© 2023 by Betina Anton

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Посвящается Пабло и Хелен

Стоял прекрасный полдень, и Питер еще не выходил из дома. Он держал двери и окна закрытыми почти все время, несмотря летнюю духоту [1]. Соседи толком не знали, кто находится внутри, – Питер был очень замкнутым и не любил незнакомцев. Он приехал один из Сан-Паулу накануне, после утомительной поездки на автобусе по извилистым дорогам и долгой паромной переправы. Его уже ждали друзья – Вольфрам и Лизелотта Боссерт с детьми. Старик обожал их: Андреасу было двенадцать, а Сабине – четырнадцать. И все же он некоторое время колебался, прежде чем принять приглашение провести с ними время в Бертиоге; говорил им, что устал. Он согласился поехать только потому, что считал, что его жизнь уже подошла к концу [2]. В последнее время он стал раздражительным, нервным, а перед поездкой поссорился с Эльзой, своей бывшей служанкой: она не отвечала взаимностью на его чувства. Еще одна причина расслабиться в этот жаркий полдень. Питер решил покинуть летний домик и искупаться в море. Вся семья Боссерт сопровождала его на пляже. Они были так близки, что, казалось, их связывали кровные узы. Он знал детей с самого рождения, и вся семья звала его дядей Питером или просто дядей.

Все пятеро свободно говорили по-португальски, однако предпочитали общаться на родном немецком языке. Дядя Питер был родом из Баварии на юге Германии, Вольфрам и Лизелотта Боссерт – из Австрии. Они уже были женаты, когда, увлеченные ботаникой, в 1952 году решили приехать в Бразилию – Лизелотта всегда особенно любила красоту растений и вылазки на природу. К тому же в Бразилии существовало большое немецкое сообщество, способное помочь им открыть двери в незнакомой стране. Они покинули Европу во времена холодной войны, опасаясь нового вооруженного конфликта на континенте. В то время в Австрии, все еще оккупированной союзными войсками, царила атмосфера неопределенности, не говоря уже о том, что страна находилась рядом с железным занавесом – невидимой линией, разделяющей капиталистический и коммунистический миры. Ко всему этому добавлялось еще и то, что Лизелотта и Вольфрам всего несколько лет назад пережили Вторую мировую войну и считали, что второй раз они с чем-то подобным уже не справятся.

Ночные бомбардировки союзниками Граца, второго по величине города Австрии, в котором жила Лизелотта, привели к тому, что ее сердце, как она говорила, стало «неровным». С тех пор и до конца жизни она чувствовала, что ее сердцебиение никогда не вернется в норму. Когда Адольф Гитлер вторгся в Польшу и начал войну, она была одиннадцатилетней школьницей. Этот конфликт перевернул ее мир с ног на голову. Ее дяди погибли, сражаясь за Третий рейх[1]. Вольфрам тоже воевал в немецкой армии, но так и не поднялся выше шарфюрера, эквивалента младшего офицера в военной иерархии. Дядя Питер поднялся гораздо выше, и Вольфрам восхищался им за это: он дослужился до звания гауптштурмфюрера, соответствующего капитану. Более того, он входил в состав страшного СС – или Шуцштаффеля – специального подразделения, созданного для обеспечения безопасности лидеров нацистской партии и ставшего элитной группой с собственной армией.

Однако всемирную известность годы спустя дяде Питеру принесла не служба в СС или на фронте, а его врачебная деятельность в лагере смерти Освенцим. По-настоящему его звали Йозеф Менгеле, чего тогда никто не мог знать.

Об этом не стоило говорить в присутствии других людей, особенно детей, которые понятия не имели о темном прошлом дяди Питера. В тот момент важно было добраться до моря. Пляж находился в тысяче футов от дома, который семья Боссерт снимала каждое лето у другой австрийки, Эрики Вицек, называвшей себя ярой антинацисткой. Она не имела ни малейшего представления о том, кем на самом деле был тот особый гость, которого принимали ее арендаторы.

В конце 1970-х годов Бертиога была изолирована от остального мира, и, чтобы до нее добраться, требовалось терпение. Попасть туда можно было через остров Санто-Амаро в Гуаруже, где находилась паромная переправа через канал. Это короткое путешествие могло занять несколько часов, в зависимости от расписания паромов, что, однако, не отпугивало многих европейцев, которые жили в Бразилии и наслаждались побережьем во время отпуска. Помимо австрийцев, летние домики здесь были у немцев, швейцарцев, итальянцев, венгров и французов. Это была возможность отдохнуть в приятном и спокойном месте. Машины оставляли незапертыми, окна и двери домов были открыты – никаких забот, в отличие от жизни в Сан-Паулу или в соседнем Гуаруже с его модными пляжами и гораздо более дорогой недвижимостью. Многие отдыхающие любили, пользуясь тишиной, часами ловить кефаль, которой, как описал Ганс Штаден более четырехсот лет назад, в Бертиоге было много. Немецкий исследователь был первым, кто в XVI веке опубликовал книгу о красотах и опасностях этого региона, где в основном проживали представители коренного населения. Штаден, безусловно, говорил исходя из личного опыта, ведь он оказался в плену у индейцев-каннибалов из племени тупинамба и едва избежал попадания в котел. В те долгие летние сезоны еще одним любимым развлечением были карточные игры. По крайней мере раз в неделю группа европейцев разных национальностей собиралась вместе, чтобы поиграть, и уже тогда ходили слухи, что в этом районе скрываются нацисты[2].

Главный пляж Бертиоги, Энсеада, совсем не напоминал Лазурный берег. Море было почти коричневым – эффект, вызванный разложением богатой растительности Атлантического леса, покрывающего всю прибрежную территорию. Туристов не смущал оттенок воды, которая издалека казалась грязной, очарование этого места заключалось в другом: море было пригодно для купания, в отличие от многих пляжей на побережье Сан-Паулу. При достаточном везении оно превращалось в идеальный бассейн для детей, но в другие дни могло быть неспокойным, и в период отпусков спасатели нередко сообщали о случаях утопления. Длинный пляж, протяженностью более семи миль, с широкой полосой песка, идеально подходил для игры в футбол, чем и занималась компания мужчин в ту среду.

Пока мяч катался по песку, семья Боссертс и дядя Питер зашли в воду. Морское течение вскоре стало затягивать, и Лизелотта предпочла пойти с детьми на мелководье. Дядя Питер плавал очень хорошо, но в тот день Андреас увидел, как он поднимает руку, прося о помощи, – он тонул. Лизелотта подумала, что у него случился удар. Вольфрам бросился ему на помощь, но старик уже задыхался, когда ему удалось до него доплыть. Андреас побежал на пляж за пенопластовым поплавком для дяди; другие тоже пытались помочь: двое спасателей с единственного поста на пляже, находившегося на расстоянии более четверти мили от места происшествия, прибежали на движение. Вольфрам уже успел вытащить дядю туда, где вода была всего по пояс, но до берега было еще далеко, и спасателям пришлось доставать их обоих. Они принялись делать наружный массаж сердца, пытаясь реанимировать Питера, потерявшего сознание, но было поздно. Он умер.

Кто-то вызвал скорую помощь, и прибывшие на место медики сообщили очевидное: сделать уже ничего нельзя[3]. Лизелотта в отчаянии обняла тело Питера и не хотела его отпускать[4]. Ее мужу тоже было плохо, ведь он сам чуть не утонул, пытаясь спасти друга. Скорая помощь увезла Вольфрама в больницу, а Лизелотта осталась на пляже с мертвым мужчиной. Спасатели составили рапорт и вызвали военную полицию. Капрал Эспедито Диас Ромау, высокий, крепкий чернокожий мужчина, в тот день возглавлял полицейский участок Бертиоги. Иронично, что именно он должен был зафиксировать смерть Менгеле, который говорил, что боится чернокожих людей, и заявлял, что «рабство никогда не должно было закончиться» [3].

Прибыв на пляж, капрал Диас Ромау встретился с взволнованной Лизелоттой, которая рассказала ему о смерти своего дяди. Полицейский попросил предъявить документы покойного, но они остались в пляжном домике. Она сходила туда и вернулась с удостоверением личности иностранца, в котором значилось имя Вольфганг Герхард, родившийся в Лейбнице, Австрия, 3 сентября 1925 года. Документ принадлежал пятидесятитрехлетнему мужчине. Телу, лежащему на пляже, на самом деле было шестьдесят семь, но молодой полицейский не заметил эту разницу в четырнадцать лет. Получив документ, он составил рапорт, ничего не заподозрив. Единственное, что бросилось ему в глаза,– это национальность: австриец[5]. Лизелотта дала ему адрес собственного дома в Сан-Паулу, как будто дядя жил с ней. Капрал Диас, до этого момента мало что слышавший о нацизме и холокосте, просто записал подробности, чтобы передать в полицию и пожарную службу. Для него это была просто бюрократическая процедура – сообщить о несчастном случае, который он описал как «внезапное недомогание, приведшее к утоплению». Диас запросил служебный автомобиль, чтобы отвезти тело в Институт судебной медицины в Гуаруже, но до его прибытия покойный остался лежать на песке, полуголый, в одних шортах. Какая-то женщина поставила рядом с мертвецом зажженную свечу. Матери увели детей с пляжа, чтобы они не видели этой сцены. Машина не спешила приезжать этим поздним вечером.

Капрал Диас Ромау остался с Лизелоттой. Она почти все время держала голову, не отрывая взгляда от тела, и старалась говорить с полицейским как можно реже. Наблюдавшим за происходящим это казалось нормальным поведением человека, только что потерявшего близкого друга, однако мысли Лизелотты занимала не только печаль: перед ней стояло несколько практических вопросов. Ей нужно было быстро придумать, что делать.

Лизелотту беспокоило не только то, что дети ушли ночевать к малознакомой соседке, а муж попал в больницу: она знала, что тело рядом с ней принадлежит одному из самых разыскиваемых в мире военных преступников.

Раскроет ли она теперь личность человека, которого так долго укрывала? Каковы будут последствия для нее и ее детей? Ей предстояло разобраться со всеми этими вопросами и сомнениями, не вызывая подозрений.

Первым решением было придерживаться версии, что погибший – Вольфганг Герхард, как указано в удостоверении личности. Если она откроет правду, то никак не сможет доказать свои слова, ведь имя и информация в документе являлись подлинными. Поддельной была только фотография. Оригинальный снимок Вольфганга был аккуратно удален, а на его месте появилась фотография Менгеле, к тому времени уже пожилого человека с большими усами. Его настоящее имя было хорошо известно и не могло появиться на удостоверении личности, не привлекая внимания. По бразильским документам не существовало ни Йозефа Менгеле, ни дяди Питера; был только Вольфганг Герхард, австрийский друг, который, собственно, и познакомил старого нациста с семьей Боссерт. Перед возвращением в Австрию он отдал ему все бразильские документы, решив, что в Европе они ему больше не понадобятся, в отличие от Менгеле, которому было важно остаться в тени. Лизелотта решила действовать практично. Она хотела покончить с этим и решила «действовать по обстоятельствам», как она сказала Федеральной полиции много лет спустя[6].

Уже рассвело, когда медики приступили к изучению трупа в Институте судебно-медицинской экспертизы. Дежурный врач, Жайме Эдсон Андраде де Мендонса, установил, что причиной смерти стала «асфиксия вследствие погружения в воду», то есть утопление. Он не посчитал нужным проводить вскрытие или выяснять личность и возраст погибшего. Для коронера четырнадцать лет не имеют особого значения при осмотре в этом возрастном диапазоне. Главное – это сохранность тела, то есть то, насколько хорошо покойный заботился о своем здоровье при жизни. Кроме того, под воздействием воды ткани сморщиваются, и это еще одна причина, по которой разница в возрасте могла остаться незамеченной. Доктор Хайме не стал разбираться. Он просто поверил удостоверению, предъявленному Лизелоттой, и подписал свидетельство о смерти.

Измученная Лизелотта позаботилась о каждой детали, как будто умер член ее семьи. Она нашла одежду для покойника: брюки, пояс, рубашку, туфли и носки. Она настояла на том, чтобы похоронный помощник оставил руки лежать вдоль тела – об этом просил сам Менгеле. Он говорил, что чувствует себя солдатом, и просил упокоить его так, будто он стоит в строю. Странная просьба, ведь в Бразилии было принято хоронить умерших со сложенными на груди руками, но сдержанный чиновник согласился на это без возражений [4].

Между тем оставался один вопрос: каким будет конечный пункт назначения тела? Так как Лизелотте не с кем было это обсудить, изначально она думала о кремации. Это было бы удобно, так как огонь уничтожил бы все следы, которые могли бы раскрыть истинную личность покойного. Но это было невозможно, поскольку на процедуру было необходимо разрешение близкого родственника.

Она вспомнила, что настоящий Вольфганг Герхард поручил им с мужем похоронить его дядю в Эмбу, на окраине Сан-Паулу, если он умрет в Бразилии. Вольфганг купил место для своей матери на кладбище Розарио, где было похоронено много немцев, и на участке для захоронения еще оставалось место. Сам он могилой пользоваться не стал, так как собирался вернуться в Австрию. Помимо того, что Вольфганг оставил Менгеле свои документы, он хотел позаботиться и о его погребении, поскольку всегда чувствовал ответственность за заботу о своем друге. Лизелотта помнила об этом и не сомневалась, что для Менгеле это будет лучшим вариантом.

Тело отдали следующим утром. Работница похоронного бюро забрала гроб, чтобы отвезти его на кладбище, находившееся более чем в шестидесяти милях. Лизелотта, одетая в темную вельветовую блузку, несмотря на летнюю погоду, поехала с ней. Во время пути она жаловалась на местами непроходимую дорогу[7]. Когда они наконец прибыли на кладбище Розарио, Лизелотта подошла к администратору и спросила о месте, купленном Вольфгангом Герхардом.

Джино Карита, ласковый итальянский иммигрант, указал местоположение могилы и попросил предъявить свидетельство о смерти. Когда он прочитал, что покойный – сам Герхард, ему захотелось открыть гроб, чтобы попрощаться. Джино познакомился с австрийцем несколькими годами ранее, когда его наняли для строительства небольшой стены и изготовления бронзовой таблички с датами рождения и смерти матери Герхарда, Фридерики. Австриец несколько раз приходил навестить могилу, а в последний раз сказал администратору, что отправляется в путешествие, но не сказал куда, и больше они не виделись. Перед уходом он добавил, что рядом с его матерью может быть похоронен «старший родственник». Джино не мог поверить, что Вольф, как он его называл, вернулся в гробу. Итальянец попытался открыть его, но Лизелотта тут же изобразила истерику. Она разрыдалась и сказала, что он не может этого сделать, потому что мужчина утонул и был обезображен, – только так она могла остановить Карито. Открыв гроб, он бы сразу заметил, что внутри находится не тот человек, и у нее были бы неприятности. После небольшого переполоха два работника кладбища вырыли могилу. Согласно воспоминаниям одного из них, при погребении присутствовала только Лизелотта. После того как эта быстрая, простая и одинокая церемония завершилась, она наконец смогла вернуться домой и снова увидеть своих детей. А главное, тайна, которую она хранила десять лет, теперь была похоронена в могиле Вольфганга Герхарда.

Лизелотта была уверена, что поступает правильно. Ее дети не смогут выдержать тот груз, который ляжет на плечи всех членов семьи, если личность дяди Питера будет раскрыта. «Молчание – лучший выход», – думала она. Будучи католичкой, она верила, что Бог всегда поможет ей, потому что считала своим единственным преступлением помощь другу, которого воспринимала как ученого, а не врача-изувера, отправившего тысячи людей на смерть в газовых камерах Освенцима и мучившего своими экспериментами невинных женщин и детей, не проявляя при этом никаких угрызений совести. Убийца умер, наслаждаясь отдыхом на пляже в летний день, так и не представ перед судом за совершенные им преступления.

Одно из моих самых ранних детских воспоминаний связано с школьной учительницей. Она была не просто учительницей, хоть и выглядела как многие другие. Стройная Танте Лизелотта с европейскими чертами лица носила химическую завивку на голове – популярную у женщин прическу в 1980-х годах. Никто из школьников не называл ее тетей, как это обычно принято в младших классах в Бразилии, только немецким эквивалентом «Танте». Это был один из обычаев той школы – немецкого островка в самом центре Санто-Амаро в Сан-Паулу. Она говорила с нами, детьми, на смеси португальского и немецкого, что было мне очень близко, потому что так разговаривали у нас дома. Холодными утрами мама отправляла меня на занятия в пижамных штанах под одеждой. Когда всходило солнце и мне становилось жарко от игр и веселья, именно Танте Лизелотта помогала мне раздеться. Помню, когда мне не хотелось в чем-то участвовать и я пряталась под ее партой в нашем классе; помню огромные окна, через которые было видно сад. У меня много других воспоминаний о тех годах: как мы свободно бегали по траве; маленькие красные цветы, внутри которых, как говорили, был мед, – я любила их сжимать; низкие деревянные ворота и розовые кусты азалии, отделявшие нас от остальной части школы и «взрослых» учеников. В этой маленькой вселенной я чувствовала себя в безопасности.

Однако в один прекрасный день все изменилось. Танте Лизелотта внезапно исчезла посреди семестра без всякого прощания. Другая женщина, не помню точно кто, заменила Танте Лизелотту, и на этом все. Мне было всего шесть лет, и внезапная потеря учительницы потрясла меня. Почему она больше не приходит? Что случилось? В шумихе, которую подняли вокруг этой темы взрослые, чувствовалась какая-то серьезность. Я не знала, в чем именно дело, но, будучи ребенком, понимала, что что-то не так.

Только став взрослой, я узнала, что Танте Лизелотте, которой родители доверяли нас каждое утро, оказывала покровительство самому разыскиваемому нацистскому преступнику того времени, Йозефу Менгеле. На протяжении десяти лет моя учительница принимала беглеца в своем доме в районе Бруклин, недалеко от школы в Южной зоне Сан-Паулу. По выходным она ездила с ним и его семьей на ферму в Итапесерику-да-Серра и на пляж в Бертиогу. Однажды она даже проводила его до школьных ворот во время «Феста Жунина», традиционного бразильского фестиваля в июне, и никто даже не заподозрил, что человек, одетый в красивую шинель и фетровую шляпу европейского образца, – старый нацист. Лизелотта представила его директору как друга семьи – этот жест не вызвал подозрений в школе, где училось много представителей немецкой общины. Практически у каждого были родственники из Германии, Австрии или Швейцарии. Именно Лизелотта похоронила Менгеле под ложным именем на кладбище Эмбу в 1979 году, чтобы никто не узнал о нем даже после смерти. Таким образом она помешала властям, охотникам за нацистами и жертвам, добивавшимся справедливости.

Более шести лет Лизелотта считала, что буквально похоронила прошлое и оставила его позади. Она занималась своими обычными делами, обучая маленьких детей в немецкой школе. Однако в июне 1985 года тайна неожиданно раскрылась, и ее жизнь перевернулась с ног на голову. Просто уходом из школы дело не ограничилось – бывшую учительницу стали недолюбливать, она получала анонимные угрозы по телефону, и ее несколько раз вызывали в Федеральную полицию Бразилии для дачи показаний. Ей были предъявлены обвинения в трех преступлениях: сокрытие беглеца, дача ложных показаний и использование поддельного документа.

По крайней мере восемнадцать из тридцати четырех лет, которые Менгеле прожил в подполье после окончания Второй мировой войны, он провел в Бразилии, причем последние десять – под защитой Лизелотты и ее мужа.

За все это время она ни разу всерьез не задумывалась о том, чтобы передать его властям. Конечно, если бы она призналась в этом Федеральной полиции, у нее возникли бы проблемы. Поэтому она предпочла разыграть из себя жертву и сказать, что боялась рассказать властям о присутствии Менгеле в Бразилии из-за поступавших в ее адрес угроз. Люди, связанные с нацистским врачом, якобы говорили ей, что она не должна открывать рот, если хочет защитить своих детей. Возможно, в этом есть часть правды, но в глубине души Лизелотта считала, что не сделала ничего плохого, приютив разыскиваемого по всему миру нацистского преступника. По ее мнению (и по ее собственным словам), она хотела «от всего сердца» помочь человеку «в беде», другу.

Однако Менгеле, конечно, не был просто «другом». Согласно ордеру на арест, выданному Франкфуртским судом, он скрывался от немецкого правосудия и был виновен в бесчисленных убийствах. Правда, Менгеле вошел в жизнь Лизелотты под чужим именем, так что поначалу она не могла знать, кто он такой. Когда его истинная личность стала ей известна, было уже слишком поздно: они стали друзьями, и вся ее семья к нему привязалась. Тот факт, что ее друг оказался военным преступником, не повредил их отношениям, совсем наоборот. Лизелотта оставалась верна ему до конца.

Ее муж, Вольфрам, рассказал полиции, что Менгеле знал, что его ищут по всему миру за преступления, совершенные им в период с мая 1943 по январь 1945 года – почти год и восемь месяцев, в течение которых он работал врачом в концентрационном лагере Аушвиц (Освенцим). Однако, вопреки мнению многих, он никогда не был главным врачом этого огромного комплекса смерти. Эта должность принадлежала доктору Эдуарду Виртсу, отвечавшему за всю медицинскую деятельность в крупнейшем нацистском концлагере. Комплекс был настолько велик, что его разделили на три подлагеря: Освенцим I (главный лагерь, или Штаммлагер), Освенцим II (Биркенау) и Освенцим III (Моновиц). Вначале доктора Менгеле назначили главным в «цыганском лагере»[8]. Когда весь «цыганский блок» был уничтожен, а почти три тысячи мужчин, женщин и детей отправлены в газовые камеры, его поставили главным врачом в Биркенау.

Одной из главных обязанностей Менгеле как «лагерарцта», или врача концлагеря, был отбор заключенных: одни должны были умереть в газовых камерах, другие были пригодны для работы. Эта задача полностью противоречила основному принципу профессии врача, который заключается в том, чтобы спасать жизни, а не забирать их. Герман Лангбейн, австрийский заключенный, работавший секретарем доктора Виртса, заметил, что такая полная инверсия ценностей вызывала конфликты с совестью у некоторых врачей, особенно у тех, кто серьезно относился к своей профессии и не являлся ярым сторонником нацизма. С Менгеле дело обстояло иначе. Он появлялся на работе даже в свои выходные и не испытывал угрызений совести, отправляя беспомощных людей в газовые камеры. В первую очередь он искал близнецов и людей с генетическими отклонениями (например, карликов), чтобы использовать их в качестве подопытных кроликов в своих экспериментах.

Возможно, именно из-за своего постоянного участия в отборах Менгеле получил прозвище Ангел смерти. Когда он появлялся в бараках, заключенные дрожали от страха, потому что знали, что означает его присутствие: кого-то поведут на убой.

Но всемирную известность Менгеле получил не из-за участия в отборах или своего яркого прозвища, а из-за раскрытия информации о его извращенных экспериментах над людьми. Мир не знал о них вплоть до 1960-х годов, после того как некоторые из выживших жертв доктора не дали публичные показания на двух знаменитых процессах: суде над нацистом Адольфом Эйхманом в Иерусалиме и на так называемом Освенцимском процессе во Франкфурте. С тех пор об опытах Менгеле стало известно больше, и в народном воображении возник образ псевдоученого, способного на все ради улучшения «арийской расы» и ее доминирования в мире.

Этот образ по-разному проявился в американской культуре. Менгеле стал прототипом одного из персонажей книги Айры Левина «Мальчики из Бразилии», вышедшей в 1976 году. Два года спустя она была адаптирована в одноименный фильм, получивший три номинации на премию «Оскар» и собравший звездный состав: Грегори Пек сыграл персонажа Йозефа Менгеле, а Лоуренс Оливье – охотника за нацистами. Позже, в 1986 году, американская треш-метал-группа Slayer превратила «Ангела смерти» в текст одной из своих песен. Спустя десятилетия после освобождения Освенцима Менгеле превратился из палача в зловещий символ поп-культуры.

Вопреки вымыслу и всеобщему мнению, Менгеле не был сумасшедшим псевдоученым-одиночкой. В действительности он пользовался поддержкой ведущего исследовательского учреждения с огромным престижем в Третьем рейхе – Института кайзера Вильгельма в Берлине. Туда он отправлял образцы крови и органов, взятые у узников Освенцима, в том числе у детей. Молодой врач мечтал построить исследовательскую империю и сделать блестящую карьеру после войны. Полный решимости добиться своей цели, он в полной мере пользовался свободой действий, которая была предоставлена ему в концлагере, чтобы совершать зверства во имя науки, защищенный расистской и антисемитской идеологией нацизма и мыслью о том, что все заключенные рано или поздно все равно умрут. Для Менгеле Освенцим был огромным месторождением человеческого материала, который можно было использовать в своих частных исследованиях.

Его список тем для изучения был огромен: нарушения роста, методы стерилизации, пересадка костного мозга, тиф, малярия, нома (болезнь, в основном поражающая недоедающих детей), аномалии тела (например, горбатость и врожденная косолапость), гетерохромия (различие радужных оболочек). Не говоря уже об исследованиях близнецов, число которых росло с 1920-х годов. Кажется, что одному ученому трудно стать экспертом в таком широком спектре вопросов. Как пишет немецкий историк Карола Заксе, это была бессмысленная с научной точки зрения вакханалия чрезмерно самонадеянного человека. Различных направлений исследований Менгеле было недостаточно, и он собирал еврейские скелеты, человеческие эмбрионы и тела мертвых новорожденных.

Истории о жестоких и странных экспериментах Менгеле всегда преследовали меня, тем более когда я узнала о том, что его покрывала моя школьная учительница. На протяжении многих лет меня интриговало, что он сделал и, самое главное, почему. Что скрывалось за таким количеством зла? Помню, как в воскресных телепередачах я видела длинные репортажи об экспериментах над людьми – они всегда шокировали меня, но еще больше меня шокировало то, что такой человек свободно передвигался и жил так близко к моему дому, а моя учительница имела с ним такую тесную связь. Меня всегда интересовало, почему Танте Лизелотта защищала его и что ею двигало.

В Европе и США вышло несколько томов о Менгеле, но ни одна подробная книга о нем не была написана в Бразилии – месте, где он провел больше всего времени в подполье. Будучи журналистом уже более двадцати лет, я решила, что настало время докопаться до сути этой истории. Я начала распутывать жизнь Менгеле по зарубежным книгам, а затем разыскивать документы и близких к нему людей. Несомненно, Танте Лизелотта являлась ключевым персонажем во всей этой истории. Именно она могла лучше всего рассказать мне о том, что произошло за те годы, что Менгеле скрывался в Бразилии. Но где я могла найти ее спустя тридцать с лишним лет после того, как она покинула школу? В интернете ее имя появилось в нескольких статьях за 1985-й – год, когда на кладбище Эмбу был найден скелет Менгеле и дело стало всемирным скандалом, получив большее освещение в иностранной прессе, чем смерть президента Бразилии Танкредо Невеса двумя месяцами ранее. Но после этого след терялся. Она исчезла.

Я решила разыскать старых сотрудников школы, знакомых с Лизелоттой. Бывшая учительница, которая обычно была очень добра и мила со мной, даже не ответила на мое сообщение – видимо, сразу поняла, о чем я хочу поговорить. Я не смогла найти никакой информации о Танте Лизелотте и даже не знала, жива ли она. Я связалась с тогдашним директором немецкой школы, и мы встретились для беседы. «Насколько я знаю, она жива, да. Я видел Лизелотту, может быть, три или четыре раза на заседаниях городского совета Сан-Паулу. Обычно она выступает на специальном заседании в защиту немецкоговорящих иммигрантов», – сказал он. Казалось, что единственный способ поговорить с ней – это пойти к ней домой.

Адрес, по которому Лизелотта жила во время освещения дела Менгеле, можно было найти в самых разных местах: в журналах, газетах, официальных документах и даже в иностранных книгах. Оставалось выяснить, сохранил ли он свою актуальность. Приехав к ее дому в воскресенье, чуть раньше одиннадцати, я увидела припаркованную машину у ворот, а через окно заметила, что в гостиной кто-то читает газету. Я позвонила в дверь. Человек на диване даже не пошевелился. Я уже собиралась позвонить снова, когда в окне второго этажа появилась женщина. Боже мой, это была она!

Наша встреча ощущалась так, будто я встретила вымышленного персонажа в реальности. Я представилась как ее бывшая ученица и сказала, что работаю журналистом. Она спросила, чего я хочу. Я ответила, что скажу ей, если она спустится ко мне вниз, к воротам. Немного поколебавшись, она уступила. То, что я назвала ее «Танте Лизелотта», вне всякого сомнения, вызвало у нее любопытство, а может, даже польстило. Спустившись вниз, она улыбнулась и протянула мне руку. Немного скрюченные пальцы выдавали ее преклонный возраст. Мы стояли лицом друг к другу, разделенные невысокой калиткой. Я объяснила, что хочу написать книгу о Менгеле. Она сказала, что не говорит об этом ни с кем, даже с собственными детьми.

«Мне предлагали много денег за интервью, но я отказывалась», – решительно заявила она.

«Почему?» – спросила я.

«Потому что в этом нет смысла. Кто-то верит, что все произошло именно так, а кто-то – нет», – ответила она. Мы продолжили беседовать о пустяках.

Вдруг Лизелотта сделала несколько обескураживающее признание: «Они часто думают, что все приходит с возрастом. Это не так. Все просто идет так, как должно. – Она закончила фразу, не пояснив, что имела в виду, рассмеялась и продолжила говорить на португальском, который давался ей довольно сложно, с сильным акцентом. – Мы договорились, что если я буду молчать, то евреи оставят меня в покое. Вот я и молчала. Потому что у меня была семья, и я не говорила на эту тему», – сказала она.

