небрежная грация каждых броска и поимки мяча почему-то потрясала его сильнее, чем профессиональная, по телевизору.

В тот день поле было свободно. Из-за жары, рассудил Реджи, ощущая, как пот катится по ресницам. Неважно, он-то поиграть пришел. А потом, глядишь, подтянутся и подростки в обнимку – по двое-трое, с сигаретами в зубах – и обнаружат его, мальца двенадцати лет, который играет так, будто родился на скамейке запасных.

Реджи обернулся и поискал в сумке новый мяч. Не нашел ни одного и вгляделся в бурьян, но поленился вставать на колени и обшаривать его в поисках мячей. Вместо этого он надвинул кепку пониже и пробежал через поле с битой в руке. Он нашел мяч, который только что пульнул, и запустил в обратную сторону. Почему бы и нет? Эта идея была изящна в своей простоте,

Лето догорало, как сигарета. Реджи почти физически чувствовал, как тают месяцы – как рука или нога, когда отходят от онемения, и в тело впиваются иглы. Тут он переключил внимание на свое тело, загорелое, крепкое, проворное. При желании он мог бы играть всю ночь, кто бы его остановил? Он почувствовал себя неуязвимым и сразу понял, что действительно неуязвим.

Он нашел мяч, подобрал, подбросил в воздух и ударил по нему. Тот стукнулся об ограждение вокруг зоны бьющего. Не успел мяч остановиться, как Реджи ринулся к нему, на этот раз быстрее, схватил, подбросил снова, почувствовал, как напряглись мышцы спины, – образцовый удар. Снова пошел за мячом.

Он почувствовал усталость от бессмысленных повторений одного и того же, и это было так приятно, так по-взрослому… При желании он мог довести до совершенства все удары.

Да делать больше было и нечего. Величайший замысел провалился, когда Джеймс потерял Монстра. Узнав об этом, Реджи даже испытал некоторое облегчение, но все равно немного озлобился на Джеймса. Погорел, как ребенок! Слишком быстро заснул, видите ли.

Да еще Вилли пару дней назад приперся на мусорбольное поле и устроил сцену на глазах у Джеймса и прочих игроков. Орал на Реджи за то, что тот пошел воровать Монстра без него. Хныкал, что видел свет фонариков в домике на дереве, что его не берут на мусорбол, что его вообще никуда не берут. Реджи отвел его в сторонку, кивнув остальным, мол, играйте дальше, это ненадолго. Вилли выглядел дико с одной рукой, красным лицом и не в состоянии держать равновесие. Реджи не злился, но был скуп на слова и постарался отправить Вилли восвояси. Буквально подтолкнул Вилли в сторону дома и почувствовал, насколько хрупкий и вялый хребет у него под футболкой.

Но за Вилли заступился Джеймс, и начались сложности. Реджи не первый день ожидал этого от Джеймса. После фиаско с Монстром Джеймс презрел все даже отдаленно связанное с весельем, всегда уходил домой вовремя и говорил о новом учебном годе с теплом и предвкушением. Даже на мусорбольное поле его было почти не затащить.

Подозрения подтвердились: Джеймс был на стороне Вилли. Реджи попытался разобраться в своих чувствах и замолчал. Ненадолго, чувств было не так много. Он велел Джеймсу не лезть не в свое дело, и грянул скандал. Реджи уже не помнил конкретики, но Джеймс кричал что-то о дружбе, о том, что нельзя выкидывать людей, как мусор, и прочее. У Реджи разболелась голова.

Реджи выбрал ответку, которая не могла не заткнуть Джеймса:

– Когда к нам приходил твой отец, он ничего о Монстре не говорил, если тебя вдруг это напрягает.

Он испытал сожаление, говоря об этом вслух, хотя и не понимал, почему именно. Он знал, что факты сами по себе не вредны, если их игнорировать. Джеймс, однако, рассердился, но в то же время растерялся и ни одну из эмоций не смог перевести в действие, отчего мгновенно сдулся. Реджи возликовал, и тут на защиту Джеймса встал Вилли и все испортил.

Чуть ли не с пеной у рта Вилли выскочил вперед и слабенько, по-девичьи ударил Реджи в грудь – ерунда, но не успел Реджи ответить, как Вилли ударил снова, на сей раз – в подбородок, затем – в нос, в горло, и хотя по отдельности удары были ничтожны, но вместе эффект оказывали. Реджи попятился и прикрыл руками лицо. Он чувствовал, как Вилли бьет головой ему в грудь, как в щеку влетает горячий плевок, как бок расцарапывают ногти, и ничего не мог понять, ведь мальчики так не дерутся. В атаке Вилли не было никакой системы, если это вообще можно было назвать атакой, и Реджи задохнулся от жара вокруг шеи – ему вдруг стало страшно. Страх быстро перерос в гнев, поскольку напомнил ему о прошлогоднем Реджи, который плакал над малейшей царапинкой и жалел себя, если никто не целовал его бобо. Он знал, что уже не тот, знал, должен был усвоить намертво.

Он отклонился в сторону, подняв плечо для защиты, и почувствовал, как Вилли всем весом влетает ему в спину. Вилли захрипел, а Джеймс удивленно вскрикнул. Вилли обхватил рукой колени Реджи и нечаянно ткнул ему обрубком в пах. Больше от отвращения, чем от чего-то еще, Реджи инстинктивно поднырнул вправо, и оба мальчика кубарем покатились по земле. Двурукий Реджи встал на ноги первым.

Вилли замахнулся на Реджи, но очень уж медленно, Реджи даже успел разглядеть шрам от братания у него на ладони. Ну и воспользовался моментом. Ага, все просто – он понял, как победить. Сделал шаг вправо и нанес Вилли удар в грудь. Вилли закашлялся и, к своей чести, сразу же замахнулся снова. Реджи вновь ушел вправо и ударил Вилли в грудь, заставив отшатнуться. Джеймс лихорадочно мелькал где-то на фоне, словно страстно хотел поучаствовать и раздать тумаков, но почему-то не мог. Вилли фыркал и кашлял, но не сдавался, его лицо стало таким же безобразным, как тело, но Реджи продолжал уходить от его оставшейся руки: вправо, вправо, вправо.

Устав кружиться и избивать воздух, Вилли, задыхаясь и плача, наконец рухнул на землю. Он был унижен на глазах у всех мусорболистов: сопли, слезы, слюни каскадом лились по лицу и шее. С большим опозданием Джеймс нашел в себе смелость подойти к Вилли. Он поднял его, обхватил тяжело дышащего друга и прижался к его мокрой горячей щеке своей.

Вместе они уковыляли прочь. Несколько часов спустя, когда Реджи сам покинул мусорбольное поле, он знал то, чего не знал никто. Он никогда не вернется.

Футболка Реджи стала ему второй кожей, пот словно приклеил ее к телу. Он содрал ее и бросил на землю. Ударил по мячу и сбегал за ним. Ударил и сбегал еще раз. Больше никакого мусорбола, только бейсбол. Хотя нет, и не бейсбол, нечто большее, какие-то секретные учения, которые он не мог заставить себя бросить. Он точно не знал почему. Голова закружилась, легкие заболели. Натянутые мышцы дрожали и грозили порваться. Это была пытка, неизбежная и необходимая, как прокол ушей, как татуировка, как распитие спиртного.

Зрение отказало. Осталось только марево тусклого света, но он руководствовался остальными чувствами: запахом пота, беспокойным шелестом сухой травы, грубой текстурой ленты, обмотанной вокруг биты. Чем сильнее сужался фокус, тем уверенней в своей силе и хитрости он становился. Его мозг не заточен запоминать числа, как у Джеймса, или создавать ассоциации, как у Вилли. Его мозг скорее найдет лазейку – вот хоть как стянуть ответы из стола училки. Или как наладить связи с более серьезными, могущественными людьми, пока ты сам еще таким не стал. Это как раз и происходило на том поле, куда не смел ступать ни один его ровесник.

Его поглотило чувство собственного превосходства. Долгое время он чувствовал, что его природные способности хуже, чем у Джеймса и Вилли. С Джеймсом он познакомился в третьем классе, и первое, что оценил в нем, – умение держать удар.

Точно! Теперь он вспомнил. На перемене, за рукоходом, группа детей постарше взяла Джеймса в шейный захват, и он аж посинел. А когда наконец освободился, последовал шквал ударов, и Джеймс, весь в крови, отошел. Реджи ждал, что он пойдет к медсестре, приложит к больным местам лед, но вместо этого Джеймс только отвернулся и смачно отхаркался кровью. Реджи издалека любовался, как эти красные сгустки смешиваются с асфальтобетоном. В тот день Реджи пошел с Джеймсом на контакт, и к вечеру они подружились.

С Вилли Реджи был знаком еще дольше: с подготовительной группы детского сада. Тогда они были одной комплекции, как и много лет подряд. Он помнил, как стоял на коленях в песочнице на детской площадке и как Вилли учил его строить фантастические подземные лабиринты. Вилли понравился ему этим и продолжал нравиться тем, что изобрел в первом классе (смоляные ямы из расплавленного шоколада для пластмассовых динозавриков), во втором классе (фотографии НЛО, подделанные с помощью картонных фигурок и чистых окон) и так далее.

Но с годами Реджи все чаще оставался на перемене в классе, чтобы сделать работу над ошибками, а на Джеймса и Вилли смотрел в окно, кипя от злобы. «Что я делаю не так?» – думал он. А теперь знал, что все делал так. Потому что вот он, умнее, сильнее и свирепее своих бывших товарищей по игровой площадке, и вся зависть перешла в некое подобие жалости.

Физическое развитие Вилли остановилось, а вот Реджи вырос и окреп. Зубы Вилли разошлись в разные стороны, а молочные зубы Реджи с боем вырвались на волю, и их место заняли более крупные и крепкие. Реджи стало казаться, что Вилли потерял руку, потому что та утратила всякую полезность: она не могла помочь Вилли, а потому отвалилась и сдохла. Даже разум Вилли отказал: зациклился на бессмысленных играх слов. Реджи подумал, что Вилли пожалеет, когда наконец-то поймет, сколько всего в жизни он упустил.

