Я сидела на подоконнике своей маленькой однокомнатной квартиры, глядя на заснеженные улицы Москвы сквозь запотевшее стекло. За окном мела метель, а внутри горел только экран ноутбука, где в видеочате смеялись мои подруги — Маша и Катя. Они были в своих уютных комнатах, но их энтузиазм бил ключом, как будто они уже танцевали под огнями клуба.

— Анна, хватит уже страдать! Этот козёл не стоит твоих слёз, — сказала Маша, поправляя чёлку перед камерой. — Он тебе изменял, забыл про твой день рождения и ещё имел наглость обвинять тебя во всём. Забудь его, серьёзно!

Катя кивнула, размахивая бокалом с каким-то коктейлем.

— Точно! Чтобы всё прошло полностью, мы берём тебя в клуб сегодня вечером. Никаких "я не хочу" или "я устала". Надевай своё самое крутое платье, туфли на каблуках и едем в "Неон". Там музыка, танцы, алкоголь — и никаких мыслей о нём. Мы тебя вытащим из этой депрессии!

Я вздохнула, глядя на своё отражение в окне. Мне было больно, но подруги были правы. Этот парень, с которым я провела последние два года, оказался полным разочарованием.

"Может, они и правы, — подумала я. — Забыть всё в клубе... Звучит заманчиво".

Я улыбнулась впервые за неделю и кивнула камере.

— Ладно, девчонки. Я с вами. Встречаемся на месте через час?

Маша и Катя завопили от радости, и чат наполнился планами: что надеть, какие коктейли заказать и, главное, как не дать мне даже вспомнить имя того "козла".

Я закрыла ноутбук и встала с подоконника, чувствуя, как лёгкий холодок от окна пробежал по моей коже. Метель за окном не утихала, но внутри меня загорался огонёк решимости.

"Ладно, Аня, — прошептала я себе, — пора взять себя в руки". Я прошла в ванную, включила свет и встала перед зеркалом. Мои руки немного дрожали, когда я стягивала с себя старую толстовку и джинсы — символы тех дней, когда я просто сидела и грустила.

Мы продолжили танцевать, и мир вокруг растворился в пульсирующей музыке клуба "Неон". Его руки скользнули на мою талию, притягивая меня ближе, так что наши тела соприкоснулись, и я почувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань платья.

— Я Алексей, — прошептал он мне на ухо, его дыхание обожгло шею, а пальцы медленно спустились ниже, очерчивая изгибы моих бёдер с такой уверенностью, что по спине пробежала дрожь. Я не видела ни Машу, ни Катю, ни толпу танцующих вокруг — только его глаза, горящие желанием, и своё собственное сердце, колотящееся в унисон с басом.

Его ладони были смелыми, они исследовали меня, поднимаясь по спине, сжимая плечи, затем спускаясь к бедрам, прижимая меня к себе так тесно, что я ощутила его возбуждение, твердое и пульсирующее.

— Боже, ты такая соблазнительная, — пробормотал он, его голос низкий и хриплый, полный страсти. Я запрокинула голову, позволяя ему коснуться шеи губами — лёгкий поцелуй, который разжёг огонь внутри, заставив меня выгнуться в его объятиях.

— Не останавливайся, — выдохнула я, мои руки обвили его шею, пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе.

Платье задралось чуть выше, его руки скользнули под край, лаская обнаженную кожу бедер, поднимаясь выше, вызывая волны дрожи и тепла.

— Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я был везде? — спросил он, его губы теперь у моего уха, язык слегка коснулся мочки, а рука проскользнула между ног, надавливая через тонкую ткань трусиков. Я застонала тихо, теряя голову от этого жара, прижимаясь к нему сильнее.

— Да... да, Алексей, не останавливайся. — призналась я, мои ногти впились в его спину, а тело двигалось в ритме музыки, сливаясь с ним в страстном танце.

В этот момент ничего не существовало — только мы двое, танец, который был прелюдией к чему-то большему, к ночи, полной огня и желания. Его пальцы стали смелее, исследуя, дразня. Он улыбнулся хищно, его глаза потемнели.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он, и его поцелуй стал глубже, языки сплелись в горячем танце, пока его руки продолжали ласкать, обещая ещё больше.

Внезапно Алексей остановился, его дыхание было тяжелым, а глаза — полными неутолимого голода. Он отстранился чуть-чуть, но его руки всё ещё сжимали мои бёдра, пальцы впивались в кожу, вызывая приятную боль.

— Если мы не остановимся прямо сейчас, я возьму тебя здесь, прямо на танцполе, перед всеми этими людьми, — прошептал он хриплым голосом, его губы едва касались моего уха. Я замерла, сердце колотилось как сумасшедшее, а тело горело от желания.

— Тогда уйдём отсюда, — выдохнула я, мои пальцы скользнули по его груди, чувствуя, как его мышцы напряглись под рубашкой. Он кивнул, взял меня за руку и повёл сквозь толпу, не глядя на подруг.

Мы выбрались из клуба "Неон" на прохладный ночной воздух, и он потащил меня к своей машине — чёрному седану, припаркованному неподалёку. Дверь хлопнула за нами, и мотор заурчал, пока мы выезжали на дорогу. Его рука сразу же легла на моё бедро, скользнув под край платья, пальцы лениво поглаживали кожу, поднимаясь выше с каждым поворотом.

— Ты такая мягкая. — сказал он, взгляд на дороге, но голос полный обещаний. Я положила свою руку на его, прижимая сильнее, и ответила:

— Не переставай. — Его пальцы стали смелее, дразня внутреннюю сторону бедра, вызывая волны тепла, пока машина неслась по пустым улицам. Я откинулась на сиденье, закрыв глаза, представляя, что его рука поднимается ещё выше.

Наконец, мы подъехали к его дому — современному зданию в центре. Он припарковался у подъезда, и мы выскочили из машины, как будто боялись опоздать. Он схватил меня за талию, притягивая к себе, и мы ввалились в лифт, его губы нашли мои в жадном поцелуе, руки исследовали тело через платье. Двери открылись, и мы, спотыкаясь, ворвались в его квартиру — просторную, с мягким светом от ламп и видом на город. Он закрыл дверь ногой, повернулся ко мне и прошептал:

— Теперь ты моя. Никаких остановок. Я улыбнулась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его возбуждение давит на меня, и ответила:

— Тогда покажи мне, что ты умеешь.

Он прижал меня к стене в прихожей, его губы нашли мои в жадном, голодном поцелуе — языки сплелись, зубы слегка коснулись, а руки уже тянули за края платья, срывая его вниз по телу.

— Боже, Аня, ты прекрасна, — прошептал он, его голос сорвался на хрип, пока ткань скользнула по бедрам и упала на пол, оставив меня в одном кружевном белье.

Я не осталась в долгу — мои пальцы дрожали, расстегивая пуговицы на его рубашке, срывая её с плеч, открывая мускулистую грудь, покрытую лёгким загаром. Его кожа была горячей, и я провела ногтями по ней, вызывая стон из его горла.

Он оторвался от поцелуя лишь на миг, чтобы стянуть с себя ремень и брюки, которые упали с тихим шорохом, обнажая его возбуждение, твердое и пульсирующее.

— Ты хочешь этого, да? Хочешь, чтобы я был внутри тебя? — спросил он, его глаза горели, а руки уже срывали лифчик, освобождая мою грудь.

Я кивнула, задыхаясь. Мои пальцы скользнули под край его боксеров, стягивая их вниз, пока он целовал меня снова — глубоко, страстно, его ладони сжимали мою грудь, пальцы дразнили соски, вызывая волны электрического удовольствия.

Мы спотыкались, двигаясь к дивану, срывая последние барьеры, тела соприкасались, кожа к коже, и воздух наполнился нашими стонами и тяжёлым дыханием.

— Я не могу больше ждать, — выдохнул он, опуская меня на мягкую поверхность, его тело накрыло моё, и ночь наконец поглотила нас целиком.