«Кто сказал вам это?» – спросила я.

Молчание. Затем: «Это был Менахем Руссак. Он был Nazijäger, „охотник за нацистами“».

Менахем Руссак действительно существовал и находился в Сан-Паулу во время эксгумации останков Менгеле. Он возглавлял специальное израильское подразделение, занимавшееся розыском нацистских военных преступников.

После небольшой паузы она неразборчиво назвала еще одно имя, сказав, что имеет в виду консула. «О каком именно консуле речь?» – подумала я, но задала другой вопрос:

«Они когда-нибудь угрожали вам?»

«Нет, они бы этого не сделали. Как ты можешь говорить такое? Не стоит», – ответила она насмешливым и ироничным тоном. Я спросила, не жалела ли она когда-нибудь о том, что помогала своему «другу», стараясь никогда не упоминать имя Менгеле напрямую, потому что чувствовала, что для нее это своего рода табу.

«Это совсем другое дело, ведь у меня двое детей, понимаешь?» – ответила она.

«Но какое отношение сожаление имеет к вашим детям?» – пыталась понять я.

«А ты знаешь законы Талмуда? – спросила она, снова смешивая португальский и немецкий. – Согласно Талмуду, они будут преследовать тебя до седьмого ребенка в семье. Я не боюсь, но я не могу», – добавила она. Лизелотта не стала объяснять, что она имеет в виду.

В Талмуде, сборнике еврейских текстов и основном источнике еврейского права, в которых записаны беседы раввинов, есть цитата о мести в седьмом поколении. Она относится к толкованию библейской Книги Бытия: наказание за преступление Каина наступает в седьмом поколении, через его потомка Ламеха. Верила ли Лизелотта, что ее ждет наказание в будущих поколениях?

Разговор становился все более загадочным. Моя школьная учительница пугала меня. Улица была пуста. Я видела, что человек в гостиной все еще сидит на диване. Кто бы это мог быть? Лизелотта сказала, что не будет говорить о деле Менгеле, но при этом продолжала рассказывать мне какие-то странные вещи. Многие ответы на мои вопросы сводились к покачиванию головой или зловещей улыбке. Внезапно она спросила: «Ты хочешь что-то знать?»

«Хочу», – испуганно ответила я.

«Тогда дам дружеский совет: оставь это дело». Мои глаза расширились. Почему она это сказала? Это угроза? «Так будет лучше для тебя, – продолжала она. – Есть многое, очень многое, чего еще никто не знает. Кроме меня», – сказала она и рассмеялась.

«Тогда вы должны мне рассказать», – настаивала я.

«Нет, – серьезно ответила она. – Я ничего не скажу, потому что у меня с ними серьезная сделка. Когда кто-то говорит тебе: „Смотри, у тебя есть дети…“»

Ее слова повисли в воздухе намеком на то, что ей серьезно угрожали мужчины, о которых она упоминала ранее.

Между нами повисло долгое молчание. Мне становилось все страшнее. К чему она клонит? Она угрожает мне? «Тебе лучше молчать об этом. Это большие деньги. Очень много денег», – загадочно повторила она. Ошеломленная, я не знала, что ответить. Несмотря на пугающую атмосферу, мы продолжили разговор. Она спросила, есть ли у меня муж или дети. Я старалась воспринимать это как обычные вопросы старой знакомой, однако сразу почувствовала, что меня тщательно изучают. Мое напряжение росло. Она высказывала завуалированные и прямые угрозы, одну за другой: «Поищи что-нибудь другое, не столь опасное для расследования. Потому что это дело опасное, поверь мне», – сказала она.

«Но кто, по-вашему, может подвергнуть меня опасности?» – спросила я, прикидываясь дурочкой.

И снова молчание. «Я не собираюсь говорить», – сказала она.

Стараясь вести себя как обычно, я задала последний, легкий, банальный вопрос в попытке разрядить обстановку: «Вы скучаете по школе?»

Она ответила: «Я не скучаю. Но я довольна своей жизнью. Многие ненавидят меня, но что поделаешь? Я уверена, что не сделала ничего плохого, вот и все». Я пожелала ей хорошего воскресенья и сказала, что дам ей знать, когда выйдет моя книга. Я ушла, свернула за угол и, как только она скрылась из виду, прибавила шагу.

В тот момент я была уверена, что больше никогда не захочу говорить об этом. Я испугалась. Вернувшись домой, я рассказала сестрам о полученных угрозах.

Сестры посмеялись над тем, что я боюсь девяностолетней женщины. Стараясь сохранять спокойствие, я ответила: «Эта девяностолетняя женщина смогла укрыть Йозефа Менгеле. Интересно, с кем она связана».

Задавая себе этот вопрос много раз, я пришла к выводу, что без очень хорошо налаженных связей никто не сможет спокойно прожить более тридцати лет, являясь при этом целью «Моссада», израильской разведслужбы, с выписанным немецким правительством ордером на его арест, не говоря о еще полудюжине охотников за нацистами.

Эта сеть связей не похожа на «Одессу» – мифическую организацию по защите офицеров СС после Второй мировой войны, чье существование никогда не было доказано. Сам Вольфрам говорил, что никогда не получал поддержки от какой-либо нацистской группировки. Менгеле нашел в Бразилии, особенно в штате Сан-Паулу, сеть преданных сторонников, европейских иммигрантов, чья жизнь так или иначе переплелась с его собственной. В Бразилии Менгеле создал свою «Тропическую Баварию»: место, где он мог говорить по-немецки и сохранять свои обычаи, убеждения, друзей и связь с родиной. А главное, климат здесь был гораздо приятнее, чем в Германии. Возможно, он чувствовал себя «в беде», как сказала Лизелотта, однако он так и не приблизился к наказанию, которого заслуживают те, кто совершает военные преступления и преступления против человечества.

Йозеф Менгеле покоился в могиле уже больше пяти лет, но об этом никто не знал. Вернее, об этом знали очень немногие: только его друзья в Бразилии и родственники в Германии, которые помогали ему жить в подполье после Второй мировой войны. В то время как мертвец уже превратился в груду костей на отдаленном и ничем не примечательном кладбище Эмбу, его жертвы и охотники за нацистским врачом наивно продолжали поиски. Местонахождение Менгеле было великой тайной, порождавшей самые абсурдные конспирологические теории. Многие верили, что он живет в Парагвае. Были и те, кто утверждал, что видел его на Багамах, в Патагонии и в Уругвае. Знаменитый охотник за нацистами Симон Визенталь с удивительной точностью гарантировал, что бывший капитан СС находился на военной базе в крошечном парагвайском городке Лаурелес, куда не пускали даже местную полицию. Тувья Фридман, другой охотник за нацистами, утверждал, что Менгеле стал личным врачом парагвайского диктатора Альфредо Стресснера [5]. Чем была обусловлена такая уверенность, мы не знаем, но эти совершенно неверные предположения показывают, что никто, кроме круга близких и преданных защитников, не имел ни малейшего представления о том, где на самом деле находится Менгеле.

Но, даже не имея никаких конкретных зацепок, одна женщина была полна решимости найти его. Пятидесятиоднолетняя Ева Мозес Кор, румынка из Трансильвании, сейчас живущая в США, мечтала привлечь к ответственности человека, который в детстве использовал ее в качестве подопытного кролика. «Мы должны найти Менгеле до того, как он умрет в своей постели», – сказала она с сильным акцентом на пресс-конференции в Иерусалиме в октябре 1984 года. Мозес Кор только что создала ассоциацию Children of Auschwitz Nazi Deadly Lab Experiments Survivors (CANDLES, «Дети, пережившие смертельные лабораторные эксперименты нацистов в Освенциме»), которая представляла выживших близнецов, участвовавших в экспериментах Менгеле. Ева была не только основателем, но и пресс-секретарем своей организации. Она собрала журналистов и объявила, что 27 января следующего года некоторые выжившие совершат двухмильную прогулку вокруг Освенцима, чтобы отметить сорок лет со дня освобождения лагеря. Это должно было стать лишь одним из событий гораздо более масштабной кампании по привлечению внимания мировой общественности к поискам Менгеле.

В заявлении прессе ассоциация CANDLES обнародовала пугающий факт: три тысячи близнецов были использованы Менгеле в медицинских экспериментах в Освенциме, и только 183 из них удалось выжить. «Преступник, который сделал это с нами, все еще на свободе, – сказала она. – Пока мы не сделаем что-то для его поимки, все останется как есть», – добавила она.

Ева мыслила масштабно и была уверена, что чем публичнее, тем успешнее будет ее кампания. Она отправила телеграммы президенту США Рональду Рейгану и генеральному секретарю ЦК КПСС Константину Черненко, приглашая лидеров двух величайших держав того времени принять участие в организуемом ею символическом марше[9].

В глубине души даже больше, чем предать Менгеле суду, Мозес Кор хотела выяснить, какие вещества он вводил ей и ее сестре-близнецу Мириам Мозес Цайгер, когда они были детьми. Спустя сорок лет после экспериментов Ева все еще страдала от проблем со здоровьем, но предпочитала не говорить об этом[10]. Ее больше беспокоила судьба сестры. Из-за экспериментов в Освенциме у Мириам развились серьезные инфекции почек, которые не поддавались лечению антибиотиками. Врачи констатировали, что ее органы атрофированы: их размер соответствовал органам десятилетней девочки – именно в таком возрасте сестры служили подопытными кроликами в нацистской лаборатории. Не удовлетворившись этим, врачи попросили Мириам раздобыть документы из концлагеря, чтобы попытаться выяснить, что могло стать причиной болезни, и, возможно, найти лечение. Сестры так и не нашли ни документов, ни человека, который мог бы объяснить, что с ними произошло в той лаборатории.

Мириам жила в Израиле, а Ева – в американском штате Индиана, где она вышла замуж, родила двоих детей и сделала карьеру агента по недвижимости. Долгое время Ева не могла ни с кем поговорить о пережитых ею ужасах. Соседи считали ее странной, а ее «странности» стали предметом шуток в округе с тех пор, как на Хеллоуин она прогнала толпу детей, пришедших на праздник возле ее дома. То, что казалось невинной шалостью, напомнило ей о группах нацистских подростков, терроризировавших евреев в румынской деревне Порц, когда она была маленькой девочкой [6].

Отношения Евы с прошлым начали меняться, только когда она посмотрела телесериал «Холокост» в 1978 году, более чем через тридцать лет после освобождения Освенцима. Сериал имел оглушительный успех, его посмотрели 120 миллионов зрителей в Соединенных Штатах, а в актерском составе была тогда еще начинающая актриса Мерил Стрип. Мини-сериал затронул тему, которая в то время мало обсуждалась в обществе: массовое убийство евреев в Европе. В четырех сериях «Холокоста» рассказывается история еврейской семьи Вайсов, благополучно и счастливо живших в Берлине до расцвета нацизма. Из-за антисемитской политики Третьего рейха они потеряли свои права, их преследовали и в итоге убили. Многим жертвам холокоста сериал не понравился; они посчитали, что сюжет слишком упрощает очень сложные вопросы и это просто мыльная опера, затрагивающая серьезную тему. Но, несмотря на критику, мини-сериал дал лицо и имя страданиям евреев и привлек внимание широкой общественности, причем не только в США, но и в Германии, где сериал также имел успех.

Слово «холокост», до этого использовавшееся только в узких кругах, приобрело популярность. Первое известное употребление термина «холокост» датируется XIII веком. Он происходит от греческого слова holokauston, которое, в свою очередь, является переводом древнееврейского слова ола (). В библейские времена ола – это жертва, которая должна быть полностью уничтожена огнем. Таким образом, использование термина «холокост» имеет религиозный подтекст: убитые евреи, чьи тела были полностью сожжены в крематориях, считаются жертвой Богу. Со временем этим словом стали обозначать крупномасштабные убийства или разрушения [7]. Cпоры об использовании этого термина ведутся до сих пор. Не достигнуто всеобщего согласия о его значении: например, относится ли он исключительно к истреблению евреев или может также использоваться по отношению к массовому уничтожению других народов [8]. В Израиле предпочитают использовать слово «Шоа», что в переводе с иврита означает «катастрофа».

После успеха сериала Ева поняла, что многие люди стали осознавать, почему она не такая, как все. Некоторые даже извинялись за то, как относились к ней раньше. Это стало поворотным моментом в ее жизни, в жизни других выживших, а также в американской культуре. С тех пор тема холокоста стала часто упоминаться в популярных книгах и фильмах, таких как бестселлер «Выбор Софи», фильм 1982 года с Мерил Стрип в главной роли, за который она получила «Оскар» за лучшую женскую роль. В то же время началась гонка за подробной записью рассказов выживших в концлагерях – период, позже получивший название «Эра свидетелей». Чтобы сохранить эти записи, в разных странах создавались государственные и частные архивы [9].

Ева, до этого не затрагивавшая эту тему, стала выступать с лекциями, и слушатели расспрашивали ее о медицинских экспериментах нацистов. Проблема заключалась в том, что она не знала, как ответить на многие вопросы. Тогда она вспомнила, что после освобождения Освенцима Красной армией они с сестрой не одни покинули этот ад – вместе с ними были освобождены и другие дети. Возможно, они могли дать какие-то полезные подсказки, поэтому Ева решила попытаться найти бывших товарищей своего детства с помощью фотографий и видеозаписей, сделанных советскими солдатами. Это была непростая задача: представители разных национальностей, они говорили на разных языках и были разбросаны по всему миру. Чтобы связаться с ними в то время, когда не было ни интернета, ни социальных сетей, требовалась огромная сила воли. Ева обладала этой силой с детства. На поиски ее сподвигла мысль о том, что она сможет лучше понять, что произошло с ней и ее сестрой, если соберет рассказы всех, кто пережил то же, что и они. Это был способ попытаться сложить воедино кусочки бессмысленной головоломки. Еве и Мириам удалось найти 122 близнеца, выживших после экспериментов Менгеле, в десяти разных странах на четырех континентах [10].

В январе 1985 года они провели первое международное мероприятие ассоциации CANDLES. Американский и советский лидеры ожидаемо не присутствовали, однако Ева и Мириам были тверды в своей решимости. Им удалось взять с собой еще четырех близнецов на символический марш в честь сороковой годовщины освобождения Освенцима – маленький шаг в распространении информации об этом деле. Из Польши группа отправилась в Иерусалим [11]. Именно там должно было состояться крупнейшее событие в рамках кампании по привлечению внимания мировой общественности к делу Менгеле. CANDLES удалось собрать вместе восемьдесят близнецов, а также людей с карликовостью и других свидетелей, способных рассказать о преступлениях нацистского врача. Нельзя было считать это настоящим судом, ведь ни одному правительству так и не удалось арестовать Менгеле, хотя он был одним из самых разыскиваемых военных преступников в мире, однако отсутствие юридической силы не стало препятствием для начинания Евы и Мириам. Они хотели осудить Менгеле заочно, на публичном слушании. И хотя с юридической точки зрения это событие не имело смысла, оно было необходимо для распространения информации о совершенных Менгеле преступлениях.

Для слушаний выбрали символичное место: Яд ва-Шем, Всемирный центр памяти жертв холокоста в Иерусалиме. Символичным было и название мероприятия – J’Accuse («Я обвиняю»), отсылающее к знаменитому письму в защиту Альфреда Дрейфуса, которое писатель Эмиль Золя опубликовал во французской прессе в 1898 году, адресовав его президенту Франции. Альфред Дрейфус – еврейский офицер, несправедливо приговоренный к пожизненному заключению на негостеприимном острове Дьявола во Французской Гвиане. Дрейфуса объявили немецким агентом и шпионом – впоследствии эти обвинения признали ложными. Кампания реабилитации еврейского офицера, начатая Золя, выявила антисемитские мотивы, лежащие в основе обвинения в шпионаже. Дело Дрейфуса вызвало большой переполох в стране и стало важной вехой в борьбе с антисемитизмом. J’Accuse ХХ века также стало частью кампании по исправлению несправедливости, совершенной в отношении еврейского народа: безнаказанности Йозефа Менгеле.

Организаторы мероприятия пригласили группу из шести известных экспертов по нацистским преступлениям, чтобы услышать жуткие истории о работе врача в Освенциме. Среди них был Гидеон Хаузнер, выступавший главным обвинителем на суде над Адольфом Эйхманом в Израиле. Это дело привлекло внимание всего мира в 1960-х годах и помогло привлечь к ответственности человека, который во время Второй мировой войны организовывал и координировал депортацию евреев в концентрационные лагеря в Восточной Европе [12]. Что интересно, Хаузнер и Менгеле поддерживали связь друг с другом через несколько лет после окончания войны, когда оба скрывались в Буэнос-Айресе.

Другим выдающимся членом комиссии J’Accuse был Телфорд Тейлор, выступавший в качестве главного обвинителя от США на Нюрнбергском военном трибунале во время суда над нацистскими коллаборационистами. Присутствие Тейлора, Хаузнера и других важных персон добавило авторитета и международного признания слушаниям, организованным сестрами Евой и Мириам. Тридцать свидетелей согласились дать показания. В течение трех дней жертвы по очереди выступали перед переполненным залом и рассказывали о том, что они пережили, а их слова записывались и транслировались по телевидению по всему миру, в том числе и в Бразилии. Некоторые истории были впервые озвучены публично и казались нереальными из-за своей крайней жестокости.

Йозеф Кляйнманн дал свои показания одним из первых. Он вспоминал ночь Йом-Кипура в Освенциме в 1944 году. Для евреев эта дата, День прощения, так же важна, как Рождество для христиан. По его подсчетам, нацисты отправили 1200 подростков на футбольное поле, где они внезапно почувствовали, словно по ним прошел «электрический разряд»: Менгеле приехал на поле на велосипеде. По словам Кляйнманна, доктор смотрел на всех этих испуганных мальчиков, пока не остановил свой взгляд на тринадцатилетнем подростке. Менгеле спросил его возраст. Мальчик сказал, что ему восемнадцать, потому что знал: самых маленьких и неспособных к работе отправят в газовую камеру. Поняв, что мальчик лжет, капитан СС пришел в ярость и попросил молоток, гвозди и доску, которую прибил к столбу на уровне роста самого высокого из присутствующих детей. Остальным было приказано выстроиться в шеренгу и пройти мимо столба. Подростки, не доходившие до уровня доски, были недостаточно высоки для Менгеле. Все поняли, что это значит, и стали вытягиваться как можно выше. Сам Кляйнманн, которому в то время было всего четырнадцать лет, последовал совету отца, стоящего рядом: «Если хочешь жить, положи несколько камней под пятку в ботинок». Но долго стоять на камнях мальчик не смог. Чтобы казаться немного выше, он взял шапку своего брата, разорвал ее на куски и положил их в свои башмаки, которые были слишком велики для его ног; теперь он мог ходить. В ту ночь Йозеф выжил, но около тысячи мальчиков, чей рост не удовлетворил Менгеле, были отправлены в газовую камеру [13].

Австрийский врач Элла Лингенс, работавшая с Менгеле в Освенциме, вспоминала их разговоры. Лингенс попала в концлагерь за то, что она и ее муж прятали в Вене друзей-евреев. Информатор передал их обоих гестапо, нацистской тайной полиции [14]. По сравнению с другими заключенными она занимала привилегированное положение в лагере из-за своего этнического происхождения и профессии и работала с несколькими врачами СС в Освенциме. В то время молодая женщина привлекала внимание своими светлыми волосами; сорок лет спустя, когда волосы поседели, своим мягким, но твердым голосом она рассказала участникам дискуссии, что Менгеле считал свои методы борьбы с эпидемией тифа очень «эффективными».

Несмотря на доступность дезинфицирующих средств для борьбы со вшами, вызывающими болезнь, не все можно было продезинфицировать должным образом, потому что люди часто прятали свои немногочисленные пожитки, боясь, что кто-то их украдет, – именно там и размножались вши [15]. Это был сизифов труд: продезинфицированные места через несколько недель снова кишели вшами. Менгеле понял, что процесс дезинфекции нужно проводить по-другому, и решил применить новый, более радикальный метод «очистки». По словам Лингенс, Менгеле приказал полностью опустошить один из блоков Биркенау, в котором находилось от шестисот до семисот заключенных; он отправил их всех в газовую камеру и таким образом смог тщательно продезинфицировать помещение, после чего переселил туда заключенных из другого блока. Менгеле очищал блок за блоком, пока все помещения не прошли дезинфекцию. Тиф был практически уничтожен ценой сотен жизней.

Стефани Хеллер и ее сестра-близнец в молодости стали одними из подопытных Менгеле. После войны она переехала в Мельбурн, Австралия, но согласилась приехать в Иерусалим для дачи показаний. Хеллер рассказала, что прибыла в Освенцим вместе со своей сестрой Анеттой в девятнадцать лет; Стефани успела выйти замуж к тому времени. Обеих сестер регулярно отправляли в лабораторию доктора Менгеле, где заставляли участвовать в экспериментах: измеряли части тела и делали рентгеновские снимки. Однажды, без всяких объяснений, каждой из них перелили кровь от пары близнецов-мужчин примерно одного с ними возраста. Сестры не знали этих мальчиков, но догадались, что они поляки: Стефани и Анетта говорили только на чешском, что затрудняло общение. Стефани рассказала, что на переливания крови у них с сестрой была тяжелая реакция: они провели два дня в концлагерной больнице, страдая от сильной головной боли, лихорадки и тошноты. Никто из них не знал, что с ними произошло. «Возможно, мы получили не ту группу крови», – предположила она. Когда сестры пришли в себя, их отвели обратно в блок для заключенных. Кто-то рассказал им, что Менгеле хотел выяснить, смогут ли однояйцевые близнецы, оплодотворенные другими однояйцевыми близнецами, забеременеть двойней. Обе сестры были очень напуганы перспективой стать частью этого эксперимента.

Стефани набралась смелости и напрямую попросила Менгеле не использовать ее в экспериментах. Доктор ответил, что она здесь просто номер и не имеет права голоса.

К счастью для нее, вскоре после этого заключенные были вынуждены покинуть Освенцим из-за наступления Красной армии, и эксперименты прекратились [16].

Одну из самых поразительных историй рассказала Вера Александер. Ей тоже было девятнадцать лет, когда она попала в Освенцим в 1942 году. Вера рассказала, что нацистский офицер отвез ее на мотоцикле в «цыганский лагерь», где она должна была присматривать за маленькими детьми в возрасте от трех до пяти лет. Вскоре она поняла, что все ее подопечные – близнецы. Менгеле тщательно осматривал барак и особенно беспокоился о детях, используемых в экспериментах, поскольку хотел, чтобы они были здоровы. Доктор СС приносил им чистую одежду, игрушки, шоколад и даже горшки, чтобы они не ходили на улицу в туалет морозными ночами. Вера рассказывала, что эти дети получали больше еды, чем остальные заключенные, а их блок содержали в чистоте. Однажды кто-то увел из их группы близнецов Тито и Нину; когда несколько дней спустя брата с сестрой вернулись в барак, их вены на голове и спине были сшиты между собой – из них пытались сделать сиамских близнецов. Шрамы гноились, и дети плакали день и ночь. Веру временно перевели в другой барак, но, когда она вернулась в «цыганский лагерь», там никого уже не было. Несмотря на то что за то время, что она присматривала за детьми, никого из них не убили, Вера считает, что все они оказались в газовой камере [17].

Аудиторию тронула история пятидесятивосьмилетнего Эфраима Райхенберга, который давал свои показания через специальный микрофон, расположенный под подбородком, из-за чего его голос казался металлическим, словно созданным на компьютере. Его голосовые связки пришлось удалить из-за экспериментов Менгеле: он вводил в них инъекции. Когда Райхенберга и его брата высадили в Освенциме, один из заключенных посоветовал им выдать себя за близнецов, чтобы избежать газовой камеры. Они действительно были очень похожи, за исключением того, что брат Эфраима, в отличие от него самого, обладал красивым голосом и однажды даже пел для немцев. Менгеле захотел понять, как это возможно, чтобы у одного «близнеца» был хороший голос, а у другого – нет. Движимый любопытством, он начал исследовать Эфраима. Проведенные эксперименты навсегда повредили его связки, а к 1967 году они разрослись настолько, что их пришлось полностью удалить. «С того года я больше не мог говорить, пока пять месяцев назад не купил это замечательное устройство, – сказал он с некоторой иронией, имея в виду свой микрофон. – Его тоже изобрели немцы – и это прискорбно» [18].

Другой свидетель назвал только свои инициалы: О. К. Он не хотел показывать лицо и давал показания за занавеской, вероятно стыдясь произошедшего. Свидетель рассказал, что ему сделали укол в позвоночник, после чего он потерял сознание. Через некоторое время он очнулся в реабилитационной палате, где другие заключенные, также перенесшие операцию, спросили, что с ним произошло. О. К. не знал, поскольку еще не полностью отошел от наркоза. Тогда другие молодые люди рассказали ему, что им всем удалили по одному яичку. Через час, когда действие анестезии прошло, О. К. понял, что с ним сделали то же самое [19].

История чешки Рут Элиас довела многих участников слушаний до слез. По прихоти Менгеле она испытала самую страшную боль, какую только может представить себе мать. Когда Элиас попала в концлагерь, она уже была беременна. Беременность в Освенциме означала верную смерть, но ей удалось скрыть свое положение до последних недель беременности благодаря сильной худобе, сообразительности и удаче. Однако по лагерю поползли слухи о том, что двум женщинам удалось скрыть беременность: речь шла об Элиас и еще одной женщине по имени Берта. Менгеле узнал об этом и вызвал их обеих. Он задавал им много вопросов и не мог понять, как две беременные женщины смогли пройти отбор, когда они должны были встать в очередь в газовую камеру сразу по прибытии в лагерь. Но раз они избежали смерти, Менгеле решил пощадить их: он разрешил им родить [20]. Будущие матери не знали, что он решил провести эксперименты над новорожденными.

Менгеле ежедневно навещал беременных женщин в палате, но приходил он не только за этим. Он считал лазарет своей территорией, и среди пациентов было много его подопытных. Элиас видела много молодых женщин, мучившихся от боли после жестоких операций, причем никто не знал, что именно с ними произошло, не говоря уже о том, зачем это было нужно. Долгое время эти женщины не могли даже говорить [21]. В страшный день родов на помощь Элиас пришла польская акушерка, еще одна пленница лагеря. В разгар нарастающих схваток женщина попросила ее лечь [22].

На слушаниях в Иерусалиме, перед затихшей аудиторией, Элиас вспоминала этот момент с печальным выражением лица: «Я родила прекрасную девочку, лежа на голых камнях. Ни мыла. Ни горячей воды. Ни ваты». Она сделала паузу, словно набираясь храбрости, и продолжила: «Ничего. В собственной грязи, с ребенком, я подошла к своей койке. У меня не было матраса, только покрывало, которым я укрыла нас обеих» [23]. Условия были настолько плачевными, что акушерка даже не могла простерилизовать ножницы, которыми перерезала пуповину. Не было и пеленок [24]. На следующий день Менгеле пришел с ежедневным визитом и увидел, что Элиас родила. Он долго смотрел на ребенка, а затем приказал перевязать грудь матери тугой повязкой, чтобы она не могла кормить. Он хотел знать, как долго новорожденный сможет прожить без грудного вскармливания [25]. Вскоре Элиас почувствовала, как ее грудь наполняется молоком. Ребенок был голоден и плакал без остановки. Менгеле приходил каждый день, чтобы проверить повязку и посмотреть на ребенка [26].

После семи дней агонии и отчаяния Мака Штейнберг, другая чешская заключенная, предложила помощь. Она достала инъекцию морфия и передала ее Элиас, сказав, чтобы та сделала укол ребенку. До депортации в Освенцим Штейнберг работала врачом – она давала клятву Гиппократа и не могла убить – ввести морфий ребенку сама. Она объяснила Элиас, что Менгеле уже решил отправить ее с ребенком в газовую камеру. У младенца, от которого остались лишь кожа да кости, и так не было шансов выжить, но Элиас еще могла спастись.

Спустя сорок лет после произошедшего Элиас заявила внимающей аудитории: «Я убила собственную дочь».

Она снова сделала паузу, провела языком по губам и продолжила: «Утром приехал Менгеле, и я готовилась отправиться в газовую камеру. Но ему нужна была не я, а мой ребенок. Он не нашел ее тело в куче трупов перед нашим блоком», – грустно сказала с покорным выражением лица. Так Элиас избежала крематория, но не смогла избежать мучительной боли от потери дочери.

К концу трехдневных слушаний всем собравшимся экспертам стало ясно, что собранных свидетельств достаточно, чтобы осудить Менгеле по-настоящему. «Имеющейся совокупности доказательств достаточно для предания суду врача СС гауптштурмфюрера Йозефа Менгеле за военные преступления и преступления против человечества», – заключил Телфорд Тейлор, прокурор США. Теперь предстояло самое сложное – разыскать обвиняемого.

На следующий день после окончания слушаний генеральный прокурор США Уильям Френч Смит объявил, что Министерство юстиции начнет расследование с целью найти Менгеле. Сообщения о том, что американцы схватили, а потом отпустили нацистского врача вскоре после окончания Второй мировой войны, также будут расследованы. Беспрецедентный розыск будет вести Управление специальных расследований (OSI), а ЦРУ и Пентагон окажут поискам всю необходимую поддержку [27]. Журналисты с нетерпением ждали новостей о деле Менгеле. Американские телеканалы показали десятки репортажей о его побеге и совершенных им преступлениях, а свидетельства жертв и вопросы, связанные с поведением США после войны, усилили интерес общественности к этой теме. Многие подозревали, что Штаты симпатизируют беглецам из Третьего рейха, ведь в послевоенный период они завербовали сотни нацистских ученых для работы над военными и космическими проектами.