Трансформации Джеймса были не столь радикальны, но наметанный глаз Реджи замечал все: тревожность, застенчивость, помешанность на будущем, которое уже спланировали родители. И хотя физически Джеймс не уступал Реджи, он не мог и шагу ступить, не споткнувшись об одну мысль и не налетев на другую. Реджи снова ощутил, что находится на пике чувств, и его охватил восторг.

Было столько всего, о чем он больше не мог рассказать Вилли с Джеймсом: ругательства старшеклассников, смех и мимолетные прикосновения девочек постарше, приятное давление толстой котлеты денег в заднем кармане вместо жидкого позвякивания мелочи.

Но в первую очередь Реджи не мог рассказать Вилли с Джеймсом, что узнал о Мэле Германе. Несколько недель назад он снова пробрался в школу. Он никому об этом не сказал, потому что больше не нуждался в чьем-либо восхищении. На сей раз он едва дождался заката и сразу стал экспериментировать с окнами на первом этаже, пока одно из них не открылось. Внутри его охватил знакомый холод, но мальчик решительно шагал по темноте, внушая себе, что это как в первый раз нырнуть с головой. Вряд ли он утонет.

Когда он вышел из школы некоторое время спустя, у него в кармане шорт лежал фонарик, а под мышкой был зажат рулон с остальными картинами Мэла. Вместо того чтобы пойти домой, Реджи сделал крюк, забрался в домик Вилли на дереве и уселся в нем, скрестив ноги, один. Он увидел объекты, которые могли находиться у Мэла дома, искаженные фигуры – возможные проекции его отца. У Джеймса анализировать все-таки получалось лучше: чем больше Реджи изучал картины, тем меньше был уверен в своих выводах.

Он вернулся к первой украденной картине и посветил фонариком на ту деталь, с которой все началось: на грузовичок, сбивающий человека. В начале лета это тянуло на чистосердечное признание, но теперь Реджи пригляделся и обнаружил нечто совершенно иное. Это был не грузовик, не машина, ничто. Просто каракули. Человек под колесами – это не человек и не колеса. Он не понимал, как они втроем совершили одну и ту же ошибку.

Затем Реджи сделал нечто, что Джеймс и Вилли назвали бы форменным безумием. Он спустился из домика со всеми картинами Мэла Германа, кроме первой, которую оставил висеть на стене, и дошел до самого дома Мэла. Какое-то время он стоял в тени. Внутри играло радио, текла вода в ванной. Затем он услышал ругань: грубый стариковский голос и редкие неуверенные реплики Мэла. Реджи аккуратно положил картины Мэла рядом с входной дверью, придавил камнем и пошел домой.

Два дня спустя картина Мэла Германа, абсолютно новая, лежала у Реджи на пороге. Реджи стоял и рассматривал ее. Это какой-то бред. Или нет? Вон тот квадрат – это не мусорбольное ли поле? А вон та прямая линия – не бейсбольная ли бита, которой он угрожал Мэлу рядом с его домом? В сущности, это было неважно, ибо картина была огромной, блестяще-синей и великолепно грозной. Реджи хотел понять, что она значила, и этого желания понять почему-то оказалось достаточно.

Реджи повесил ее на стену в своей спальне, и она стала еще понятнее. Цвет был просто цветом, краска – просто краской. Мэл Герман был просто ребенком, наносил краску как заблагорассудится. Это открытие захватило дух: внезапно Мэл перестал быть врагом. Он представил себе, как через две недели кончаются каникулы, Мэл, по обыкновению, слоняется по коридорам, и у них завязывается разговор. Поразмыслил, что они могут друг другу сказать. Наконец, предался мечтам о том, как Мэл откроет ему заново мир, ведь в одном Реджи не сомневался: Мэл Герман был важнее, чем казалось.

Воздух был тяжел и колюч. Он подбросил мяч, махнул битой, побежал. Удар, пробежка. Удар, пробежка. У Реджи дрожали колени, с носа стекал пот. Он попытался отдышаться и не смог, но ему было все равно. Он так и метался туда-сюда, с нездоровым любопытством прикидывая, когда упадет без сил. Удар, пробежка, удар, пробежка.

Смеркалось. Светлое время суток, зажатое в тиски комендантского часа, все лето казалось коротким и дефицитным. Но кому оно нужно, это светлое время? Перед подслеповатым Реджи развернулась Ночь – казалось, ее можно исследовать вечно, в ней можно жить. Он пил воздух, как темную воду, и привык к нему, обнаружил кислород, решил, что он ему нравится, нет, что он его любит.

Взошла луна, и настал комендантский час. К черту. Пусть приходят все: подростки, взрослые, убийцы, полицейские с фонариками и дубинками. Если они придут и заберут его, он станет еще сильней, ведь он превратится в одного из них. Реджи закрыл глаза, когда те совсем перестали видеть, и почувствовал, как прожилки бейсбольного мяча упираются в такую же жесткую ладонь, как тяжелая бита поднимается с еще более тяжелого плеча, и напрягся как только мог. Удар, пробежка, удар, пробежка, удар, пробежка.

– Как ты умудряешься столько всего видеть? – воскликнула с кровати мисс Босх.

– Держу свои дурные глаза открытыми, – пожал плечами Мэл Герман и стал рассказывать, какие ужасы произошли за последнее время в городе. Старушке показалось странным, что летом пролилось столько крови. Она заявила, что весна знаменует рождение, а осень – умирание. Мэл не согласился, мол, не в этом году.

Каждый день он старается ей что-нибудь рассказать: либо подслушивает работодателей, либо запоминает из криминальной хроники, ставшей его любимой рубрикой. Теперь Мэл Герман читает газеты, а не раскидывается ими. Все это он ей тоже рассказал, потому что лукавые улыбочки и сухие, недобрые смешки ему импонируют.

Мэл рассказал вот что: четверо детей мастерили на заднем дворе бомбу, и она взорвалась у одного из них на коленях – он лишился четырех пальцев и волос на макушке. Дети несколько недель любовались образовавшимся пятном и удивлялись, почему никто не удосужился вывести его.

Какой-то взрослый прострелил себе руку из охотничьего ружья. На озере Грэйсон подросток проткнул бровь рыболовным крючком. Любопытная девочка засунула язык в алюминиевую банку, и банку пришлось разрезать с помощью хирургов. В местном кинотеатре женщина упала плашмя, и на темном липком полу появилась кровь, но никто не понял откуда. Травма головы? Разбитая губа? Кошмара в этом году вообще стало больше – Мэл мог это подтвердить. Колени ободраннее, порезы глубже, царапины страшнее, колотые раны такие тяжелые, что кровь начинает хлестать только через минуту – так долго копится.

– Они не верят тем, кто не истекает кровью, – сказала мисс Босх, которую было почти не слышно из-за старого ржавого лязгающего вентилятора. Мэл подумал, что она о себе, о том, как медленно угасает без видимых симптомов: без ран, без крови, без пластиковых трубочек в носу, как у его отца. С каждым днем Мэл проводил все больше времени у кровати мисс Босх, пристально смотрел на ее мерно двигающуюся грудную клетку и думал, не станет ли следующий вдох последним.

– Порисуй мне, – попросила она однажды.

Она знала о его картинах. Он не помнил как, но однажды летом она вытянула из него эту информацию.

– Нет, я не хочу, – отказался он, и тут же в душе разгорелся пожар. Никто не просил его порисовать с тех самых пор, когда брату понадобились обложки для альбомов группы.

Мэл все равно знал, что мисс Босх не нужны его рисунки, она это говорит из вежливости. Он был убежден, что она останется безразлична к его творениям, как брат, или не поймет, как мистер «Бад» Кэмпер. Нет, мэм, спасибо, мэм.

Мэл не знал, что делать с мистером Кэмпером, который однажды летом пристал к нему на улице. Он сказал, что на протяжении нескольких дней звонил Мэлу домой, но никто не брал трубку, а при личном визите никто не открыл. Мистер Кэмпер, как всегда – с неухоженной бородой, длинными волосами и в мятой одежде, был не на шутку взволнован. Он сказал, что в ближайшем мегаполисе есть академия искусств. Сказал, что Мэлу предложили стипендию. И попытался прямо посреди улицы показать Мэлу листовки, брошюры и бланки для заявлений.

У Мэла так сильно билось сердце, что вены у горла перекрыли кислород. Он не глядя взял у мистера Кэмпера брошюры и унесся, сверкая пятками, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Мистер Кэмпер кричал, что Мэл должен ему позвонить, и поскорее, потому что крайний срок подачи документов в академию наступает уже через десять дней – времени мало! Мэл отделался вежливым: «Спасибо, мистер Кэмпер», а в ответ услышал: «Прошу, зови меня Бад!»

Дома Мэл швырнул бумаги в мусорку.

Через несколько дней он пришел домой с ежедневной прогулки не с пустыми карманами: ему заплатили мисс Босх, мистер и миссис Гуроны, мисс Дейзи, мистер Колман и прочие. Отец ждал его в гостиной с бумажками в костлявом кулаке.

Мэл оцепенел. В руках у отца были брошюры и бланки заявлений от мистера Кэмпера, только смятые и заляпанные томатным соусом, кофейной гущей и свиным жиром. Отец потряс бумагами, часть выпала из руки. Он был сердит. Он всегда сердит, но тогда взъярился особенно. Громко орал, брызгал слюной. Мэлу оставалось только стоять в защитной стойке.

Через несколько часов вопли улеглись, но Мэл все еще не понял, за что же на него так орали. Отец не потребовал выкинуть бумаги обратно. Не потребовал и поступления в академию искусств. Он только гремел синим кислородным баллоном и голосил, что его оставят умирать одного. Закашлялся, начал задыхаться, из красных глаз потекли слезы недоверия. Отец потребовал его искупать. Мэл отсоединил кислородный баллон и помог отцу пройти в ванную. Затем раздел его и усадил в чуть теплую воду.

Отец казался легче того лезвия, что упиралось Мэлу в грудь.