Он опустил меня на диван, его тело накрыло моё как волна, горячее и тяжёлое. Его губы скользнули по моей шее, оставляя следы поцелуев, а руки исследовали каждую изгиб — пальцы гладили плечи, спускались по груди, сжимая мягкую плоть, дразня соски до твёрдости, вызывая стоны из моей груди.

— Ты такая чувствительная, Анна... Я хочу попробовать тебя всю, — прошептал он, его дыхание обжигало кожу. Он шел поцелуями вниз, по животу, языком обводя пупок, пока руки раздвигали мои бёдра, пальцы скользили по внутренней стороне, поднимаясь выше.

Наконец, его ладонь коснулась самого интимного места — горячей, влажной плоти между ног. Он медленно погладил, дразня складки, а затем пальцы проникли внутрь, исследуя, кружа вокруг клитора с нежным, но настойчивым давлением.

Я выдохнула, извиваясь под ним, волны удовольствия накатывали, тело горело. Он ускорился, добавляя ритм, большой палец тёр клитор, два пальца внутри двигались, сгибаясь, находя ту точку, что заставляла меня дрожать. Его губы вернулись к груди, кусая и сося, пока я не закричала от экстаза, приближаясь к краю.

— Не останавливайся... — молила я, и он улыбнулся, ускоряя ласки, доводя меня до первого оргазма этой ночи.

Я взорвалась, тело выгнувшись в немой судороге, крик застрял в горле. Он пил мой оргазм пальцами, не останавливаясь, лишь чуть смягчив напор, позволяя каждой волне прокатиться до конца. Когда последние спазмы отпустили, и я обмякла, он медленно вынул пальцы и поднес их к моим губам. Запах моего возбуждения, солоноватый и густой, ударил в нос.

— Попробуй, — приказал он низким голосом. — Попробуй, какая ты сладкая.

Я послушно облизала его пальцы, не сводя с него глаз. Его взгляд вспыхнул ярче. Он снова опустился на меня, но теперь его колени грубо раздвинули мои ноги шире.

— Я не кончил, — прошептал он, и я почувствовала горячую, твёрдую плоть, упирающуюся в мою размягчённую, сверхчувствительную плоть. — И ты тоже ещё не кончила. По-настоящему.

Он вошёл без предупреждения, одним резким толчком, заполнив до предела. Я вскрикнула от неожиданности и боли-наслаждения. Он был огромен, и моё тело, уже взвинченное до предела, сжалось вокруг него в горячем протесте, которое мгновенно превратилось в безумное одобрение.

— Вот так, — он застонал, начиная двигаться. — Боже, Анна, ты так туга… даже после…

Его движения были уже не исследовательскими, а животными, хищными. Каждый удар бёдрами вгонял меня глубже в диван, заставляя срываться на хриплые вопли. Он вытащил себя почти полностью, чтобы с силой войти снова, и я чувствовала каждую прожилку, каждое пульсирующее движение внутри себя. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, пятки впились в его ягодицы, подтягивая его к себе, жаждая больше, глубже, жёстче.

Одна его рука зажала мои запястья над головой, пригвоздив к месту. Другой он схватил меня за бедро, почти до боли, меняя угол, и вдруг — о, Боже — он нашёл его. Ту точку, от которой взорвался мозг. Белый свет заслонил зрение.

— Да, вот тут, — зарычал он, чувствуя, как моё тело бешено затряслось под ним. — Кончай на мне. Давай.

Он ускорился, стал глубже, его живот шлёпался о мой с мокрым звуком. Воздух наполнился стонами, матом, запахом наших тел. Я потеряла связь с реальностью, превратившись в один сплошной нерв, в одну вопящую потребность. Второй оргазм накатил, не такой волнообразный, а резкий, судорожный, вырывая из меня дикий, хриплый крик. Изнутри меня затрясло так, что он застонал и замер, его тело напряглось тетивой.

— Вместе… — выдавил он, и я почувствовала, как внутри меня пульсирует горячая струя, заполняя, отмечая. Это подхватило меня, потащило за собой в третий, бесконечный вихрь, где не было ничего, кроме этого слияния, этой животной, прекрасной страсти.

Мы рухнули. Он не отпускал мои запястья, его тело, обвисшее на мне, было мокрым от пота, тяжёлым и родным. Его дыхание обжигало шею. Изнутри всё ещё подрагивало мелкими спазмами.

Тишину разорвал его хриплый шёпот у самого уха:

— Это был только первый раунд.

Мы лежали, слипшись, дыша в унисон, пока бешеный стук сердец не замедлился. Но его рука уже не просто лежала на моем бедре. Его пальцы медленно, почти лениво чертили круги на моей коже, все ниже, к внутренней стороне бедра. Электрические мурашки побежали по телу, которое только что утопало в тяжелой слабости. Сверхушечная чувствительность сменилась новой, глубокой, томной жаждой.

Он приподнялся на локте, и его глаза в полумраке казались черными, бездонными. В них не было усталости, только плотская, хищная сосредоточенность. Он следил за выражением моего лица, пока его пальцы скользили по моей щеке, собирая прядь мокрых волос и отводя ее за ухо.

— Ты так красива, когда теряешь контроль, — прошептал он, и его большой палец коснулся моей нижней губы, чуть приоткрыв ее. — Но я хочу видеть больше.

Прежде чем я успела что-то ответить, он перевернул меня на живот. Шероховатая ткань дивана обожгла кожу, а его руки мягко, но неумолимо раздвинули мои колени.

— Расслабься, — его голос был густым, как мед, но в нем звучал приказ. Его ладони легли на мои ягодицы, сжимая, массируя, растягивая, а затем резко шлепнули — один раз, звонко. Я вскрикнула от неожиданности, и жгучая волна боли-удовольствия разлилась по низу живота, заставляя все внутри сжаться.

— Алекс… — попыталась я протестовать, но голос сорвался на стон, когда его губы коснулись чувствительной кожи у самого основания позвоночника. Он целовал, кусал, оставляя влажные, горячие следы, спускаясь все ниже, пока его дыхание не стало обжигать самое сокровенное место.

Он раздвинул меня пальцами, обнажив всю мою мягкость, мою влажность его взгляду. Я сгорала от стыда и невыносимого возбуждения, пыталась закрыться, но его руки крепко держали мои бедра.

— Не прячься, — сказал он, и его язык — плоский, горячий, невероятно точный — провел снизу вверх по всей моей щели, собрав влагу, которую я сама уже не контролировала. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в ткань дивана.

Второй раунд не был яростной битвой, как первый. Это была медленная, нарочитая пытка наслаждением. Он не спешил. Его язык изучал каждую складку, кружил вокруг входа, заставляя меня сходить с ума от ожидания, а затем снова уходил выше, к клитору, играя с ним то ласково, то с жестким, вибрирующим нажимом.

— Пожалуйста… — выла я, извиваясь под ним, уже не в силах выносить это бесконечное, изощренное мучение. Мои бедра сами искали контакта, но он удерживал меня неподвижно, полностью контролируя темп и глубину.

— Пожалуйста, что? — он оторвался, и его губы блестели в темноте. Я почувствовала, как на место языка легло что-то твердое и прохладное. Он провел наконечником своего члена туда, где только что был его язык, дразня растянутый, пульсирующий вход.

— Войди в меня. Сейчас же, — прошипела я, теряя последние остатки стыда.

— Скажи, как сильно ты этого хочешь.

— Я хочу твой член внутри себя. Пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Он издал низкий, одобрительный звук и вошел. Не резко, как в первый раз, а медленно, неумолимо, растягивая меня, заставляя почувствовать каждый сантиметр своей твердой длины и толщины. Когда он уперся до самого предела, мы оба замерли, задыхаясь.

А потом он начал двигаться. Глубоко, размеренно, с мерзкой, сладострастной медлительностью. Каждое движение таза было выверенным ударом по всем тем точкам, что сводили меня с ума. Одной рукой он держал меня за бедро, другой дотянулся вперед, под мое тело, и его пальцы снова нашли мой клитор, уже гиперчувствительный, и принялись тереть его в такт своим толчкам.