Самым ярким примером можно считать Вернера фон Брауна, создателя ракет «Фау-2», запущенных над Лондоном и Антверпеном в конце Второй мировой войны. «Фау-2» (V-2, где V означает Vergeltung или «месть» по-немецки) – первая в истории баллистическая ракета, сложнейшее оружие с чрезвычайно дорогой технологией для близкой к поражению Германии. Она была построена с использованием рабского труда в концентрационных лагерях, в таких тяжелых условиях, что во время ее строительства погибло больше людей, чем во время бомбовых налетов на британскую столицу. Фон Браун был инженером-механиком и офицером СС – организации, которую сами американцы на Нюрнбергском трибунале признали преступной, что не помешало NACA (предшественнице NASA) использовать его опыт. Работа фон Брауна над «Фау-2» и последующими ракетными проектами привела его и команду немецких ученых к созданию ракеты «Сатурн-5», которая впоследствии позволила запустить космический корабль «Аполлон-11», доставивший первых астронавтов на Луну в 1969 году, обогнав СССР в космической гонке. В разгар холодной войны Советский Союз не упустил возможности подчеркнуть, что Соединенные Штаты защищают нацистских беглецов.

Через три месяца после слушаний в Иерусалиме израильское правительство и Всемирная сионистская организация предложили вознаграждение в размере 1 миллиона долларов тому, кто предоставит информацию, способствующую аресту Менгеле. Это не первая огромная сумма, которую правительства, организации и охотники за нацистами готовы были заплатить в обмен на информацию о его местонахождении. Центр Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и газета Washington Times уже предлагали столько же. Правительство Западной Германии предложило 300 000 долларов, сам Визенталь – 50 000 долларов, а Беата Кларсфельд, еще одна охотница за нацистами, – 25 000 долларов. Общая сумма составила почти 3,4 миллиона долларов – самое большое вознаграждение, когда-либо предлагавшееся за поимку преступника.

Это были большие деньги, и Лизелотта, великая защитница Менгеле, об этом знала. Объявления с указанием суммы вознаграждения появились в газетах и крупных журналах не только в Бразилии, но и по всему миру. Она могла стать миллионершей. Но даже когда Менгеле был уже мертв, она предпочитала молчать и жить незаметно. Она вела тихую, спокойную жизнь, работая учительницей в немецкой школе в Сан-Паулу.

Лизелотте, конечно, хотелось верить, что Менгеле остался для нее в прошлом, но внезапный интерес мировой общественности к его персоне грозился нарушить ее покой. В мае 1985 года власти США, Израиля и Германии встретились во Франкфурте и объявили, что координируют усилия по аресту и судебному преследованию нацистского врача. Кусочки головоломки собирались вместе, и меньше чем через месяц они доберутся до беглеца – вернее, до того, что от него осталось [28].

Вскоре после смерти дяди Питера Лизелотта и Вольфрам Боссерт взяли детей, чтобы тайком посетить кладбище Эмбу[11]. Никто не знает, как они объяснили двум подросткам отсутствие имени покойного на надгробии, и тем не менее доподлинно известно, что они знали – там покоится их дядя. Боссерты приехали в последний раз попрощаться с человеком, который так долго присутствовал в их жизни. Как и в каждой семье после смерти близкого, им было необходимо срочно решить несколько практических вопросов. Лизелотта решила сохранить подлинную личность тела в тайне еще в тот момент, когда передала поддельные документы полицейскому на пляже. Она хотела забыть о произошедшем и жить дальше как ни в чем не бывало. Только вот хранить абсолютное молчание было невозможно: Лизелотта должна была рассказать об этом нескольким людям, прежде всего Гитте и Гезе Стаммерам, венгерской эмигрантской паре, ставшими первыми защитниками Менгеле в Бразилии.

Старый нацист прожил в семье Стаммеров тринадцать лет – практически целую жизнь для преступника в бегах. Они расстались в начале 1975-го из-за некоторых разногласий, и Менгеле переехал в дом, зарегистрированный на имя Гитты[12]. Дом находился на Альваренга-роуд, в Эльдорадо, на границе между Сан-Паулу и Диадемой. Именно на окраине города, среди небольших ферм и скромных людей, Менгеле провел свои последние годы. После его смерти дом внезапно опустел. Хотя у Боссертов не было близких отношений со Стаммерами, они должны были сообщить им эту новость – ведь эти две семьи стали сообщниками, и они единственные во всей Бразилии знали истинную личность Питера/Вольфганга[13].

Через два дня после похорон Лизелотта позвонила Гезе и рассказала ему о том, что произошло в Бертиоге. Не слишком беспокоясь, венгр оставил Боссертам всю мебель и личные вещи Менгеле, а в следующем году продал им сам дом[14]. Ирония заключается в том, что спустя десятилетия стало ясно, что личные вещи Менгеле имели гораздо большую финансовую ценность, чем сама недвижимость. В 2009 году Лизелотта продала дом чуть более чем за 25 000 долларов. Два года спустя, в 2011 году, ультраортодоксальный американский еврей купил на аукционе дневники, написанные Менгеле в Бразилии, за 245 000 долларов – дневники стоили почти в десять раз больше дома, где жил Менгеле [29].

О смерти Менгеле нужно было уведомить и его персонал. Вольфрам взял на себя труд сообщить фрау Инес Мелих, что в ее услугах больше не нуждаются. Мелих, вдова немецкого иммигранта, в последние несколько месяцев работала горничной в доме Менгеле. Лизелотта была уверена, что горничная ничего не знает о прошлом своего хозяина. Менгеле несколько раз посещал дом фрау Мелих в скромном районе Жардим Консорсио, потому что ему нравилось слушать, как ее дочь играет на пианино. Он даже сказал ей, что считает Бразилию «хорошей страной», но сожалеет о коррупции в правительстве [30]. Получив известия о смерти хозяина, фрау Мелих сообщила об этом садовнику. Луису Родригесу было всего пятнадцать лет, когда он начал работать в доме на Альваренга-роуд. За три года работы он подружился с «Г-ном Педро», с которым часто общался. Луис Родригес, в свою очередь, рассказал об этом Эльзе Гульпиан, бывшей горничной и безответной любви Менгеле.

Так весть о смерти «г-на Педро», переходя из уст в уста, распространилась по окрестностям. В то время, однако, почти никто не знал, что он и Йозеф Менгеле – одно и то же лицо. Узкий круг знающих посчитал, что настоящую личность покойного следует и дальше держать в тайне от всех остальных.

У Боссертов было еще одно задание: передать новости в Германию. Связь с семьей Менгеле в Гюнцбурге, Бавария, всегда осуществлялась посредством писем. В драматическом тоне Вольфрам написал человеку, выступавшему в качестве посредника, Хансу Зедлмайеру: «С глубокой печалью я выполняю тяжкий долг – сообщаю вам и вашим родственникам о смерти нашего общего друга. До последнего вздоха он героически сражался, как и на протяжении всей своей бурной жизни» [31]. Зедлмайер, бывший школьный товарищ Менгеле, стал верным сотрудником компании его семьи по производству сельскохозяйственных машин. Он сыграл ключевую роль в успешном побеге Менгеле в Южную Америку. Говоря на жаргоне бразильской полиции, Зедлмайер был «почтовым голубем», который пересек Атлантику, чтобы доставить Менгеле наличные деньги. Он также решал любые проблемы нацистского доктора, например, когда Стаммеры не могли больше терпеть Менгеле и хотели от него избавиться[15]. Родственники в Германии всегда знали, где находится Йозеф, и теперь, когда он умер, Вольфрам хотел сохранить все в тайне, как он заявил в своем письме Зедлмайеру: «Не только для того, чтобы избежать личных неудобств, но и для того, чтобы противоположная сторона продолжила тратить деньги впустую». Под «противоположной стороной» он подразумевал охотников за нацистами – или, другими словами, тех, кто хотел добиться справедливости для жертв Менгеле.

Вольфрам также должен был связаться с сыном Менгеле, Рольфом, который был изолирован от остальной части семьи Менгеле. Вольфрам написал ему и попросил снова приехать в Сан-Паулу, потому что отец оставил ему сундук, полный документов, военных наград и дневников [32]. В последних содержались многочисленные страницы автобиографии, которую Менгеле писал от руки в те годы, когда жил в Бразилии. Основное внимание в текстах уделялось персонажу по имени Андреас, которым, очевидно, был он сам – даже в уединении собственного дневника у него не хватало смелости использовать свое настоящее имя. Под этим псевдонимом Менгеле рассказывал о своем рождении, детстве, учебе в 1930-е годы, о том, как он скрывался в Баварии вскоре после войны, и о своем побеге в Италию в 1949 году. Менгеле записывал все эти события для сына: ему не хотелось, чтобы Рольф поверил в «ложный» образ, созданный общественностью. Менгеле также оставил в своем дневнике несколько «добрых советов» для молодых людей, которые в 1960-е годы оканчивали школу и готовились выбрать карьерный путь, как Рольф. Из записей Менгеле становится ясно, что старый нацист был эгоцентричен: семьдесят четыре страницы он посвятил только дню рождения Андреаса и его крещению и ничего не сказал о том, что было важнее всего: о том, что он сделал во время Второй мировой войны.

Рольф согласился забрать вещи из сундука, но приехал в Сан-Паулу только в декабре, через десять месяцев после смерти отца. Чтобы не привлекать внимания властей из-за своей фамилии, он воспользовался паспортом друга. Рольф пробыл в городе несколько дней и встретил Рождество в семье Боссертов. Лизелотта и Вольфрам попросили его никому не говорить о смерти Менгеле, потому что это может разрушить их жизнь. Рольф испытывал противоречивые чувства [33]. Перед возвращением в Германию он сказал, что никогда не забудет, что эта семья сделала для его отца, и настоял на том, чтобы продолжать обмениваться с ними письмами [34]. Одной из причин его молчания в то время было желание защитить Боссертов: он не хотел разоблачать тех, кто рисковал собой, помогая его отцу. Конечно, он беспокоился и о своей собственной семье и карьере. Рольф был адвокатом, женат и к тому же имел детей. Его беспокоило, что всколыхнет известие о смерти Менгеле: в прессе появится огромное количество информации, которая неизбежно вскроет всю историю с побегом и имена тех, кто его покрывал.

В Германии помощь родственнику, совершившему преступление, не считалась противозаконной. В Бразилии закон считал иначе; кроме того, те, кто защищал Менгеле в Бразилии, не состояли с ним в кровном родстве. Рольфу было нелегко разобраться с этими вопросами, он считал их «неразрешимым конфликтом». Он утверждал, что не поддерживал отца, пока тот был в бегах, но и не хотел предавать его и выдавать властям [35]. Рольф считал, что Менгеле удавалось так долго избегать ареста потому, что он вел простую жизнь, совсем не похожую на стереотип нацистского офицера, который в народном воображении жил в особняке у моря в окружении немецких пастухов. Для Рольфа в Бразилии отец вел жалкую жизнь: жилье убогое, машины старые, а одежда настолько поношенная, что никто не мог заподозрить, что когда-то он был всемогущим Ангелом смерти из Освенцима, где носил безупречную форму СС и решал судьбы тысяч людей простым взмахом руки. В конце жизни он выглядел как запущенный старик, что, по мнению Рольфа, стало лучшей маскировкой [36].

Рольф, не считая младенческих лет, видел отца всего два раза в жизни, несмотря на то что был его единственным сыном. Первый раз это случилось в марте 1956 года, когда Рольфу было двенадцать; он отдыхал в Швейцарских Альпах со своим двоюродным братом Карлом-Хайнцем и тетей Мартой, вдовой Карла-младшего, одного из братьев Менгеле. Рольф познакомился с «дядей Фрицем» и был очарован человеком, который рассказывал истории о приключениях аргентинских гаучо, а также о борьбе с партизанами во время Второй мировой войны – в то время ни один взрослый немец не осмеливался касаться этой темы. Дядя Фриц дал ему первые карманные деньги в его жизни. Только через три года он узнал, что этого доброго человека звали не Фриц и что на самом деле он был его отцом. Менгеле приехал, чтобы сблизиться с Мартой, на которой собирался жениться, – этот план был разработан главой семьи Карлом Менгеле, чтобы не потерять семейное поместье.

В течение многих лет отец и сын обменивались письмами. Сначала, подростком, живя с матерью Ирен в Германии, Рольф чувствовал себя обязанным отвечать на письма человека, который присылал ему марки из Аргентины. Позже он отвечал из жалости, из гуманных побуждений, будто писал заключенному. Рольф много раз пытался забыть, кто его отец, но это было невозможно. В 1977 году, более чем через двадцать лет после их первой встречи, он решил увидеться с ним во второй раз. Рольф воспринял это как личный вызов – попытаться установить факты из истории жизни своего отца, определить, правда ли все, что о нем говорили. Он решил провести две недели в Бразилии.

Принять это решение было нелегко, ведь за ним могли следить [37]. Когда он впервые приехал в Сан-Паулу, в голове у него был только адрес семьи Боссерт. Он запомнил название и номер улицы, чтобы не носить с собой никаких компрометирующих бумаг на случай, если привлечет внимание полиции, «Моссада» или охотников за нацистами. Именно во время этого первого визита в страну Рольф лично познакомился с семьей Боссерт. Они много разговаривали, и Вольфрам предложил отвезти его в дом отца. Они выехали из района среднего класса Бруклин на старом «фольксвагене» и проехали десять миль до Эльдорадо. По дороге Рольф наблюдал за пейзажем и удивлялся. Он привык к идеальным улицам, проспектам и тротуарам в Германии. Чем дальше они заезжали на окраины Сан-Паулу, тем беднее становились дома. Альваренга-роуд, где жил Менгеле, находилась в ужасном состоянии. Это была простая грунтовая дорога, полная выбоин; слева и справа на многие мили виднелись трущобы. Когда машина наконец остановилась перед домом его отца, Рольф решил, что это не более чем лачуга. Возможно, он преувеличивал. Дом площадью в тринадцать сотен квадратных футов находился на большом участке – десять тысяч квадратных футов. В окрестностях, помимо скромных домиков, имелось несколько резиденций среднего класса, куда владельцы приезжали по выходным. У района Эльдорадо в прошлом были славные дни: его жители утверждают, что в кондоминиум, расположенный в миле от дома Менгеле, часто наведывались знаменитые исполнители, Элиса Регина и Роберто Леаль. Район находился в приятном месте рядом с водохранилищем Биллингс, где сохранились остатки пышной природы: огромные деревья со свисающими с ветвей бромелиями, кокосовые пальмы и несколько видов сосен.

Ситуация начала ухудшаться за несколько лет до приезда Менгеле. В 1968 году около сотни семей, живших в фавеле Вергуэйро, самой большой трущобе в городе Сан-Паулу, начали переселять в Эльдорадо. Агенты по недвижимости предлагали жителям трущоб участки земли в районе Эльдорадо. Это казалось выгодной сделкой: вместо арендаторов переселенцы становились полноправными землевладельцами. Таким образом, фавелу практически перенесли с одного места на другое. Жители сами строили свои новые дома, используя материалы старых лачуг. Никто из агентов не сказал, что земля находится на холме, далеко от центра города, и условия жизни здесь крайне неблагоприятные. Воду приходилось набирать в родниках в небольшом лесу неподалеку; по улицам бродили босоногие мальчишки, многие – голышом; электричества не было, для освещения использовались свечи и масляные лампы. Единственным плюсом этого района был вид с вершины холма, откуда можно было увидеть водохранилище Биллингс [38].

Европейца типа Рольфа, непривычного к неравенству развивающихся стран, подобная социальная обстановка шокировала. В разгар этой сцены деградирующего общества он вышел из машины Вольфрама и впервые за долгое время увидел своего отца лицом к лицу. Сначала он почувствовал себя странно. У старика на глазах были слезы, и его трясло от волнения. Войдя в дом, Рольф заметил, что внутри он так же беден, как и снаружи. Мебели было очень мало: стол, два стула, шкаф и кровать, которую отец уступил сыну, предпочтя спать на каменном полу.

Первые несколько дней Рольф боялся поднимать неудобные темы, например о работе отца в концентрационном лагере Освенцим. Старик был увлечен другим: мемуарами, которые он много лет писал для своего сына. Он прочитал несколько страниц Рольфу, но тот не обратил на это особого внимания. Семнадцатого октября 1977 года Менгеле записал в своем дневнике: «Облачно, дождливо, жарко. После завтрака разговор о моих сочинениях. Его оценка очень интересна и типична для современного молодого человека. Больше действия, больше событий, чем описаний, больше размышлений, больше напряжения!» [39].

Между отцом и сыном лежала пропасть. Менталитет Менгеле застыл в 1940-х годах, и он не успевал за изменениями, происходившими в Германии в последующие десятилетия. Немцы поколения Рольфа полностью оторвались от идей военного поколения.

Было очевидно, что Рольфа не интересовала пустая болтовня, он хотел услышать о том, что его отец на самом деле делал в Освенциме. Только когда они провели вместе еще несколько дней, Рольф набрался смелости и затронул тему концлагерей. Как и следовало ожидать, Менгеле взорвался: «Ты можешь представить, чтобы я мог сделать что-то подобное? Неужели ты не понимаешь, что все это ложь, пропаганда?» Рольф решил немного отступить. «А как насчет отборов?» – спросил он. Менгеле признал, что они действительно проводились, но пытался оправдаться: «Как я мог помочь сотням тысяч людей, если сама система была ужасно организована? Я помог многим… некоторым из них». Рольф пытался объяснить отцу, что само нахождение в Освенциме без попыток выбраться оттуда – нечто ужасное и невозможное для него. Он никогда не сможет понять, как человек может вести себя подобным образом, и его позиция не зависит от того, касается это его отца или нет. Для Рольфа пребывание отца в Освенциме и работа на эту машину смерти противоречили всей этике и морали, здравому смыслу и человеческой природе [40].

Барон Отмар фон Вершуер был тем наставником, о котором мечтал каждый молодой ученый в Германии 1930-х годов. Помимо привлекающего внимание дворянского титула, этот врач и плодовитый исследователь выделялся как один из пионеров в области изучения близнецов, передового в то время направления в развитии генетики. Сравнивая однояйцевых близнецов, Вершуер пытался выяснить, какие характеристики человека передаются по наследству, а какие определяются окружающей средой [41]. Та же методология использовалась для анализа генетических признаков различных «рас» – в то время раса была исключительно биологическим понятием. Расовый вопрос являлся центральным столпом нацистской идеологии и вызывал горячие споры в немецких академических кругах во времена Третьего рейха, когда по всей стране возникали новые исследовательские центры. В 1935 году Франкфуртский университет открыл Институт генетики человека и расовой гигиены и пригласил Вершуера стать его директором. Через два года после вступления в должность коллега из Мюнхенского университета попросил его стать научным руководителем молодого человека, преданного своему делу, – Йозефа Менгеле. Студент хотел получить вторую докторскую степень в претенциозно названном учреждении, возглавляемом Вершуером. Термин «генетика человека» широко используется и сегодня, в то время как «расовая гигиена» (или Rassenhygiene) сейчас широко осуждается как синоним евгеники. Теория евгеники во многом объясняет культурную среду того периода и условия, в которых Менгеле проходил академическую подготовку.

Важно отметить, что современную евгенику придумали не нацисты. Эта идея зародилась в XIX веке благодаря работам британца Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина. В то время как Дарвин создал теорию эволюции видов, наблюдая за медленными процессами в природе, Гальтон считал, что эволюцию можно ускорить искусственно, вмешавшись в механизм естественного отбора. Он представлял, что селективное скрещивание самых сильных, самых умных и самых приспособленных человеческих существ может за десятилетия достичь того, на что у природы ушли бы столетия [42]. Другими словами, Гальтон считал, что можно улучшить человеческий вид путем отбора наиболее подходящих «штаммов крови» или «рас», которые будут преобладать над менее подходящими [43]. Когда Гальтон защищал свою теорию перед интеллектуальной элитой викторианского общества на вечере дебатов в престижной Лондонской школе экономики и политических наук, он не мог предположить, какие ужасные практические последствия она будет иметь в будущем. В начале XX века евгеника стала всемирным движением, особенно в Соединенных Штатах. В 1920-х годах более половины американских штатов приняли законы, разрешающие «принудительную асексуализацию» людей, признанных непригодными, то есть одобрили принудительную стерилизацию или кастрацию. Под действие закона в первую очередь попали бедные люди с умственной отсталостью; их принуждали к стерилизации, чтобы они не передавали свои «пороки» будущим поколениям. Правительство считало, что принудительная асексуальность отдельных людей привела бы к очищению «расы» в целом [44]. В последующие десятилетия стремление к расовой гигиене или евгенике пошло еще дальше, достигнув ужасного апогея при нацизме.

В возрасте девятнадцати лет Менгеле и представить себе не мог, что его ждет впереди. Он покинул родной Гюнцбург, маленький городок в баварской глубинке, и отправился в столицу земли[16], чтобы поступить в университет.

Менгеле планировал изучать стоматологию в Мюнхенском университете, но вскоре старшие студенты убедили его, что лучше выбрать другие отрасли медицины – это решение в итоге изменит судьбы тысяч людей.

Именно старшие студенты открыли ему глаза на нацизм. На выборах 1930 года молодые люди в возрасте от двадцати лет и старше активно голосовали за нацистскую партию, которая стала второй по численности в Рейхстаге, немецком парламенте. В силу своего юного возраста Менгеле еще не мог голосовать и не имел политических пристрастий. Он считал себя националистом из-за влияния своей консервативной и очень католической семьи – таких в Баварии было большинство. На первом курсе ему казалось, что никто не должен оставаться равнодушным во времена сильных политических волнений, когда над страной нависла угроза марксистско-большевистского захвата власти.

Его отец, бизнесмен Карл Менгеле, до этого момента тоже не испытывал особой страсти к нацизму, однако он без колебаний позволил самому Адольфу Гитлеру выступить с речью на его заводе по производству сельскохозяйственной техники во время предвыборной кампании в ноябре 1932 года. Когда Гитлер выступал с речью в Гюнцбурге два года назад, самая большая городская площадка для публичных мероприятий – гимнастический зал на 1200 мест – оказалась тесновата. Для нового мероприятия нужно было место побольше, ведь нацистский лидер стал еще более популярным. Карл Менгеле был прагматичным человеком и старался поддерживать хорошие отношения со всеми, чтобы его бизнес шел гладко, именно поэтому он предоставил свое помещение Гитлеру. Карл не был поклонником Гитлера и на тот момент даже не состоял в нацистской партии; он вступит в нее позже, в том числе из-за своих деловых интересов [45]. Неизвестно, приезжал ли молодой Менгеле слушать речь будущего фюрера на семейном предприятии. Несомненно лишь то, что он не хотел идти по стопам отца как бизнесмен, несмотря на то что был первенцем среди трех сыновей: Йозефа, Карла-младшего и Алоиза. Менгеле хотел заниматься своим призванием и идти собственным путем.

Медицинская наука интересовала Менгеле больше клинической медицины, которая казалась ему «не очень научной». Затем Менгеле начал заниматься антропологией. В то время антропология и генетика были частью медицинских наук и, под влиянием позитивизма, требовали от исследователя точных критериев, основанных на конкретных данных. Именно эта математическая точность больше всего нравилась Менгеле [46]. Еще до Третьего рейха в Германии была создана научная отрасль под названием Rassenanthropologie, или «расовая антропология», пытавшаяся установить морфологические характеристики каждой «расы»: форму черепа, цвет глаз, цвет волос, кожи и т. д. Основываясь на анатомических описаниях и сравнении образцов крови, эта дисциплина стремилась найти генетические доказательства превосходства одной «расы» над другой. Менгеле продолжил это направление исследований, работая над своей докторской диссертацией по антропологии в Мюнхенском университете. В исследовании, посвященном «морфологии нижней челюсти четырех расовых групп», Менгеле сделал вывод, что можно определить «расу» человека, просто проанализировав его челюсть [47]. Профессор Теодор Моллисон, в то время директор Института антропологии Мюнхенского университета, был научным руководителем Менгеле, и результат ему настолько понравился, что он направил студента к своему знаменитому коллеге Вершуеру во Франкфурт. Для Менгеле это была прекрасная карьерная возможность.

Барон Отмар фон Вершуер оценивает цвет глаз пары близнецов.

Архивы Общества Макса Планка, Берлин

К тому времени молодой врач, которого больше интересовала наука, а не прием пациентов, уже провел академические годы в Мюнхене, Бонне, Вене и Лейпциге. В январе 1937 года он переехал во Франкфурт-на-Майне и в мае вступил в нацистскую партию, глубоко идеологически сблизившись с ней по расовому вопросу. В следующем году он защитил свою вторую докторскую диссертацию, на этот раз по медицине; Вершуер помогал ему писать работу, в которой изучалась расщелина губы как возможное генетическое отклонение. Менгеле отследил более пятисот родственников семнадцати детей c этим заболеванием, которые были прооперированы в клинике Франкфуртского университета [48]. Его работа цитировалась в научных публикациях, причем только в «Справочнике по генетической биологии человека» (Handbuch der Erbbiologie des Menschen), самой полной книге по этой теме в нацистской Германии, на нее ссылались шесть раз. Вплоть до 1960-х годов диссертация Менгеле оставалась обязательной к прочтению в этой области.

Будущее для Менгеле выглядело многообещающе. Вершуер выбрал его в качестве одного из своих ассистентов, и вскоре он стал любимцем старого профессора, и тот даже просил Менгеле заменять его на лекциях и конференциях. Помимо совместной научной работы, эти двое составляли отчеты для Рейхсиппенамта, нацистского ведомства, занимавшегося генеалогией – важным аспектом расовой политики режима. Менгеле и Вершуер использовали свои знания в качестве расовых антропологов, чтобы помогать обвинению в делах о Rassenschande («позорящих расу»)– или, другими словами, о сексуальных отношениях между «немцем» и «евреем»[17]. В одном таком деле рассматривали человека, чья мать-немка была замужем за евреем. Обвиняемый утверждал, что его настоящим отцом был любовник матери нееврейского происхождения, и поэтому он не полуеврей, а чистый ариец. Обвинение, опираясь на экспертное мнение Менгеле и собранные им «научные» данные, включавшие историю семьи и физические характеристики – такие, как форма носа и ушей, постановило, что отец обвиняемого на самом деле был евреем.

С приходом Гитлера к власти в 1933 году евреи стали исключаться из общественной жизни благодаря постановлениям и действиям нацистского режима и молчаливому соучастию простых граждан. После принятия Нюрнбергских законов в 1935 году немецкие евреи подверглись сегрегации, стали постоянными объектами случайных нападений, были отстранены от государственной службы и полностью исключены из общества. Более того, они лишились всех политических прав. Евреи больше не считались гражданами Германии (Reichsbürger) [49]. Другой нюрнбергский закон, касающийся «защиты немецкой крови и чести», запрещал сексуальные отношения между евреями и неевреями на том основании, что «чистота крови необходима для дальнейшего существования немецкого народа». Однако научно обоснованного вывода о том, что такое «немецкая» или «еврейская» кровь, так и не было сделано, поэтому немецкое правительско само определило, что значит быть евреем. Интересно, что для этого они использовали религиозный, а не биологический критерий. Постановление гласило, что «евреем считался любой, кто происходил как минимум от трех дедушек и бабушек, которые являлись расово полноценными евреями», а «полноценный еврей» – это «мужчина или женщина, принадлежащие к еврейской религиозной общине». Таким образом, нацисты определяли «расу» человека, считавшуюся биологической и научной концепцией, по религиозной принадлежности его дедушек и бабушек [50].

Хотя нацисты яростно цеплялись за понятие расы как биологической характеристики, эта идея возникла отдельно от нацизма. Она медленно развивалась в Европе начиная с эпохи Просвещения, когда натуралисты начали классифицировать людей так же, как они делали это ранее с животными и растениями. В XVIII веке великий шведский натуралист Карл Линней ввел термин Homo sapiens для обозначения нашего вида и разделил его на четыре «разновидности»: европейскую, американскую, азиатскую и африканскую (europaeus, americanus, asiaticus и africanus). Это был первый шаг к классификации человечества в биологических терминах. Соперник натуралиста, француз Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, пошел еще дальше: вместо «разновидностей» он начал систематически использовать слово «расы» для описания различных групп среди видов Homo sapiens. Эта терминология повлияла на многих авторов, которые впоследствии создали новые подкатегории человеческого вида, основываясь на анализе внешнего вида определенных групп.

До появления биологического понятия «раса» этот термин имел другой оттенок, относясь исключительно к определенному семейству или виду животных. Раса, понимаемая как биологическая основа и как генетическое наследование, дала европейцам якобы конкретное и научное обоснование их чувства превосходства над другими группами населения [51]. В XIX веке европейский империализм еще больше укрепил новую концепцию научного расизма для убедительного оправдания эксплуатации других народов, будь то африканцы или коренные народы Азии и Океании. Чувство европейского превосходства проистекало из представления о том, что Европа достигла более высокого уровня цивилизации, чем «дикари» в других частях света. Во времена нацизма это империалистическое наследие стало сочетаться с одним из старейших предрассудков в истории – антисемитизмом.