Пока отец благополучно плескался в ванне, Мэл пошел к себе в спальню и захлопнул дверь. Содрал с себя грязную черную футболку, а затем, как и каждый вечер, аккуратно вынул то, что носил у сердца все лето: нож брата, «выкидуху» на жаргоне старшеклассников. Раскрыл его и стал смотреть, как тусклый свет лампочки с потолка серебрился на его чистом остром клинке.

Когда отец попросил вытащить его из ванны, Мэл стиснул оружие. Мэл знал: этот нож – путь на волю, гораздо лучше любой дурацкой академии искусств, любой дурацкой стипендии.

Телефон с тех пор разрывался почти каждый вечер. В первый раз Мэл ответил, но это оказался мистер Кэмпер, и Мэл, не сказав ни слова, повесил трубку.

– Стипендия – это не про тебя. Так? – уточнила мисс Босх, едва услышав о предложении мистера Кэмпера. Мэл не хотел ей говорить, но почему-то проболтался. Он пожал плечами. Старушка выглядела как никогда тощей и слабой. Она умирала, по ней это было так же очевидно, как родство Мэла с отцом, но вместо того, чтобы махать руками, как утопающий, она шла ко дну, как кирпич.

– Такого, как ты, ни в какую академию не возьмут. – Мисс Босх залилась хриплым, трескучим смехом. – Ведь так?

Затем она попросила ей порисовать, и теперь повторяет это каждый день. Но Мэл принял решение: никакого больше рисования, все. Если он прекратит эти глупости здесь и сейчас, исчезнут все те горести, что он приносит отцу, мисс Босх, мистеру Кэмперу и, наконец, самому себе.

Однажды вечером, когда он готовил отцу на ужин яйца пашот и тост, а новообразованные ругательства «стипендия» и «академия» все еще слетали с отцовских губ, Мэл услышал на крыльце какие-то звуки. Он отошел от плиты и заглянул за занавески, боясь увидеть мистера Кэмпера.

Вместо этого он увидел своего однокашника, Реджи Филдера, и стопку его школьных картин, сложенных под тяжелый камень. Он сразу вспомнил, как пару недель назад этот Реджи стоял у его гаража с Джеймсом Валом и одноруким Вилли Ван Алленом и угрожал ему битой. Недолго думая, Мэл схватил нож брата и, преисполненный решимости, готовый на все, встал у двери с ножом наголо. Даже дыхание задержал.

Но рука невольно опустилась. Реджи Филдер ушел. Когда Мэл вышел и увидел все в деталях, камень напомнил ему надгробие. Под ним картины Мэла все равно что мертвы.

И в тот же вечер произошло воскрешение: Мэл Герман решил написать последнюю картину.

Дом Реджи оказался еще меньше, чем у Мэла. Новую картину, последнюю, Мэл оставил у Реджи на пороге, тоже похоронив ее под камнем. Даже сам Мэл точно не знал, что усмотрел бы в ней Реджи. Предупреждение? Приглашение?

Мэл почему-то хотел не напугать Реджи, а привлечь его безопасными способами. Вроде как не лезвие показать, а рукоять.

– Порисуй для меня, – потребовала мисс Босх несколько часов спустя. Ее голос – как тонкий листок бумаги, как будто заявление на поступление в академию искусств, которое уносит ветер.

Мэл помнит, как мисс Босх жаловалась на то, что горожане «не доверяют тем, кто не истекает кровью». Возможно, говорила она все-таки не о себе. Возможно, она говорила о Греге Джонсоне или о Вилли Ван Аллене. Чистенькие места преступления подозрительны: где кровь, кроме запечатленной где-нибудь на картине Мэла? Смерть, думает Мэл, – подозрительней всего на свете, ведь когда тела больше нет, как убедиться в том, что оно вообще когда-либо существовало? Брат Мэла пропал, но это не значит, что он мертв, так что и надгробие с надписью «Грегори Джонсон» в действительности ничего не доказывает.

Во время подработок Мэл нашел новые свидетельства своей правоты: он почувствовал, что горожане перестали в массе своей верить в водителя-маньяка. Да, очевидно, произошло нечто кровавое. Но убийство? Когда? Кто сказал? Убийство без жертвы и без злоумышленника – это не убийство, это несчастный случай.

– Жуйте, – наставляли своих детей мистер и миссис Гуроны. Мэл натирал новый линолеум в столовой и смотрел, как сытая и изнывающая от скуки семья Гуронов работает челюстями, превращая еду в безвкусное месиво, которым невозможно подавиться. Мэл видел, как вечером эти дети заскучали настолько, что стали трогать конфорки и поглаживать битое стекло. Это было явно стремление к риску. Мэл видел, как они заползли в дом в восемь и начали спорить, что и когда смотреть по телевизору. Сдули пыль с настольных игр, потеряли пару пластмассовых фишек, раздали бумажные деньги, избрали банкира… Правила бесплатной парковки вызвали жаркие дебаты, довольных не осталось.

– Ох уж этот комендантский час, – вздыхала мисс Дейзи в трубку, пока Мэл мыл пол на кухне. Болтая с кем-то по телефону, она отхлебнула чаю и начала судачить о Вилли и Ван Алленах, которые вроде бы никак не вылезут из черной полосы. Мистер Ван Аллен уже сто лет сидит без работы, а миссис Ван Аллен якобы очень уж громко смеялась в отделе хлопьев и плакала в ладонь перед детской площадкой.

– Мы сами заправили эту постель, – шепнула она в трубку, пока Мэл ходил к черному ходу слить грязную воду.

– Сладких снов, – сказал мистер Колман, заходя в спальню к своим укутанным одеялами детям. Мэл молча стоял и ждал оплаты, пока мужчина жевал кубики льда из очередного напитка. Мистер Колман прочистил горло и заговорил о своем детстве, о детских травмах и несчастных случаях, некоторые из которых были вовсе не случайны.

– Быть ребенком в целом довольно опасно, так было всегда, – сказал он Мэлу, пожимая плечами.

Теперь, когда Мэл Герман бросил рисовать, это перестало быть для него таким важным. Он по-прежнему слышал все, но ему больше незачем было что-либо запоминать.

– Ничего не делать – все равно что умереть, – прокряхтела мисс Босх, напрягая высохшие, обдуваемые вентилятором глаза.

Мэл ощутил тяжесть выкидного ножа и спросил себя: убийство мисс Босх было бы актом жестокости или милосердия?

– Ничего не делать, Мэл Герман, – это не такая быстрая смерть, как от грузовика, – продолжала она с кровати, – но любой родитель скажет ребенку, что стоять столбом посреди дороги нельзя. Знаешь почему? – Мисс Босх улыбнулась своей фирменной лукавой улыбкой. – Если хочешь жить, шевелись.

Комендантский час отменили!

По всему городу родители объявляли это, подняв глаза от газет. Некоторые отнеслись к этому скептически: все равно, мол, нечего детям шастать по улицам, когда темно. Другие криво ухмылялись, читая спортивный раздел: они сами вспомнили головокружительный трепет от безумной пробежки по полю, которое с приходом ночи заливала синева. Некоторые реагировали неожиданно и непредсказуемо: миссис Ван Аллен, к примеру, которая яростно захлопала в ладоши, будто в их жизни началась новая эра. А вот мистер Ван Аллен сидел за кухонным столом, трясясь, сжав руки в кулаки, может быть проклиная убийцу, этого сукина сына, который в итоге остался безнаказанным. Другие взрослые были даже не в курсе, например мать Реджи. Она, как обычно, проснулась поздно и, выходя за дверь, взъерошила сыну волосы. Реджи пригладил их машинально: это меркло в сравнении с тем, что комендантский час отменили!

Дети все поняли. Минуло почти три месяца с тех пор, как водитель грузовика сбил Грега Джонсона, и еще больше с тех пор, как Вилли Ван Аллен потерял руку. Очевидно, взрослые решили, что эти два события никак не связаны – не более чем роковая случайность – и что, если убийца и правда был, он давным-давно покинул город.

И вот в последний момент, на второй неделе занятий к детям вернулось лето – не такое опасное, как раньше, а значит, и не такое желанное. Кто-то пинал грязь в кругу, как на ярмарке в начале лета, а кто-то удивлялся, зачем они вообще братались на крови, если не ради нарушения комендантского часа. Вечер пятницы уступил утру субботы, и мальчики проснулись в абсолютно безопасном городе, и теперь им показалось, что из тела высосали кровь.

Им ничего не угрожало.

Длинные когти вампиров хлестали их по щекам. Нет, это были ветки деревьев, встречающиеся на пути. Но они не могли, не хотели останавливаться – неслись быстрее ветра.

Той ночью Реджи бежал впереди, но только потому, что им было совершенно некогда теряться. Он пробирался сквозь колючие кустарники, перепрыгивал через упавшие клены, преодолевал густые подлески. Следом за ним бежал Вилли, не отрывая от белой футболки Реджи глаз, привыкших к лунному свету. Он с ужасом вспоминал оброненные яйца и выброшенное молоко и дал себе зарок никогда больше не опаздывать. Следом за ними, отставая на несколько метров, бежал Джеймс, которому деревья, палки и камни почему-то мешали больше всего. Отчасти в этом, конечно, был виноват Вилли, который отгибал ветки, и они лупили Джеймса по лицу.

Женщина кричит? Нет, всего лишь ветер.

На следующий же день после отмены комендантского часа случилось ужасное. Первым об этом узнал Джеймс: подслушал через дверь, как ахает в трубку мать. Отца не было дома, он опять работал допоздна, но Джеймс и так понял, что что-то происходит. Мать повесила трубку, пересказала все Луизе, затем позвонила подруге, следом – другой, и таким образом весть, а вместе с ней и предположения о личности злоумышленника разнеслись по телефону, доходя до всех горожан, включая особенно любопытных детей. Джеймс прижимался ухом к щели под дверью, стараясь не дышать. Он, разумеется, знал, что Реджи и Вилли захотят узнать об этом – им нужно было знать, – вот только боялся им говорить. Ведь Реджи тогда захочет сам все увидеть.