Двойная стимуляция была невыносимой. Я была разорвана между двумя источниками безумия — глубоким, заполняющим движением внутри и точной, жестокой лаской снаружи. Мои стоны превратились в сплошной, бессвязный вопль, прерываемый судорожными вздохами. Он наклонялся ко мне, целовал плечо, шею, прикусывая мочку уха.

— Чувствуешь? — хрипел он в такт каждому мощному толчку. — Чувствуешь, как глубоко? Это все твое. Только твое.

Мир сузился до этой точки соединения, до звука наших тел, до его голоса и все нарастающей дрожи в его движениях. Я чувствовала, как внутри меня все сжимается, готовясь к новому падению. Но он словно чувствовал это.

— Нет, — прошептал он, замедляясь. — Не сейчас. Еще нет.

Он вытащил себя из меня почти полностью. Я застонала от разочарования, но он уже переворачивал меня на спину. Мои ноги сами собой обвились вокруг его талии, когда он снова вошел, теперь глядя мне прямо в глаза. Его лицо было искажено гримасой наслаждения, на лбу блестел пот. Этот угол был еще глубже, еще безжалостнее.

Он взял мои руки, сцепил наши пальцы и прижал их к дивану по бокам от моей головы. Мы были соединены полностью — ладонями, взглядами, телами. Его ритм стал быстрее, жестче, теряя всякую осторожность.

— Кончай со мной, — это было не просьбой, а приказом, вырванным из самой глубины его существа. — Я хочу это видеть. Смотри на меня и кончай.

И я послушалась. Последняя цепочка в моем сознании лопнула. Оргазм накрыл меня не волной, а цунами — сокрушительным, всепоглощающим, выжигающим все мысли. Мое тело выгнулось, и из горла вырвался дикий, хриплый крик. Я не могла оторвать от него глаз, видя, как его зрачки расширяются, как его лицо искажает спазм, и чувствуя, как горячая пульсация внутри меня сливается с моими собственными судорогами.

Он рухнул на меня, и на этот раз его вес казался спасением, якорем, удерживающим от распада на атомы. Наши пальцы все еще были сцеплены. Воздух был густым от запаха секса, пота и наслаждения. Он приник губами к моей шее, и его дыхание было горячим и прерывистым.

Кажется на этом ничего не закончится. Ну и ладно. Я готова взлетать и падать, сколько ему захочется.

Сознание пробилось сквозь тяжелый, липкий сон, как сквозь толщу воды. Сначала — ощущения. Незнакомая тяжесть на голове — не моя подушка. Пахнет чистым бельем, мужским одеколоном и… им. Им и мной.

Я осторожно открыла глаза. Не моя люстра. Не мои серые стены. Свет раннего утра пробивался сквозь щель в темных шторах, выхватывая из полумрака детали: спинку чужого кресла, строгие книжные полки, мужскую рубашку, брошенную на спинку стула.

И тут всё нахлынуло. Водопад обрывочных, жгучих воспоминаний. Его губы на моей шее. Хриплый шёпот у уха. Боль и наслаждение от его грубости. Мои собственные крики, которые, казалось, вырывались из кого-то другого. Моя поза, моя наглая, требовательная откровенность. «Пожалуйста, войди в меня. Сейчас же».

Жар стыда, мгновенный и всепоглощающий, как бензин, подлитый в костер, залил меня с головы до ног. Я почувствовала, как горит лицо, уши. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, разбудит весь дом.

“Боже, что я наделала.”

Я замерла, боясь пошевелиться. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, повернула голову.

Алексей спал. Его имя всплыло в памяти с новой порцией стыда — я выкрикивала его ночью, умоляя и требуя. Теперь он лежал на боку, повернутый ко мне. Простыня сползла до пояса, обнажив торс — сильные плечи, рельеф пресса, темная линия волос, уходившая под ткань. Его лицо в спящем состоянии казалось моложе, без той хищной сосредоточенности, что была вчера. Длинные ресницы, расслабленный рот. Красивый. Невыносимо красивый и… чужой.

Мысли застучали, панические и четкие:

“Уйти. Немедленно. Пока он не проснулся.”

Никаких неловких утренних разговоров, никаких завтраков с этой улыбкой, от которой подкашиваются ноги. Никаких попыток превратить эту пьяную, постыдную ошибку во что-то большее.

Я прислушалась к его дыханию — ровному, глубокому. Медленно, затаив дыхание, стала выдвигаться из-под его руки, которая лежала у меня на талии. Его пальцы слегка сжались во сне, будто не желая отпускать, и у меня екнуло сердце. Глупость. Он просто спит.

Сбросив простыню, я босыми ногами ступила на прохладный паркет. Моё тело отозвалось ноющей, приятной болью в самых интимных местах — ещё одно живое напоминание о вчерашнем безумии. Одежда. Где моя одежда? Чёрное платье валялось возле дивана, как сброшенная кожа. Трусиков я не нашла. Сгорая от нового витка стыда, я натянула платье на голое тело. Оно пахло дымом, духами и ним.

Я кралась по чужой квартире, как вор, на цыпочках, подбирая с пола туфли. Сумочка нашлась в прихожей. Я чуть не опрокинула стул, поймав его в последний момент, и замерла, уставившись в темноту коридора, откуда доносилось ровное дыхание. Ни звука.

Дверь была заперта на цепочку. Сердце упало. Пальцы, дрожа, скользнули по холодному металлу, отыскивая задвижку. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Я зажмурилась, прислушиваясь. Тишина.

Выскользнув в подъезд, я прикрыла дверь, не захлопывая. Холодный воздух встретил меня в лифте. Только когда я вышла на пустынную утреннюю улицу, подняла лицо к бледному небу и сделала первый глубокий, дрожащий вдох, до меня начало доходить — я сделала это. Сбежала.

В такси, глядя на мелькающие витрины, я пыталась собрать себя в кучу. В голове стоял вой противоречий: воспоминания о его прикосновениях заставляли что-то сладко сжиматься внизу живота, а тут же, рядом, грыз ледяной червь стыда и паники.

“Я никогда. Никогда так себя не вела.”

Это была не я. Это была какая-то другая, распущенная, незнакомая девушка, которую выпустили на волю под покровом ночи и алкоголя.

Дома, под ледяным душем, я скребла кожу мочалкой, пытаясь смыть запах его, ночи, греха. В зеркале смотрела на меня бледная девушка с огромными глазами, в которых читался шок.

— Забудь, — приказала я своему отражению. — Забудь как страшный, постыдный, прекрасный сон. Ты больше никогда его не увидишь.

Но когда я, уже в чистой пижаме, уткнулась лицом в свою, привычную подушку, последним ощущением перед тем, как провалиться в тяжелый, беглый сон, было воспоминание о тепле его ладони на моей талии и тихом, сонном вздохе, который он издал, когда я пыталась выбраться.

Ровно семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я скрупулезно, как сумасшедшая, вела этот счёт в голове, надеясь, что с каждой минутой воспоминания будут тускнеть. Они не тускнели. Они жгли изнутри, как тлеющие угли.

Я превратилась в робота. Пары, библиотека, дом. Повторяющийся цикл, в котором не было места мыслям о том, как его ладонь шлёпнула меня по бедру, или о том, как его голос, низкий и властный, приказывал: «Смотри на меня и кончай».

Я запирала эти картинки на дальнюю полку сознания и старательно делала вид, что их не существует. Подругам я буркнула что-то невнятное про «неудачное свидание» и «чувака-придурка». Если бы они узнали правду… Нет. Это было бы концом. Концом меня старой, той, что знали все.

Сейчас я сидела в аудитории на третьем ряду, уткнувшись в конспект по теории государства. На улице шел противный снегопад, в помещении пахло сырой одеждой и скукой. Весь курс тихо гудел в ожидании нового преподавателя по уголовному праву. Предыдущего, молодого и самонадеянного, выгнали пару недель назад после скандала — уличили в слишком тесных, непедагогических отношениях со студенткой четвертого курса. История со скоростью кома несущегося с горы, обрастала легендами.