Явление антисемитизма, или ненависти к евреям, даже старше, чем биологическое определение расы. Его истоки лежат в библейском сюжете о виновности израильтян в убийстве Иисуса. Это обвинение имело крайне негативные последствия на протяжении последующих столетий, после распространения христианства по Европе. С наступлением Средних веков, преимущественно аграрной эпохи, евреям запрещалось владеть землей, но разрешалось заниматься ростовщичеством – давать денежные ссуды под проценты; для христиан это занятие было запрещено. Ростовщичество еще больше усугубило негативный образ евреев, и их стали считать жестокими и жадными – яркий образ такого персонажа описан в драме Уильяма Шекспира «Венецианский купец».

На протяжении веков «избранный Богом народ» оставался нежелательным для европейских монархов. Англия изгнала евреев в XIII веке, а в XV веке то же самое сделали Испания и Португалия. В оживленной Венеции XVI века евреев не изгоняли, но они теснились в первом в Европе гетто, живя изолированно от остального населения. Ситуация улучшилась только с наступлением эпохи Просвещения, или Века Разума, когда идеал равенства, заложенный Французской революцией, наконец-то позволил евреям получать гражданство. Так они смогли постепенно интегрироваться в жизнь больших европейских городов, занять важные позиции в обществе и совершить революцию в различных областях знаний, о чем свидетельствуют работы Карла Маркса, Зигмунда Фрейда и Альберта Эйнштейна. Несмотря на социальную ассимиляцию евреев, антисемитизм в Европе оставался жив. Так, в конце XIX века в некоторых уголках Российской империи евреи стали объектом варварских преследований и печально известных погромов – организованных массовых убийств еврейского населения, обычно поддерживаемых самими властями.

После Первой мировой войны ярость против евреев охватила всю Германию, поскольку страна искала козлов отпущения, чтобы объяснить поражение Германской империи. В «Майн кампф»[18] – книге, которую Гитлер написал, находясь в баварской тюрьме за попытку переворота за десять лет до прихода к власти, он подробно описывает, как ему открылись глаза на «опасность иудаизма», что произошло только после его переезда в Вену. В детстве иудаизм никогда не был проблемой для его семьи из низшего среднего класса. Однако в Вене, космополитической столице бывшей империи Габсбургов, в то время процветавшей благодаря богатству, искусству и знаниям, Гитлер увидел бедность вблизи. Там он начал воспринимать евреев как главный источник зла и позже писал, что «проблема иудаизма стала ясна», как только он обнаружил еврейское влияние в прессе, искусстве, литературе и театре. Он писал: «Существовал моральный мор, который заражал общество. Это хуже черной смерти» [52]. Ненависть к евреям и идея их истребления занимают десятки страниц этой книги. Гитлер также пропагандировал идеи евгеники, утверждая, что арийская «раса» превосходит все остальные, а еврейская «раса» является паразитом. «Сильнейшие должны доминировать и не должны спариваться со слабейшими, потому что тем самым приносят в жертву собственную превосходную природу», – утверждал он [53].

Главным источником вдохновения для абсурдных расовых идей, изложенных Гитлером в «Майн кампф», стал том Grundriss der menschlichen Erblichkeitslehre und Rassenhygiene («Основы учения о наследственности человека и расовой гигиене»), который он также читал в тюрьме. Книга 1921 года, написанная тремя ведущими учеными того времени, Эрвином Бауром, Фрицем Ленцем и Ойгеном Фишером, стала авторитетной книгой по евгенике. Фишер был наставником Вершуера, ставшего научным руководителем Менгеле. Влияние Менгеле на науку ясно показывает, что и он, и Гитлер вдохновлялись одними и теми же идеями. Эти идеи также лежали в основе программ расовой гигиены Третьего рейха и были направлены не только против евреев, но и регулировали принудительную стерилизацию людей с заболеваниями, считавшимися наследственными, в основном с психическими и неврологическими расстройствами [54].

В 1939 году, в начале Второй мировой войны, Гитлер довел евгенику до крайности, разрешив уничтожать немецких граждан, которые считались слабыми и вели «недостойную жизнь». Нацистские органы здравоохранения стали рекомендовать родителям направлять своих маленьких детей с физическими и умственными отклонениями в определенные «педиатрические клиники». В действительности это были центры уничтожения, где детям делали смертельные инъекции. Позже программа «эвтаназии» расширилась, затронув подростков и в конце концов взрослых пациентов, страдающих шизофренией, эпилепсией или деменцией.

Гитлер подписал разрешение на участие врачей и медицинского персонала в этих убийствах без риска судебного преследования в будущем. Секретная программа получила кодовое название Т4 – по названию улицы, на которой располагался центральный офис в Берлине – Тиргартенштрассе, 4. Позже было создано шесть газовых камер: пять в Германии и одна в Австрии, куда жертвы доставлялись на автобусах или поездах. По прибытии их отправляли в душевые, но из них выходила не вода, а угарный газ, от которого они умирали от удушья за считаные минуты. После этого тела сжигали, а пепел отдавали родственникам в урне вместе со справкой, в которой указывалась ложная причина смерти.

Согласно подсчетам самой программы эвтаназии, ради обеспечения расовой гигиены «арийской расы» с января 1940 по август 1941 года в рамках Т4 в газовых камерах были уничтожены более 70 000 немцев с физическими или умственными отклонениями.

Если нацисты были способны на такие зверства по отношению к собственному народу, то что говорить о тех, кого они считали «низшей расой»: евреях, цыганах, синти? Это была прелюдия к холокосту.

Менгеле очень обрадовался началу войны. Он верил, что это будет решающая схватка немецкой нации за свое существование. Ему не терпелось попасть в армию, и он не возражал против того, чтобы оставить свою новоиспеченную жену – высокую блондинку Ирен Шёнбайн, которая была моложе его на шесть лет. Они познакомились в Лейпциге, когда Менгеле проходил свою первую медицинскую ординатуру в детской клинике [55]. Несмотря на желание воевать, ему пришлось ждать призыва почти год. Только в июне 1940 года Менгеле был призван в запасной медицинский батальон вермахта в Касселе, городе в Центральной Германии. Однако он не продержался в подразделении и месяца из-за враждебного инструктора, полного решимости уничтожить своих подчиненных. Менгеле решил как можно скорее уйти от него и вступил добровольцем в Ваффен-СС, боевое подразделение СС, само по себе являвшееся военизированной организацией в составе немецкой армии. За год до войны Менгеле уже вступил в СС, чьи бойцы были преданы лично фюреру, как в старой немецкой армии были преданы кайзеру (императору) [56][19].

Будучи экспертом в области генетики, Менгеле был назначен расовым экспертом в отделении Ваффен-СС по консолидации немецкого народа в Польше – роль, аналогичная той, которую он занимал, когда работал с Вершуером во Франкфурте. В его обязанности входила оценка этнических немцев среди землевладельцев и фермеров в странах Балтии, чтобы определить, можно ли их репатриировать в сильно расширившийся с начала войны Рейх. Нацисты изгнали тысячи польских крестьян со своих ферм, заставив их уехать на восток, и предложили их земли гражданам немецкого происхождения, так называемым Volksdeutsche, которые жили в оккупированных нацистами странах. Так, 120 000 этническим немцам из Латвии, Эстонии и Литвы было предложено «вернуться домой» и занять бывшие польские земли, ставшие частью Рейха [57]. Менгеле был одним из экзаменаторов, определявших, кто из этих людей может получить такое предложение.

Неугомонный молодой человек не собирался всю войну заниматься этой бюрократической работой в Польше. Вскоре он покинул управление по консолидации немецкого народа и стал врачом войск СС в дивизии «Викинг». Именно в составе этого подразделения он спас двух солдат из горящего военного танка во время боев на Восточном фронте в России, за что был отмечен орденом Железного креста первого класса – самой важной наградой, которую немецкий солдат мог получить в бою; Гитлер был приставлен к ней во время Первой мировой войны. Командир дивизии «Викинг» с поддержки главврача предложил Менгеле повышение до гауптштурмфюрера, но из-за ранения ему пришлось перевестись в Берлин, где он вернулся к бюрократической работе в управлении полиции и СС Рейхсарцта. Рейхсарцт буквально означает «врач Рейха». В то время эта должность принадлежала доктору Эрнсту-Роберту Гравитцу, занимавшему высшую ступень в медицинской иерархии СС; он подчинялся непосредственно Генриху Гиммлеру, боссу СС, который отвечал только перед самим Гитлером. Гравиц играл центральную роль в большинстве преступлений, совершенных врачами в концентрационных лагерях. С ним работала группа из пятнадцати человек, включая команду врачей СС, и одной из его важнейших обязанностей был поиск быстрого способа убийства заключенных. Рейхсарцт был лучшим местом для тех, кто хотел быть в курсе медицинских исследований, проводившихся в нацистских концентрационных лагерях [58].

В Берлине Менгеле снова оказался рядом со своим старым наставником, который только что получил важный пост в столице Германии. Вершуер стал новым директором Института антропологии, наследственности и евгеники имени кайзера Вильгельма в столичном районе Далем. Это был один из нескольких институтов под эгидой Общества кайзера Вильгельма, созданного во времена Германской империи для развития различных научных направлений в стране, наряду с университетами. В начале XX века общество стало символом передовых исследований Германии и принимало таких всемирно известных ученых, как Альберт Эйнштейн, разработавший теорию относительности, и Макс Планк, считающийся отцом квантовой физики.

Менгеле в качестве ассистента в университетском Институте наследственной биологии и расовой гигиены во Франкфурте, 1939 или 1940 год.

Архив Общества Макса Планка, Берлин

Менгеле с нацистским генетиком Гансом Гребе.

Архив Общества Макса Планка, Берлин

Институт антропологии был открыт в 1927 году, а его первым директором стал Ойген Фишер, один из трех авторов вышеупомянутой книги Grundriss der menschlichen Erblichkeitslehre. Основные исследования Фишер провел в 1908 году во время поездки в Юго-Западную Африку, бывшую колонию Германии, а ныне страну Намибию. Там он изучал потомство голландских мужчин и местных женщин из этнической группы, которая в колониальные времена называлась готтентотами, а сейчас известна как койсаны. Антрополог пришел к выводу, что «черная кровь» уступает белой, и выступил против смешения рас, поскольку, по его мнению, это означало бы гибель европейской культуры. Фишер создал первые курсы по расовой антропологии, которые читались врачам СС, а его гнусные идеи оказали непосредственное влияние на Нюрнбергские законы и стерилизацию «нежелательных» немцев.

Вершуер, ученик Фишера, был главным претендентом на то, чтобы стать его преемником в Институте кайзера Вильгельма. Достигнув преклонного возраста, Фишер выдвинул кандидатуру Вершуера на свое место. Ученый принял приглашение и в 1942 году переехал в Берлин, взяв с собой огромную базу данных по близнецам, над которой он много лет работал во Франкфурте. Его наработки использовались в различных областях исследований института, таких как наследственная патология, иммуногенетика, серология, группы крови и даже наследственная психология. Во времена нацизма в Германии было опубликовано более двухсот докторских диссертаций, посвященных исследованиям близнецов, что явно свидетельствует о том, насколько популярной стала методика Вершуера и какое влияние она оказала на Менгеле [59].

После ухода из института Фишер продолжал поддерживать связь с Вершуером. В письме от января 1943 года Вершуер сообщил ему, что его ассистент Менгеле только что вернулся из Сальска на русском фронте и был переведен в отделение СС в Берлине, однако сможет выполнять некоторую работу и для Института кайзера Вильгельма [60]. Пользуясь случаем, Вершуер пригласил Менгеле на работу в Институт кайзера Вильгельма, где молодой человек должен был в основном помогать в подготовке докладов о расе и воспитании детей [61]. Это дало Менгеле возможность познакомиться с некоторыми коллегами и узнать о трудностях, с которыми они столкнулись во время войны, например о нехватке близнецов для исследований [62]. Менгеле просил перевести его в Освенцим, так как считал, что это поможет восполнить дефицит «материала» для работы. Этот шанс предоставился ему в конце апреля 1943 года, когда Бенно Адольф, врач «цыганского лагеря» в Освенциме, заболел скарлатиной и его пришлось освободить от обязанностей. Менгеле занял его место, и новая должность показалась ему идеальной возможностью получить доступ к тысячам людей разных «рас» и использовать их в качестве подопытных кроликов в медицинских экспериментах по своему усмотрению.

Сразу по прибытии из Берлина 30 мая 1943 года Менгеле было приказано явиться к коменданту Освенцима. Однако его непосредственным начальником был не комендант, а доктор Эдуард Виртс, отвечавший за всю медицинскую службу огромного комплекса, в которую входили аптеки, дантисты и все врачи СС – во время войны их работало не менее тридцати. Одни из этих медиков лечили немецкие войска, другие следили за узниками. Последние врачи, называемые Lagerarzt, отбирали недавно прибывших со всей Европы заключенных, пригодных для работы, а остальных отправляли в газовые камеры [63]. Согласно указу, подписанному Генрихом Гиммлером, только врачи, прошедшие обучение в области антропологии, могли проводить отбор и руководить уничтожением евреев, цыган и других «врагов» Рейха. Резюме Менгеле идеально подходило для этой роли [64].

В крупнейшем нацистском концентрационном лагере каждый врач СС отвечал за определенную часть, помимо работы в лазаретах и на перронах для прибывающих поездов. С самого начала Менгеле отвечал за секцию BIIe, «цыганский лагерь» в Биркенау[20]. Цыгане прибыли сюда за три месяца до него. Печальная история их депортации в концлагерь началась еще до войны, когда немецкие ученые разъехались по всему Рейху, чтобы обследовать и зарегистрировать их народ. Эксперты смотрели на глаза и носы, изучали семейные отношения и свидетельства о крещении – большинство из них были католиками – и, наконец, писали расовые отчеты[21]. Этот процесс, считавшийся научным, был хорошо известен врачам, изучавшим антропологию, как Менгеле. На основании этих исследований психолог и психиатр Роберт Риттер, ведущий нацистский авторитет по «цыганскому вопросу», пришел к выводу, что более 90 % тех, кто считал себя цыганами, имели смешанную кровь и являлись бесполезными асоциальными личностями, а потому их необходимо изолировать от остального общества [65]. Нацисты были полны решимости очистить арийскую «расу» от любого заражения со стороны других, низших, «рас» и положить конец их смешению. В результате всех зарегистрированных цыган в Рейхе и на оккупированных территориях отправили в гетто – та же участь постигла и евреев. Последний удар был нанесен в декабре 1942 года, когда Гиммлер приказал отправить всех людей с «цыганской кровью» в лагерь уничтожения Освенцим-Биркенау. Два месяца спустя почти двадцать три тысячи мужчин, женщин и детей согнали в концлагерь из разных уголков Европы; большинство прибыли из Германии, Австрии, Польши и протектората Богемия и Моравия в Чехословакии, но были и небольшие группы из других стран, таких как Франция, Нидерланды и Бельгия. Из всех синти и рома европейского континента почти 1700 человек были убиты сразу же после попадания в лагерь.

Женщины и дети на платформе прибытия в Биркенау. Евреев снимали с депортационных поездов, после чего они проходили отбор. Большинство из них сразу же отправляли на смерть, других – на рабский труд.

Фотоархив Яд ва-Шем, Иерусалим

В отличие от других заключенных, цыганским семьям разрешалось жить вместе в огромных бараках, которыми был усеян лагерь. Опыт показал, что попытки сепарации приводят к сопротивлению и беспорядкам, хотя многие семьи и так были разделены политикой преследования до прибытия в Освенцим. Некоторым цыганам, в отличие от других, разрешалось оставлять свою одежду. Остальных заставляли избавиться от вещей и побриться налысо сразу после прибытия. Это «особое» обращение с цыганами объяснялось тем, что в лагере было мало униформы для заключенных [66]. Как только цыгане попадали в Освенцим, им, как и другим заключенным, делали татуировки с идентификационным номером на руке. Все номера цыган начинались с буквы Z – Zigeuner, «цыган» по-немецки. Кроме того, они должны были носить на одежде черный треугольник, которым обозначались асоциальные заключенные, например проститутки в женском лагере. Цвет треугольника указывал на причину их заключения: политические заключенные носили красный треугольник, «профессиональные» преступники, такие как воры и убийцы, – зеленый; евреи получали два желтых треугольника, образовывавших звезду Давида [67].

Символ «асоциальности» на униформе усиливал стереотипы о цыганах, существовавшие в общественном сознании задолго до нацизма в результате долгой истории предрассудков. В XIX веке эти предрассудки были «научно подтверждены» и поэтому казались неопровержимыми. Отец криминальной антропологии, итальянский психиатр Чезаре Ломброзо, создал биологическую концепцию для определения прирожденного преступника – Homo delinquens, которую описал в классической книге 1876 года «Человек преступный». В работе объемом более пятисот страниц Ломброзо упомянул цыган всего пять раз, но дал понять, что считает их прирожденными преступниками. Этого скудного упоминания хватило для развития идеи о том, что цыгане страдают от биологически обусловленной склонности к преступности [68]. Цыгане – древний народ, происходящий с территории современной Индии. После миграции в XIV веке они распространились в различных частях Европы, но на протяжении веков сохраняли свои традиции и собственный язык, происходящий от более древнего языка, похожего на санскрит. Цыгане делятся на этнические подгруппы, такие как этническое меньшинство синти, которые поселились в основном в немецкоговорящих странах. Во времена нацизма многие из них столкнулись с трудной дилеммой: считая себя немцами, они также хотели сохранить свою цыганскую идентичность.

В Биркенау всех заключенных, переживших отбор, заставляли работать до изнеможения, кроме цыган. Некоторых из них вызывали для завершения работ во все еще строящемся секторе BIIe, но большинство не имели постоянных занятий, что еще больше укрепляло стереотип об их «асоциальности».

Цыганские семьи жили в переполненных бараках в жалких условиях, страдали от эпидемий тифа и диареи; смертность была чрезвычайно высока. Ситуация ухудшилась летом 1943 года, вскоре после прибытия Менгеле. В это время среди детей в «цыганском таборе» вспыхнула чрезвычайно редкая болезнь под названием «нома», вызванная недоеданием, плохой гигиеной полости рта и антисанитарией [69]. Инфекция номы разъедает ткани лица и неба, и выжившие навсегда остаются обезображены [70]. Без медицинской помощи болезнь быстро приводит к смерти, и, что еще хуже, точная причина возникновения этого крайне заразного заболевания неизвестна до сих пор.

Недавно прибывший доктор Менгеле был убежден, что сможет обнаружить источник номы и найти эффективное лечение. Для этого он изолировал всех зараженных детей в бараке № 22 в лазарете «цыганского лагеря» и привлек к работе другого заключенного, Бертольда Эпштейна, всемирно известного чешского педиатра; до депортации в Освенцим из-за своего еврейского происхождения он был профессором Пражского университета. Доктор работал в Моновице, одном из трех основных лагерей, где компания IG Farben открыла завод по производству синтетических масел и каучука. Эта влиятельная корпорация, использовавшая рабский труд, представляла собой конгломерат крупнейших химических предприятий Германии, известных сегодня как Basf, Hoechst и Bayer [71]. Менгеле избавил педиатра от ручного труда на заводе и сказал ему, что он, конечно, никогда не выйдет из лагеря живым, но может сделать свою жизнь более сносной, если напишет для Менгеле научную статью. Эпштейн знал, что Менгеле прав, ведь большинство заключенных, работавших на IG Farben, умирали в течение трех-четырех месяцев от истощения [72]. Менгеле выбрал себе в помощники другого чешского еврея, дерматолога Рудольфа Витека. Под непосредственным руководством Менгеле эти двое заключенных-специалистов должны были выяснить, что вызывает ному. Доктор Эпштейн принял предложение и, в дополнение к непосредственной помощи пациентам, решил написать о болезни.

В исследовании, длившемся почти год, с августа 1943 по июнь 1944 года, приняли участие сорок пять цыганских детей. Менгеле следил за тем, чтобы они получали больше еды и лекарств, чем остальные, а также проводил фотофиксацию пациентов до и после лечения. Один случай стал предметом гордости команды – они смогли заживить серьезную рану десятилетней девочки по имени Зденка Ружичка; болезнь настолько разъела кожу на ее щеке, что даже при закрытом рте были видны зубы. После заживления кожа срослась, и на этом месте образовался шрам [73]. Однако не всем участникам исследования повезло так, как ей. Менгеле приказал убить нескольких детей с номой и отправить их трупы в Институт гигиены СС в Райско, деревню в шести милях от лагеря. Ассистенты института, заключенные-ученые, причем некоторые весьма авторитетные в своих областях, должны были проанализировать ткани под микроскопом [74]. Менгеле мог бы предоставить образцы тканей для гистопатологического исследования, но предпочел выслать более полный материал для изучения – тела целиком. В Райско тела обезглавили, а головы поместили в стеклянные банки с формальдегидом для отправки в Медицинскую академию СС в Граце, Австрия, созданную для подготовки следующего поколения врачей СС. То, что осталось от маленьких тел, сожгли в крематории III в Биркенау. Несмотря на эти ненужные смерти, никто так и не смог установить точную причину возникновения заболевания.

Исследование номы – лишь первый из многочисленных экспериментов, проведенных Менгеле в лагере. Особенно его интересовали близнецы, в большом количестве проживавшие в «цыганском лагере». Иронично, что до прибытия в Освенцим Менгеле не опубликовал ни одного исследования по этой теме, хотя на ней специализировался его наставник Отмар фон Вершуер; более того, Вершуер считался ведущим авторитетом в области изучения близнецов в Германии. До прибытия в Освенцим у Менгеле был опыт только в изучении наследственности, еще одной области генетических исследований того времени, который он использовал в своей докторской диссертации во Франкфурте.

В мирное время было трудно найти матерей, готовых позволить своим детям участвовать в медицинских исследованиях, способных причинить боль или иметь последствия для здоровья. Освенцим открыл перед Менгеле прекрасную возможность заняться этим без каких-либо юридических или моральных ограничений.

Первые эксперименты Менгеле над близнецами в Освенциме проводились на цыганских детях. Он приказал собрать их всех в одном бараке под номером 31 и также озаботился рационом своих подопытных кроликов: их кормили супами на мясном бульоне, молоком, маслом, хлебом, вареньем и даже шоколадом. Такое разнообразие пищи – настоящее пиршество по сравнению с тем, что обычно получали другие заключенные в лагере: Ersatzkaffee, что-то вроде грязной воды, на завтрак, жидкий суп на обед и кусок черного хлеба на ужин. Неудивительно, что вскоре их тела превратились в ходячие скелеты, а сами они стали лишь тенью себя прежних. Менгеле давал цыганским детям игрушки и сладости, украденные у еврейских детей, которых по прибытии в Освенцим сразу отправляли в газовые камеры. Он набивал карманы конфетами и заходил в бараки, чтобы угостить цыганских детей [75]. В результате дети стали доверять Менгеле и прозвали его «добрым дядей» [76].

Должно быть, этот человек казался настоящим ангелом людям, оказавшимся в совершенно беспомощной ситуации. Он построил детский сад в бараках 29 и 31 (по сравнению с остальными они были в хорошем состоянии), украсил стены красочными рисунками с изображением сказочных сцен – абсолютной противоположности реальности концлагеря. С восьми утра до двух часов дня все дети до шести лет могли посещать этот импровизированный детский сад в центре нацистского комплекса смерти. Руководили садом другие заключенные, например немка Хелене Ханнеманн. У них с мужем-цыганом было пятеро детей, и все они жили в секторе BIIe в Биркенау. Две польки и еврейка из Эстонии помогали Хелене в работе. В дополнение к комнатам детского сада на территории за бараком 31 была создана детская игровая площадка с песочницей, каруселью, качелями и гимнастическими снарядами. Поначалу заключенные удивлялись поведению доктора Менгеле, но вскоре поняли, что это все лишь для видимости. Высокопоставленные эсэсовцы и гражданские лица часто посещали детский сад, фотографировали и снимали игры детей [77]. Менгеле использовал это место для вербовки своих маленьких подопытных кроликов. Отобранных из барака 31 детей отводили в его рабочее пространство, располагавшееся за бараком 32, также на территории «цыганского лагеря». Лаборатория занимала часть санитарных комнат – поэтому заключенные называли ее «сауной». Именно там Менгеле проводил свои антропометрические исследования близнецов.

Сентябрь 1943 года

Терезиенштадт – небольшой город-крепость в сорока милях от Праги, названный в честь императрицы Марии Терезии, для которой во времена империи Габсбургов здесь были построены военные казармы. Окруженное стеной и глубоким рвом, это место, по мнению нацистов, идеально подходило для изоляции более привилегированных, пожилых и богатых евреев. Это была бы попытка создать модель гетто, которую можно было бы показать всему миру. Они изгнали из города жителей нееврейского происхождения, а у единственного выхода из крепости поставили военный пост. Численность Терезиенштадта, где до этого проживало всего тринадцать тысяч гражданских лиц и военнослужащих, составила шестьдесят тысяч евреев [78]. Представители Красного Креста даже проинспектировали гетто в июне 1943 года, но так ничего и не нашли, потому что нацисты замаскировали реальные условия жизни в крепости. Они скрыли крайний голод и высокую смертность и начали кампанию по «оживлению» города: вымыли улицы и даже разбили сады. Это была прекрасная инсценировка. Вскоре после отъезда инспекторов Красного Креста началась одна из крупнейших операций по массовой депортации евреев в Освенцим. Нацисты опасались, что перенаселенность Терезиенштадта может привести к вспышке тифа, а также хотели избежать повторения восстания в Варшавском гетто[22]. Первую группу из пяти тысяч человек депортировали в сентябре 1943 года, остальные составы отправили в последующие месяцы. В общей сложности более семнадцати тысяч евреев из гетто оказались в новом семейном лагере в секторе BIIb в Биркенау.

Всех прибывших оставили в живых на несколько месяцев. Лишь во второй раз за всю историю Освенцима семьям позволили остаться вместе. В секторе BIIb было два ряда деревянных бараков, также называемых блоками. Женщины жили в тех, что справа, а мужчины – слева, и все они имели общие ванные комнаты. Спальные места представляли собой большие трехъярусные деревянные нары без матрасов. Поскольку лагерь был переполнен, на каждую трехъярусную койку приходилось усаживать по пять заключенных. Электрические заборы с колючей проволокой и сторожевые вышки не позволяли заключенным сбежать. Если кто-то из них приближался к забору, его тут же расстреливали. Многие предпочитали умереть, чем терпеть такую суровую жизнь [79]. Прибывшие из Терезиенштадта жили в таких же ужасных условиях, что и заключенные «цыганского лагеря»: постоянная диарея и отсутствие туалетной бумаги, отчаянный голод.

Некоторые заключенные полностью отключались от окружающих и даже от самих себя, превращаясь в ходячие скелеты с выпученными глазами. Их называли «мусельманнерами» – это слово обозначало тех, кто дошел до крайнего истощения, изнеможения и апатии и имел мало шансов на выживание.

Рут Элиас, молодая чешка, которая спустя десятилетия дала в Иерусалиме показания о зверствах Менгеле, прибыла в лагерь на одном из поездов из Терезиенштадта. Она была уже на седьмом месяце беременности, когда Менгеле вошел в ее блок с группой охранников, чтобы провести отбор заключенных для своих экспериментов.

«Раздевайтесь», – приказали они. Образовалась длинная очередь из женщин, и одну за другой их заставили пройти голыми перед Менгеле. С бесстрастным лицом доктор осматривал заключенных с ног до головы, а затем указывал, в какой ряд им следует отправиться. Элиас заметила, что молодых женщин отправляли в один ряд, а пожилых, больных и матерей с детьми – в другой. Она впала в отчаяние. Как ей спасти свою жизнь? Элиас попросила нескольких здоровых девушек встать перед ней – нацисты не заметили ее, и девушка избежала газовой камеры. Элиас навсегда запомнила увиденное в тот день: дочерей отделяли от матерей, сестер разлучали, и все женщины плакали от отчаяния [80]. Рут повезло: если врач или охранники СС узнавали, что еврейская заключенная, уже зарегистрированная для работы в лагере, беременна, они отправляли ее в газовую камеру либо до, либо после родов; новорожденного тоже убивали. Дина Готлибова, двадцатиоднолетняя чешка, вместе с Элиас проживала в семейном лагере Терезиенштадт. Однажды немецкий еврей по имени Фреди Хирш, присматривавший за детским блоком, попросил Готлибову нарисовать что-нибудь на стене. Девушка была талантливой художницей, и Фреди считал, что она может поднять детям настроение. Подавляющее большинство еврейских детей были убиты сразу после прибытия в Освенцим, но тем, кто прибыл из Терезиенштадтского гетто, позволили прожить немного дольше. С большим трудом и без особых ресурсов Фреди открыл школу в одном из блоков. Готлибова нарисовала сцену из «Белоснежки», которую она видела в кино перед арестом. Евреям запрещалось ходить в кино, но она посмотрела фильм несколько раз в качестве акта бунтарства. Вскоре охранник СС по имени Лукас увидел рисунок Белоснежки, рассказал о нем Менгеле, и тот приказал привести Готлибову к нему. Лукас привез девушку из еврейского лагеря в «цыганский» и представил Менгеле: «Это та художница, о которой я вам говорил». Менгеле пытался сфотографировать цыган, но результаты его не удовлетворяли. «Сможете ли вы сделать четкий портрет с правильной цветопередачей? Потому что на фотографиях все выглядит слишком пестро», – спросил Менгеле. Дина ответила, что попробует. Лукас отвез ее обратно в семейный лагерь Терезиенштадт, и сразу по приезде юная художница начала искать свою мать, чтобы попрощаться: она была уверена, что ее отправят в газовую камеру. Однако время шло, а с девушкой ничего не происходило.

Рут Элиас.