По крыше раздался топот, в окне повисла физиономия Реджи – как в старые добрые времена. Джеймс по привычке впустил его в комнату. По гримасе Реджи сразу стало ясно, что он в курсе. Сейчас был момент истины: если бы хоть один засмеялся, улыбнулся, отогнал страх… Но момент был упущен, а молчание только усугубило ситуацию. И вот Реджи Филдер и Джеймс Вал, некогда лучшие друзья, стояли друг напротив друга и не могли выдавить ни слова.

Они вылезли, спустились, зашли за Вилли, покидав ему камни в окно, и затаились под домиком на дереве. Они ждали. Пять минут, десять. Наступила ночь. Жаркий ветер ласково ерошил им волосы, как будто они стояли у костра.

Пока они ждали, Джеймс поглядывал на Реджи. Насколько он понимал, конфликт, что завязался на свалке, не исчерпан. Он не мог простить себя за то, что не пришел на помощь Вилли, что испугался, а потому до сих пор ждал нового удара. Но он понимал, что сейчас даже до этого никому дела нет.

Вилли выбежал – да, выбежал! – на улицу, и сразу стало ясно, что Ван Аллены тоже в курсе, потому что из дома донеслись недоуменно-гневные возгласы:

– Зря отменили комендантский час, я же говорил!

– Барри, за что они с нами так?!

Брекеты Вилли блестели в распахнутом рту, а глаза сияли. Какое-то время мальчишки просто стояли и смотрели друг на друга. Если бы они проронили хоть слово, чары могли бы рассеяться; если бы кто-нибудь из них набрался смелости сказать: «Нет, это безумие, не нужно нам на это смотреть» – двое других могли бы и согласиться, но…

Из дома послышались вопли и звон ключей, и они решились. Они снова бежали, а по коже, несмотря на жару и духоту вечера, бегали мурашки.

Само собой, на это хотели взглянуть все мальчишки города, но только Реджи заявил, что знает секретный маршрут в обход всех освещенных дорог. И они нырнули в лес. Бояться было поздно. Скоро они будут на месте и отделят правду от домыслов.

Джеймс продолжал перебирать ногами и не понимал, как он не спотыкается на этой темной неровной поверхности. Казалось, будто он бежит от чего-то страшного и проворного: то ли от серебристого грузовика, то ли от родителей Вилли, то ли просто пытается опередить лето, которое наконец-то оправилось, откормилось и мстит. Скоро начнется школа, он это знал, а у всего в этом мире, даже у лета, есть начало и конец. Но, возможно, если бежать достаточно быстро, тебе не придется лицезреть сам момент кончины.

И тут до всех троих одновременно дошло, что они, похоже, заблудились. Раньше они никогда не играли в этих лесах. И точно даже не думали перейти ручей. Неужели они совсем сбились с пути и направляются в темную глубокую пасть, которая их проглотит? Мало ли кто обитал в этих лесах: рыси, медведи, волки, пауки, змеи, а то и другие мальчишки, заплутавшие там много лет назад.

Джеймс понимал, что все безнадежно: они должны были выйти с другого края давным-давно. Вилли обернулся, и Джеймс увидел в его глазах тот же страх, но он всем видом умолял молчать. Джеймс внял. Если он выскажет свое несогласие вслух, может лишиться голоса, как Вилли лишился руки.

Тут Реджи затормозил. Друзья подбежали к нему. Перед ними высилась ограда из кованого железа. Они добрались. Они заглянули за ограду, их передернуло, а внутри они похолодели.

Надгробия стояли неравномерно, похожие на выпирающие позвонки монстра, в тысячу раз крупнее, чем у Тома. Это был известный, но все-таки риск: если мальчики осмелятся потревожить покой Монстра, не воспрянет ли он, не обнажит ли весь свой чудовищный скелет?

В свое время мальчики преодолевали и не такие заборы.

Они помогли Вилли перелезть – тем же приемом, которым они подсадили его у гаража Мэла. Оказавшись на той стороне один, Вилли оглянулся через прутья. Джеймса передернуло. Создавалось впечатление, что Вилли стоит за дверью своего дома с москитной сеткой, только на этот раз домом ему был погост – он словно жил там. Быть может, он и не должен был пережить наезд и кладбище позвало его к себе.

Мгновение спустя через ограду перелез Реджи. Задушив страх, за ним последовал Джеймс, и вот они все трое стоят на кладбище вместе. Трое мальчиков против легиона мертвецов. Они двинулись вперед без оружия, влекомые теми чувствами, что были сильнее страха: любопытством и желанием все увидеть самим.

Они тихо шли меж могил, ожидая увидеть хоть что-нибудь: группу взрослых, других любопытных детей, может, даже газетчиков. А когда наконец впереди показалась их цель, они поняли, что видели ее с самого начала. Не было ни людей, ни фонарей. Были только блики полицейской ленты, натянутой между деревьями.

Мальчики притормозили, но не остановились. Вскоре надпись на ленте стала читаемой: «Работает полиция, не заходить». Они подошли, пролезли под ней и, затаив дыхание, наконец узрели, что слухи не врут.

Могила Грега Джонсона была разворочена. Надгробие отодвинуто и выдернуто под углом. Виднелись слова: «Грегори Дж», но значительный кусок надгробия с остальными буквами откололся. Мальчики подошли поближе и позволили себе потрогать ступнями кроссовок мягкие холмики земли, исторгнутые из могилы Грега.

Это сделал грузовик. Кто-то аккуратно проехал на грузовике по всему кладбищу и разрыл шинами место упокоения Грега, свирепо мотаясь взад-вперед, ломал надгробие и поддавал газу, чтобы колеса пробуксовывали и поглубже зарывались в землю.

Несмотря на отсутствие крови, мальчикам казалось, что тут произошла бойня. Реджи и Джеймс помнили, как выглядело это место во время похорон, как аккуратно границы участка вписывались в общую геометрическую схему кладбища. Это какой-то школьный хулиган решил сыграть злую шутку? Или сердитый взрослый понадеялся таким образом вернуть комендантский час? Или же убийца, как весь вечер шептала молва, до сих пор сновал среди них?

Вилли подошел ближе всех и взобрался прямо на холмик. Он встал на колени, запачкав их, и взял пригоршню земли. Неожиданно все, что они делали тем летом – хорошее, плохое, ужасное, – посыпалось с краев их разума, как земля через пять маленьких пальчиков.

Раздался скрежет. Затем что-то загудело.

Колеса.

Мотор.

Грузовик.

Они услышали его и бросились врассыпную, пробежали каждый по несколько метров, пока не поняли, что остались одни. Они ринулись наоборот, друг к другу, и столкнулись, как дураки, переплетаясь ногами и тыкая пальцами в глаза. Реджи упал, Джеймс прижал ладонь к поцарапанной щеке, Вилли был поодаль, хлопал глазами и ничего не понимал.

Тихо. Никого. Все в порядке. Все хоро…

– УУУУУУУ!

Загудел клаксон, отрывисто зарычал двигатель. И мальчишки побежали, ныряя, скрываясь в объятиях теней, петляя между надгробиями. Их путь лежал далеко не к ограде, не к лесу – они двигались к ближайшему выходу: воротам кладбища.

Двигатель взревел во всю мощь, и звук, казалось, раздается отовсюду. Не было времени даже прикинуть откуда. Он мог быть где угодно. На ближайшей дороге? Или стоял на холостом ходу где-то в глубине кладбища, выжидая момент? Неважно. Мальчики не снижали скорости.

Вот и главные ворота! Да, взрослые заперли их на двойную цепь, но мальчикам сейчас море было по колено. Они ускорились, в головах не было ни одной мысли – только рев двигателя. У них перехватило дыхание, стало казаться, что грузовик мчится прямо на них и в любую секунду врежется сзади.

Так, забор. Привычные уже движения: встать на руки друга, схватиться за ограду, перемахнуть ее, и… Прыжок на два метра, дальше – по дорожке к улице, оттуда – к дому.

То ли город вымер, то ли мальчики неслись как сумасшедшие, но они никого не видели. Перед глазами был только асфальт, под их топотом он вибрировал и сотрясался. Сверху – небо и луна, а где-то сзади…

Грузовик?

Ребята на секунду заколебались: а может, это просто летняя гроза гремела, может, не было никакого двигателя? А фары – просто свет фонарей, в котором порхают мотыльки?

Нет, это, должно быть, грузовик вырвался каким-то образом с кладбища и теперь снова берет низкий старт, пытаясь их догнать.

– Домой… Вилли…

– Пошли к Вилли… – В панике они хватали воздух ртом, и он вырывался отдельными словами.

Идти до Вилли было ближе всего, и там было безопаснее. Ребята точно знали, что взрослые не поверят и не смогут помочь. Скажут, что не было никакого грузовика, – и, может быть, даже будут правы. Это, пожалуй, наихудший из вариантов: взрослые говорят правду, их никто не преследовал, бояться нечего, и вообще – зря убежали. Но они бежали дальше.

Дом Ван Алленов был там, в тупиковом конце улицы. Они почувствовали, что улыбаются поневоле, и чуть притормозили. Но тут из-за поворота раздался рев грузовика.

Тот же самый? Другой? Никто не знал, да и не время проверять. Мальчики сжали кулаки, напряглись изо всех сил, выпрямились и побежали дальше. Вилли даже каким-то образом удержал равновесие.

Они свернули, пересекли лужайку Ван Алленов, миновали калитку. Они знали, куда бегут, и не отвлекались на слова. Все трое врезались лицами в дерево, ободрав лбы, подбородки и кончики пальцев. На языках появился вкус коры и крови.

На мгновение они по-мышиному ткнулись друг в друга носами. И оттого в сто раз четче были видны ошеломленные глаза Вилли. Он понимал, что не залезет в домик: руку потерял, с подъемником тоже крах, да и вообще причин много. А значит, его собьет грузовик, убьет тот, кто ведет грузовик, затюкают родители, прикончат другие взрослые… Вилли так или иначе станет чьей-то добычей, бороться бессмысленно.

Но они все же рванули вверх. Реджи, Джеймс и, к собственному удивлению, Вилли. Он осознал вдруг, что поднимается, что ноги находят почти забытые точки опоры, дощатые ступеньки… вот его подхватывает чья-то рука и помогает подняться. Друзья были повсюду, со всех сторон были руки, ноги, плечи и колени, и это послужило какими-то невероятными ступеньками, лестницей, подъемником. Вилли каким-то образом поднимался все выше, выше, выше… Немыслимо, почти невозможно.