Именно поэтому мы ждали замену с мрачным любопытством: пришлют ли нам какого-нибудь древнего, занудного теоретика, чтобы наверняка избежать повторения инцидента?

И вот дверь в аудиторию с громким скрипом открылась. Взгляды, включая мой, лениво потянулись ко входу.

И время остановилось.

В аудиторию вошёл он. В чёрном, идеально сидящем костюме, с белой рубашкой без галстука. В руках — кожаная папка и планшет. Его шаги были уверенными, негромкими, но отдавались в моих ушах, как удары молота. Он прошёл к кафедре, поставил вещи, окинул аудиторию спокойным, оценивающим взглядом. Его глаза, такие же тёмные и нечитаемые, как тогда ночью, скользнули по рядам.

И остановились на мне.

Не было ни удивления, ни злорадной усмешки. Только лёгкое, едва уловимое приподнимание уголка губ. Мгновение, длившееся вечность. Взгляд, который пронзил меня насквозь, снял с меня всю защиту — пиджак, свитер, кожу — и обнажил ту самую, сгорающую от стыда и чего-то ещё девчонку на его диване.

Вся кровь отхлынула от лица, чтобы тут же прилить обратно огненной волной. В ушах зазвенело. Я физически ощутила, как мир сузился до размеров этой аудитории, до пространства между его кафедрой и моим стулом. Я не дышала. Не могла.

— Доброе утро, — его голос раздался в наступившей тишине. Низкий, бархатный, прекрасно поставленный. Тот самый голос, что шептал мне на ухо похабности. — Меня зовут Алексей Викторович. Я буду вести у вас уголовное право до конца семестра.

Он отвернулся, начал что-то настраивать на проекторе. Аудитория ожила, зашепталась — девчонки за моей спиной ахнули: «Ого, какой!». Кто-то тихо свистнул. Он игнорировал это.

А я сидела, вцепившись пальцами в край стола так, что суставы побелели.

“Это сон. Кошмар. Галлюцинация.”

Но нет. Я слишком чётко видела линию его плеч под тканью пиджака, слишком хорошо помнила, как эти мышцы двигались под моими ладонями. Я чувствовала его запах — теперь это был запах дорогого парфюма и свежего кофе, а не кожи и пота, но под ним угадывалась та же самая, животная основа.

Он развернулся к аудитории, облокотившись о кафедру.

— Поскольку мы начинаем с середины семестра, предлагаю не тратить время. Откроем Общую часть. Кто мне в общих чертах изложит основные признаки субъективной стороны преступления? — Его взгляд снова скользнул по рядам и… остановился на мне. — Давайте вы. Как вас зовут?

Я почувствовала, как все лица повернулись ко мне. Горло сжалось. Я попыталась сглотнуть, но во рту была пыль.

— Анна, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и чужим.

— Анна, — повторил он, и моё имя на его языке прозвучало как ласка и приговор одновременно. — Пожалуйста, признаки.

Я открыла рот. Мозг, натренированный за годы учёбы, выдавал информацию на автопилоте:

— Вина, мотив, цель, эмоциональное состояние… — Я говорила что-то связное, на удивление юридически грамотное, но сама себя не слышала. Весь мой фокус был на нём. На том, как он слушает, слегка склонив голову, как его пальцы перебирают край папки. Те самые пальцы, которые…

— Спасибо, — вежливо прервал он меня, когда я закончила. — Достаточно общо, но для начала сойдёт. Садитесь, Анна.

Я рухнула на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Лекция продолжалась. Он говорил умно, интересно, с холодной, почти хирургической точностью. Он был блестящим педагогом. И абсолютным, стопроцентным кошмаром.

Каждое его слово било по мне. Каждый его взгляд, брошенный в сторону моего ряда, заставлял внутренне сжиматься. Он не смотрел на меня больше пристально, нет. Но я чувствовала его внимание, как физическое давление. Он знал. Он знал, что я здесь. Он нашёл меня. И теперь он был не просто случайным мужчиной с одной безумной ночи. Он был моим преподавателем. Человеком, от которого зависела моя успеваемость, моя стипендия, в конце концов.

Когда прозвенел звонок, я схватила вещи, чтобы проскочить к выходу в первой волне студентов. Но его голос, спокойный и чёткий, остановил меня, как удар током:

— Анна, задержитесь, пожалуйста, на минуту. Хочу кое-что уточнить по вашему ответу.

Сердце упало в ботинки. Студенты, проходя мимо, бросали на меня любопытные взгляды. Я осталась стоять у своего стола, пока аудитория не опустела. Дверь закрылась за последним человеком.

Тишина.

Он медленно собрал свои вещи в папку, не спеша подошёл к моему ряду и сел на стол рядом, свесив ногу. Так близко, что я снова почувствовала его запах.

— Ну что, — сказал он тихо, без тени улыбки теперь. Его глаза изучали моё лицо, мой испуг, моё жалкое состояние. — Ты не забыла ту ночь? — прошептал он, почти в губы, наклоняясь ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела я в ответ, стараясь не упасть в обморок от его близости.

— Искал тебя. И нашел. Теперь мы продолжим, где остановились.

Его слова были как удар под дых. «Продолжим, где остановились». Ледяной ужас и какая-то предательская искра в самой глубине живота смешались, лишив меня остатков сил. Я резко отпрянула, спина больно ударилась о край следующей парты.

— Нет! — вырвалось у меня, голос сорвался на визг. Я метнулась к проходу, к выходу, к спасению.

Он среагировал молниеносно. Не как преподаватель, а как охотник, предугадавший бегство добычи. Моя попытка была жалкой и медленной. Его рука обвила мою талию сзади, грубо притянула к себе. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Другой рукой он схватил меня за подбородок, резко повернув лицо к себе.

— Молчи, — его приказ прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что я замерла. Его губы обрушились на мои.

Это не был поцелуй. Это было завоевание. Наказание. Напоминание. Его язык грубо вторгся в мой рот, без просьбы, без нежностей. Я попыталась отстраниться, ударить его, но он лишь сильнее прижал меня к себе всем телом, так что я почувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость. Вкус его — кофе, мята и что-то неуловимо знакомое, дикое — заполнил меня. И самое ужасное — моё тело отозвалось. Предательски, постыдно. Ноги ослабли, в животе ёкнуло, и тихий стон, полный отчаяния и признания, вырвался у меня в глотку.

Он поймал этот звук, и его поцелуй стал ещё настойчивее, ещё глубже. Потом он оторвался, его дыхание было тяжёлым и горячим на моих губах.

— Видишь? Ты не забыла. И не забыла, как тебе это нравится.

Не дав мне прийти в себя, он легко, как перышко, поднял меня и усадил на край ближайшей парты. Стук моего копчика о дерево отозвался резкой болью. Его руки, сильные и уверенные, раздвинули мои ноги, и он сразу же встал между ними. Он прижался ко мне всем телом, и я почувствовала его возбуждение, твёрдое и требовательное, даже сквозь слои одежды.

— Алексей… Алексей Викторович… остановитесь… — я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его ладонями от груди. Но это было бесполезно. Он был каменной глыбой. — Кто-то может войти…

— Занятия здесь кончились, — прошептал он, прижимаясь губами к моей шее, к тому самому месту, что помнило его укусы. Его рука скользнула под мою юбку, ладонь легла на голое бедро, и я вздрогнула всем телом. — Следующая пара только через час. У нас есть время.

— Нет! — Я зажмурилась, отворачиваясь. Стыд и страх лили ледяную воду на вспыхнувшее было пламя. — Я не хочу! Я студентка! Вы преподаватель! Это… это неправильно! Это ужасно!

Он на секунду замер. Потом медленно отодвинулся, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза сузились.

— Неправильно? — Он произнёс это слово с лёгким презрением. — А что было правильного в том, как ты орала моё имя неделю назад? В том, как ты умоляла меня не останавливаться? Ты тогда не думала о правилах.