Мемориальный музей холокоста в США

Стали ходить слухи, что евреев Терезиенштадта отправят в другой трудовой лагерь. Многие не верили в это и оттягивали нижнее веко вниз кончиком указательного пальца в распространенном жесте недоверия: все понимали, что их отправят в газовую камеру. В феврале 1944 года Дину вызвали в лазарет. Доктор Хелльманн, еще один заключенный, сказал ей, что она будет включена в список Менгеле – ее пощадят. Дина очень разволновалась и спросила: «А как же моя мама?» Хелльманн попытался успокоить ее, сказав, что у Менгеле нет времени на такие вещи, но Дина была категорична: «Я не останусь здесь без мамы». Девушка пригрозила броситься на электрическую ограду – большой риск с ее стороны, но Менгеле приказал кому-то разыскать ее мать и поместил их двоих в начало списка из двадцати семи заключенных. В этот список также вошли десять пар близнецов, доктор Хелльманн и две его медсестры.

Март 1944 года

В ночь на 8 марта грузовики повезли людей из лагеря Терезиенштадт в газовые камеры. По разным данным, заключенные шли, распевая гимн Чехословакии и «Хатикву», песню, в которой говорится о надежде еврейского народа на свободную и суверенную жизнь, – впоследствии она стала гимном Израиля. Все оставшиеся евреи из первой пятитысячной группы, покинувшей Терезиенштадт в сентябре 1943 года, за исключением попавших в список Менгеле, были убиты в ту ночь. Послевоенные заявления Менгеле о том, что он на самом деле помог спасти жизни в Освенциме, возможно, основываются на этом списке. Единственное, о чем он не сказал, это то, что все спасенные были ему полезны. Менгеле лично отправил в газовые камеры тысячи людей.

Через несколько дней после массового убийства евреев Терезиенштадта один эсэсовец снова отвез Дину в «цыганский лагерь». Менгеле предоставил молодой чешке одну из двух комнат в своей лаборатории, чтобы она могла делать необходимые рисунки, помогая ему в точности зафиксировать цвета лиц изучаемых цыганских узников.

В тот месяц у Менгеле были и другие заботы. Шестнадцатого числа во Фрайбурге (Германия) родился его первый и единственный сын Рольф. Зачатие ребенка произошло в самом Освенциме во время одного из визитов Ирен, его жены. Дина заметила, что ее начальник был очень взволнован и даже прыгал от радости, что резко контрастировало с его обычной крайне сдержанной манерой поведения. Сказав, что не курит, Менгеле подарил ей две пачки сигарет – небольшое состояние в лагере, где одна сигарета могла стать ценным козырем. Он никогда не был с ней так дружелюбен. После рождения сына Менгеле поддерживал связь со своей женой во Фрайбурге с помощью писем. Через месяц после рождения Рольфа он написал ей, чтобы сообщить некоторые новости.

Время от времени в моих мрачных буднях в этих концлагерных делах появляется маленький лучик света. Сегодня в 4 часа дня меня отправили в комендатуру и вручили орден (Крест за военные заслуги II класса с мечами). Хотя это не такая уж редкая честь и у меня уже есть более ценные награды, я был тронут признанием моего труда и преданности делу. Моя работа иногда ставит под угрозу мое здоровье и даже жизнь, поэтому я был очень благодарен. (Видишь, моя дорогая Butzele[23], награды прибавляются медленно, одна за другой, чтобы остаться на груди этого героя!) Я должен был получить ее 20.04.1944, в день рождения фюрера, но я был дома с тобой. Доктора Тило удостоили той же чести; теперь мы называем ее «тифозной медалью». По возвращении меня уже ждали с тремя бутылками вина и бутылкой шампанского. В компании приятных людей (Фишер, Франк, Малсоу и его жены) я наслаждался всем, что у нас было. Во время нашей встречи я произнес тост за Рольфа и его прекрасную маму.

Менгеле рассказал еще несколько подробностей о своих буднях в лагере и ласково подписал письмо: Папили [81].

Упомянутая в письме «тифозная медаль» отсылает к радикальному методу, созданном Менгеле для борьбы с эпидемиями в лагере. Спустя десятилетия австрийский врач Элла Лингенс, работавшая с Менгеле, подробно рассказала об этом инциденте на символическом судебном процессе 1985 года в Иерусалиме. По словам доктора Лингенс, сотни женщин отправляли в газовую камеру только для того, чтобы продезинфицировать один блок. Этот же метод использовался в других частях Освенцима для ликвидации вспышек других заболеваний, таких как скарлатина и корь. «Тифозная медаль» стала лишь первым отличительным знаком в долгой карьере Менгеле в Освенциме.

Одна из страниц письма Йозефа Менгеле своей жене Ирен, написанного 26 апреля 1944 года, когда Менгеле находился в концентрационном лагере Освенцим. На заднем плане он нарисовал свой орден Железного креста II класса.

Почтовая коллекция Шпунгена на тему холокоста

Менгеле стоял, как орел, высматривающий свою добычу. В свои тридцать три года он выглядел довольно привлекательно: любил зачесывать волосы назад и носил безупречную форму СС с золотой розеткой[24], приколотой к лацкану, всегда до блеска чистил ботинки, даже в таком убогом месте [82]. Когда он улыбался, было невозможно не заметить щель между двумя передними зубами, но, несмотря на это, молодой Менгеле был настолько хорош собой, что мог бы стать кинозвездой, как позже описывали его многие бывшие заключенные-женщины. Менгеле работал в лагере уже год. По его повязке на руке прибывавшие в концлагерь сразу понимали, что он врач, только завидев его на перроне. Поезда привозили евреев со всей Европы: с территорий самого Рейха, из Польши, Франции, Нидерландов, Бельгии, Италии, Румынии, Венгрии и других стран, либо оккупированных немцами, либо государств-союзников Рейха.

Евреи ожидают отбора на платформе в Освенциме-Биркенау. Фотоархив Яд ва-Шем, Иерусалим

В вагонах, изначально предназначенных для перевозки крупного рогатого скота, целые семьи теснились без возможности прилечь или даже присесть. Двери были заперты снаружи, чтобы никто не мог выбраться. Как сардины в консервной банке, мужчины, женщины и дети ехали несколько дней, не зная, куда их везут. Туалетов в вагонах не было, и на все время пути в каждом вагоне было два ведра: одно с водой, а другое – для туалета. Вонь стояла невыносимая, а маленькие окна вагонов располагались высоко и были замотаны колючей проволокой. Через них пассажиры умоляли тех, кто находился снаружи поезда, дать им что-нибудь попить. Жажда была неутолимой. Однажды на одной из остановок между Румынией и Освенцимом охранник согласился дать евреям немного воды в обмен на пять золотых часов. Это было абсурдное и несоразмерное требование, но румынские евреи, запертые в вагоне, быстро собрали требуемое. Забрав часы, охранник в жесте чистого садизма бросил ведро с водой на землю, и никто не смог выпить ничего, кроме нескольких капель [83]. Другие евреи, депортированные с греческого острова Корфу, где существовала одна из старейших еврейских общин в Европе, провели двадцать семь дней в дороге без еды и воды. Когда поезд прибыл в лагерь смерти, никто не послушался приказа выйти: половина пассажиров была мертва, другая половина находилась в коме [84]. Ситуация была настолько опасной и унизительной, что казалось, хуже этого путешествия ничего быть не может. На самом же деле это было только начало, и пассажиров ждало нечто более ужасное. Освенцим действительно являлся фабрикой смерти.

Дым из труб крематориев виднелся за двенадцать миль как знак того, что их ждало впереди. Поезд остановился у платформы, и двери с грохотом распахнулись. Залаяли сторожевые собаки, и раздались приказы на немецком языке, которого многие даже не понимали. Наконец кто-то начал переводить: все должны высадиться и положить свой багаж на землю рядом с поездом. Чтобы сойти с поезда, нужно было переступить через тела тех, кто погиб в пути, будь то незнакомые люди или родственники. Воздух снаружи наполнялся запахом горящей человеческой плоти [85].

Нацисты все спланировали: выгружаемые из вагонов массы быстро делились на две большие группы: мужчины – в одну сторону, женщины и дети до тринадцати лет – в другую [86]. Затем толпа медленно двигалась вперед в одной линии, пока не подходила к врачу СС. В тот день задача отбора заключенных легла на Менгеле. Временами он улыбался, что придавало его лицу юношеское выражение. Почти ласково он спрашивал, не болен ли кто-нибудь, и велел больным отойти влево и присоединиться к пожилым людям и женщинам с детьми.

Менгеле быстро осматривал каждого человека и за долю секунды щелчком указательного пальца определял, в какую сторону ему идти. Никто тогда не знал, что пойти налево – значит сразу умереть в газовых камерах, а пойти направо – значит прожить еще немного, работая на убой.

Освенцим являлся центром всей нацистской системы концентрационных лагерей; ни в одном другом лагере не было столько персонала и заключенных, и ни в одном не было убито столько людей [87]. В Освенциме все было гораздо суровее. В отличие от лагерей Треблинка, Белжец, Собибор и Хелмно, из которых мало кто выбрался живым, Освенцим функционировал не только как лагерь смерти, но и как концентрационный лагерь – в нем содержались заключенные для принудительного труда. С точки зрения логистики нацистов Освенцим имел два больших преимущества: он находился рядом с железнодорожным узлом и вдали от посторонних глаз. Лагерь располагался на окраине польского города Освенцим. В первые месяцы Второй мировой войны нацисты включили этот город – как и всю Западную Польшу – в состав Третьего рейха и дали ему немецкое название Аушвиц. Деревянные дома и казармы, принадлежавшие польской армии, стали использовать в качестве лагеря для заключенных.

Первый поезд прибыл в Освенцим в июне 1940 года, доставив 728 поляков из тюрьмы под Краковом, обвиненных в «антигерманской деятельности» [88]. Почти два года поляки составляли подавляющее большинство заключенных Освенцима. Евреи среди них не являлись значительной группой, поскольку практически вся еврейская община в оккупированной Польше оставалась в гетто. После вторжения немцев в Советский Союз в июне 1941 года в лагерь в большом количестве стала прибывать еще одна категория: советские военнопленные. К октябрю того же года их насчитывалось десять тысяч человек. Они очень пригодились для выполнения поставленной Гиммлером задачи: подготовить Освенцим к «окончательному решению» «еврейского вопроса» [89]. Это был эвфемизм, которым нацисты обозначали массовое уничтожение евреев. На самом деле немцы никогда не говорили об убийствах прямо, предпочитая более мягкие выражения вроде «особого обращения». Нацисты изгнали жителей деревни Бжезинка, расположенной в двух милях от основного лагеря, после чего советские заключенные снесли деревенские дома, разровняли землю и осушили болотистую местность [90]. Они построили подъездные пути и 250 бараков, предназначенных для размещения 200 000 заключенных. Польское название деревни заменили на немецкое: Биркенау. На территории лагеря построили четыре крематория, оснащенных пятнадцатью печами. В одной газовой камере одновременно могли находиться около трех тысяч человек – в один день стало возможно уничтожение тысяч жизней.

Первая группа евреев, депортированных из Европы, прибыла в Освенцим весной 1942 года. Стремясь избежать беспорядков или других инцидентов по дороге в газовую камеру, эсэсовцы держали свои истинные намерения в секрете. В первой комнате охранники СС приказывали всем раздеться – мужчинам, женщинам, детям,– заявив, что их отведут принять душ после долгого путешествия на поезде. Если безоружные и измученные гражданские лица и не сопротивлялись, то уж точно испытывали сильное смущение, особенно ортодоксальные евреи, не снимавшие одежду даже перед собственными супругами. Но выбора не было. Чтобы избежать паники, нацисты расклеивали на стенах объявления с просьбой запомнить номер крючка, на который прибывшие повесили свою одежду, как будто они действительно должны были вернуться после «душа». В этой операции принимало участие рабочее подразделение из заключенных, называемое зондеркомандой, отвечавшее за грязную работу по последующему избавлению от тел[25].

Как только все заключенные оказывались в газовой камере, эсэсовцам и членам зондеркоманды приказывали уйти, а двери закрывали. Скорая помощь Красного Креста предоставила нацистам «Циклон Б», пестицид, первоначально использовавшийся в концентрационных лагерях для дезинфекции от паразитов. Нацистский санитарный врач надевал противогаз, поднимал крышки коротких бетонных труб, торчавших из земли через каждые сто футов снаружи здания, и засыпал гранулы пестицида. Как только гранулы соприкасались с воздухом, «Циклон Б» превращался в газ, который вырывался из отверстий «душевых кабин» и в течение нескольких секунд заполнял всю камеру [91]. В отчаянии люди карабкались друг на друга, пытаясь спастись от газа. В течение пяти минут все, кто находился в комнате, оказывались мертвы. Примерно через двадцать минут включали вентиляторы, чтобы разогнать газ. Затем двери снова открывали, и зондеркоманда приступала к своей тяжелой работе. Члены зондеркоманды собирали одежду и обувь жертв; направляли шланги с водой на тела, наваленные друг на друга до самого потолка. Нередко еврейские члены зондеркоманды узнавали среди трупов своих родственников.

Еще один отряд зондеркоманды был создан специально для вырывания золотых зубов у мертвецов. Менгеле вызывал заключенных, способных выполнять стоматологические операции, и многие дантисты добровольно вызывались, полагая, что смогут заниматься своей профессией в концлагере. В действительности же работа заключалась в том, чтобы вырывать золотые зубы у трупов и класть их в ведра, наполненные кислотой, растворявшей оставшуюся плоть. Когда тела уже не представляли никакой ценности, члены зондеркоманды переносили их в лифты, которые вели к мусоросжигательной печи. Грузовики собирали пепел и сбрасывали его в реку Вислу, расположенную в миле от места сжигания [92]. Этот процесс был настолько ужасен, что даже Гиммлер почувствовал тошноту, когда впервые стал свидетелем массового уничтожения заключенных в газовой камере [93].

В мае 1944 года война вступила в свою завершающую фазу. Союзники готовились к высадке в Нормандии на севере Франции, крупнейшей в истории военной операции на суше, воде и в воздухе одновременно. Тем временем нацисты, вместо того чтобы сосредоточить все свое внимание на фронте, решили начать самый интенсивный период уничтожения в Освенциме. За два месяца 430 000 евреев были депортированы из Венгрии после того, как гитлеровские войска оккупировали ее территорию. Фюрер отдал приказ о вторжении, опасаясь, что венгры, бывшие союзники Германии, последуют примеру итальянцев и выйдут из нацистского блока. Из каждых десяти человек, прибывавших на поездах из Венгрии, от семи до девяти отправлялись прямиком в газовые камеры [94].

Семья Эдит Эгер только что прибыла в Освенцим в числе группы евреев, депортированных из Кассы, города, который во время Второй мировой войны входил в состав Венгрии. Играла музыка, совершенно неуместная в такой обескураживающей обстановке, где ничего не объяснялось и все выполняли приказы, даже не моргнув глазом. Ее отец, Лайош, талантливый портной, преисполнился надежды, когда увидел у входа в лагерь надпись на немецком языке: Arbeit macht frei – «Труд освобождает».

«Видите? Это не может быть таким ужасным местом, – сказал он. – Мы просто поработаем немного, пока не закончится война» [95].

Сразу после этой фразы семью разделили. Отца поставили в мужскую очередь, он помахал рукой жене и двум дочерям, оставшимся в женской линии. Когда они оказались в первых рядах, Менгеле пристально посмотрел на Илону – мать Эдит. Кожа на лице у нее была гладкой, но волосы уже поседели. Она стояла между двумя дочерями-подростками, которые пытались ее защитить. Доктор СС направил Илону налево, где собирались люди, признанные непригодными к работе. Эдит, младшая дочь, попыталась последовать за матерью, но Менгеле не позволил ей этого сделать. Он взял Эдит за плечо и цинично сказал: «Ты скоро увидишь свою мать. Она просто собирается принять душ». Эдит повиновалась и пошла за своей сестрой Магдой направо, не зная, что они видят мать в последний раз [96]. Немного погодя Эдит спросила у заключенной, которая уже давно находилась в лагере, когда ей разрешат снова увидеть мать. Женщина холодно указала на дым, поднимающийся из одной из труб, и ответила: «Там горит твоя мать. Тебе лучше начать говорить о ней в прошедшем времени» [97]. Именно тогда Эдди, как ее называли близкие, поняла, что и отца она больше не увидит.

В очередной раз отправив в газовые камеры тысячи людей, Менгеле ходил по баракам в поисках развлечений. Как в спектакле театра абсурда, в тот вечер в лагере смерти играла женщина-скрипачка мирового класса. Доктор вошел со своими помощниками в один из женских бараков и снова встретил Эдди. По ее осанке и телосложению он, должно быть, догадался, что она танцовщица; на самом деле Эдит была не только балериной, но и гимнасткой. Менгеле подошел к ней и приказал: «Станцуй для меня». Девушка согласилась, не став протестовать. Она знала, что от этого зависит ее жизнь. Музыканты заиграли вступление к вальсу «Голубой Дунай», и Эдди с закрытыми глазами исполнила балетные па, как будто находилась в Будапештской опере.

Стараясь изо всех сил угодить человеку, который несколько часов назад отправил ее мать и отца в крематорий, она слышала, как он обсуждает со своими помощниками, кто отправится в газовую камеру следующим.

Эдди молилась. Ей казалось, что, доставив Менгеле удовольствие, она спасет свою жизнь. В конце представления он бросил ей кусок хлеба, чтобы показать, что ему понравилось. Несмотря на то что Эдди умирала от голода, она щедро поделилась им с сестрой и другими заключенными, которые навсегда запомнили этот жест. Несколько месяцев спустя, во время «Марша смерти» после освобождения лагеря, когда она уже не могла идти на морозе, те же заключенные вынесли ее и спасли ей жизнь.

Менгеле пощадил Эдди, но лишил ее родителей. На протяжении десятилетий воспоминания о его цинизме преследовали ее. Уже будучи взрослой, живя в Соединенных Штатах, она по-прежнему видела лицо этого человека в повседневные моменты, например на рыбном рынке, когда слышала, как продавец обращается к ней по имени [98]. Большую часть своей жизни Эдди возвращалась мыслями к одним и тем же образам: она, ее мать и сестра, стоящие за руку в очереди в лагере; белозубая улыбка Менгеле. Ее преследовали сомнения: если бы она представила мать как сестру, смогла бы она ее спасти? Скорее всего, нет. Точное число жертв, выбранных Менгеле, не установлено, но наверняка исчисляется тысячами, что подтверждается ордером на арест, выданным немецким судом в 1981 году на основании показаний нескольких свидетелей. Для Менгеле мать Эдди была лишь одной из тысяч, которых он отправил в газовые камеры за почти двадцать месяцев пребывания в Освенциме, особенно весной 1944 года, самый смертоносный период в лагере. В том же месяце, когда Эдди прибыла в Освенцим, Ису и Шарлотту Гроссман депортировали из Словакии вместе со своими дочерьми-близнецами Верой и Ольгой. Они были очень состоятельной еврейской семьей, но за три года лишились всего, скрываясь от нацистов. Они прятались в лесу, пока их выслеживали, как зверей. Когда деньги закончились, люди, которые их защищали, сдали Гроссманов нацистам и всю семью насильно посадили в поезд для скота в Освенцим. Их прибытие в лагерь ничем не отличалось от других: им пришлось перепрыгивать через тела тех, кто умер во время поездки. Среди хаоса – криков, побоев, плача и лая собак – они услышали приказ на немецком: «Zwillinge raus!» – «Близнецов отдельно!» Шарлотта впала в шок. Она не знала, что делать, боясь, что у нее отнимут маленьких девочек. К ней подошла заключенная женщина-полька, которая собирала вещи, оставленные только что прибывшими, и тихо сказала: «Это ваши близнецы? Бегите скорее с ними, если хотите остаться в живых». Ису, отцу семейства, в тот момент было далеко за пятьдесят; при высадке его отделили от остальных членов семьи, и больше они не виделись [99]. Взяв дочерей, Шарлотта представилась охраннику СС: «Это мои близнецы». Сразу же всех троих отвели к Менгеле.

Доктор проводил очередной отбор на платформе, держа хлыст в белых перчатках. Этот образ поразил Веру, которой было всего шесть лет. Ее внимание привлекли также тщательно вычищенная одежда и щель между передними зубами. В ее детском наивном сознании промелькнула мысль, что Менгеле со своими каштановыми волосами и карими глазами скорее напоминает цыгана и совсем не походит на стереотип светловолосого «арийца». Охранник сказал Менгеле, что он привел для него мать и ее дочерей-близнецов. «Этого не может быть!» – закричал доктор, увидев голубые глаза и светлую кожу женщины – классический пример «арийской» внешности, в то время как девочки были более смуглыми. «Где вы нашли этих цыганских детей?» – спросил он. Шарлотта проигнорировала свой страх и решительно ответила: «Они не цыгане. Я еврейка из Словакии, и это мои дочери». – «Хорошо», – сказал Менгеле и приказал отвести всех троих в блок близнецов.

Обычно в таких случаях матерям не разрешалось сопровождать детей – история Шарлотты стала редким исключением. Большой холодный блок, где содержались близнецы, находился в женском лагере в Биркенау [100]. Там проживали около 350 пар близнецов, в основном девочки в возрасте от двух до шестнадцати лет, почти все – еврейки из Венгрии и Чехии. Близнецов мужского пола от четырех до шестнадцати лет – их было около ста – держали в другом блоке. Менгеле потребовался всего год, чтобы создать личную секцию из близнецов, доступных для его экспериментов. Его наставнику, Отмару фон Вершуеру, в рамках его исследований, начатых в 1927 году, на это понадобилось восемь лет. Помимо того что Менгеле в рекордные сроки собрал столько близнецов в Освенциме, ему не приходилось беспокоиться о расходах, бюрократических барьерах и прежде всего о получении согласия людей на проведение исследований [101].

В рамках первого эксперимента Менгеле поместил новых подопытных в деревянную клетку, выстланную соломой. Пространство было настолько маленьким, что Вера и Ольга не могли двигаться, стоять и сидеть; им удавалось только приседать, положив голову на ногу. Шарлотта и ее дочери пробыли в этой клетке почти две недели, еду им давали через решетку. Менгеле приходил каждый день, чтобы делать им спинальные инъекции, от которых детей парализовало. Вера постоянно чувствовала себя плохо, а у Ольги кружилась голова, она падала в обморок [102]. От одного из уколов на теле Веры появились большие волдыри, и она не понимала, что происходит. Не объясняя своих действий, Менгеле ввел девочке другое вещество, от которого волдыри исчезли. Он был доволен результатом и с гордостью рассказал об эксперименте своим коллегам из СС [103].

Нацистский врач хотел, чтобы каждая конечность тел Веры и Ольги была тщательно измерена и зафиксирована. Менгеле не мог тратить время на эту изнурительную и долгую работу, поэтому, помимо использования заключенных в качестве подопытных, Менгеле заставлял бесплатно работать на себя многочисленных высокообразованных заключенных, которые учились в известных европейских университетах. Они часто радовались «возможности» работать, поскольку это сохраняло им жизнь. Одной из них стала графиня Мартина Пузына, которую отправили в Освенцим за участие в Польском Сопротивлении, подпольном движении, боровшемся против немецкой оккупации Польши. Ее арестовали в марте 1943 года, через пять месяцев депортировали, а по прибытии в лагерь определили на каторжные работы. От тяжелого труда она вскоре ослабла, заразилась тифом и попала в больницу, что в Освенциме считалось смертным приговором. Менгеле регулярно посещал пациентов, чтобы определить, у кого из них плохой прогноз и кого можно сразу же убить – это была еще одна его обязанность как лагерного врача. Он быстро осмотрел Пузыну и уже собирался покинуть ее постель, когда другой врач заметил, что она антрополог. Менгеле спросил про ее образование, и женщина слабым голосом рассказала, что была ассистентом профессора Яна Чекановского, известного антрополога, разработавшего систему классификации европейских рас. Менгеле был впечатлен академическим и аристократическим происхождением сорокадвухлетней женщины и приказал ей явиться в его кабинет.

Слишком слабая, чтобы ходить, Пузына с помощью двух заключенных добралась до его кабинета. Как на собеседовании, Менгеле спросил ее, чем она занималась с момента прибытия в Освенцим. Он рассмеялся, когда графиня рассказала, что ее работа заключалась в переноске тяжелых камней. Вскоре они завели разговор об антропологии, сравнительных исследованиях с близнецами и правильных способах проведения измерений. В конце концов он приказал выдать графине дополнительную порцию еды и повысил ее статус до заключенного-врача. Доктору Пузыне отвели комнату, специально оборудованную всеми необходимыми инструментами: швейцарскими штангенциркулями, компасами, линейками и т. д. – и выделили в помощь двух ассистентов – студента-антрополога, помогавшего проводить измерения, и молодую женщину, которая записывала полученные данные.

Заключенные, которых Менгеле отправлял к Пузыне, должны были часами ждать в неотапливаемом помещении в холодную польскую погоду, совершенно голые и беспомощные. Многие из них были детьми. Доктор Пузына неустанно измеряла ширину и длину глаз и носа, расстояния между ними, уши, челюсти и другие детали [104]. Маленькие Вера и Ольга также подвергались этим тщательным обследованиям. Без одежды, замерзшие, они часами ждали, пока их измерят, сделают рентгеновские снимки, анализы крови и отпечатки ладоней и ступней. Дина Готлибова, молодая чешская художница, нанятая Менгеле, зарисовывала их тела.

Цель исследования заключалась в том, чтобы сравнить девочек-близнецов и определить, что является генетически наследуемым признаком, а что – результатом воздействия условий окружающей среды. Эта концепция XIX века, разработанная британцем Фрэнсисом Гальтоном, спустя годы возродилась в Германии и пережила бум в 1920-х, после публикации работ врача Германа Вернера Сименса. Сименс заложил методологические основы исследований близнецов, впоследствии расширенные Вершуером, наставником Менгеле. В 1930-е годы немецкие ученые считали исследования близнецов идеальным способом изучения наследственности человека, а также генетических заболеваний и «расовой биологии» – модной в то время «науки».

Первым шагом в рамках подобных исследований было установление того, какие близнецы являются однояйцевыми, а какие – разнояйцевыми. Основное предположение заключалось в следующем: поскольку различия между разнояйцевыми близнецами обусловлены генетической наследственностью и внешними условиями, а различия между однояйцевыми близнецами возникают исключительно под влиянием окружающей среды, сравнение обеих категорий близнецов позволяет определить, насколько влиятельны наследственные факторы по сравнению с условиями окружающей среды. Различить типы близнецов не так просто, поскольку для этого требуется анализ плаценты и амниотического мешка – даже сейчас. Вершуер осуществил прорыв в этой области благодаря изобретению нового метода, основанного на наблюдении за анатомическими и психологическими характеристиками. Он составил опросник, который учитывал пятнадцать наследственных признаков, включая, в частности, группу крови, резус-фактор, обнаруженный на эритроцитах, отпечаток ладони, цвет глаз (градация на шестнадцать различных оттенков) и форму ушей (разделенных на девятнадцать подформ). Поэтому Менгеле, заставляя детей часами стоять на холоде нагишом, всего лишь пытался определить, каким типом близнецов они являются [105].

Антропометрические тесты изнуряли, но самый травматичный опыт ждал Веру впереди. В какой-то момент ее заперли одну в комнате, заставленной стеклянными контейнерами с человеческими органами и частями тела – там были уши, носы и даже пенис маленького мальчика. Почувствовав, что за ней кто-то наблюдает, Вера обернулась и заметила еще одну полку, заставленную законсервированными глазами всех цветов: голубыми, зелеными, карими – и все они смотрели на нее. Вера в ужасе упала на пол. Даже будучи совсем маленьким ребенком, она понимала, что эти глаза взяты у других заключенных. Неужели она будет следующей? Она дрожала всем телом, когда в комнату вошел Менгеле. Он поднял девочку с пола, положил на носилки и закапал ей что-то в глаза, а после крикнул: «Убирайся!» Вера тут же убежала к ожидавшей ее матери [106].

Менгеле пытался изменить цвет детской радужки с помощью химических веществ. Его эксперименты вызывали у детей покраснение, отек и нагноение глаз. Доктор Элла Лингенс, работавшая с Менгеле, рассказала, что новорожденный по имени Дагмар умер после инъекции, которая должна была сменить цвет его радужки на голубой. Согласно словам Ромуальды Цесьельска, заключенной, отвечавшей за детский блок в Биркенау, Менгеле выбрал для этого эксперимента тридцать шесть несовершеннолетних. Они испытывали сильную боль, а один из них практически ослеп [107].

С 1930-х годов считается, что гормоны или ферменты могут играть определенную роль в развитии пигментации глаз. Существует предположение, что ген активируется веществом-посредником и, как следствие, стимулирует выработку пигмента. Менгеле изучал влияние внешних факторов на генетическую детерминацию пигментации глаз. Эти исследования были особенно важны в период нацизма, поскольку структура и цвет радужной оболочки использовались в вышеупомянутых расовых отчетах и позволяли определить, имеет ли человек арийское или еврейское происхождение. Менгеле занимался этими экспериментами под прямым контролем Берлина.