Реджи и Джеймс вскарабкались наверх привычным уже движением и каким-то волшебным образом подняли Вилли с собой.

Они ввалились в домик на дереве, поморщились, крякнули и втолкнули Вилли внутрь. Вилли перекатился и замер в сидячем положении. Глаза у него были дикие, лицо – красное. Он был взволнован и шокирован тем, что неожиданно смог подняться в домик. Глаза у него были на мокром месте, он улыбался и плакал.

Все трое тут же прижались друг к другу. Впервые за несколько часов они ясно различали друг друга и так и лучились энергией. И это позволяло им видеть в темноте.

Глаза блестели. Грудь ходила ходуном. Лица и шеи были залиты потом. Им было страшно, но они были живы.

Наконец дыхание выровнялось. Они вспомнили, что нужно моргать. И воображение медленно уступило реальности.

Грузовика не было. Не было. Всего лишь игры разума.

Игры. Само слово обесценивало ситуацию, и они отвели друг от друга взгляды, потому что от этих мыслей им стало неуютно.

И тут что-то с визгом врезалось в дерево. Мальчики закричали, вытянули руки и схватились за что могли. Ладони пронзила острая боль. Плечами они влетели в твердые углы.

Что происходит? Что это было? Рева двигателя они не слышали.

Снизу доносился пронзительный скрежет в области корней дерева. Каждая доска домика вибрировала и стонала; гвозди внутри каждой доски протестующе звенели. Воздух наполнил запах дыма и резины. Огромный холст Мэла Германа, все еще прибитый к стене, – забытое свидетельство встреч Реджи и Джеймса, – помялся и почти порвался, но натянулся вновь. Под хрип двигателя Вилли забормотал свои странные нескладушки, звучали слова «мясо», «матросы», «пешка», «дьявол».

Реджи шлепнулся на живот. Ему надо было увидеть, что там, внизу. Он обязан был знать. Вилли и Джеймс вцепились в противоположные углы, недоверчиво наблюдая, как Реджи сантиметр за сантиметром продвигается вперед и выглядывает из-за дальнего края домика.

– Что там? – спросил Джеймс.

– Грузовик, – слегка шокированно подтвердил Реджи.

Внизу стоял грузовик, из-под его капота валил дым. Передняя часть помялась о дерево. Колеса вращались. Он застрял.

Внезапно он газанул и подался назад на несколько метров. Двигатель грозно чихнул, грузовик взревел и снова рванул. Мир содрогнулся.

Реджи взвыл и вкатился обратно в домик на дереве, закрыв лицо руками. Вилли и Джеймс закричали, когда ветви затряслись, а сам домик закружился, будто его демонтировали.

Раздался треск, и мальчики в ужасе наблюдали, как три половицы прогнулись и рассыпались в щепки.

Вилли продолжал бормотать, его губы шевелились все быстрее и быстрее, предложения вывертывались туда-сюда, пока смысл совсем не исчез – даже особый смысл Вилли. Джеймсу почудилось слово «негодный» или «свободный», но ударное «о» перекрыл яростный рев грузовика. Джеймс не знал, о чем Вилли бормочет. О том старом мотеле с табличкой «Свободных»? О домике на дереве? О себе?

Снаружи словно забивали свинью – так взревел грузовик. А затем раздался хруст, словно тысяча человек одновременно наступила на лампочку. Ветви затрещали, домик перекосился. Половина стены отвалилась, и мальчики услышали, как она упала на землю.

Домик, некогда прямой, с заостренной крышей, напоминал теперь не мирное надгробие, а искореженную могилу Грега Джонсона: крыша, пол, стены – все перекашивалось и разваливалось, превращаясь в щепки. Рваный холст Мэла хлопал о стену, хаоса добавляли яркие краски и резкие переходы цветов. Это была самая настоящая реальность: кровь и боль предсказала картина.

Давно забытая металлическая балка с оглушительным грохотом пробила хлипкий потолок, за ним – пол, и исчезла. Реджи и Джеймс посмотрели друг на друга и даже в темноте увидели, как блестят у них глаза. Оба лежали плашмя на стремительно приходящем в негодность полу домика, широко распахнув рты. Возможно, они кричали, этого точно сказать не мог никто. Но кое-что они осознали ясно.

Вилли больше не бормотал.

Они повернулись к углу, где должен был находиться их друг. Лежал, спрятав голову между колен, помогая себе единственной рукой.

Его там не было. И угла больше не было.

Оглушительный металлический грохот снова ударил по ушам, и дерево жалобно застонало. Домик взмыл вверх, словно запустил сам себя, как мяч в бейсболе. В последнюю секунду дерево удержало его, и крыша тут же взорвалась дождем щепок. На мальчиков посыпались деревянные кинжальчики, царапающие их ноги и затылки. Ржавые гвозди застряли в волосах, а под дрожащими ладонями они ощутили другие гвозди: холодные и явно зараженные столбняком. Последним, что они увидели перед тем, как закрыть глаза, было ночное небо, которое теперь не прикрывала крыша.

Постойте! Это Вилли! Он выбрался из падающего угла и теперь ковылял, как трехногий пес, сквозь щепки и доски. Реджи и Джеймс застыли – сами того не осознавая, они уже смирились с судьбой, – однако Вилли шел. Шел по белым доскам и яркой картине Мэла Германа, а пол дрожал и трясся под ним, как спина гигантского зверя. Вилли с упрямой решимостью шел к приближающемуся дверному проему домика.

Поодиночке ни Реджи, ни Джеймсу не хватило бы смелости пошевелиться. Они были слишком напуганы, слишком потрясены, слишком малы, слишком беспомощны. Но взглянув на Вилли и друг на друга, они нашли контакт, и что-то произошло.

Джеймс, согнувшись в три погибели, ринулся вперед. Реджи перекатился через острые обломки. Они были быстрее Вилли и в мгновение ока пересекли дрожащий пол. Они схватились за одежду Вилли, и он, почувствовав это, громко и сердито вскрикнул – и полез к двери с неожиданным для мальчиков упрямством. Они с криками бросились на него. Джеймс потянулся к левой отсутствующей руке Вилли. Джеймс был уверен, что всю оставшуюся жизнь Вилли будут преследовать фантомные ощущения, например щекотка.

Вилли почти вывалился из двери, желая добраться до грузовика. Но Реджи, а за ним и Джеймс нашли опору. Тут рубашка Вилли начала рваться, и они, упав, обхватили его за ноги. Тело Вилли свисало над грузовиком.

Вилли кричал что-то вроде: «Ему нужен только я!» Даже в такой момент, когда вокруг грохотала и ярилась, казалось, сама реальность, в голосе Вилли проступило нечто такое, что ошеломило Реджи и Джеймса. Вилли был не испуган, а безумен и зол. Зол на них. Вилли дрыгал ногами, пиная друзей: наверное, хотел, чтобы они отпустили его, позволили ему упасть, чтобы он наконец доказал, что прав.

Домик вновь содрогнулся. Пол в центре рухнул, образовалась огромная дыра, и Реджи почувствовал, как проваливается нога. Он ослабил хватку и увидел ботинок Вилли. Реджи отшатнулся и отпустил его, чтобы спасти свою жизнь. Тело Вилли выскользнуло в дверной проем, и Джеймс стал хватать его за бедро, за икру, за ступню – он отчаянно вцепился в друга и вопил что-то вроде: «Не уходи, Вилли, пожалуйста, не уходи!»

На мгновение мир сузился: исчезли домик, само дерево, грузовик, шум, ночь. Мир сузился до двух вещей: рук Джеймса и левой ноги Вилли.

А потом дерево затряслось, грузовик дал задний ход, и Вилли дернулся. Колеса грузовика заворочались. Джеймс закричал, а грузовик рванулся вперед, и Вилли упал. Упал безмолвным тяжелым камнем, и у Джеймса в руках осталась лишь малюсенькая теннисная туфля, которую когда-то носил мальчик по имени Вилли Ван Аллен.

Люди многое забывают. Даже взрослые, так упрямо настаивающие на своей правоте, на том, что все знают, – и те забывают, почему, собственно, так настаивали. Их поглощают работа, ежемесячные счета, эта клятая ломающаяся машина, этот ливень, метель, бабушкин приезд, растущие, как сорная трава, дети. С каждым днем все выше и выше растут, вы посмотрите. И на фоне такой жизни даже маньяк-убийца на грузовике вскоре забывается.

Без сомнения, это была трагедия. Несколько недель новость занимала первую полосу. Мистер Ван Аллен, накачавшись алкоголем, охваченный горем и яростью из-за отмены комендантского часа, в конце концов решил сломать домик на дереве, который сам построил, – даже если для этого пришлось бы раздербанить его на грузовике. Из-за шума двигателя он не слышал криков и не увидел своего сына, выскочившего наперерез грузовику.

Чего не заметил никто, так это того, что синий грузовик мистера Ван Аллена в свете луны казался серебристым. Все лето мистер Ван Аллен пытался совладать с кошмаром. Ему приснилось, что однажды в начале апреля он забыл забрать сына с этой дурацкой свалки, так что он сел в грузовик и поехал как можно быстрее, но алкогольное опьянение ослепило его и затуманило разум. Он едва заметил, как что-то маленькое, почти невесомое подпрыгнуло и улетело на обочину, и поехал дальше.

Протрезвев и вернувшись к жене и сыну, лишившемуся руки, он понял, что извинений будет мало. А правда наверняка уничтожит всю семью. Он хотел сохранить тайну в надежде, что она поглотит его одного. Но саморазрушение оказалось слишком мощным, длительным и болезненным, и он каждый день умолял Господа, чтобы кто-нибудь прекратил его мучения и обо всем узнал. Прочитав, что комендантский час отменили, он понял, что его агония продлится вечно, – а потом услышал о бесчинствах на могиле Грега Джонсона, последнем пристанище бедного малыша.

Дело не терпело отлагательств: домик на дереве надо было снести, чтобы не оскорблять Джонсонов, да и вообще всех, кому доводилось смотреть на вещи покойных мальчиков.