Он снова наклонился, и его губы коснулись моего уха. Голос стал низким, густым, гипнотизирующим.

— Ты думала только об одном. И думаешь об этом сейчас. Я вижу это по твоим глазам. По тому, как ты дрожишь. Не от страха, Аня. От желания. А я… — его рука под юбкой двинулась выше, к краю трусиков, — я просто хочу помочь тебе это желание удовлетворить. По-тихому. Здесь. Пока никто не видит.

Его палец провёл по самой тонкой ткани, и я ахнула, выгнувшись. Вся воля, вся мораль, весь страх разбивались в прах об это одно-единственное прикосновение. Я была готова кричать, плакать, умолять. Но тело уже не слушалось разума. Оно помнило. И хотело.

Я попыталась выдать последний, отчаянный аргумент, судорожно хватая воздух между его поцелуями:

— Нас… могут увидеть! Один преподаватель уже из-за этого пострадал! И… и ты старше! Я… я вообще тебе не подхожу!

Последние слова я выкрикнула почти с отчаянием, пытаясь вбить в его голову хоть какую-то логику, хоть тень здравого смысла. Но его глаза лишь вспыхнули темным, опасным огнем.

Он отстранился на пару сантиметров, но его хватка не ослабла. Его взгляд приковал меня к месту, лишив возможности отвернуться.

— Не подходишь? — его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Аня, если бы ты мне не подходила, ты бы давно выветрилась из моей головы. Как все те другие. Милые, красивые, удобные. Я бы уже нашел замену. Просто сменил бы декорации»

Он придвинулся ближе, и его слова, горячие и откровенные, обжигали мою кожу.

— Но я не смог. Я пытался. Через два дня после тебя. Привел другую. Умную, сексуальную… и она ничего во мне не вызвала. Абсолютно ничего. Потому что всё это время я вспоминал твой вкус. Твой запах. Звук, который ты издаешь, когда теряешь над собой контроль. Я думал о тебе. Только о тебе. Целую неделю.

Его дыхание стало прерывистым, а в глазах вспыхнула первобытная, не скрываемая более голодная жажда.

— И знаешь что? Я чертовски голоден. И это полностью твоя вина.

И прежде чем я успела что-то понять, что-то сказать, его рука резко зашла мне в волосы, оттянув голову назад. Его губы снова налетели на мои, но теперь в этом поцелуе не было и тени игры. Это было животное, всепоглощающее утверждение власти. Его язык захватил мой, требуя полной капитуляции. Второй рукой он одним резким движением стянул с моих плеч тонкий свитер, оставив меня в одной блузке, которая тут же стала мокрой от его дыхания.

Я пыталась вырваться, отбиться, но мои удары кулаками по его спине и плечам казались жалкими, как удары мотылька. Он был сильнее. Настойчивее. И в какой-то глубине души, которую я боялась признать, его грубая, безоговорочная потребность во мне была порочно пьянящей.

— Ты… не можешь… — попыталась я выдохнуть, когда он переключился на мою шею, оставляя на ней влажные, жгучие следы.

— Могу, — прошипел он в ответ, его руки уже расстегивали мою блузку. — И буду. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты мне задолжала целую неделю.

И в этот момент, среди ужаса, стыда и протеста, я почувствовала, как внутри меня что-то сдаётся. Как та самая тигрица, что он выпустил на волю в ту ночь, просыпается снова, прислушиваясь к его голосу, к его рукам.

И я уже не думала о том, что нас могут поймать.

Мой протест застрял в горле, раздавленный тяжестью его тела и невыносимой, порочной правдой его слов. Он говорил, что думал обо мне. Только обо мне. И эта мысль, словно ядовитый нектар, просочилась сквозь страх, разжигая в самых потаенных глубинах что-то темное, отчаянное и отзывчивое.

Он слышал, как сломалось мое сопротивление. Чувствовал, как дрожь в моем теле сменила вектор — из страха в жадное, стыдливое ожидание. Его губы оторвались от моей шеи, и он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было только голода. Было триумфальное, хищное понимание.

— Вот так, — прошептал он хрипло, и его руки стали действовать с методичной, безжалостной эффективностью.

Он не стал снимать с меня всю одежду. Он просто отодвинул ее в стороны, обнажая ровно столько, сколько было нужно. Блузка была растянута, бюстгальтер расстегнут одним щелчком его ловких пальцев. Холодный воздух аудитории ударил по обнаженной коже, но следом за ним пришло жаркое, влажное прикосновение его рта. Он взял грудь в рот, кусая и посасывая сосок с такой интенсивностью, что я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.

Его рука под юбкой рванула в сторону хлопковые трусики. Ткань порвалась с тихим шелестом, и его ладонь, наконец, легла на голую, влажную плоть. Он издал низкий, животный стон удовлетворения.

— Вся мокрая, — прошептал он против моих губ, проводя пальцем по моей щели, собирая сок моего предательского тела. — И вся моя.

Он не стал больше ждать. Расстегнул свой ремень, ширинку. Звук молнии прозвучал в звенящей тишине пустой аудитории громче любого звона. Он приподнял меня, помогая мне упереться спиной в наклонную столешницу парты, раздвинул мои ноги еще шире и вошел.

Медленно. Сразу до конца. Заполняя до краев. Мы оба застонали в унисон — он от жгучей тесноты, я от этой внезапной, оглушительной полноты. Боль, наслаждение, стыд и торжество сплелись в один тугой узел внизу живота.

Он замер на секунду, его лоб прижался к моему. Глаза были закрыты.

— Боже, — выдохнул он, и в этом слове было столько обожания и одержимости, что у меня свело живот. — Я так этого хотел.

А потом он начал двигаться. И это не было любовью. Это было яростное, прямое утверждение. Каждый толчок его бедер вгонял меня в твердый деревянный край парты, боль от которой лишь подстегивала ощущения внутри. Он держал меня за бедра, контролируя каждый сантиметр глубины, каждый угол. Его дыхание было горячим и прерывистым в моем ухе, перемежаясь с низким рычанием и моими сдавленными, бессвязными стонами.

Я уже не пыталась его остановить. Я обвила его ногами, пятками впиваясь в его поясницу, встречая каждый его толчок. Мои руки скользили по его спине под мятой рубашкой, ощущая игру мускулов, впиваясь ногтями, когда он находил особенно чувствительное место внутри.

Он приподнял меня, изменив угол, и новый виток безумия накрыл с головой. Я закричала, и он тут же закрыл мне рот ладонью, приглушив звук. Этот жест — грубый, запрещающий — свел меня с ума окончательно. Все мое тело напряглось, натянулось как тетива.

— Кончай, — приказал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как я леденею в его объятиях. Его большой палец нашел мой клитор, и начал тереть его жестко, безжалостно, в такт своим резким, глубоким толчкам. — Кончай сейчас же. Я не выдержу.

Его слова, его голос, его тело внутри меня — все слилось в один ослепляющий импульс. Оргазм накатил не волной, а обвалом — сокрушительным, неостанавливаемым, вырывающим душу. Тело выгнулось в немой судороге, внутренние мышцы сжали его с такой силой, что он застонал, потеряв ритм. Его движения стали хаотичными, резкими, последними.

— Аня… — его рык был полон агонии и восторга. Он вонзился в меня в последний раз, глубоко, намертво, и я почувствовала внутри горячий всплеск, пульсирующий в такт моим собственным спазмам.

Мы замерли так, сцепившись, тяжело дыша, пока гул в ушах не начал стихать. Его вес почти полностью лег на меня, прижимая к холодной парте. Он вынул себя, и я почувствовала, как по моим внутренностям стекает тепло. Стыд вернулся мгновенно, удушающий и липкий. Я отвернулась, не в силах смотреть на него.

Он медленно приподнялся, поправил одежду. Действовал молча, методично. Потом взял мою порванную бельё с пола и сунул его в карман своего пиджака. Его пальцы, всё ещё влажные от нас, приподняли мое лицо, заставив посмотреть на него.