Менгеле начал собирать глаза цыган, как только прибыл в Освенцим. Каждое глазное яблоко помещалось в пронумерованную банку и затем отправлялось в Институт кайзера Вильгельма, где материал попадал к биологу-исследователю Карин Магнуссен, с которой Менгеле познакомился во время своих визитов в институт во время войны. В рамках нескольких встреч они обсуждали научную работу и трудности исследований в Берлине. Менгеле ничего не понимал в области гистологии или биохимии глаза – Магнуссен была единственным специалистом в этой области в Институте кайзера Вильгельма, и именно она определяла, какие вещества Менгеле должен использовать для экспериментов над детьми. В Берлине Магнуссен проверяла эффективность различных гормонов и фармакологически активных веществ на развитии пигментации глаз у кроликов. Никто точно не знает, что именно Менгеле капал в глаза детям, но кажется вполне очевидным, что это были те же вещества, что Магнуссен использовала на животных. После войны исследователям удалось идентифицировать одно из них: адреналин, гормон стресса. Менгеле раскрыл эту информацию польскому заключенному, доктору Рудольфу Диму, утверждая, что гормон может изменить цвет радужной оболочки глаза.

В Институте кайзера Вильгельма доктор Магнуссен проводила исследование гетерохромии – заболевания, при котором у человека радужки разного цвета. Сотрудник института, работавший в области криминальной биологии, выявил цыганскую семью, в которой это заболевание встречалось часто, в том числе у близнецов. Позже, весной 1943 года, Магнуссен даже сфотографировала этих близнецов, но после их депортации в Освенцим потеряла к ним доступ [108]. Только с помощью Менгеле ей удалось установить их семейную генеалогию и выяснить генетическое наследие, определявшее цвет глаз каждого человека. Магнуссен попросила в случае смерти кого-либо из членов семьи прислать ей протокол вскрытия и глаза покойного.

Заключенный Янку Векслер, врач румынского происхождения, работал в «цыганском лагере». Менгеле указал ему на членов семьи Мехау, обладающих гетерохромией, и сказал, что в случае их смерти Векслер должен аккуратно извлечь их глаза, сохранить их и отправить на исследование в Берлин.

В течение нескольких месяцев восемь членов семьи Мехау умерли, и доктор Векслер выполнил приказ Менгеле. Очевидно, что их убили, чтобы получить глазные яблоки. Весь биологический материал был отправлен в Институт кайзера Вильгельма, как и просила Магнуссен [109].

Десятилетние сестры Ева и Мириам Мозес держали за руки свою мать на платформе прибытия в мае 1944 года. В воздухе стоял запах горелых куриных перьев. Как только они сошли с поезда, прибывшего из Порца (Трансильвания), их отец и две старшие сестры исчезли в суматохе. Дальше все было как обычно: люди кричали, собаки лаяли, охранники отдавали приказы. «Zwillinge, Zwillinge!» – «Близнецы, близнецы!» – крикнул человек из СС. Увидев Еву и Мириам в одинаковых бордовых платьях, он спросил у их матери, не близнецы ли они. Женщина ответила вопросом на вопрос: «Это хорошо?» Охранник ответил утвердительно. Тогда она категорично заявила: «Они близнецы». Не говоря ни слова, мужчина выхватил двух девочек из ее рук. Она даже не успела попрощаться. Мать Евы и Мириам исчезла в толпе, и больше они никогда не виделись.

Дети, пережившие Освенцим, в куртках заключенных взрослого размера, стоят за забором из колючей проволоки. Среди них – близнецы Мириам и Ева Мозес в вязаных шапочках.

Мемориальный музей холокоста США, любезно предоставлено Белорусским государственным архивом документального кино и фотографии

Ева и Мириам присоединились к тринадцати другим парам близнецов, прибывшим с ними на одном поезде [110]. Детей разместили в бараке в Биркенау. Ночью Еве и Мириам понадобилось сходить в туалет, и они вышли из барака на мороз. Туалет представлял собой просто помещение с дырками в полу. Повсюду была рвота и фекалии. Среди этой грязи они увидели три обнаженных детских тела. Ева никогда раньше не видела трупов и в тот момент поняла, что смерть может наступить в любой момент. Она тихо пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы их с сестрой не постигла участь мертвых детей в уборной [111]. На следующий день их отвели в блок-лабораторию, где находились другие пары близнецов, мальчики и девочки, все голые, а тюремные врачи проводили измерения. Три раза в неделю они ходили в лабораторию, чтобы сдать кровь на анализ. Ева думала: «Сколько крови я могу потерять и при этом остаться в живых?»

Однажды Еве без каких-либо пояснений ввели в руку какое-то вещество. Вечером у нее поднялась высокая температура, заболела голова, кожа начала гореть, все тело – трястись. Ева не хотела, чтобы ее забирали в лазарет, потому что понимала: обратного пути нет, а если один из близнецов умрет, то второй «исчезнет» без объяснений. Но в ее нынешнем состоянии выбора не было: Еву отделили от Мириам и отвезли в клинику. Осмотрев ее и не зная, что Ева понимает язык, Менгеле сказал по-немецки другим врачам: «Какой позор. Она так молода, ей осталось всего две недели». Он точно знал, что с девочкой не все в порядке: в конце концов, он сам сделал ей экспериментальную инъекцию. Несмотря на ужасное самочувствие, Ева была полна решимости выжить и твердила себе: «Я поправлюсь». Через две недели, словно чудом, ей действительно стало лучше. За всю жизнь она так и не узнала, что именно с ней сделали [112]. Мириам тоже ввели неизвестное вещество без каких-либо объяснений, однако в ее случае осложнения проявились только в зрелом возрасте и привели к преждевременной смерти.

Менгеле отправил в Институт кайзера Вильгельма образцы крови более чем двухсот узников Освенцима. Некоторые из них были близнецами, большинство – детьми. Каждый образец сопровождался полной антропологической идентификацией, включавшей расовую принадлежность и родство с другими людьми, также «сдавшими» кровь. Как и в случае с головами мертвых цыганских детей, этот биологический материал сначала отправлялся в Райско, где кровь исследовали; затем образцы попадали в Берлин [113]. Менгеле не волновало, что кровь брали у недоедающих детей, что чаще всего приводило к анемии. Были и более страшные последствия: по словам заключенной Хани Шик, матери годовалых близнецов, по приказу Менгеле у ее детей забрали столько крови, что они вскоре умерли [114]. Однако не только у детей многократно брали кровь.

Было уже за полночь 19 мая 1944 года, когда Менгеле срочно вызвали на железнодорожную платформу. Солдаты охраняли группу ортодоксальных евреев, только что прибывших из Венгрии. Согласно приказу никто не мог прикасаться к ним, пока их не увидит доктор Менгеле. Новоприбывшими оказалась семья из двенадцати человек, в которой три женщины и двое детей были нормального роста, а остальные страдали карликовостью. Для эксперта-генетика, изучавшего родственные связи, Овитцы стали настоящей находкой. Менгеле воскликнул: «У меня работы на двадцать лет!» Он избавил семью от газовой камеры и стал следить за тем, чтобы их не затоптали другие заключенные. В семейном лагере Терезиенштадт в Биркенау он устроил их в четвертую комнату лагеря, предназначавшуюся для «блок-альтера», заключенного, отвечавшего за поддержание порядка в бараке. Семья Овитц также получила одеяла, простыни и даже подушки. Они смогли сохранить свою одежду, и их не стали стричь. Менгеле предоставил им раковину для умывания, а также горшок, взятый у убитого нацистами ребенка, чтобы им не приходилось пользоваться отвратительной общей уборной. Он не хотел, чтобы его новые подопытные заразились чем-то от других заключенных.

Каждый день семь человек с карликовостью часами отмывались, приводили себя в порядок и расчесывали волосы, после чего их отводили к Менгеле в лабораторию «цыганского лагеря». Каждые несколько дней врачи брали у них кровь большими шприцами в огромных количествах. В ночь перед каждой процедурой им не разрешали есть, и от слабости они часто теряли сознание. Все это не остановило аппетит Менгеле к исследованиям [115]. Только вот он не подозревал, что его обманывают. Люди с карликовостью на самом деле являлись членами одной семьи, но по прибытии в Освенцим они решили представить в качестве родственников еще пятерых своих соседей. Менгеле этого не знал и никак не мог понять, почему патология не распространилась на всю семью.

Миклош Нишли также прибыл в Освенцим в смертоносном мае 1944 года. Он был венгром, но изучал медицину в университете Бреслау в Германии и поэтому свободно говорил по-немецки. Миклош попал в Освенцим из Венгрии вместе с женой и дочерью-подростком, и, как это случалось ежедневно, Менгеле оказался на платформе, чтобы провести отбор. В тот день он надеялся найти среди большой группы вновь прибывших помощника для выполнения особого задания и поэтому попросил всех врачей выйти вперед. Нишли сделал шаг, как и еще около пятидесяти человек. Менгеле искал того, кто окончил немецкий университет, разбирался в патологии и занимался судебной медициной. Он предупредил всех добровольцев: «Будьте очень осторожны. Вы должны быть готовы к этой работе. Потому что если вы не справитесь…» Нишли не испугался завуалированной угрозы. Его резюме полностью соответствовало всем требованиям. Будучи опытным патологоанатомом, он вышел вперед и с легкостью ответил на все вопросы нацистского доктора. До конца года Нишли будет одним из главных свидетелей макабрической[26] работы Менгеле в Освенциме [116].

Тем летом по Освенциму прокатилась необычная волна жары. В «цыганском лагере» дети бегали и играли нагишом, а их родители, одетые в красочные, веселые одежды, сидели на земле небольшими группами и разговаривали [117]. Они не могли этого знать, но дата их смерти уже была назначена: 2 августа 1944 года. На самом деле командующий СС отдал приказ об их уничтожении тремя месяцами ранее, в мае, но из-за сопротивления цыган план пришлось отложить. Мужчины и женщины, вооружившись ножами, железными трубами и металлическими предметами, отказывались подчиниться приказу покинуть бараки, невзирая на то что их окружали более пятидесяти охранников и у них не было никаких шансов против эсэсовцев. Несмотря на неравенство сил и практически символический характер, маленькое восстание одержало победу, по крайней мере временную. Немцы предпочли отступить, опасаясь, что бунт перекинется на другие части Освенцима; кроме того, среди цыган было значительное число ветеранов вермахта. Через несколько дней после провалившейся попытки уничтожения эсэсовцы перевели более 1500 цыган в концентрационный лагерь Бухенвальд, 82 – во Флёссенбург и 144 – в Равенсбрюк, где до этого содержались только женщины. В Биркенау осталось чуть менее 3000 цыган [118].

Дине Готлибовой, чешской художнице, работавшей на Менгеле, объявили, что необходимости в зарисовках цыганских узников больше нет. Ее последним заданием было изобразить самого доктора, используя только карандаш и бумагу. Он позировал молодой художнице, которая понимала, что ей нужно угодить нацистскому офицеру. Девушка постоянно боялась, что больше не понадобится и, следовательно, будет устранена простым жестом руки. Закончив рисунок, Готлибова поняла, что Менгеле не нравится размер его шеи на рисунке: он считал ее слишком короткой. Она немного удлинила ее. Затем он спросил, не заметила ли она на его левом ухе что-то, о чем знала только его жена. «Пуговицу на ухе?» – «Knopf im Ohr?» – переспросила она, имея в виду знаменитых немецких плюшевых медведей Steiff, к ушам которых прикреплялась серебряная пуговица, подтверждающая их подлинность. Менгеле усмехнулся и ответил утвердительно[27].

Через несколько недель по приказу Гиммлера всем заключенным запретили покидать бараки Биркенау. Карантин длился до тех пор, пока эсэсовцам наконец не удалось заставить всех цыган выстроиться в ряд и покинуть свои бараки. Для этого охранники раздавали хлеб с салями – старая нацистская тактика обмана своих жертв относительно их истинных намерений. Многие цыгане верили или хотели верить, что нацисты просто хотят перевести их в другой лагерь, как это произошло тремя месяцами ранее. В конце концов, зачем кормить тех, кто обречен на смерть [119]? Тем не менее некоторые отказывались от предложенной еды. Готлибова услышала голоса и крики. Один мальчик кричал по-немецки: «Мне всего семнадцать лет, дайте мне жить! Мама, мне всего семнадцать!» Готлибова попыталась заснуть. Она не надеялась выжить и думала, что ее смерть – лишь вопрос времени [120]. В ту ночь цыгане были уничтожены.

С самого начала Менгеле выступал против уничтожения «цыганского лагеря» и пытался убедить начальство изменить свое мнение – не в рамках сострадания, для него это был скорее научный интерес [121]. В «цыганских бараках» он проводил три вида исследований: причин и способов лечения номы, причин многоплодия и причин карликовости и гигантизма. Экспериментами руководил доктор Эпштейн, известный педиатр из Пражского университета, спасенный Менгеле от принудительного труда в Моновице. Менгеле ежедневно посещал бараки и принимал активное участие в каждом этапе экспериментов [122]. Ему не хотелось терять весь свой «исследовательский материал», но, поскольку выбора ему не дали, Менгеле решил сотрудничать с начальством и возглавил эту карательную ночь. Воспользовавшись доверием некоторых детей, он сумел выманить их из укрытий, предлагая, как обычно, сладости и конфеты. Так он сумел отыскать двух последних мальчиков в пустом лагере. Менгеле подвез их на своей машине, как делал раньше, только теперь их местом назначения стала газовая камера [123].

В этот день нацисты убили ровно 2897 мужчин, женщин и детей. Крематории I и II работали всю ночь, извергая в небо зловещий дым. Когда на следующий день рассвет забрезжил над «цыганским табором», там царила мертвая тишина.

После массового убийства только двадцать четыре тела не превратились в пепел. Двенадцать пар близнецов лежали на бетонном полу морга в ужасающей куче из тел братьев и сестер разного возраста: от новорожденных младенцев до шестнадцатилетних подростков. Перед тем как отправить их в газовую камеру, Менгеле специальным мелом начертил на груди каждого из них буквы Z и S. Старшие дети верили, что эти буквы избавят их от смерти. Буквы означали «Zur Sektion» (вскрытие) и служили предупреждением для зондеркоманды, что эти тела нельзя сжигать. Доктор Нишли провел патологоанатомическое исследование всех близнецов с максимальной тщательностью, после чего передал все детали Менгеле и даже поспорил с ним по некоторым вопросам. Менгеле настолько доверял работе патологоанатома, что даже смог на несколько мгновений забыть о том, что венгерский врач был всего лишь заключенным, жизнь которого в Освенциме не стоила и ломаного гроша. В азарте бурной дискуссии на медицинские темы Менгеле даже предложил собеседнику сигарету [124].

Едва ли можно представить одновременное вскрытие близнецов в любом другом месте. «Где при нормальных обстоятельствах можно встретить близнецов, умерших в одно и то же время и в одном и том же месте?» – задавался вопросом Нишли. В Освенциме их были сотни. Он понимал, почему Менгеле предоставлял отобранным близнецам и людям с карликовостью дополнительную пищу и улучшенные гигиенические условия: чтобы они не заразили друг друга и не умерли от бесчеловечных условий лагеря. Это привилегированное обращение, как понял Нишли, подразумевало, что близнецы должны были умереть вместе и в добром здравии. После смерти они попадали к нему на стол для сравнительного вскрытия, которое он проводил со всей тщательностью, а затем представлял свои выводы Менгеле [125]. После трех месяцев работы в Освенциме у Нишли появилось четкое ощущение, что это место не имеет ничего общего с наукой. Исследования о якобы высшей расе, о причинах появления близнецов, предположения о вырождении людей с ограниченными возможностями, которые доказывали бы неполноценность евреев, – все это псевдонаука, понял Нишли [126].

Через восемь дней после массового уничтожения цыган Ирен Менгеле приехала в Освенцим, чтобы навестить мужа и отметить пятую годовщину их свадьбы. Маленький Рольф, которому было восемь месяцев, остался с бабушкой и дедушкой по отцовской линии в Баварии. Первые три недели, что она провела с Йозефом, напоминали идиллию. Поскольку август выдался жарким, они проводили дни, купаясь в реке Сола и собирая ежевику, из которой Ирен с удовольствием варила варенье. Не нужно было беспокоиться о работе по дому, потому что для этого имелись заключенные Свидетели Иеговы – их выбрали для работы в доме коменданта Освенцима именно из-за их строгой религиозности, которая не позволяла им воровать [127]. Ирен замечала, что вся территория большого комплекса обнесена колючей проволокой, но предпочитала думать, что это необходимо для большого лагеря политических заключенных и военнопленных. В то время она никогда не признавалась себе, что на самом деле Освенцим является фабрикой смерти.

Помимо романтических дней с Ирен, Менгеле ждали хорошие профессиональные новости. Глава медицинской службы всего комплекса Освенцима доктор Эдуард Виртс решил повысить его в должности. В отчете от 19 августа 1944 года Виртс писал о Менгеле:

В период работы врачом концлагеря Освенцим он использовал свои знания на практике и в теории, борясь с серьезными эпидемиями. С благоразумием, настойчивостью и энергией он выполнял все поставленные перед ним задачи, часто в очень трудных условиях, к полному удовлетворению своего начальства, показывая себя способным справиться с любой ситуацией. Кроме того, как антрополог, он с усердием использовал свое небольшое свободное время для продвижения своих исследований. Используя научные материалы, доступные ему в силу его служебного положения, он внес ценный вклад в антропологию. Поэтому его работу можно считать отличной [128].

Менгеле поднялся с должности врача «цыганского лагеря» до главного врача всего концентрационного лагеря Биркенау (Освенцим II) [129]. Это было довольно высокое повышение, хотя Менгеле по-прежнему подчинялся Виртсу.

Доктор Виртс часто жаловался своему секретарю, австрийскому заключенному Герману Лангбейну, что не может примирить требовавшиеся от него убийства со своей врачебной совестью, что причиняет ему много страданий. Он несколько раз просил о переводе, но его просьбу так и не удовлетворили [130]. Весной 1943 года, как раз в то время, когда в лагерь прибыл Менгеле, Виртс убедил свое начальство передать задачу отбора заключенных на платформе прибытия врачам СС, поскольку офицеры, изначально выполняющие эту функцию, обычно судили строго и отбирали еще трудоспособных заключенных, которых можно было спасти от газовых камер. В письме к брату Виртс признавал ужас этой задачи: «Я должен обременять подчиненных мне врачей этой ужасной реальностью». Сам Виртс также старался проводить свои смены на платформе – несмотря на свое нежелание, он чувствовал, что должен подавать «пример» подчиненным [131].

В одной из нескольких бесед со своим помощником Виртс сказал, что он не нацист, а врач. В 1930-х годах он изучал медицину в Вюрцбурге (Бавария), и, чтобы продолжить академическую карьеру, ему потребовалась справка о «политической благонадежности». До этого его признали «неблагонадежным» за поддержку Социал-демократической партии (СДПГ). Виртс понимал: чтобы не вылететь из университета, ему нужно сменить политический вектор. Поэтому он подал заявление о вступлении в СА, Штурмовые отряды, военизированную группировку нацистской партии, однако его не приняли. Поскольку Виртс хотел продолжить учебу, он решил вступить в более элитарную группу – СС[28].

Эдуард Виртс (в центре), главный врач Освенцима, с Винценцем Шёттлем, комендантом Освенцима III – Моновиц (слева), и Рудольфом Хёссом, комендантом Освенцима-Биркенау (справа).

Коллекция Мемориального музея холокоста США, дар Петера Виртса

В то время, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, нужно было состоять в нацистской организации. Во время Второй мировой войны Виртс служил в Лапландии, затем в концентрационном лагере Дахау под Мюнхеном и, наконец, благодаря своим медицинским навыкам стал главным врачом в Освенциме. Когда он принял эту должность, ему сказали, что его единственная задача – защищать эсэсовцев в лагере от тифа. Столкнувшись вскоре с широко распространенной системой массового уничтожения, Виртс отправился к коменданту Освенцима Рудольфу Хёссу, который подтвердил, что это действительно лагерь смерти и любая медицинская помощь заключенным бесполезна. Мрачная реальность его положения привела Виртса на грань самоубийства. В письме к отцу он попросил совета, что ему делать, и получил ответ: оставаться на работе и помогать по мере сил. Виртс смог положить конец практике введения инъекций фенола в грудь больным пациентам для их мгновенной смерти. Он также контролировал некоторые эпидемии и давал работу заключенным-врачам. Хотя Виртс выделялся на фоне остальных эсэсовцев, нельзя назвать его святым: он разрешал врачам использовать для экспериментов «человеческий материал» из Освенцима и сам проводил опыты на заключенных, например испытывал на них новое лекарство против тифа. Поскольку в лагере не было других пациентов, страдающих от этой болезни, Виртс специально заразил четырех здоровых евреев. В результате двое из них погибли [132].

Три офицера СС общаются на территории отряда СС в Солахютте, недалеко от Освенцима, июль 1944 года. Слева направо: Рихард Баер (комендант Освенцима), Менгеле и Рудольф Хёсс (бывший комендант Освенцима).

Коллекция Мемориального музея Холокоста США, анонимный даритель

Законодательство Третьего рейха не запрещало опытов над людьми; при этом закон 1933 года запретил использовать животных при травматичных или болезненных операциях или медицинских тестированиях [133]. Эксперименты на людях в нацистский период разрешались и могли быть разделены на три типа. К первой категории относились военные эксперименты, призванные помочь армии на фронте, – например, немцы хотели понять, как долго десантник сможет выжить в ледяной воде. Ко второй относились эксперименты, призванные доказать нацистскую идеологию превосходства арийской «расы» и, соответственно, оправдать уничтожение рас, считавшихся низшими, – именно к ним относилась большая часть исследований Менгеле. А третий тип включал в себя эксперименты по новой демографической политике, в основном касавшейся Восточной Европы, – речь о массовой женской стерилизации [134]. Гиммлер хотел, чтобы врачи рейха нашли дешевый и быстрый метод, который можно было бы использовать в широких масштабах на «вражеском» населении – поляках, русских и евреях. Еще со времен «Майн кампф» Гитлер ясно дал понять, что хочет уничтожить не только еврейскую общину, но и славян, чтобы создать Lebensraum, жизненное пространство для немецкого населения в Восточной Европе. Он считал, что массовая стерилизация женщин вражеских народов поможет немцам по-прежнему использовать их труд, исключив при этом риск размножения.

Эксперименты по стерилизации проводились в Освенциме с марта 1941 года по январь 1945 года, вплоть до его освобождения [135]. Доктор Карл Клауберг, стерилизовавший тысячи молодых еврейских и цыганских заключенных, разработал метод, заключавшийся во введении раздражающего раствора в матку. Это делалось во время «рутинных» гинекологических осмотров – женщины даже не осознавали потерю своей репродуктивной функции. Другой врач, доктор Хорст Шуманн, опробовал метод, основанный на применении рентгеновского излучения к гениталиям жертв. Для этого эксперимента отобрали не менее ста польских, русских и французских женщин – все они были молоды, красивые и здоровы, и почти всех пришлось уничтожить, поскольку они не могли работать из-за сильных ожогов, вызванных облучением [136].

Менгеле не единственный проводил эксперименты над заключенными в Освенциме, однако Лангбейн, имевший доступ к работе всех врачей в лагере как секретарь Виртса, заметил, что выделяло Менгеле среди других: трудоголизм.

Анна Суссманн прибыла в Освенцим будучи в положении в августе 1944 года, и из-за недоедания ей удавалось скрывать свое состояние на протяжении всей беременности. К этому времени администрация лагеря узнала, что многие женщины скрывают свою беременность. Чтобы заставить беременных раскрыться и избежать необходимости осматривать каждую женщину по отдельности, эсэсовцы объявили, что беременным будет выдаваться четверть литра молока в день. Польский врач, ставший другом Суссманн, посоветовал ей ничего не говорить о своем состоянии. Это было трудно для Суссманн, потому что заключенные обычно получали только две чашки супа в день, которые делились на шестерых. После некоторых колебаний одна девушка все же решилась раскрыть свое положение и действительно получила обещанное количество молока. Другие последовали ее примеру и тоже сообщили о своей беременности. Через некоторое время они исчезли, и больше их никто не видел.

Суссманн предпочла остаться незамеченной. Она продолжала выполнять тяжелую работу в лагере, что, как и следовало ожидать, привело к преждевременным родам. У нее начались схватки во время утренней переклички, когда заключенным приходилось стоять по несколько часов подряд, часто в самых неблагоприятных погодных условиях, будь то дождь, снег или палящий зной. Суссманн удалось скрыть начало схваток, и, только когда перекличка наконец закончилась, она пошла в барак и спряталась под одеялами. Она изо всех сил пыталась сдержать боль естественных родов, но не выдержала. Она закричала, когда родила мальчика. Менгеле прибежал на шум, увидел Суссманн и, не раздумывая, подхватил ребенка и бросил его прямо в печь, спалив новорожденного заживо, прежде чем из тела Суссманн успела выйти плацента [137].

Чтобы избежать подобных варварских сцен, гинеколог Гизелла Перл, заключенная, работавшая на Менгеле, решила, что будет делать аборты всем беременным в Освенциме. Эта практика полностью противоречила ее собственной религиозной вере, но, поскольку все роженицы отправлялись прямиком в газовую камеру или умирали вскоре после родов, она посчитала аборты меньшим злом, так как они давали женщинам шанс на выживание. Доктору Перл приходилось действовать тайно. Днем она работала на Менгеле в больнице, а ночью ходила в бараки, чтобы помогать женщинам [138].

Поначалу, как и другие заключенные, Перл наивно верила, что беременные действительно получают от эсэсовцев ряд преимуществ, например дополнительную еду или лучшие условия жизни в другом лагере. Однако однажды она стала свидетелем того, как эсэсовцы избивали и били кнутами беременных женщин, натравливали собак. Потерявших сознание еще живыми бросали в крематорий. Перл наблюдала за этим зрелищем неподвижно, не в силах произнести ни слова, даже закричать. Ужас перерос в бунт, и в тот же момент она решила, что спасет всех беременных женщин в лагере благодаря своему врачебному опыту. Она бегала из блока в блок, чтобы рассказать об увиденном и предупредить, что ни одна женщина не должна сообщать о том, что ждет ребенка.

Доктор Перл начала тайно принимать роды в темных уголках лагеря – в туалетах, на земле, в грязи, без капли воды. После она перевязывала живот, а затем отправляла женщину на работу, чтобы избежать подозрений. Убитых младенцев хоронили глубокой ночью, как и абортированные плоды. При необходимости Перл удавалось доставить некоторых женщин в больницу, которая, по ее мнению, была практически бесполезна, поскольку в ней не было ни лекарств, ни надлежащего оборудования, только несколько ржавых инструментов. Перл ставила матерям диагноз «пневмония» – заболевание, которое считалось «безопасным» и не являлось поводом для отправки заключенного в газовую камеру [139].

Каждый день после обеда Менгеле наносил короткий визит в больницу, где работала доктор Перл. Это был страшный момент, потому что он выливал весь свой садизм на заключенных-врачей и медсестер. Он мог избить их, выпороть, пнуть своими тяжелыми ботинками или отправить в крематорий – словом, делать все, что ему заблагорассудится. Однажды вечером группа из девяти пленных медицинских работников, решив, что Менгеле сегодня уже не придет, решила разжечь костер, чтобы сварить картошку – пир для голодающих. Внезапно возле больницы остановилась машина – Менгеле все же приехал. Он уставился на парализованную страхом группу, обнажив зубы, как волчьи клыки. После нескольких секунд молчания он набросился на них, как дикий зверь, ударил ногой по плите, опрокинул картошку и перевернул операционный стол. «Именно так я представлял себе еврейскую больницу. Вы грязные шлюхи… отвратительные еврейские свиньи!» – прорычал он в ярости. Доктор Перл быстро попыталась придумать что-нибудь, чтобы успокоить гнев Менгеле. Она подошла к нему, неся зародыш в банке, и, заикаясь, сказала: «Герр гауптштурмфюрер, возможно, вас заинтересует этот экземпляр, редко удается извлечь его целым». Он перестал кричать, схватил банку и удовлетворенно усмехнулся. «Великолепно… прекрасно… Мы отправим его в Берлин», – приказал он. Затем он повернулся и ушел, как будто ничего не произошло [140].

Наконец через несколько дней пришел приказ, согласно которому беременность не каралась смертью, но плод должен был быть извлечен и передан Менгеле. Доктор Перл вздохнула с облегчением. Она получила официальное разрешение делать то, чем уже занималась, но теперь без риска для жизни и в лучших условиях, чем на грязном полу барака [141]. Менгеле начал собирать человеческие плоды в качестве еще одного направления исследований, которые он проводил в Освенциме [142].

В тот долгий август 1944 года несколько человек из зондеркоманды совершили удивительный подвиг. Один из гражданских рабочих тайно пронес в концлагерь фотоаппарат, спрятанный на дне ведра. Камера попала в руки греческого еврея по имени Алекс, который, несмотря на огромный риск быть пойманным, вошел в газовую камеру и поспешно сделал четыре снимка, даже не взглянув в видоискатель. На самой шокирующей фотографии Алекса запечатлена груда обнаженных тел в мусоросжигательной яме под открытым небом перед крематорием V. Затем ему удалось вернуть камеру в ведро, которое попало к Елене Дантон, работнице столовой СС. Она спрятала фотопленку в тюбик зубной пасты, покинула лагерь и доставила материалы польскому сопротивлению в Кракове с запиской, написанной двумя политзаключенными:

«Срочно… Посылаем вам фотографии из Биркенау, на которых изображены заключенные, отправленные в газовую камеру. На одной из фотографий виден один из открытых костров, где сжигают трупы, поскольку крематориев не хватает, чтобы сжечь их всех. Перед костром лежат трупы, ожидающие, когда их бросят в огонь. На другой фотографии изображено место в лесу, где заключенные раздеваются, чтобы якобы принять душ. Затем их отправляют в газовую камеру» [143].