В результате мистера Ван Аллена прокатили на полицейской машине до суда, а через несколько месяцев перевели в окружную тюрьму. Взрослые пытались рассказать друг другу о том, как он улыбался – вымученно, неуверенно, напряженность исчезла с его лица. Пытались, но страх не позволял.

Убийца Грега Джонсона так и не был опознан, как и осквернитель его могилы. Слухи, ненадежные свидетели, сплетни в газетах о подобных случаях… Шли месяцы и годы, менялись детали и место преступления, но убийца всегда был один. Того требовало ощущение угрозы: все знали, что выдают желаемое за действительное, и все же заглушали внутреннюю неуверенность телевизором и напитками.

Время от времени возникали слухи о быстром кровавом самосуде, о родителях, выслеживающих убийцу и требующих расплаты. Но что-то в подобных слухах заставляло чувствовать себя еще хуже.

Убийца будет жить вечно. Он уже прожил очень долго.

Джеймс сбежал из домика на дереве до того, как приехала полиция, и сейчас сидел в ярко освещенной гостиной. Отца снова не было – его отсутствие стало систематическим, – а мать сидела в окружении комков ткани, розовых и опухших, как ее глаза. Макияж почти истерся, а шрам был виден четко, словно кость. Джеймс удивился, как она так быстро все узнала. Затем понял, что у нее свое горе: его канувший в лету отец. Джеймс стоял, тяжело дыша, в углу, невидимый, весь в царапинах и ссадинах, и в этот долгий миг он поклялся восстановить семью, в которой творился кавардак. Раз мама с папой настолько нездоровы, что вредят друг другу и ничего больше, надо стать их эмиссаром и пойти, куда они хотят: в старшую школу, колледж и дальше. Начиная с этого момента, посвятить жизнь им.

Реджи отвел домой коп. Как и мистер Вал, мисс Филдер куда-то пропала. Реджи ждал в гостиной. Он включил стереосистему и телик, причем так громко, что у него заболели уши и завибрировали пломбы в зубах. Взял баночку мороженого и объедался им до тех пор, пока оно не потекло по подбородку и шее, а лицо не замерзло настолько, что плакать стало невозможным, даже если бы он захотел.

В какой-то момент прибежала мама, ее светлые локоны, как всегда, рассыпались по плечам. Увидев его, она внезапно замерла, лицо исказила гримаса, будто от страха. Она распахнула объятия.

«Никаких обнимашек», – подумал Реджи, засунув ложечку мороженого глубоко в рот. Но через несколько секунд он поневоле оказался там, на другом конце комнаты, уткнувшись холодным лицом в горячие твердые складки маминой формы. Она гладила его по голове как мама, а не как Кей, и повторяла: «Чшш, чшш, чшш» – хотя он не плакал и вообще не издавал ни звука. Реджи обнял ее худенькие бедра и сказал себе, что быстренько, вот-вот отпустит. Но не смог.

Лето закончилось.

Несколько месяцев назад дети не поставили бы на такой исход и медного гроша. Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Наступила осень, и свежий, прохладный воздух проникал сквозь тонкие куртки и холодил чуть окрепшие плечи мальчиков. Джеймс и Реджи стали носить новые кроссовки, пальто и шляпы. Они чувствовали себя неловко из-за того, что постоянно забывали о Вилли, но Реджи был прав: есть места, куда Вилли ходу нет. Вспомнили они о нем, только увидев возле старого дома Ван Алленов стаю диких собак. Они бродили по лесу, рыскали в поисках пищи и переворачивали мусорные баки.

В тот осенний вечер, когда отец Джеймса собрал вещи и съехал, Джеймс оказался на пустой свалке. Это был еще не развод, но родители больше не могли жить вместе, несмотря на то, что отношения мистера Вала и мисс Филдер уже закончились. Вспоминая тот знойный день, когда мальчики шпионили за Мэлом Германом, Джеймс отметил, что обшарпанный мотель занимает все больше места в его памяти, а Мэл – все меньше.

Джеймс пнул ногой землю и почувствовал в горле грязь.

Ему почему-то было плевать на развод родителей. Казалось, нервные окончания просто перебиты или отказали. Вернувшись со свалки, он уснул, и снилась ему наступающая зима, а не родители. И настигло Джеймса только у холодильника, когда он стоял, склонившись над мясом и молоком. У него больше нет папы. Холодный воздух остудил и выбелил лицо Джеймса.

Словно пытаясь заполнить пустоту в доме, который внезапно стал слишком уж просторным, мать Джеймса демонстрировала любовь сильнее, чем когда-либо. Она всегда была рядом с ним, когда требовалось и даже раньше. Если и возникали недобрые мысли, они не покидали губ и не отражались на лице. Тут Джеймсу бы обрадоваться, но случилось непредвиденное: мама стала его раздражать. Он не знал, в чем дело: в гипертрофированной улыбке и заискивающих манерах, в двойных порциях или в осторожничании, физическом и словесном, с тех пор как умер Вилли. Она словно воспринимала Джеймса как зверя, скалящего зубы или способного убежать в ответ на любую агрессию. Он и об этом думал: куснуть и убежать. Наверное, когда подрастаешь, устать от мамы – естественное явление.

Отец жил в хорошей квартире на другом конце города, и Джеймс периодически с ним виделся. Отец ни разу не упомянул о краже Монстра, и, как понял Джеймс, мать так и не узнала об этом. Джеймс был благодарен за это – по крайней мере, поначалу. Потом он на это же чувство благодарности и разозлился. Затем пожелал, чтобы отец пошел дальше и рассказал маме, учителям, всем. Пока тайна остается тайной, Джеймс верен отцу. Но отец ничего не сделал, Джеймс тоже, и этот неприятный молчаливый договор между отцом и сыном тянулся и тянулся, пока не стал естественным фоном жизни.

В конце концов они все-таки развелись. Джеймс остался с матерью, доходы просели. Луизу, прожившую в семье более десяти лет, пришлось уволить. Мать Джеймса снова оказалась лицом к лицу с бельевой веревкой в ветреные дни, белье снова скручивалось в шнуры. Только теперь за разрешением все бросить она обращалась не к мужу, а к сыну. Джеймс воздерживался, чувствуя, что не имеет права решать такие вещи.

Началась старшая школа. Джеймс никогда не забывал главный урок, который он усвоил в ту ночь, когда рухнул домик на дереве: его не сломать. После смерти друга и развода родителей он чувствовал глубоко внутри потребность это проверить, совершить что-то, что ранит его и оставит шрамы. Но он сдержал клятву, данную родителям, и смотрел на бублик, а не на дырку. От постоянных наставлений мамы спасали теннис, баскетбол, драмкружок, студгазета. Он работал волонтером в доме престарелых и собирал деньги для местных фондов. Знакомился с девушками и оставался у них допоздна, хоть и не слишком, и даже научился целоваться. Мамин альбом для вырезок, который она так лелеяла, пролежав без дела столько лет, начал толстеть.

Реджи в его жизни не участвовал. Драка на свалке так и не получила завершения. Когда Реджи не явился в десятый класс, Джеймс не стал выяснять причину, хотя месяцами задавался вопросами: он бросил школу? Они с мамой все еще живут рядом? В каком-то смысле Джеймс был рад уходу Реджи. Забыть лето, когда им исполнилось двенадцать, и так было сложно, а если увидеть лицо Реджи, все попытки насмарку.

И все же, даже попав в местные судьи, в сборную штата по легкой атлетике, окончив школу лучше всех в классе и готовясь к колледжу, Джеймс продолжал тосковать по тому лету и детству, по дням, когда он пробирался через кучи металлолома и колючек, по ночам, в которые они нарушали комендантский час и обманули смерть. Теперь, когда опасность была далеко, каждый новый день кровь капала из раны, но не сочилась. Даже если эта рана смертельна, высосать всю кровь – уйдет целая жизнь.

Иногда Джеймс распахивал глаза посреди ночи и лежал пластом, потому что видел во сне Вилли. Всегда одна и та же картина: он помогает Вилли уйти со свалки. Вилли весит немногим больше мешка для стирки, набитого старыми костями. На него нахлынули воспоминания, десятки бессмысленных фраз Вилли зазвучали в ушах, и ему захотелось, чтобы кто-нибудь записал их в память о Вилли, потому что скоро их забудут. В тишине и синеве ночи это его уже не беспокоило. Он верил, что был хорошим другом для Вилли. Может быть, лучшим. Это радовало.

На следующий день после похорон Вилли мать Реджи забросила какой-то скарб на заднее сиденье, и они вдвоем отправились в отпуск, первый раз в жизни. Мать Реджи сидела за рулем без макияжа и с распущенными волосами. Правой ногой она нажимала на газ, а левой упиралась в приборную панель. Они бесцельно ехали почти два часа и молчали – может, из-за ветра, который мешал разговаривать, врываясь в салон через открытые окна, а может, из-за сигарет, которые мама курила одну за другой, то и дело стряхивая пепел.

Около полудня они остановились в придорожном кафе. Мама вошла, Реджи последовал за ней. Они сели за столик. Из музыкального автомата лилась громкая музыка, еще громче шипел гриль. Реджи посмотрел в меню и почувствовал себя так, словно доделывал на перемене сложную задачку и не мог выйти из класса: меню состояло из одних букв и цифр, без всякой логики. Он украдкой взглянул на мать, а она пристально смотрела на него.

– Будешь бургер, – сказала она. – С горчицей, майонезом и маринованным огурцом.

Появилась официантка. Мать бесцеремонно и властно перечислила блюда в заказе. Реджи старался не смотреть, но что-то его завораживало. И тут он понял: они с мамой в кафе, и она при этом не на работе. Она сейчас сидит за столом и диктует заказ.

Позже, вгрызаясь в розовую котлету и обсасывая вялый желтый маринованный огурец, он смотрел, как мама жаловалась на холодные луковые кольца и получала взамен горячие, от которых шел пар. Смотрел, как она требовала три кофе вместо двух. Смотрел, как она расплачивается и оставляет чаевые, разлетающиеся по усеянной мухами столешнице.