Его глаза были темными, непроницаемыми. Страсть улеглась, оставив после себя странную, ледяную серьезность.

— Уборщица придет через пятнадцать минут, — сказал он тихо, ровным, преподавательским голосом, будто только что прочел лекцию. — Приведи себя в порядок. Моя следующая пара в соседнем крыле. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему растрепанному виду, по синякам, уже проступающим на бедрах. — Мы не закончили, Аня. Это было лишь… вступительное занятие. До встречи на следующей лекции. Не опаздывай.

Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук, похожий на удар капкана. Я осталась сидеть на краю парты, вся дрожа, как в лихорадке. Холодный воздух аудитории впивался в обнажённую кожу, и я торопливо, с трясущимися руками, начала натягивать одежду. Расстёгнутая блузка не хотела застёгиваться, юбка перекрутилась. Порванные трусики он унёс с собой. Этот факт заставил меня содрогнуться — не просто сувенир, а трофей, доказательство его власти.

Я двинулась к выходу, пошатываясь, как после тяжёлой болезни. Между ног была липкая, тёплая влажность, напоминающая о нём с каждым шагом. В голове стоял оглушительный гул. Я не думала о последствиях, о скандале, о том, что кто-то мог увидеть или услышать. Все эти мысли были слишком масштабны, слишком страшны. Мозг цеплялся за что-то более простое, более личное и оттого ещё более мучительное.

“Это не любовь. Но что это тогда?”

В лифте, глядя на своё бледное, размазанное от его поцелуев отражение в металлических стенках, я позволила себе признать правду. Правду, от которой сжималось горло.

Прошла неделя. Семь дней, прожитых в странном, раздвоенном состоянии. Днем — обычная студентка, зубрящая конспекты, смеющаяся с подругами в столовой. Ночью и в перерывах между парами — его. Его молчаливая, не знающая пощады собственность.

Он находил меня везде. Наш танец был лишен нежности, но полон невероятного, животного накала. Каждая встреча была вызовом, игрой на грани, которую он всегда вел к одному финалу — моей полной капитуляции.

Второе наше нарушение приличий случилось в библиотеке, в дальнем углу между стеллажами с архивными диссертациями. Он прижал меня лицом к холодным корешкам книг, одной рукой закрывая мне рот, другой задирая юбку. Было тихо, пахло пылью и старыми чернилами. Он вошел сзади, грубо, почти без прелюдии, заглушая мои стоны в свою ладонь. Каждый его толчок сотрясал полки, и я в ужасе смотрела, как рядом танцуют от вибрации толстые тома по уголовному праву. Он шептал на ухо не юридические термины, а грязные, точные слова, описывающие то, что он со мной делал, и доводил до тихого, сдавленного оргазма, пока я кусала его пальцы, чтобы не закричать.

Потом это случилось в его машине на подземной парковке университета. Темный угол, дальше от фонарей. Я сидела у него на коленях, спиной к рулю, его пиджак был накинут мне на плечи, чтобы скрыть мою голую грудь от случайных камер. Он двигал меня на себе, как марионетку, задавая медленный, невероятно глубокий ритм. Его глаза не отрывались от моего лица, ловя каждую гримасу наслаждения. Он заставил меня кончить, просто глядя на меня и шепча: «Сейчас. Для меня. Я вижу, как ты готова». И я, покорная, кончила, без единого прикосновения его рук к самым чувствительным местам, только от его взгляда и движений его бедер.

Но самый дерзкий, самый откровенный разврат случился на письменном зачете по его же предмету.

Аудитория была полна. Тишину нарушал только скрип ручек и шелест листов. Я сидела за последней партой, у окна, стараясь сосредоточиться на вопросах о соучастии в преступлении. Сердце бешено колотилось не от страха перед оценкой, а от его присутствия. Он сидел за кафедрой, внешне абсолютно спокоей, просматривая какие-то бумаги. Но его взгляд, тяжелый и горячий, периодически находил меня, и по спине пробегал ледяной, сладкий озноб.

Я писала второй вопрос, когда почувствовала его приближение. Он встал и начал неспешно обходить аудиторию, как и положено преподавателю, следящему за честностью выполнения работы. Его шаги были бесшумны на линолеуме. Я уткнулась в листок, стараясь не смотреть.

Он остановился прямо за моей спиной. Я замерла. Его дыхание коснулось моего затылка. Потом его пальцы легли на мои плечи, якобы для того, чтобы посмотреть, что я пишу. Но они не остались неподвижными. Большие пальцы принялись медленно, почти невесомо водить по моей шее, под линией волос. Мурашки побежали по всему телу. Я сглотнула.

Его руки опустились ниже. Он стоял так близко, что его тело скрывало меня от остальных. Одна его ладонь легла мне на грудь, поверх тонкой майки и бюстгальтера. Пальцы нашли сосок, сжали его через ткань — резко, до боли. Я едва сдержала стон, и чернильная клякса упала на чистый лист. Он не убирал руку. Наоборот, начал тереть, крутить затвердевший кончик, пока под майкой не проступила явная, возбуждающая точка.

Я задыхалась, пытаясь продолжать писать, но буквы плясали перед глазами. Он наклонился ниже, как будто читая мой ответ, и его губы коснулись моего уха.

— Пиши, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — И не останавливайся. А я посмотрю, сможешь ли ты сосредоточиться.

Его рука ушла с груди. Я выдохнула, думая, что кошмар закончился. Но он просто сменил тактику. Его ладонь легла мне на колено под партой. И поползла вверх по внутренней стороне бедра. Юбка была короткой. Он без труда добрался до края трусиков. Я сжала ноги, пытаясь преградить ему путь, но он грубо раздвинул их коленом, упершимся в перекладину стула.

Пальцы скользнули под тонкий хлопок, нашли уже влажную, горячую плоть. Он не стал проникать внутрь. Он начал с внешней стороны. Медленно, методично, с хирургической точностью водить подушечками пальцев по моим самым чувствительным складкам, кружа вокруг клитора, то чуть касаясь его, то уходя в сторону, доводя до исступления. Вся моя концентрация устремилась в одну точку — туда, где под партой, скрытая от всех, его рука вершила со мной тихий, непристойный суд.

Я пыталась писать. Слова «умысел», «соисполнитель», «эксцесс» смешивались в голове в бессвязную кашу. Тело начало предательски вздрагивать. Волны удовольствия накатывали от каждого движения его пальцев, становясь все сильнее, все неотвратимее. Я укусила губу до крови, стараясь подавить стон. Другая рука сжимала ручку так, что пластик трещал.

Он чувствовал, как я близка. Его пальцы стали быстрее, жестче, целенаправленнее. Большой палец прижался к клитору, начав вибрирующие, мелкие круги, а указательный скользнул внутрь, на пару сантиметров, достаточно, чтобы создать невыносимое давление.

— Кончай, — прозвучал в моем ухе его приказ, холодный и властный. — Тихо. Сейчас. И продолжай писать.

Это было слишком. Контроль лопнул. Оргазм ударил по мне, как молния — резко, всецело, выжигая все мысли. Тело напряглось в немой судороге, внутренние мышцы сжали его палец, бедра задрожали. Я зажмурилась, и из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на стон умирающего.

Он не останавливался, пока последние спазмы не отступили, выжимая из меня каждую каплю наслаждения. Потом медленно, будто нехотя, вынул руку. Я услышала тихий, мокрый звук. Он вытер пальцы о край моей юбки.

— Неплохо, — оценивающе прошептал он. — Но в пятом вопросе ты допустила юридическую ошибку. Исправляй.

И он отошел, продолжив свой неспешный обход аудитории, как будто ничего не произошло. А я сидела, обливаясь холодным потом, с размазанным текстом на листе и с телом, которое все еще мелко дрожало от пережитого потрясения. На столе передо мной лежала испорченная работа. А внутри горел стыд, смешанный с диким, неукротимым возбуждением. Он снова доказал свое всемогущество. Он мог взять меня везде. Даже здесь, среди десятков людей. И я, как его послушная, развращенная игрушка, не могла ничего сделать, кроме как жаждать этого снова и снова, ненавидя себя за каждую секунду этого желания.