Этот огромный акт мужества запечатлел на неопровержимых снимках ужас, описанный многими выжившими, сцены, которые трудно представить любому, кто не был очевидцем нацистской машины смерти. Никто не видел работу этой машины так близко, как люди из зондеркоманды, которые чувствовали запах трупов, ощущали тяжесть убийств на своих плечах и несли мертвых на руках. Первая группа была отобрана в июле 1942 года из числа евреев, прибывших из Словакии; затем появились еще двенадцать групп. Членам зондеркоманды не разрешалось покидать территорию крематория, и они жили в полной изоляции от всех остальных заключенных лагеря, в условиях абсолютной секретности. Через несколько месяцев, когда они узнавали слишком много о массовом уничтожении, их тоже убивали – крещение новичков заключалось в сжигании трупов своих предшественников. Доктор Нишли, помимо того, что проводил вскрытия для Менгеле, был врачом, ответственным за уход за людьми, работавшими в четырех крематориях: 120 человек из СС и около 860 из зондеркоманды [144]. Он жил среди людей, обреченных на смерть, и живых мертвецов. За то короткое время, что им оставалось жить, эти люди имели много привилегий по сравнению с другими заключенными. Они могли носить собственную одежду и имели доступ к самой качественной еде, питью, сигаретам и лекарствам – все это прибывало в багаже, принадлежавшем евреям из разных уголков Европы. Часть новоприбывших в Освенцим евреев везла с собой имущество, которое удалось сохранить после антисемитских преследований, и их чемоданы были полны ценностей.

6 октября 1944 года

Менгеле вышел из комнаты для вскрытий в девять часов утра, оставив Нишли распоряжение вскрыть лежавшее на столе тело русского офицера. Для патологоанатома это была работа максимум на сорок минут, но сегодня его не отпускало дурное предчувствие. Ничего нельзя было сказать наверняка, но Нишли чувствовал, что его смерть неминуема. Работать было невозможно, поэтому Нишли решил прогуляться – тогда он и услышал, как по углам шепчутся какие-то люди, и вскоре стало ясно, что они разработали план. Нишли узнал, что этой ночью они собираются совершить массовый побег и у них есть необходимое оружие: сто ящиков взрывчатки с завода боеприпасов, где работали польские евреи, а также пять пулеметов и двадцать ручных гранат. Сигнал к атаке будет подан с помощью фонарика. В каждом крематории им нужно было расправиться только с тремя охранниками СС.

Узнав о плане, Нишли решил, что лучше вернуться к работе и завершить вскрытие с помощью своих помощников до возвращения Менгеле. Они работали уже двадцать минут, когда стены сотряс мощный взрыв. Затем начали стрелять пулеметы. Никто не понял, что произошло, так как узники планировали бежать ночью. Через окно Нишли увидел, что к их зданию подъехало от восьмидесяти до ста нацистских грузовиков. Половина отряда выпрыгнула из грузовика и заняла боевую позицию – в это время бойцы зондеркоманды уже захватили крематорий и открыли огонь по охранникам СС [145]. Нацисты привезли пятьдесят хорошо обученных собак и натравили их на заключенных, но те почему-то отказывались нападать. Бой продолжался около десяти минут. Вскоре пулеметы затихли, и эсэсовцы со всех сторон хлынули в крематорий. Группа вошла в комнату для вскрытия и избила Нишли и его помощников, после чего вывела их во двор. Охранники заставили всех лечь на землю лицом вниз, а каждого, кто осмеливался поднять голову, убивали выстрелом в затылок.

Примерно через двадцать или тридцать минут ожидания эсэсовской пули Нишли услышал звук автомобильного мотора – приехал Менгеле. Офицер крикнул: «Врачи, на ноги!» Все четверо встали и подошли к Менгеле.

«Какую роль вы сыграли во всем этом?» – спросил он.

«Никакой, – ответил Нишли, – если только выполнение приказа гауптштурмфюрера можно считать преступлением. Мы вскрывали тело русского офицера, когда произошел инцидент. Взрыв помешал вскрытию».

Менгеле посмотрел на его окровавленную рубашку и приказал: «Идите умойтесь и приступайте к работе». Четверо мужчин сделали около двадцати шагов, когда снова услышали звуки пулеметов. Нишли не осмелился оглянуться, но замедлил шаг. Зондеркоманды не стало. Тридцать новичков, спешно набранные в новую команду, сожгли их тела.

Восстание зондеркоманды стало важной вехой в истории Освенцима. Несмотря на то что никому не удалось сбежать и 853 человека погибли, заключенные нанесли эсэсовцам большой удар, убив семьдесят человек, включая офицеров. И, что самое важное, новости о бунте достигли внешнего мира [146].

Месяц спустя, рано утром, в комнату Нишли вошел офицер СС и доверительно сообщил, что руководство приняло решение не убивать заключенных в Освенциме с этого дня, 17 ноября 1944 года. Патологоанатом счел эту информацию подозрительной и посчитал ее очередной уловкой СС. Однако, когда позже тем же утром в лагерь прибыл поезд с пятьюстами больными, впервые за все время Нишли увидел, что их не уничтожили сразу по прибытии. Напротив, на этот раз их отправили отдыхать на больничные койки. Нишли понял, что в Освенциме что-то меняется. Венгерского врача охватила смесь облегчения и паники; он боялся, что уничтожение всех свидетелей чудовищных преступлений, совершенных в этой дыре, неминуемо [147].

В том же месяце эсэсовцы разрушили четыре крематория и газовые камеры Биркенау. Последним оставшимся был крематорий под номером V, который взорвали только 26 января, незадолго до освобождения лагеря [148]. В конце ноября Виртс написал письмо своей жене, сообщая ей новости: «Ты можешь представить, моя дорогая, как хорошо, что мне больше не придется выполнять эту ужасную работу». Массовые депортации евреев также подходили к концу. Все это не означало, что нацисты отказались от «окончательного решения»; скорее они хотели избежать повторения того, что произошло в другом лагере смерти, Майданеке, где советские войска нашли газовые камеры практически нетронутыми. Части крематориев Биркенау демонтировали и перенесли в сверхсекретное место рядом с концентрационным лагерем Маутхаузен в Австрии. Эсэсовцы намеревались восстановить там бывший крематорий, но этого так и не произошло. Заключенных уже переводили в другие нацистские концлагеря, расположенные западнее, уводя их от приближающейся Красной армии [149]. Семьи офицеров СС покинули свои роскошные дома в Освенциме. Жена коменданта Рудольфа Хёсса уехала в начале ноября, забрав с собой детей. Оставшиеся нацисты все больше опасались скорого прихода советских войск.

Наступил новый год войны, но он ощущался по-другому. Близился конец Третьего рейха. Новогодняя речь Гитлера по радио была настолько монотонной и так контрастировала с воодушевлением его предыдущих публичных выступлений, что многие немцы решили, что ее записали заранее или подделали. В очередном бреду фюрер заявил солдатам, что Германия сейчас ведет беспощадную борьбу за свое существование против международного еврейского заговора, целью которого является истребление немецкого народа [150]. Ничто уже не могло спасти рейх, однако евреи здесь явно были ни при чем. В тот момент падение Восточного фронта вдоль Вислы было лишь вопросом времени. От Балтики до Адриатики Советский Союз мобилизовал почти семь миллионов человек, стремительно продвигавшихся на запад по нескольким фронтам. Больше всего Гитлер беспокоился за Будапешт, который советские войска окружили на следующий день после Рождества. Фюрер не позволил немецким войскам сдать европейскую столицу и настоял на том, чтобы они защищали город до конца.

Освенцим завалило снегом. Те эсэсовцы, что не дезертировали, почти всегда были пьяны. Ходили слухи, что Менгеле уже покинул концлагерь, который стал называться «трудовым», как будто это могло стереть творившиеся там ужасы. «Раус! Раус!» – кричали охранники, пытаясь вывести заключенных из бараков. «Мы забираем вас для вашей же защиты!» – повторяли они. Семнадцатого января вереницы узников отправились пешком в другие концентрационные лагеря, все еще находившиеся под властью рейха. Во время «маршей смерти», как их позже стали называть, всех, у кого не хватало сил идти, расстреливали и бросали. По мере того как узники шли, на дорогах появлялось все больше и больше трупов. Во время многочасовых маршей чешская художница Дина Готлибова постоянно смотрела на ноги своей матери, чтобы убедиться, что находится рядом с ней. Это был двадцать второй день рождения Дины, и они с матерью ели снег, чтобы утолить нестерпимую жажду [151]. После трех дней ходьбы без еды обеих женщин снова посадили в вагон для скота. Как и по дороге в Освенцим, в концентрационный лагерь Равенсбрюк они снова ехали, как сардины в банке. Несмотря на страдания и голод, которые были сильны как никогда, в воздухе витало ощущение, что все подходит к концу – Третий рейх разваливается.

В ночь на 17 января доктор Нишли все еще находился в Освенциме и решил лечь спать пораньше. Около полуночи, проснувшись от звуков взрывов и пулеметов, Нишли побежал звать своих товарищей. Они быстро надели теплую одежду и приготовились к походу, распихав по карманам банки с едой, лекарства и сигареты. Температура на улице понизилась до -10 °C, если не больше. Комнаты охранников, где хранились архивы лагеря Биркенау, подожгли. Перед воротами лагеря Нишли наткнулся на три тысячи заключенных, ожидавших приказа о выходе. Не раздумывая, он, следуя примеру участников зондеркоманды, смешался с толпой, чтобы избежать опасности быть убитым эсэсовцами за то, что слишком много знал. Примерно в час ночи он увидел, как последние нацисты покидают лагерь. Свет отрубили, и Биркенау погрузился во тьму. Группа Нишли покинула лагерь в сопровождении эсэсовцев. Они прошли несколько миль, пока не наткнулись на советских военных, принявших ряды заключенных за вражеский отряд. Началась стрельба; Нишли и другие заключенные спрятались в траншее на обочине дороги и сумели спастись, несмотря на перекрестный огонь. Когда все успокоилось, они продолжили свой путь [152]. С 17 по 21 января около пятидесяти шести тысяч заключенных покинули Освенцим и его подлагеря, направившись на запад. По крайней мере девять тысяч умерли по дороге, но, скорее всего, их число достигает пятнадцати тысяч [153].

Близнецы Ева и Мириам Мозес, подопытные Менгеле, остались в Освенциме. Услышав об уходе заключенных из лагеря, Ева сказала Мириам, что никуда не пойдет. Несмотря на детский возраст, она понимала, что раз нацисты не особо хорошо относились к заключенным, пока выигрывали войну, то вряд ли станут терпимее, когда проигрывают ее. Исходя из этого, две десятилетние девочки решили остаться, как и другие близнецы. К счастью для них, никто из охранников не вернулся, чтобы проверить, действительно ли бараки пусты. Дети бродили по лагерю в поисках еды и теплой одежды. Ева нашла пару туфель в «Канаде», знаменитой кладовой, где хранились украденные у евреев личные вещи. Однажды она вышла за хлебом и услышала звук мотора джипа: четверо нацистов вернулись в лагерь и расстреливали из пулеметов всех оставшихся. Ева потеряла сознание и упала на землю, что, вероятно, спасло ей жизнь. Когда она поднялась, вокруг нее лежало несколько тел [154].

Больных также оставляли в больницах и лазаретах Освенцима. Нацисты решили, что тех, кто был слишком слаб, чтобы ходить, следует казнить, однако приказ об уничтожении исполнить не успели. Немцы предпочли спасти свою шкуру и бежать, а не дожидаться Красной армии. В итоге больным повезло больше, чем тем, кого вынудили покинуть Освенцим пешком. Примо Леви, итальянский химик, ставший впоследствии одним из главных свидетелей, описавших ужасы Освенцима, едва мог радоваться побегу немцев: «Если бы я тогда мог чувствовать, как нормальный человек, это был бы чрезвычайно волнующий момент» [155].

Советские войска приближались. Они без труда заняли оставленный немцами Краков, чего нельзя сказать об освобождении Освенцима, где батальон под командованием украинского майора Анатолия Шапиро столкнулся с жестким сопротивлением нацистов. Половина из девятисот его бойцов погибла в боях. Немцы установили по пути следования мины, чтобы затруднить доступ к Освенциму.

Двадцать седьмого января майор Шапиро, по иронии судьбы еврей, стал первым, кто открыл ворота под печально известной надписью «Arbeit macht frei». Внутри военные обнаружили семь тысяч человек. От большинства из них остались лишь кожа да кости; у многих даже не было обуви, чтобы выдержать мороз польской зимы.

Это были ходячие мертвецы, почти не отреагировавшие на освобождение лагеря. Несколько человек, еще способных говорить, спросили, правда ли, что их освобождают. Сотрудники Красного Креста сразу же начали готовить куриные и овощные супы, но многие заключенные не могли есть из-за атрофии желудков [156].

Между уходом «маршей смерти» и приходом Красной армии прошло десять дней. В Освенциме осталось около пятисот детей и подростков в возрасте до пятнадцати лет. Большинство из них были истощены и страдали от недостатка витаминов, многие болели туберкулезом. Все они весили как минимум на десять фунтов меньше нормы, а некоторые – и на все сорок [157]. Среди них были Ева и Мириам Мозес. Сестры-близнецы фигурируют на известных снимках освобождения Освенцима, где дети демонстрируют камере татуировки на руках. Этот фильм снят советской военной съемочной группой при освобождении Освенцима в январе 1945 года. Среди детей с номерами на руках – Ева Мозес Кор.

Слухи, ходившие по лагерю, оказались верными: Менгеле уехал и забрал с собой все записи, касающиеся его экспериментов. По сей день их так и не удалось найти. Сохранившиеся записи о его работе содержатся в очень немногих документах Мемориального музея Освенцим-Биркенау. Имеющаяся сегодня информация основана на рассказах людей, переживших эксперименты, свидетелей отборов и помощников Менгеле, внимательно следивших за его работой [158]. После эвакуации Освенцима Менгеле был направлен в другой концентрационный лагерь – Гросс-Розен на юго-западе Польши. Здесь располагался огромный промышленный комплекс немецких компаний, также использовавших рабский труд заключенных. Местная сеть состояла из как минимум девяноста семи подлагерей. Самый известный из них – Брунлиц, вошедший в историю благодаря своей связи с бизнесменом Оскаром Шиндлером, который составил свой знаменитый список с именами более тысячи евреев, отобранных им для работы на своей фабрике и таким образом спасенных от смерти [159]. Менгеле не смог долго оставаться в Гросс-Розене, так как вскоре Красная армия пришла и туда, освободив лагерь 13 февраля 1945 года. В то время немецкие офицеры, особенно эсэсовцы, больше всего боялись попасть в руки советской власти.

В последние дни войны Менгеле прибыл в военный госпиталь в Саазе в Судетской области. Эта область на территории бывшей Чехословакии стала известна всему миру в 1938 году благодаря тому, что была оккупирована Гитлером под предлогом защиты проживавшего там немецкоязычного населения. Теперь ситуация была совершенно иной: так называемых этнических немцев массово изгоняли. В рамках своего первого мастерского маневра Менгеле явился в больницу в форме офицера немецкой армии, а не СС, к которой он на самом деле принадлежал. К счастью для него, начальник полевого госпиталя, доктор Отто-Ганс Калер, был его старым другом, который до войны также работал с Отмаром фон Вершуером. Калер попросил командира части разрешить Менгеле присоединиться к ним [160]. Командир дал согласие, и Менгеле расположился вместе с частью в лесу в Судетской области – горной цепи, которая образовывала естественную границу между бывшей Чехословакией и Германией. Формально эта территория находилась под ответственностью Соединенных Штатов, однако никто из союзников не успел туда прибыть; это была ничейная земля. С советскими войсками в тылу и американцами на фронте немецкие солдаты оставались в ловушке в этом лесу в течение шести недель.

Война в Европе закончилась 8 мая 1945 года безоговорочной капитуляцией Германии, после того как Советский Союз всего за две недели сбросил на Берлин сорок тысяч тонн бомб, превратив столицу Германии в груду обломков. Весь континент превратился в хаос. Только в Германии двадцать миллионов человек остались без жилья. Транспортные и коммуникационные системы по всей Западной Европе были выведены из строя [161]. На этом фоне чуть более чем через месяц после официального окончания войны, в середине июня, военный госпиталь, в котором Менгеле провел последние несколько недель, получил приказ перебраться в американский сектор, поскольку Красная армия собиралась занять Судетскую область. Машины медицинского подразделения сформировали колонну и поехали в Баварию. Когда топливо было на исходе, американцы остановили колонну и отправили немцев в лагерь для военнопленных около города Шауэнштайн. Если бы кто-то узнал Менгеле, его путь бы закончился здесь. Бывший капитан СС это прекрасно понимал и поэтому начал использовать вымышленные имена. При регистрации в тюремном лагере он сказал, что его зовут Йозеф Мемлинг, используя фамилию немецкого художника XV века. Никто не заметил этого, кроме Калера, очень любившего искусство. Калер сказал Менгеле, что немецкому офицеру недостойно использовать вымышленное имя и поэтому он должен использовать свое настоящее.

Одержавшие победу союзники разделили Германию на четыре сектора, и каждая великая держава заняла один из них. Соединенные Штаты, которым досталась часть центра и юга, оказались в сложной ситуации. Под их ответственностью находилось более трех миллионов военнопленных, очень мало припасов и огромное количество переселенцев [162]. В этих сложных условиях американцы торопились освободить как можно больше людей, но в то же время опасались ошибочно отпустить тех, кто активно сотрудничал с нацистами. В июне 1945 года армия США санкционировала то, что уже давно происходило на практике: немецкие военнопленные получали свободу за исключением тех, кто подпадал под категорию «автоматического тюремного заключения». Под ними подразумевались эсэсовцы, члены нацистской партии выше определенного ранга в военной иерархии, а также военные преступники. Уже по одному этому правилу Менгеле должен был быть арестован. Однако, к его удаче, никто не знал, что он подходит практически под все эти категории.

Комиссия ООН по военным преступлениям опубликовала списки разыскиваемых преступников, и имя Менгеле оказалось 240-м в списке № 8, опубликованном в мае. К тому же за ним охотились польские власти, поскольку Освенцим находился на территории Польши. Было много причин для ареста Менгеле и много групп, разыскивающих его. Проблема заключалась в том, что в послевоенном хаосе список № 8 так и не попал туда, куда должен был: в крупные лагеря, где содержались немецкие военнопленные.

Распределение солдат из побежденных стран утомляло американцев. Еще несколько недель назад обе стороны – Германия и союзники – вели ожесточенные бои, а теперь американским офицерам, не знавшим немецкого языка и жаждавшим попасть домой, пришлось заниматься этой бюрократической работой. Но никто не жаловался, совсем наоборот; работа в оккупированной Германии считалась привилегированной, ведь остальным пришлось отправиться на Тихоокеанский театр военных действий, где продолжалась война с Японией.

В конце концов процесс освобождения пленных в Шауэнштайне по большей части перешел к немецким чиновникам. Никто из них не обращался к спискам разыскиваемых военных преступников; их главной задачей было не освободить членов СС, которых идентифицировали либо по личным документам, либо по уникальному знаку – члены элитной нацистской группы получали от врача татуировку своей группы крови под левой рукой, когда сдавали анализ в учебных центрах Шутцштаффеля. Однако у тех, кто вступил в СС до войны, такой татуировки могло не быть. Так было и в случае с Менгеле. Без этой метки было легче скрыться от союзников. Самим нацистам отсутствие татуировки не мешало узнать друг друга – они использовали для этого кодовое слово «Одесса», которым обозначали себя как бывших членов СС [163].

После шести недель пребывания в Шауэнштайне Менгеле, Калер и еще один знакомый им врач, невролог Фриц Ульман, были переведены в другой лагерь, расположенный немного южнее, в Баварии, в городе Хельмбрехтс. Там распорядились как можно скорее освободить военнопленных. За длинными столами американцы анализировали дело каждого немецкого солдата. При первичном осмотре все должны были снять рубашки и поднять руки, чтобы американцы могли проверить наличие татуировки СС. Тех, у кого ее не было, отпускали, если документы пленного также не вызывали подозрений. При возникновении сомнений американский офицер допрашивал заключенного с помощью переводчика. Если вопрос не решался, документы заключенного отправляли на анализ в вышестоящую инстанцию.

Менгеле прошел проверку, и через две недели наступил долгожданный день: его освободили вместе с коллегами-медиками и выдали свидетельство об освобождении. Менгеле назвал свое настоящее имя, но вряд ли он сделал это из-за морализаторского выговора Калера; в конце концов, спасение собственной шкуры заботило его больше, чем честь и достоинство. Американские армейские грузовики доставили освобожденных в пункт внутри американской оккупационной зоны, где Менгеле и Ульман сели в машину, направлявшуюся в Мюнхен. Менгеле сошел первым в Ингольштадте, недалеко от Гюнцбурга, города, где жили его родители. У него на руках имелся не только документ об освобождении с его собственным именем, но и копия свидетельства Ульмана, доставшаяся ему по счастливой случайности – тому выдали две. Этот документ очень пригодится Менгеле, когда он попытается скрыться в следующих этапах своего бегства.

В августе 1945 года Соединенные Штаты сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, вынудив Японию капитулировать. Второго сентября японцы подписали безоговорочную капитуляцию, и Вторая мировая война наконец-то закончилась. В тот момент Менгеле больше всего хотел избежать возвращения домой. Все это время Гюнцбургу удавалось избегать разрушений, но ближе к концу войны он подвергся трем крупным бомбардировкам союзников. Первой целью стал завод немецкой компании по производству военных самолетов Messerschmitt. Две другие атаки разрушили железнодорожный вокзал и нанесли ущерб коммунальным службам. Главной проблемой для Менгеле был не физический ущерб, а то, что после капитуляции Германии город заняли американцы (они покинут его только в 1950-х годах). Первым делом они вытеснили всех нацистов из городской администрации, а также изменили названия улиц, разоружили местную полицию, изменили учебную программу в школах и разместили в Гюнцбурге пехотный полк, что сделало родной город Менгеле рискованным местом для бывшего офицера СС.

Американские власти использовали механизм «автоматического ареста», чтобы взять под стражу отца Менгеле, Карла, за то, что он был муниципальным советником по экономике. Его младший брат Алоис еще не вернулся домой, так как попал в плен в Югославии, а Карла-младшего, среднего брата, нацисты уволили с военной службы, поскольку считали его работу в сельскохозяйственно-машиностроительной компании важной для военных действий. Когда американцы заняли город, Карл-младший стал объектом длительного процесса денацификации и счел за лучшее оставить фирму на попечение Ганса Зедльмайера, верного сотрудника семьи, который впоследствии станет ключевой фигурой в побеге Менгеле в Латинскую Америку.

Американцы не стали проводить интенсивные поиски Менгеле в Гюнцбурге, поскольку были уверены, что его там нет. Они даже допросили его жену, Ирен, которая вместе с сыном Рольфом и свекровью Уолли переехала в Аутенрид, деревню неподалеку. По всей видимости, американские войска преследовали Менгеле просто потому, что он был потенциальным подозреваемым, а не потому, что получили реальный приказ арестовать его. О возвращении домой для бывшего капитана СС не могло быть и речи.

Менгеле не вернулся домой, но и далеко не уехал. Он попросился на работу на ферму в деревне Мангольдинг, в округе Розенхайм, также в Баварии. Владельцам фермы, семейной паре Марии и Георгу Фишерам, Менгеле представился как Фриц Ульман. Менгеле придумал для пары правдоподобную историю: он только что вернулся из оккупированного Советским Союзом сектора после безуспешных поисков своей жены, которую во время войны отправили в Центральную Германию. Мария и Георг без проблем дали ему работу и почти на три года приютили Менгеле, не зная, кто он такой. Какое-то время это было почти идеальное убежище. Даже скрываясь, Менгеле находил способ встречаться со своим братом Карлом-младшим. Они разговаривали посреди дороги, в шести милях от фермы, и он рассказывал Менгеле последние новости о положении дел в фирме, о его родственниках и городе. Спустя некоторое время Менгеле смог увидеться и с женой. Ирен рассказала ему обо всем, что произошло с тех пор, как они в последний раз виделись в Освенциме, в том числе о том, что ее допрашивали американские военные. Она предложила ему уехать из Германии, потому что нормальная жизнь здесь для Менгеле была невозможна. Стало ясно, что их браку пришел конец, ведь Ирен не хотела жить в подполье.

Менгеле все больше запутывался в паутине лжи. Так, ему пришлось заполнить анкету, подготовленную союзными войсками для выявления немцев, которые «несут ответственность за военные преступления». Шестнадцать миллионов человек по всей Германии ответили на вопросы анкеты, и Менгеле никак не мог избежать того же [164]. Но это не было для него проблемой; напротив, он наслаждался придуманными историями и даже помогал другим работникам фермы с ответами. Анкета стала одной из многих мер, принятых союзниками в попытке искоренить нацизм в Германии, что было, мягко говоря, непростой задачей.

По завершении войны в Германии насчитывалось восемь миллионов нацистов; арестовать или отдать под суд каждого из них было невозможно.

Союзники решили провести процесс денацификации немецкого общества, включавший в себя обязательное посещение концентрационных лагерей, чтобы мирные жители могли воочию убедиться в зверствах нацистов. Кроме того, они обновили библиотечные фонды и контролировали печать газет. В такой обстановке Менгеле не чувствовал себя в полной безопасности. Узнав о том, что в его округе власти арестовали одного военного преступника и отправили его в Бельгию, Менгеле лишился сна. То же самое могло произойти и с ним; если его обнаружат, то отправят в Польшу, где судили членов СС, работавших в Освенциме. Помимо того, двумя месяцами ранее начался Нюрнбергский процесс.

Если немецкая земля Бавария считалась колыбелью нацизма, то город Нюрнберг можно было назвать его столицей. Именно в Нюрнберге нацистская партия организовывала грандиозные митинги, собиравшие тысячи сторонников в предвоенные годы. Во время мероприятий центральным образом становилась фотография Гитлера, обращающегося к собравшимся на поле Цеппелина. По своей монументальности и архитектурному замыслу это место напоминало Пергамский алтарь – древнегреческое сооружение, посвященное Зевсу. Нацистская трибуна, обрамленная гигантскими красными флагами с устрашающими черными свастиками, походила на фестиваль, где публику часто доводят до коллективного катарсиса. Тщательно спланированное зрелище имело целью популяризацию нацизма, который представлялся как великий возродитель цивилизации. Митинги оказывали огромное влияние на зрителей, наблюдавших за происходящим либо в прямом эфире, либо в фильме Лени Рифеншталь «Триумф воли» – идеальном примере нацистской пропаганды. Именно в Нюрнберге в 1935 году нацистское руководство объявило о введении в действие законов, официально исключающих евреев из немецкого общества, лишающих их гражданства и запрещающих им вступать в брак с неевреями, – знаменитых «Нюрнбергских законов». В этом столь символичном для нацизма городе союзники решили после окончания войны показать другой пример – пример международного правосудия.

Привлечение к суду высокопоставленных членов СС изначально казалось не таким уж очевидным выбором. Премьер-министр Уинстон Черчилль, возглавивший британские войска в тяжелый момент, предпочитал расстрельную команду трибуналу. Президент США Франклин Д. Рузвельт тоже не знал, как лучше поступить с нацистами, но Гарри Трумэн, занявший пост президента после смерти Рузвельта, не сомневался: суд должен состояться[29]. До того как стать президентом, он сам был судьей, и это несомненно повлияло на его решение. На следующий день после смерти Рузвельта, в апреле 1945 года, Трумэн услышал речь Роберта Джексона, помощника судьи Верховного суда США, которая произвела на него большое впечатление. Джексон заявил, что нельзя судить человека, если вы заранее не готовы признать его невиновным в случае, если вина останется недоказанной, и заключил, что мир не уважает суды, созданные только для осуждения. Трумэн предложил Джексону возглавить обвинение в первом в истории международном военном трибунале[30]. Джексон принял вызов, поскольку считал, что цивилизация не переживет еще одну мировую войну, и хотел дать понять: если лидеры государств спровоцируют еще один вооруженный конфликт, они будут нести ответственность перед международным судом и столкнутся с серьезными последствиями [165].

Процесс начался в ноябре 1945 года с четырьмя судьями из стран-победительниц – США, Великобритании, Франции и Советского Союза. Совершенно новая система синхронного перевода позволила вести процесс на четырех разных языках. Использовался и немецкий, хотя в составе суда не было ни одного судьи-немца, что стало одним из многих моментов, за которые трибунал подвергался критике. Высший эшелон нацистов обвинялся в четырех преступлениях: заговоре с целью развязывания агрессивной войны, развязывании самой войны, военных преступлениях и преступлениях против человечества. К последним относились пытки и уничтожение миллионов людей по расовому признаку; эти действия впоследствии стали известны всему миру как холокост.

Суд над медиками на Нюрнбергском трибунале, 1946 год. Мемориальный музей холокоста США, любезно предоставлено Хедвиг Вахенхаймер Эпштейн.