Она осушила свою чашку и посмотрела на Реджи через стол. Ненакрашенные глаза смотрели не мигая, ногти были обломаны и обкусаны, светлые волосы растрепаны. Она такая крепкая, а он такой маленький. Реджи почувствовал, как невольно распрямляет грудь. Он выпятил нижнюю губу и челюсть. В эту игру можно играть вдвоем. Он был не менее жестким, и его потенциал был не ниже, чем у нее.

Так они сидели, нахмурившись, слушали примитивные мелодии в музыкальном автомате и звонкое шипение гриля.

– Доедай свою картошку фри, – проворчала она наконец.

– Уже, – последовал ответ. Она на миг задумалась, а затем выпрямилась. Он тоже выпрямился, положив ногу на ногу.

Ноздри матери раздувались. Она зажала сигарету в ладони и встала. На улице, по пути к машине, она отвесила Реджи подзатыльник. Реджи, не колеблясь, согнул ногу и пнул мать под зад. Садясь в машину, они не смотрели друг на друга, но у обоих было ощущение, что другой скрывает усмешку. Они были достойными соперниками, они это знали и наслаждались ситуацией.

Они путешествовали вместе полжизни, даже больше. Именно так казалось Реджи, когда он думал об этом три года спустя. Мать перевезла их вещи в дом нового бойфренда Даррена. Реджи сам не понимал, как это произошло: он ведь обещал себе, что больше ни-ни. И все же не сбежал в день переезда, а помог матери собрать вещи. Они переехали в местечко в получасе езды, и здесь он ходил уже в другую школу.

Ему пришлось заводить новых друзей, что не добавляло оптимизма, и привыкать к очередному новому дому, очередному псевдоотчиму с непредсказуемыми привычками и правилами. Реджи был вынужден признать, что Даррен относился к Кей достойно, во всяком случае, лучше прочих. Через какое-то время она устроилась в бар дальше по улице от заправки, где работал Даррен. Зачастую они виделись за ланчем, а Реджи, который уже тогда работал в гараже, порой к ним присоединялся. Даррен отвел его в гараж в первый же день и сказал боссу, Джеральду, что парню нужна работа. Реджи выдали комбинезон, и он начал разрабатывать новый план побега.

А потом случилось то, чего он не ожидал. Однажды, когда Реджи ковал металл, менял шины и загонял болты в гнезда, он нашел то, чего не искал: гордость. Он был хорошим механиком, нет, не просто хорошим. Он был лучшим механиком во всем гараже, несмотря на возраст. Мечты о бегстве – уехать автостопом на юг, пойти в армию и отправиться, куда пошлют, – вскоре вылетели из головы. Он был на своем месте.

Ментальная разница между ним и матерью уменьшилась, а потом и вовсе исчезла. Они стали скорее похожи на соседей, чем на мать и сына, он теперь в большей степени воспринимал ее как Кей, а не как маму. Перейдя в старшие классы, Реджи понял, что теперь уже он морально старше. Теперь уже он играл роль родителя: напоминал о сменах в баре, увещевал, когда она позволяла Даррену слишком много. Иногда рано утром звонил телефон, и голос Джеральда сообщал, что кто-то заболел и им срочно нужен Реджи. И Реджи вставал, натягивал комбинезон и стучал в дверь матери, чтобы убедиться, что она проснулась вовремя. Направляясь к гаражу, он даже не думал, каким стал взрослым. Вместо этого он думал, скольким обязан Кей. Ведь если у него все получится, она, возможно, поверит, что была хорошей матерью.

Войдя в родную прохладу гаража, Реджи вспомнил мусорбол, которому их пытался научить Мэл Герман. Вспомнил, что тактика «бей и беги» редко срабатывала, но, если сконцентрироваться, это было возможно.

Реджи окончил среднюю школу на тройки, но нашел счастье дороже любых оценок: девушку по имени Адди. Они встретились однажды в гараже. Она была идеальна – намного лучше, чем он заслуживал, и, как только она стала его девушкой, он не отпускал ее. Да она и сама не хотела.

Он рассказал ей о Вилли Ван Аллене. Никому больше не рассказывал, а ей – рассказал. Он говорил, что, если бы мог предсказать смерть Вилли, это закалило бы его, сделало похожим на взрослых детей – он боготворил таких и в итоге стал одним из них. Но память о Вилли вернула Реджи в те дни, когда он был меньше и слабее. Долгое время он ненавидел Вилли за это.

Но после переезда к Даррену память об искренности и благодарности Вилли уберегла Реджи от новых неприятностей. Он не стал запихивать ребенка в шкафчик. Он не стал дерзить в лицо Джеральду. Реджи избегал этих «почти инцидентов» с дрожащими кулаками, и его переполняла любовь к Вилли Ван Аллену – раскаленная добела в животе, глазах, ушах, – он всей кожей чувствовал, что Вилли жив. Реджи никогда не благодарил Вилли за это, по крайней мере – вслух. Но защищать память об этом длинноносом, одноруком, болезненном, навечно маленьком мальчике с лицом, похожим на скобку, было, мягко говоря, не в его характере – это понимали и он сам, и Адди. А позволить Вилли найти приют в своем разуме… не слишком высокая цена. Реджи надеялся, что хоть какая-то.

Через неделю после смерти Вилли Ван Аллена занятия в школе возобновились, но Мэла Германа не было. Выдвигались теории, одна другой безумней и навязчивей. Наконец прошел слух, что мистер Кэмпер, учитель рисования, знает, что с Мэлом. Когда мистера Кэмпера спросили, он пожал плечами и пробормотал что-то невнятное, будто обещал молчать. Некоторые, однако, утверждали, что, если по-настоящему присмотреться, можно среди этих длинных волос, бороды и фланелевых воротничков найти подсказку – смотрите, разве вы не видите ее? Мистер Кэмпер улыбается.

Как себя вести, если угрозы жизни больше нет? Дети не знали и не испытывали удовольствия, узнав. С уходом Мэла они почувствовали себя уязвимее, чем когда-либо: теперь никто не знал, где подстерегает следующая неприятность. И они говорили о Мэле в том же тоне, в каком взрослые – о психе на грузовике: мифический страх и ужас, мол, он вернется в тот самый день, когда они ослабят бдительность.

Летом кто-то украл картины Мэла, которые раньше висели в школьных коридорах. Не осталось ничего, что могло бы превратить его из страшилки обратно в человека.

На самом деле Мэл оставил после себя кое-что, но это немногие видели. Той зимой, когда коронеры пришли за скончавшейся ночью мисс Босх, они нашли ее в самой экстравагантно разукрашенной спальне, какую когда-либо видели. Красной как струпья, желтой как пот, лиловой как синяки, черной как кожа, золотой как ключи, серой как тротуары, оранжевой как дорожные знаки, зеленой как доллар, коричневой как пузырьки с лекарствами, синей как кислородные баллоны, коричневой как бейсбольная бита, розовой как девичьи журналы, серебряной как лезвие ножа. Эта фантасмагория завораживала, коронеры аж упали из-за того, что смотрели на все подряд, вытянув шеи.

Подспудно они ожидали, что глаза мисс Босх вот-вот откроются, ведь почти невозможно в такой палитре красок, чтобы она была мертва. Но подняли ее с кровати и уверились, что это так.

Мэл вернулся в город, когда в академии искусств наступили рождественские каникулы. Его восторженно встретила новая няня отца по имени Луиза. Она неожиданно появилась, когда Мэл перед отъездом в город с тревогой позвонил в местную больницу и сказал, что отцу нужна помощь. Убедившись, что помощь требуется не неотложная, голос в трубке помог чем смог, сделал несколько звонков и нашел замечательную женщину, которая недавно потеряла работу и искала именно нечто подобное.

Луиза оказалась совсем не такой, как он ожидал. Она была не похожа ни на кого из людей, которых Мэл видел раньше. Она хохотала штормовой сиреной и носилась по дому, выкрикивая одно и требуя другое, распахивая шторы и выбрасывая в мусорное ведро заплесневелые стопки бумаг. Когда Мэл прошел мимо нее к входной двери, она сказала, что от него воняет – так что пусть сходит в душ, да побыстрее, в духовке индейка запекается. Видя, как она огрызается, хихикает и грохочет в узких коридорах, отец Мэла фыркал и ворчал.

– Ты хочешь меня убить, – пробормотал он с улыбкой на лице. Отец – с улыбкой на лице! Мэл аж испугался и кинулся в душ.

Почему он раньше не подумал о таких вариантах, как Луиза?! Мэл размышлял об этом, стоя в душе под горячей водой, и понял, что иногда большие перемены вроде ухода из школы перетряхивают не только твою жизнь, но и жизни окружающих. Перемены могут быть к худшему или к лучшему, но не попробуешь – не узнаешь.

Это был странный ужин. Мэл ни за что бы не поверил, что отец станет есть эти блюда. Но он съел, постоянно втихую жалуясь. Луиза болтала весь вечер, а Мэл и отец внимательно изучали друг друга, глядя поверх кусков индейки.

– Папа хочет знать, видел ли ты своего брата, – сказала Луиза. Мэл, продолжая жевать, покачал головой. – Ладно, но ты дашь нам знать, если увидишь его? Папа рассказывает о нем больше, чем ты можешь представить.

На это Мэл легко согласился. Он постоянно думал о брате и лелеял мечту, что однажды до брата дойдут слухи об ученике академии искусств, настолько талантливом, что, пока не увидишь, не поверишь. И тогда-то брат поймет, что это просто обязан быть Мэл. Но он лишь кивнул, продолжая жевать:

– Я дам вам знать, само собой.

Поздно ночью Мэл прокрался в комнату брата и положил складной нож туда, где нашел его почти год назад. У него тут же заболела грудь. Но в городе, в академии краски текли так быстро, что своим ошеломляющим приливом уносили любую наклевывающуюся дружбу, и он боялся, что металлическое сердце утянет его на дно.