Алексей

— Дай ещё, — бросаю я бармену, стуча пустым стаканом о стойку. Звон льда — назойливый, как мысль, от которой не избавиться.

Сергей молча наблюдает, отложив в сторону свой бокал с пивом. В его взгляде читается всё: недоумение, тревога, даже какая-то брезгливость. Он видел меня в разных состояниях, но так, чтобы я пил, словно пытаясь потушить пожар внутри… Этого не было давно.

— Расслабься, учитель, — наконец произносит он, но шутка не достигает цели. Его голос серьёзен. — Это уже четвёртый виски. Тебя что, завалили бумажной работой?

Я молчу, глотая новую порцию. Ожог по пищеводу кажется наказанием, которого я заслуживаю. За что именно — не знаю. За всё.

— Ладно, — Сергей вздыхает, отодвигая стул ближе. — Говори. Дело в той студентке? В Ане?

Её имя, произнесённое вслух, бьёт током. Я вздрагиваю, и Сергей это замечает. Чёрт. Я стал прозрачным.

— Да, — выдыхаю я, и это слово звучит как признание поражения.

— Держишь её, что, уже несколько недель? — Сергей присвистывает. — Для тебя это рекорд. И это при том, что ты… — он понижает голос, хотя вокруг никого нет, — её преподаватель. Рисково, Лёх. Очень. После истории с тем прошлым, тебя же под микроскопом рассматривают.

Я с силой ставлю стакан на стойку. Звук привлекает внимание бармена, но тот, увидев моё лицо, быстро отворачивается.

— Они ничего не докажут, — говорю я, но голос звучит глухо, без уверенности. — И не в этом дело.

— А в чём? — Сергей не отступает.

Я закрываю глаза. За веками — она. Не в аудитории, не в моей постели. Та, первой ночи. Та, что сбежала на рассвете, бросив на мне лишь запах своих духов и чувство полнейшей, оглушающей опустошённости.

— Я устроился туда из-за неё, — вырывается у меня, тихо, но отчётливо.

Сергей замирает. Я открываю глаза и вижу, как его лицо меняется от простого любопытства к настоящему шоку.

— Что? — он произносит это одним слогом. — Ты… что? Ты же говорил, что это временная подработка, пока не восстановят проект в офисе…

— Враньё, — прерываю я его. Говорить об этом больно, но и молчать уже невыносимо. Алкоголь разъедает последние внутренние преграды. — Проект отложили на полгода. А я… я узнал, где она учится. Проследил. Узнал, что им как раз нужен был лектор по уголовке после того скандала. Я позвонил, отправил резюме, использовал все старые связи, чтобы пройти хоть какую-то комиссию за пару дней. Сказал, что мне «интересен педагогический опыт».

Я замолкаю, сам с трудом веря в то, что говорю. Всё это звучит как сюжет дешёвого триллера. Но это было именно так. После той ночи я был одержим. Я не мог просто отпустить. Она сбежала. Но её лицо, её имя… они преследовали меня. Это была не просто похоть. Это было что-то другое. Навязчивая идея. Потребность снова её увидеть, снова обладать. Но уже на своей территории. На территории, где у меня будет власть.

— Ты спятил, — констатирует Сергей, и в его голосе нет осуждения, лишь констатация факта. — Ты рискнул карьерой, репутацией… всем, ради какой-то девчонки, с которой переспал один раз?

— Она не «какая-то»! — мой голос срывается, становясь резче, чем я планировал. Я понижаю тон, сжимая стакан. — Ты не понимаешь. Она… Она отдаётся так, как будто в этом её единственное предназначение. Без остатка. Без фальши. Доверяет мне в постели на все сто, будто я бог, а не человек. И я… я не могу насытиться. Это сводит с ума.

Я делаю ещё один глоток, но виски уже не греет, лишь оставляет горькое послевкусие.

— А потом, — продолжаю я, и голос сам собой становится тише, — наступает утро. Или просто момент между… всем этим. И она снова становится другой. Смотрит на меня как на что-то чужеродное, опасное. Боится. Не меня, а себя. Боится позволить себе чувствовать что-то большее, чем просто животный трепет. Словно если мы выйдем за рамки этой игры, всё рухнет. И я… — я сдавливаю виски так, что стекло трещит, — я не знаю, как сломать эту стену. Как заставить её перестать бояться самой себя. Я могу заставить её кончить на зачёте при всём курсе, могу сделать с ней всё, что захочу в тёмном углу библиотеки. Но я не могу заставить её посмотреть мне в глаза утром без этого… этого страха.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя жгучую усталость. Вся эта игра, которую я сам начал, обернулась против меня. Я охотился, чтобы заполучить, а теперь боялся потерять. Не её тело — оно было моим всегда, когда я этого хотел. А её. Ту часть, которая отгораживалась от меня днём.

— Чего ты хочешь-то в итоге? — спрашивает Сергей, и в его вопросе нет уже ни шутки, ни лёгкости. — Зачем всё это? Чтобы обладать студенткой? У тебя для этого возможностей и без института хватало.

Я долго смотрю на темнеющее золото в стакане.

— Я хочу назвать её своей, — говорю я наконец, и эти слова кажутся чужими, вышедшими из глубины, о существовании которой я не подозревал. — Окончательно. Не как трофей. А как… часть себя. Ту, которую нельзя отбросить или забыть. Чтобы она перестала быть той, которая боится, и стала просто… моей Аней. Которая и в постели моя, и за завтраком моя, и в этом чёртовом институте — тоже моя.

— Так скажи ей это, — пожимает плечами Сергей, как будто всё просто.

Я хрипло смеюсь. Звук получается горьким и сиплым.

— Сказать? Я устроился на работу в её университет, Серега. Я стал её преподавателем, чтобы быть ближе. Я довожу её до оргазма на письменном зачёте, чтобы доказать своё право на неё. Ты думаешь, после этого она поверит каким-то словам? Она испугается ещё больше. Решит, что я маньяк. А может, так и есть.

Я опускаю голову на руки. Алкогольный туман сгущается, но ясность от этого не приходит. Лишь обостряется чувство ловушки. Я сам вырыл эту яму. Сам загнал в неё и её, и себя.

— Проблема, — тихо говорит Сергей. — Серьёзная. Ты, Лёха, вляпался по уши. И не в историю. А в чувства. Самые что ни на есть настоящие. От них, брат, так просто не отмыться.

Он прав. Я попал. И единственное, что я сейчас чувствую помимо тягучего, пьяного желания, — это леденящий страх. Страх, что игра, которую я затеял, чтобы обладать, закончится тем, что я потеряю её навсегда. И эта мысль страшнее любого скандала, любой уголовной статьи.

Тишину в моей крохотной квартирке разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь. Я вздрогнула, оторвавшись от книги, которую уже полчаса не могла прочесть — слова расплывались, превращаясь в его лицо, его руки, его прикосновения.

Кто это мог быть в десять вечера? Наверное, соседка снизу опять забыла ключи.

Я потянула на себя халат, наспех завязала пояс и босиком побрела в прихожую. Сердце, глупое, заколотилось чуть чаще — вдруг… Нет. Он не знает, где я живу. Этого не может быть.

Я прильнула к глазку. Искажённая рыбим глазом картинка на мгновение не сложилась в узнаваемый образ. Просто тёмная масса. Потом я разглядела плечи в знакомом чёрном пальто, опущенный капюшон, ссутуленные плечи. И… запах. Сквозь щель под дверью потянуло холодным ночным воздухом, смешанным с дорогим парфюмом и чем-то ещё. Крепким, горьким. Алкоголем.

У меня перехватило дыхание. Алексей.

Прежде чем мозг успел выдать хоть какую-то команду — не открывать, убежать, позвонить кому-то, — моя рука сама потянулась к замку. Механический щелчок прозвучал как приговор.

Дверь отворилась. Он стоял на площадке, опираясь о косяк. Его лицо было бледным в свете тусклой лампочки, волосы растрёпаны ветром. Глаза, обычно такие острые и ясные, были мутными, но в их глубине плясали какие-то тёмные, незнакомые огни. Он смотрел на меня не как преподаватель на студентку, не как любовник на любовницу. Смотрел, как голодный зверь на единственный источник тепла в стужу.

— Ты… — успела я выдохнуть.

Он не дал договорить. Рывком переступил порог, грубо толкнув дверь ногой. Она захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого задребезжали стёкла в серванте. Его руки вцепились в мои плечи, отбрасывая меня от двери, и в следующее мгновение его тело прижало меня к холодной стене в прихожей.

— Нашёл, — прохрипел он, и его дыхание, пахнущее виски и отчаянием, обожгло моё лицо. — Чёрт возьми, наконец-то нашёл.

Его губы налетели на мои. Это не был поцелуй. Это было нападение. Жестокое, требовательное, лишённое всякой нежности. Его язык грубо вторгся в мой рот, его зубы больно прикусили мою нижнюю губу. Я попыталась оттолкнуть его, издав испуганный звук, но его руки уже скользили по мне, под халатом, срывая наспех наброшенную домашнюю футболку. Ткань порвалась с тихим треском.

— Алексей, остановись! Ты пьян! — попыталась я выкрикнуть, но его ладонь закрыла мне рот, пригвоздив голову к стене.

— Молчи, — его шёпот был хриплым, полным какой-то дикой, неконтролируемой страсти. — Всю неделю молчала. Пряталась. Бегала. Доводила.

Он отпустил мой рот, но лишь для того, чтобы его губы обрушились на мою шею, плечо, ключицу. Он кусал и целовал, оставляя на коже жгучие следы, одновременно с этим его пальцы расстёгивали пояс моего халата. Ткань распахнулась, обнажив меня до пояса. Холодный воздух прихожей ударил по коже, но следом пришло пьянящее тепло его тела.

— Ты думала, сбежишь? От меня? — он говорил в промежутках между жадными, мокрыми поцелуями, срывая с меня остатки одежды. Халат и порванная футболка упали на пол. — Я везде тебя найду. Ты моя. Понимаешь? Моя!

Последнее слово прозвучало как рёв. Он подхватил меня на руки — легко, несмотря на пьяную неустойчивость, и почти швырнул на старый диван в смежной с прихожей комнате. Я ударилась спиной о подушки, и прежде чем я успела подняться или закрыться, он был уже на мне. Его колени грубо раздвинули мои ноги, его руки прижали мои запястья к дивану по бокам от головы.

Он смотрел на меня сверху вниз. Его лицо было искажено гримасой одержимости, боли, невыносимого желания. В его глазах не было той хитрой, контролируемой страсти, что была обычно. Здесь была голая, животная потребность.

— Я не могу… я не могу тебя забыть, — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась незнакомая, сбивающая с толку уязвимость. Но она длилась лишь секунду. — И ты не сможешь. Никогда.

Он больше не разговаривал. Он действовал. Его поцелуи, его прикосновения были грубыми, почти болезненными, но в них была какая-то отчаянная, пьяная искренность, которая парализовала меня сильнее страха. Я лежала под ним, заворожённая этой новой, дикой стороной его натуры, не в силах сопротивляться, не в силах даже думать. Во мне просыпалась та самая часть, что обожала его грубость, и в этот раз ей не было стыдно. Потому что и он был гол, уязвим и безумен.

Когда он вошёл в меня, одним резким, глубоким движением, мы оба застонали — он от бурного, пьяного облегчения, я от шока и нахлынувшей, всепоглощающей волны ощущений. Он начал двигаться с неистовой, неконтролируемой силой, будто пытаясь стереть границы между нами, вбить себя в меня навсегда. И в этой дикой, пьяной близости, среди страха и боли, рождалось что-то новое. Что-то пугающее и неизбежное, что уже нельзя было отрицать.

Его пьяная ярость, его отчаянная грубость не отпускали меня ни на секунду. После дивана в гостиной, где он взял меня с такой силой, что в ушах звенело, он не дал опомниться. Схватил за запястье и потащил за собой, спотыкаясь, через темный коридорчик… на кухню.

Я ударилась спиной о холодную столешницу. Острые уголки шкафов впивались в бока. Он стоял между моих разведенных ног, его руки сжимали мои бедра почти до боли. Его движения здесь были резче, глубже, будто он пытался запечатать меня в этом пространстве, пропитать своим запахом, своим вкусом. Голова его упала мне на грудь, он прикусил сосок, и я закричала, хватаясь за его волосы. Звук наших тел, шлепающих о ламинат, звон посуды в шкафу от наших движений — всё сливалось в похабную, животную симфонию. Он кончил быстро, с тихим, сдавленным рыком, и горячая волна внутри смешалась с моим собственным, вырванным болью и насилием, оргазмом. Но даже обмякнув на секунду, он не отпустил. Просто вынул себя, повернул меня лицом к раковине и вошёл сзади, снова, будто и не было разрядки.

Так мы дошли до ванной. Он втолкнул меня внутрь, не включая свет. Лунный свет из крошечного окошка выхватывал наши отражения в зеркале над раковиной — два смутных, сплетённых силуэта. Он прижал меня к холодному кафелю, его ладонь легла мне на рот, заглушая стоны. Здесь он был медленнее, но не менее безжалостен. Каждый толчок отдавался эхом в маленьком помещении. Он одной рукой держал меня за шею, а другой водил по моему животу, вниз, к тому месту, где мы соединялись, растягивая, чувствуя себя. Его губы прилипли к моей спине, он что-то шептал — обрывки фраз, матерные, нежные, бессвязные. «Моя… только моя… никогда не отпущу…». Когда я снова заходилась в тихом, сдавленном оргазме, он вынул себя, развернул и опустился передо мной на колени прямо на холодный пол. Его язык, горячий и требовательный, заставил меня кричать в приглушенную ладонь, доводя до третьего, уже почти болезненного пика, пока я не обвисла на его плече, вся мокрая, дрожащая и совершенно опустошенная.

И снова все пошло по новому кругу в моей спальне. Он вполз на кровать вслед за мной, как тень. Алкогольный пыл немного спал, сменившись тяжелой, липкой, но неутоленной страстью. Он лег рядом, повернул меня к себе. Его глаза в полумраке смотрели на меня с мучительной, пьяной ясностью.

— Ты всё понимаешь? — прошептал он хрипло, его рука легла на мою щеку, большой палец провел по губе. — Ты моя. Даже если будешь бежать. Даже если будешь ненавидеть. Эта связь… она уже в крови.

Он поцеловал меня снова, но теперь это был медленный, глубокий, почти горький поцелуй. Потом перевернул на живот, приподнял мои бедра. Вошёл сзади, уже не спеша, с какой-то бесконечной, изматывающей нежностью, которая была страшнее любой грубости. Он гладил мою спину, целовал плечи, шептал что-то на ухо, пока его бёдра мерно, неотвратимо двигались, снова заводя меня на грань, с которой, казалось, уже не было возврата.

— Кончай со мной, — попросил он, и в его голосе не было приказа, а была мольба. — Дай мне всё.

И я, разбитая, покорная, опьяненная им и его безумием, отдалась. Последний оргазм был долгим, выворачивающим, слезливым. Мы кончили почти одновременно, он, пригвожденный ко мне всем телом, издал долгий, содрогающийся стон, будто выпуская наружу всю ту боль и одержимость, что привела его к моей двери.

Он рухнул на меня, его тяжелое, потное тело стало последним, что я ощущала перед тем, как провалиться в пустоту. В ушах еще стоял гул, всё тело ныло, а внутри, в самой глубине, там, куда он вбил себя с такой яростью, тихо тлела мысль:

Побег больше невозможен. Он нашёл меня. И теперь это — навсегда.