Возвращаясь на автостанцию в канун Нового года, Мэл Герман был единственным из всех горожан, кто видел, как миссис Ван Аллен собирает вещи и уезжает из города. Мэл остановился под деревом чуть дальше по улице. Снежинки оседали на его ресницах и таяли в глазах. Он смотрел, как коренастая женщина с трудом затаскивает в арендованный трейлер множество коробок и чемоданов. У Мэла мелькнула мысль помочь ей, может, даже бесплатно, но он не смог шевельнуть своими холодными суставами.

Миссис Ван Аллен снова и снова ходила из дома в трейлер. Ее серебристые волосы под каштановой краской были красиво уложены, но их растрепал непрекращающийся снегопад.

Мэл подхватил сумку: ему нужно было успеть на автобус. На какой-то странный миг он представил себя Вилли Ван Алленом, который одной рукой подхватывает сумку и навсегда покидает родителей. Проходя мимо, Мэл посмотрел на высокое дерево, и ему показалось, что он видит доски для домика, все еще прибитые к ветвям.

– Иногда бежать – это нормально, – прошептал он миссис Ван Аллен, ковыляя мимо дома, но слова унеслись прочь, став снежинками.

Вух, вух, вух…

Когда бензин перестал качаться, а форсунка в баке запищала и задрожала, Джеймс и Реджи моргнули. Воздух, на мгновение ставший таким чистым, снова омрачился грохотом из гаража, шумом других насосов и скрежетом шин грузовиков, недавно отяжелевших от бензина и отцепляющихся от грязного цемента. Двое мальчишек снова сбежали от отца и кружили вокруг взрослых, вокруг Джеймса и Реджи, вокруг всего, что видели.

– Да, – ответил Джеймс. – Я почти все помню.

Реджи вынул насадку из резервуара и вернул ее в проржавевший корпус таким привычным движением, что Джеймсу это показалось почти чудом. Реджи был не просто крупнее, он был лучше, его раны были глубже, воля – сильнее. Он больше не походил на проблемного ребенка, который последует за отцом в тюрьму или за матерью в бар, где будет пропивать свои годы. Да, Реджи повидал дерьма, но и доброты в его прошлом тоже хватало, и сейчас перед Джеймсом предстал почти сформировавшийся мужчина.

– У тебя всегда была неплохая память, – сказал Реджи, глядя в сторону гаража, словно мечтал вернуться туда и прикоснуться к металлу. Джеймс подумал о времени, прошедшем между смертью Вилли и отъездом Реджи, и о том, как иногда они по-прежнему смеялись над всем подряд: над Мэлом Германом, над мамой Реджи, даже над разводом родителей Джеймса. Было приятно посмеяться и забыть – ведь это такая мелочь, или, напротив, настолько серьезно, что другого не остается. Потом даже игнорировать это стало невероятно скучно, и при каждой встрече мальчики растягивали губы в ухмылке и смеялись громче, чем в прошлый раз. В конце концов они начали избегать друг друга, притворяясь, что не замечают, когда проходили по разным сторонам одной улицы. Мир, открытый им для исследования, расширялся, и общение отнимало слишком много энергии. В их последнюю встречу в туалете в девятом классе они едва узнали друг друга и могли лишь смутно вспомнить, как почти ежедневно спасали друг другу жизни. Подумав об этом, Джеймс испытал такой стыд, что захотел убежать. И, окинув взглядом машину, набитую школьными принадлежностями, он понял, что именно это и делал.

Хватит уже, он и так слишком много бегал. Он не походил на своих родителей, он был иным, и только Реджи мог вернуть ему старого Джеймса – мальчика, влезающего в любую драку, принимающего любой вызов, невзирая на боль. Как и Реджи, он вырос, но стал ли лучше? Он думал о своих школьных достижениях, аккуратно каталогизированных дома, и решил, что нет, он ничуть не лучше, чем был в двенадцать. Возможно, его единственный шанс стать лучше ускользнул в тот самый момент, когда он отказался от Монстра Реджи, единственного, что у него было по-настоящему уникального. Внезапно он ощутил отсутствие Монстра, словно отсутствие руки, и ему захотелось вернуть это все: Монстра, Реджи, Вилли, всех.

Реджи снова посмотрел на гараж. Джеймс забеспокоился. Возможность закончить драку снова ускользала, он чувствовал. У каждого были свои шрамы, особенно у Реджи; и хотя Джеймс пытался причинить себе боль, без сожаления оставляя за горизонтом нынешнюю жизнь, это не сработало. Он все еще был чист и стерилен. Реджи вот-вот уйдет, надо драться.

– Ударь меня, – сказал Джеймс.

Реджи вытер нос, прищурился.

– Я сказал, ударь меня, – повторил Джеймс.

Улыбка расползлась по лицу Реджи, но тут же погасла. Джеймс ощутил, как прокатилось по нутру чувство предвкушения: на этот раз преимущество за ним.

– Зачем мне это? – медленно спросил Реджи. Полуулыбка осталась, но глаза настороженно горели.

Джеймс видел картины: зеленые синяки, свисающие струпья, окровавленные зубы.

– Ты должен, – сказал он. – Это наш последний шанс.

Улыбка, если это была она, исчезла с лица Реджи. Он посмотрел на свои руки, увидел кровоподтеки, блестящие под запекшимся жиром. Он поднял руки и по очереди взглянул на них, словно потрясенный тем, какие они большие, мощные, угрожающие. Понимал он, похоже, и другое: время пришло, герои на месте, да и обстановка подходящая – заправка, окруженная разбитыми машинами, стала вполне подходящей заменой свалке. Джеймс набрал в грудь воздуха и задержал дыхание. Напряг мышцы, выпятил подбородок, готовясь получить по лицу и нанести ответный удар.

Реджи опустил руки по швам, и ощущение угрозы враз схлынуло. Джеймс заподозрил подвох, вдохнул еще глубже, и перед глазами заплясали черные точки. Но на лице Реджи вместо жестокости отразилось терпение.

– Ты не попадешь в тюрьму, Джеймс, – сказал он. – Все будет хорошо.

Плечи Джеймса дрожали. Он ничего не мог с собой поделать. Глаза были на мокром месте. Он моргнул, и часть слез капнула на асфальт. Ему было восемнадцать, а не двенадцать, но он снова еле сдерживал слезы. Он мысленно вернулся на похороны Грега Джонсона, на поминки Вилли Ван Аллена, изо всех сил стараясь держать себя в руках и черпая силу у единственного человека, который всегда был рядом с ним: Реджи.

Источник силы никуда не исчез, и Джеймс, у которого перед глазами все плыло, протянул руку и принял условия. Он пожал руку Реджи, и пот их смешался, ладонь в ладони, снова, как тогда, при братании на крови.

А потом руки распались, и все было кончено. Они продолжали разговаривать, но теперь это была просто болтовня, дань вежливости двух взрослых людей, случайно встретившихся на заправке.

– Ты все еще встречаешься с той девушкой? Бетти, Бетси, как там ее?

– Нет. – Джеймс шмыгнул носом и вытер глаза. – А ты?

– У меня Адди. – Реджи радостно кивнул. – Хотел бы я вас познакомить. Мы скоро переезжаем. Я собираюсь открыть собственный гараж. В следующем году или через год. Адди хочет ребенка.

– Уже?

– Мужик, что значит «уже»? У меня нет времени ждать «уже». «Уже» – это сейчас. – Реджи хохотнул. – Мама, конечно, несколько другого мнения, но это ж старики. Они всегда думают, что это их ответственность.

– Это правда.

– Нет, это мы, – мягко сказал Реджи. – Это наши решения и действия.

Мальчишки с ревом пронеслись мимо Джеймса, саданули Реджи по бедру, перепрыгнули через передний бампер машины и помчались вперед со всех ног. Джеймс и Реджи наблюдали, как они свернули за угол заправки, руки мелькали так, словно они хотели убить друг друга – если бы не смеялись, Джеймс бы так и подумал.

– Я собираюсь навестить Вилли, – сказал Реджи. – Серьезно.

– Это хорошо, – сказал Джеймс.

– Напомни, где он лежит.

– В задней части. – Джеймс потер руки, наблюдая, как грязь налипает на кожу Реджи. Было больно говорить о Вилли, смотреть на Реджи и задаваться вопросом: бьется ли пульс трех друзей в едином ритме, если их тела отделены. – Ряду в третьем от задней ограды, наверное. Надгробие довольно маленькое, но ты найдешь.

Крики двух мальчиков все еще звенели в ушах, и в этот последний момент Джеймс спросил себя, кто – он или Реджи – доживет до похорон другого и нужно ли ему, кто бы ни остался последним, будет спрашивать, как найти могилу. Впервые Джеймс увидел плюс в связи с Реджи Филдером, ничуть не меньший, чем в связи с Вилли Ван Алленом. Связь такого рода – это все равно что небольшая подсказка: ты отчасти знаешь, куда двигаться. Тяжесть, лежащая на плечах Джеймса дольше, чем он себя помнил, наконец сползла.

– Слушай, бак за мой счет. – Реджи хлопнул по насосу, пошарил вокруг в поисках своей тряпки и увидел, что она по-прежнему лежит на машине Джеймса. – У тебя все получится, Джеймс. Не волнуйся.

Он вытер руки о комбинезон, медленно кивнул и попятился. Из гаража раздался крик «Филдер!», и Реджи внутренне расслабился. Он улыбнулся Джеймсу, подмигнул и побежал. Не оборачиваясь и не прощаясь, Реджи Филдер поспешил в гараж и растворился в темноте.

Джеймс открыл дверцу машины, сел и положил руки на руль. Борьба не была окончена, но, по крайней мере, он мог победить или проиграть. Он уставился на неподвижно висевшую кисточку выпускника. Возможно, Реджи был прав. Может, он сможет творить добро.

Он повернул ключ. Машина, заправленная бензином с самой важной заправки в мире, с ревом ожила. Джеймс включил передачу и рванул вперед, убедившись, что два мальца не стоят на пути. Посмотрел в зеркало заднего вида, наконец-то выпустив из внимания кисточку, и увидел, как испачканная тряпка Реджи скользит по заднему стеклу и падает на асфальт.

Джеймс развернул машину. Вернувшись на гладкое шоссе, колеса выровнялись. Он почувствовал на лице улыбку. Он знал, куда лежит его путь.