Идентификатор записи источника: Collections: 1994. A.117

Хорошо известно, что Гитлер и основные нацистские лидеры покончили жизнь самоубийством, не дождавшись суда. Фюрер Адольф Гитлер вместе со своим верным министром пропаганды Йозефом Геббельсом совершили суицид в бункере, в котором они прятались в последние дни перед падением Берлина. Генрих Гиммлер, глава СС, покончил с собой после того, как попал в плен к англичанам. Герман Геринг, командующий Люфтваффе и второй по рангу командир СС, был приговорен к повешению в Нюрнберге, но в ночь перед казнью проглотил таблетку цианида. Кроме того, пропал Мартин Борман, личный секретарь Гитлера, которого судили заочно. Лишь спустя десятилетия выяснилось, что на самом деле к моменту суда он был уже мертв[31]. В результате в материалах Нюрнбергского военного трибунала отсутствовали несколько предполагаемых обвиняемых, однако двадцать четыре высокопоставленных нациста были преданы суду[32], двенадцать из которых приговорили к повешению [166]. Трибунал также отнес к преступным четыре[33] организации: высший эшелон нацистской партии, Службу безопасности (СД), гестапо, нацистскую тайную полицию, и СС, к которой принадлежал Менгеле. Это решение означало, что сам факт принадлежности человека к какой-либо из этих организаций уже являлся преступлением.

Октябрь 1946 года

Год спустя после окончании войны Соединенные Штаты решили провести в Нюрнберге еще двенадцать судебных процессов. После того как союзники провели суд над высшим нацистским командованием, американцы привлекли к суду профессионалов, обеспечивавших вращение шестеренок нацизма: врачей, судей, промышленников, полицейских, офицеров, гражданских служащих и дипломатов.

В рамках этих процессов Соединенным Штатам пришлось действовать в одиночку, поскольку начиналась холодная война, разделившая интересы США и СССР. Уинстон Черчилль потерпел поражение на выборах премьер-министра Великобритании в июле 1945 года, а у других стран не было средств на оплату трибунала. В этом тревожном политическом контексте четверо американских судей приступили к работе во Дворце правосудия в Нюрнберге.

Первым из двенадцати судебных процессов стал процесс над врачами[34]. Соединенные Штаты предъявили обвинения двадцати врачам и трем чиновникам от здравоохранения – Менгеле должен был стать одним из них. Обвинений было четыре: заговор, военное преступление, преступление против человечества и принадлежность к преступной организации, в случае Менгеле – к СС. Главным обвиняемым был Карл Брандт, личный врач Гитлера, ответственный за реализацию программы Т4, предусматривавшей тайное уничтожение немцев с физическими и умственными недостатками, по сути, начального этапа холокоста. Другими обвиняемыми стали важные ученые, хирурги, руководители клиник, больниц или университетов в Германии, практиковавшие медицинские эксперименты в Освенциме, Дахау, Бухенвальде, Равенсбрюке, Заксенхаузене и других концентрационных лагерях.

Помимо нарушений закона, все эти врачи предали клятву Гиппократа и основополагающий принцип этической врачебной практики: «Прежде всего, не навреди» – primum non nocere.

Генерал Телфорд Тейлор, входивший в команду Джексона, выступил главным обвинителем. В декабре 1946 года, когда наконец начался суд над нацистскими врачами, он произнес вступительное слово:

Подсудимые по этому делу обвиняются в убийствах, пытках и других зверствах, совершенных во имя медицинской науки. Число жертв этих преступлений исчисляется сотнями тысяч, и лишь немногие из них остались в живых. Некоторые из выживших предстанут перед этим трибуналом…Для своих убийц эти люди не были отдельными личностями. Они прибывали толпами, и с ними обращались хуже, чем с животными [167].

Тейлор заявил, что все подсудимые совершили военные преступления, участвуя в медицинских экспериментах в период с сентября 1939 года по апрель 1945 года. Обвиняемые «играли центральную роль, сотрудничали, отдавали приказы, поддерживали или давали согласие» на эксперименты, в которых люди использовались в качестве подопытных кроликов. Такие эксперименты проводились без согласия жертв, среди которых были как гражданские лица, так и военнопленные.

Затем прокурор начал кратко описывать некоторые из экспериментов. Первый пример – исследования влияния на организм повышенного давления, в ходе которых заключенных помещали в камеры низкого давления, воспроизводящие атмосферные условия на высоте до 68 000 футов – в два раза выше, чем летают современные коммерческие самолеты. В результате многие подопытные погибли или получили серьезные травмы. Прокурор также сообщил об экспериментах по проверке устойчивости человека к холоду. Заключенных помещали голыми в баки с ледяной водой на три часа или оставляли раздетыми на улице при минусовой температуре, отчего многие из них умирали. Тейлор также утверждал, что врачи заразили малярией более тысячи человек. Подобные эксперименты с инфекционными болезнями не только привели к многочисленным смертям, но и причинили выжившим много боли, оставив некоторых с необратимыми последствиями.

В другом, еще более жестоком эксперименте нацисты специально ранили пленных, а затем вводили в открытые раны стрептококки и бактерии, вызывающие гангрену и столбняк. Затем на раны клали деревянные щепки и осколки стекла. Тейлор сообщил, что жертвы экспериментов умирали от сильной боли. Некоторые нацистские врачи пытались проводить трансплантацию костей, мышц и нервов в рамках исследования человеческой регенерации, собирая и разбирая подопытных по частям, словно кукол, полностью игнорируя страдания, связанные с подобными операциями. Американский прокурор заявил, что части тела удалялись наживую, что причиняло жертвам сильную боль, и выжившие оставались инвалидами на всю жизнь. В другом эксперименте, продолжил он, заключенным в течение нескольких дней не давали никакой пищи, только соленую воду.

В экспериментах по принудительной стерилизации, например в Освенциме, нацисты лишили репродуктивной функции тысячи женщин, используя для этого рентген, наркотики или хирургическое вмешательство. В рамках борьбы с сыпным тифом умерло более 90 % намеренно зараженных людей. В некоторых экспериментах использовались различные виды ядов, которые подмешивали в пищу заключенных без их ведома, а после смерти их тела изучались на вскрытиях. В завершение краткого описания ужасов, совершенных нацистами, Тейлор рассказал еще об одном виде экспериментов, в которых использовались зажигательные бомбы. Нацисты сжигали своих заключенных фосфором, полученным из взрывчатых веществ, причиняя жертвам мучительную боль [168].

Доктор Брандт и другие врачи утверждали, что действовали лишь как ученые, проводившие исследования по приказу нацистских лидеров, но этот аргумент не убедил судей. Несмотря на то что в европейском уголовном праве деяние не считается преступлением, если оно не противоречило действовавшему закону, в Нюрнберге принцип гуманности взял верх над постулатом nullum crimen, nulla poena sine praevia lege[35]. Иными словами, суд признал, что в свете тяжести совершенных преступлений необходимо сделать исключение из принципа законности. Судьи также понимали, что подсудимые несут индивидуальную ответственность за эти возмутительные преступления и, следовательно, должны понести за них наказание.

Приговоры вынесли 20 августа 1947 года. Семь подсудимых, включая Брандта, были приговорены к смертной казни через повешение. Еще семерых оправдали, а остальные получили тюремные сроки [169]. Врачи на виселице – сильный образ; они считались людьми, преданными науке и разуму, но оказались осуждены за преступления, совершенные во время извращенного исполнения своих профессиональных обязанностей и стали олицетворять окончательное предательство клятвы Гиппократа. Эта шокирующая сцена содержала очень четкое послание: с этого момента врачи больше не могли использовать свой профессиональный статус для оправдания того, что они делают со своими пациентами все, что считают нужным. Эта мысль легла в основу Нюрнбергского кодекса, установившего десять основных этических принципов, которым должен следовать каждый врач. Первый пункт кодекса гласит, что любой эксперимент должен проводиться с информированного согласия пациента [170]. Это стало важным наследием процесса.

Более трехсот нацистских врачей совершили преступления, занимаясь своей профессией, но только двадцать были преданы суду в Нюрнберге [171]. Это не означает, что все остальные вышли сухими из воды, как Менгеле. Нацистов более низкого ранга судили в оккупационных зонах, хотя, сколько среди них было врачей, точно неизвестно. В общей сложности более пяти тысяч немцев судили за военные преступления или преступления против человечества; из них казнили почти восемьсот. Союзники также выдавали нацистов в другие страны, в основном в Польшу и Францию, чтобы они ответили за свои преступления там, где совершили их [172]. Так произошло с доктором Эрвином фон Гельмерсеном, бывшим коллегой Менгеле. У них было очень похожее прошлое: будучи врачами СС, они оба работали в Освенциме-Биркенау и оказались арестованы американцами в конце войны. Однако Гельмерсена депортировали в Польшу, приговорили к смерти судом в Кракове и казнили в апреле 1949 года [173]. Менгеле, который был его начальником в «цыганском лагере», остался невредим и скрывался на баварской ферме. В связи с этим возникает важный вопрос: как Менгеле удалось скрыться от оккупационных войск и избежать правосудия в послевоенный период? Один из первых ответов заключается в том, что после войны Менгеле активно не разыскивали, несмотря на то что его имя фигурировало в двух списках. По просьбе польских властей Менгеле внесли в список № 8 – его фамилия оказалась на 240-м месте. Он также числился в списке Центрального реестра военных преступников и подозреваемых в нарушении правил безопасности (CROWCASS), союзной организации, которая координировала усилия по поиску лиц, совершивших преступления во время Второй мировой войны [174]. Дело в том, что американские власти, входившие в состав оккупационных сил в Гюнцбурге, не найдя Менгеле с первой попытки, отказались от дальнейших поисков. Более того, американцы поначалу даже не имели четкого представления о совершенных им преступлениях [175].

Зато выжившие узники Освенцима знали о них в деталях и были готовы осудить Менгеле. Такая возможность представилась в декабре 1946 года, когда австрийская газета Der Neue Weg опубликовала сообщение о том, что Менгеле арестован в Германии. Хотя эта новость оказалась ложной, она распространилась, как лесной пожар по сухой траве. Газета обратилась к читателям с просьбой предоставить информацию о деятельности «одного из величайших военных преступников» и попросила прислать любые свидетельства в комитет бывших узников концлагерей в Вене. Венгерская газета Vilagossag воспроизвела эту историю, за ней последовали другие печатные издания. Выжившие стали присылать в Вену свои показания о зверствах Менгеле. В течение нескольких месяцев жертвы из Румынии, Нидерландов, Соединенных Штатов и самой Австрии сообщили о том, чему они стали свидетелями или что пережили от рук Менгеле сами. Еврейское телеграфное агентство пошло дальше и опубликовало статью, в которой говорилось, что польское правительство обратилось к американским властям в Германии с просьбой выдать Менгеле Польше. Группа жертв быстро вызвалась выступить в качестве свидетелей в суде. Новость также дошла до лагерей беженцев в Европе, и несколько выживших узников Освенцима оттуда также захотели дать показания против Менгеле. Так ложная новость о запросе на экстрадицию Менгеле запустила процесс по сбору информации о реальных, но невообразимых страданиях.

Гизелла Перл, гинеколог, работавшая ассистентом Менгеле, после войны переехала в Соединенные Штаты. В одной из нью-йоркских газет она прочитала об аресте своего бывшего начальника и узнала о просьбе к свидетелям прислать свои показания. Доктор Перл решила обратиться в армию США и отправила письмо, в котором предложила выступить свидетелем против «самого жестокого массового убийцы XX века». Она написала:

За свое долгое заключение в Освенциме я была вынуждена работать врачом под его командованием. В этом качестве у меня была возможность наблюдать за самыми зверскими действиями доктора Менгеле.

Предложение Гизеллы попало на стол генерала Телфорда Тейлора, американского прокурора, который вел процесс над врачами на Нюрнбергском трибунале. Он ответил Гизелле: «Наши записи показывают, что Менгеле умер в октябре 1946 года» [176].

«Смерть» устраивала Менгеле, поскольку лучшего укрытия, чем загробный мир, быть не могло, и его собственная семья начала поддерживать эту историю. После ареста отец Менгеле заявил, что его сын пропал без вести, хотя прекрасно знал, что с ним случилось. Карл Менгеле солгал денацификационным властям, чтобы защитить сына. Ирен также вела себя как вдова: носила только черное и просила бюрократов Гюнцбурга объявить, что ее муж погиб на войне, однако ее просьбу проигнорировали [177].

Призрак Менгеле витал над судами в Европе; его отсутствие было особенно заметно на судебных процессах в Освенциме, проводившихся польским правительством с марта 1947 года. Он стал единственным бесследно исчезнувшим лагерным врачом.

Первым обвиняемым на освенцимских процессах стал Рудольф Хёсс, комендант Освенцима, выданный Польше британскими властями. Его осудили в Варшаве и казнили рядом с бывшим офисом[36]. На втором, гораздо более масштабном, процессе в Кракове поляки судили сорок бывших сотрудников Освенцима, в том числе нескольких врачей. Из них двадцать три человека были приговорены к смертной казни, а шесть – к пожизненному заключению. Оправдали только одного врача – доктора Ганса Мюнха, коллегу Менгеле, отказавшегося участвовать в отборах. Если бы Менгеле действительно арестовали и выдали Польше, он бы оказался в числе осужденных, однако поляки никогда не обращались к американским властям в Германии с просьбой выдать Менгеле, возможно, потому, что считали его мертвым.

Противоречивая информация и хаотичная послевоенная обстановка предоставляли прекрасную возможность для всех, кто хотел присоединиться к потоку иммигрантов, покидающих Европу. На черном рынке можно было легко получить фальшивые документы, удостоверяющие личность, или документы об освобождении военнопленных. Многих нацистов еще не удалось опознать, что позволяло им смешаться с беженцами. Контрабандисты сделали целое состояние, предлагая маршрут побега из Германии через итальянские порты в Южную Америку. Тем, кто хотел воспользоваться знаменитыми «крысиными тропами», чтобы сбежать из Европы, требовались деньги на проводника, подпольное жилье и поддельные документы на каждой остановке. Менгеле отправился по одной из таких троп, заручившись финансовой поддержкой своей богатой семьи. Он покинул Баварию, доехал до юга Австрии, пересек границу через город Бреннер, въехал в Италию и добрался до Генуи, где нашел корабль, направлявшийся в Аргентину. При себе у него был паспорт Красного Креста на вымышленное имя Гельмута Грегора, выданный швейцарским консульством. В консульстве ему не пришлось долго объясняться, так как чиновник, похоже, уже несколько раз слышал одну и ту же историю:

Вы хотите получить паспорт Красного Креста, чтобы эмигрировать в Южную Америку, потому что, будучи жителем Южного Тироля, вы не имеете определенного гражданства и не можете получить немецкий или итальянский паспорт. Ваше удостоверение личности, выданное в городе Брессаноне, служит основанием для вашего заявления, которое будет принято, поскольку, согласно уставу, Красный Крест помогает всем нуждающимся, не проводя тщательного расследования [179].

Двадцать шестого мая 1949 года Менгеле сел на борт «Норт Кинга», чтобы отправиться в новую жизнь в Южной Америке. Хуан Доминго Перон уже три года находился у власти в Аргентине. Симпатизируя нацизму, он с распростертыми объятиями принимал беглецов из Третьего рейха. Среди них, похоже, самое глубокое впечатление на аргентинцев произвел не Менгеле, а Адольф Эйхман, подполковник СС, организовывавший перевоз евреев в концентрационные лагеря.

Таинственная организация, известная как «Одесса», обширная и мощная подпольная сеть, якобы помогавшая бывшим членам СС, существовала лишь в воображении охотников за нацистами и тех, кто испытывал ностальгию по гитлеровскому режиму. В тюремных лагерях послевоенной Европы «Одесса» была паролем, который бывшие эсэсовцы использовали для идентификации друг друга; со временем она превратилась в мифическую сущность, подпитываемую книгами и фильмами. В последние годы раскрытые секретные документы в США и Европе подтвердили, что на самом деле ее никогда не существовало в том виде, в каком ее представляли себе некоторые обыватели. Для бывших нацистов существовал лишь маршрут побега в Южную Америку, поддерживаемый различными учреждениями, в том числе Ватиканом [180].

Верно и то, что нацисты – и немцы в целом – создавали общины в разных частях Америки. Вполне естественно, что бывшие немецкие офицеры помогали друг другу на новых местах, однако их отношения были изменчивы и варьировались в зависимости от личных контактов каждого. Руководство СС не имело никакой сети, способной помочь в случае необходимости. Скорее члены организации полагались на добрую волю местных сторонников позднего Третьего рейха. Главным среди них был сам президент Аргентины Хуан Доминго Перон. Аргентинский президент давно интересовался Бенито Муссолини и нацизмом в целом и взахлеб читал книги о фюрере, включая «Майн кампф». Восхищаясь нацизмом, Перон считал Нюрнбергский трибунал позором и разработал схему, которая должна была способствовать бегству нацистов в его далекую страну [181]. Сразу после прихода к власти в 1946 году Перон назначил священника из католической церкви руководителем аргентинской иммиграционной делегации в Европе, которая базировалась в Риме. Отцу Хосе Клементе Сильве было поручено организовать переезд четырех миллионов европейцев в Аргентину и дана особая рекомендация: осуществлять подпольную перевозку людей без документов. Именно так после Второй мировой войны в Буэнос-Айрес прибыло огромное количество нацистов [182].

Аргентинская столица с гордостью считала себя Парижем Южной Америки, во многом благодаря своей архитектуре и культурной утонченности, о чем говорят многочисленные театры, книжные магазины и широко тиражируемые газеты. Буэнос-Айрес можно рассматривать как одинокий форпост европейской цивилизации, как описывал его президент Доминго Сармьенто в конце XIX века. Все великолепие Буэнос-Айреса родилось в его золотой век, когда страна была крупным экспортером кожи, мяса и сельскохозяйственной продукции и оправдывала надежды стать центром власти на американском континенте. Порт в устье реки Плейт обеспечил стране выход на международный рынок, а в 1880 году Аргентинский конгресс выбрал город столицей Аргентинской Республики. Буэнос-Айрес Перона сохранил наследие славного прошлого страны, добавив к нему бурную деятельность рабочего движения и профсоюзов под опекой государства.

Своей харизмой и популярностью среди масс Перон привлекал тысячи людей на свои речи, которые он произносил с балкона Каса Росада, президентского дворца, вместе со своей второй женой Эвитой, вскоре ставшей национальной иконой. Желая войти в историю как воодушевляющий массы лидер, Перон предпочел скрыть от официальных источников один аспект – свои связи с нацистами[37]. Одним из его нацистских друзей был Ганс-Ульрих Рудель, самый орденоносный пилот Люфтваффе, ВВС Германии, проживавший в Буэнос-Айресе с 1948 года. Рудель помогал модернизировать аргентинские ВВС и, в свою очередь, получал правительственные контракты и лицензии. Он с сочувствием относился к товарищам, недавно прибывшим из Германии, и совместно с Константином фон Нойратом, сыном министра иностранных дел Германии в первые годы нацистского режима, организовал чрезвычайный фонд для оказания помощи немецким иммигрантам. Фонд занимался отправкой посылок, денежными переводами и юридическим представительством. Дружба Руделя с Пероном значительно помогала работе фонда, оказавшим помощь многим немцам, в том числе и Менгеле [183].

Беглецы-нацисты без труда вписались в население Буэнос-Айреса, затерявшись среди значительного числа европейских иммигрантов. Кроме того, в городе и его окрестностях еще до войны обосновалась большая немецкая община, поэтому на улицах нередко можно было услышать немецкую речь. Оставался вопрос, что делать с таким количеством неработающих бывших нацистских офицеров, однако Перон нашел решение и для этой проблемы. Правительство наняло компанию Capri, недавно созданную аргентинцами и немцами, для строительства гидроэлектрической плотины в городе Тукуман на севере Аргентины. На самом деле это было место работы для технократов Третьего рейха; например, среди ее сотрудников числился бывший подполковник СС Адольф Эйхман. Аргентинцы шутили, что название компании – Compañía Argentina para Proyectos y Realizaciones Industriales, CAPRI (дословно – Аргентинская компания промышленных проектов и реализаций, то есть предприятий,) – следовало бы изменить на Compañía Alemana para Recién-Inmigrados (Немецкая компания для новых иммигрантов) [184]. Учитывая обширность связей Перона с нацистами, Менгеле и сам мог быть тесно связан с аргентинским лидером. Под конец жизни Перон рассказал одному журналисту, что в президентскую резиденцию в Оливосе приходил эксперт по генетике и развлекал его рассказами о своих удивительных достижениях. Президент сказал, что, если он правильно помнит, этого самодовольного баварца звали Грегором [185].

Именно имя Гельмута Грегора значилось в паспорте Красного Креста Менгеле, и под ним он прожил первые годы в Буэнос-Айресе. По прибытии в город в сентябре 1949 года у него возникли проблемы с таможенным инспектором, который захотел досмотреть один из его чемоданов, именно тот, где находились его исследовательские заметки. Менгеле утверждал, что это всего лишь «биологические записи». Не поняв ни слова, инспектор пожал плечами и отпустил его. В новой стране Менгеле предпочитал скрывать свой статус врача и на первое время устроился плотником в муниципалитете Висенте-Лопес, в северной части Большого Буэнос-Айреса, районе, традиционно ассоциировавшемся с высшим классом. Эта работа давала право на спальню, которую Менгеле делил с инженером. Сосед по комнате вскоре заподозрил, что он врач, увидев в его багаже медицинское оборудование. Менгеле пытался все отрицать, но в конце концов раскрыл правду, когда дочь инженера заболела и нуждалась в лечении. Об этом Менгеле написал в своем дневнике, после чего взял длительный перерыв и возобновил записи лишь спустя десять лет [186].

После первых мрачных недель Менгеле переехал в лучшее место: дом в колониальном стиле в районе Флорида, также в Висенте-Лопесе. Его владельцем был Жерар Мальбранк, сторонник нацизма, открывший свои двери для круга аргентинцев и немцев, восхищавшихся Третьим рейхом. Каждый новый друг знакомил Менгеле со следующим, и так он обзавелся довольно широкой сетью покровителей. Одним из первых его знакомых стал голландский журналист Виллем Сассен, который также состоял в СС. Сассен приобрел известность среди немцев-нацистов тем, что писал статьи для крайне правого журнала Der Weg, который издавался в Буэнос-Айресе и нелегально распространялся в Западной Германии. Сассен познакомил Менгеле с Адольфом Эйхманом и Гансом-Ульрихом Руделем. Отношения между Менгеле и Эйхманом не сложились, чего нельзя сказать о Руделе. Последний даже сопровождал Менгеле в его первых поездках в Парагвай в поисках покупателей сельскохозяйственной техники для компании отца Менгеле в Германии. У Руделя, особо почитаемого пилота Гитлера, были тесные связи не только с Пероном, но и с парагвайским диктатором Альфредо Стресснером, сыном баварского иммигранта.

После пяти лет жизни под именем Гельмута Грегора простая бюрократическая процедура позволила Менгеле чувствовать себя более спокойно и меньше заботиться о сохранении маскировки. В 1954 году Ирен подала на развод в Германии, и ему пришлось подписать доверенность в посольстве под своим настоящим именем [187]. Брак не выдержал расстояния, не говоря уже о подпольной жизни, и Ирен захотела выйти замуж за другого мужчину. После развода Менгеле снял половину дома в Оливосе, районе Большого Буэнос-Айреса, где проживало много немцев, и начал принимать гостей из Европы: своего отца Карла, сотрудника компании Ганса Зедльмайера, брата Алоиса и невестку Рут. Семейные деньги Менгеле вложил в небольшую столярную мастерскую. Бизнес начал процветать, и в итоге на Менгеле работало полдюжины человек [188]. Все шло хорошо, пока в сентябре 1955 года государственный переворот не вынудил Перона бежать из Аргентины и отправиться в изгнание. Нацистская община Буэнос-Айреса в шоке и ужасе ожидала, что ожидает их с потерей своего покровителя, однако вскоре стало очевидно, что их опасения оказались беспочвенными. Вновь установленная в Аргентине военная диктатура закрыла Национальный конгресс и сместила членов Верховного суда, но сохранила нацистам статус-кво.

Через год после переворота Менгеле отправился в путешествие в Швейцарию, где встретился со своим сыном Рольфом, племянником Карлом-Хайнцем и Мартой, вдовой его брата Карла. Это был первый и, по-видимому, последний визит Менгеле в Европу после войны. Судя по всему, он путешествовал под именем Гельмута Грегора, которое использовал в Аргентине, однако детям представлялся как «дядя Фриц». Марта, очевидно, знала, кто он такой (Менгеле был ее деверем), и вскоре они сблизились и стали парой. Через несколько месяцев после поездки Менгеле почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы открыто жить под своим настоящим именем в Буэнос-Айресе. Решив похоронить Гельмута Грегора, он подал заявление на получение аргентинского удостоверения личности, а для этого ему понадобился документ из немецкого посольства, подтверждающий, что он действительно Йозеф Менгеле.

Посольство без проблем выдало ему новый документ, что дает понять: немецкие власти точно знали о местонахождении Менгеле.

С новым удостоверением Менгеле смог получить ипотечный кредит на покупку дома в Оливосе, недалеко от резиденции президента Аргентины. Марта и Карл-Хайнц переехали в Буэнос-Айрес к Менгеле. Его отец предложил ему деньги, чтобы он стал партнером в фармацевтической компании Fadro Farm, а позже у него появилась возможность снова работать в области медицинских исследований, проводя опыты по лечению туберкулеза – но на этот раз не на людях, как это было в Освенциме [189]. Новая жизнь Менгеле начала обретать форму. В июле 1958 года он вместе с Мартой отправился в Уругвай, где они официально поженились в Нуэва-Хельвеции, швейцарском поселении в восьмидесяти милях от Монтевидео. Пара провела там восемь дней, а затем вернулась в Буэнос-Айрес [190]. Обретя жену, долю в компании и дом, с пасынком на руках, Менгеле, казалось, пустил корни. Однако его комфортному и спокойному образу жизни вскоре пришел конец благодаря некоторым людям, которые были полны решимости не позволить забыть его чудовищные преступления, совершенные в Освенциме.

В то время как Менгеле обустраивался в Аргентине, правосудие Западной Германии начало предпринимать свои первые шаги против нацистских военных преступников. Через месяц после его свадьбы в Уругвае, в августе 1958 года, в Ульме, городе, расположенном менее чем в двадцати пяти милях от Гюнцбурга, малой родины Менгеле, состоялся суд над десятью членами айнзацгруппы. Айнзацгруппы, мобильные подразделения по уничтожению людей, несли ответственность за одни из самых жутких сцен Второй мировой войны. Эти эскадроны смерти продвигались вместе с немецкими войсками и расстреливали евреев, сначала только мужчин, а затем и всю еврейскую общину в небольших городах по всей Восточной Европе [191]. По оценкам, они погубили 1,5 миллиона человек [192].

Суд в Ульме состоялся по воле случая. Главный обвиняемый, Бернхард Фишер-Шведер, потерял работу коменданта местного лагеря беженцев и подал иск, чтобы его вернули на государственную службу. Только вот иск обернулся против него самого: помимо отказа восстановления в должности, чиновники обнаружили его гнусное прошлое офицера СС и начальника полиции. Шведер командовал Тильзитской айнзатцгруппой, ответственной за гибель 5502 гражданских лиц в Литве в 1941 году. Он и еще девять его товарищей были приговорены к тюремному заключению на срок от трех до пятнадцати лет, что кажется незначительным наказанием по сравнению с масштабами совершенных преступлений [193]. Причина столь мягких приговоров крылась в немецком уголовном кодексе, согласно которому исполнители смертельных приговоров считались лишь соучастниками или пособниками убийств, а основная вина ложилась только на нацистских лидеров [194]. В любом случае это был первый крупный процесс по делу о преступлениях, связанных с массовым истреблением людей, проведенный в немецком суде [195]. Для Менгеле это могло стать достаточным поводом для беспокойства, поскольку суд в Ульме показывал, что по крайней мере часть немецкого общества начинает смотреть на военные преступления нацистов другими глазами. Если раньше большинство немцев хранили абсолютное молчание, опасаясь коллективной ответственности за холокост, то теперь многие начали поддерживать наказание военных преступников. Процесс в Ульме стал переломным моментом в жизни Западной Германии, когда страна начала примиряться со своим нацистским прошлым.

Первые практические последствия этих перемен проявились очень быстро. В декабре 1958 года по инициативе министров юстиции и сенаторов немецких земель было создано Центральное управление по расследованию нацистских преступлений, расположенное в Людвигсбурге. Поиск преступников, свободно живущих в немецком обществе, больше нельзя было оставлять на самотек. Теперь немцы были готовы к систематизированной работе по выявлению и привлечению к ответственности виновных в военных преступлениях. Прокуроры оценивали жалобы со всего мира, определяли, кто должен быть привлечен к ответственности, проводили предварительное расследование, а затем распределяли дела по компетентным юрисдикциям в соответствии с местом проживания обвиняемого [196]. Эрвин Шюле, прокурор на ульмском процессе, стал первым руководителем Управления, которое работает до сих пор и ставит своей главной задачей поиск всех виновных и соучастников убийств, совершенных во времена Третьего рейха, независимо от их возраста [197]. По этой причине до сих пор можно увидеть в новостях немцев (большинству из них больше ста лет, поскольку Третий рейх пал восемьдесят лет назад), которые работали в концлагерях и теперь предстали перед судом. Как сказал нынешний глава Центрального управления, когда в Германии обвиняют в убийстве, возбуждение дела является не вопросом выбора, а юридическим обязательством[38].

Одно из множества писем, направленных в Центральное управление, было написано Эрнстом Шнабелем, автором успешной книги о знаменитой еврейской девочке-подростке Анне Франк. Шнабель получил донесение на Менгеле от анонимного молодого читателя и решил передать его в суд, поскольку считал Менгеле одним из самых жестоких людей в Освенциме. Эрвин Шюле отнесся к делу очень серьезно и направил донесение в компетентный орган, в данном случае в прокуратуру города Мемминген, расположенного недалеко от Гюнцбурга. Глава Центрального управления сообщил местному прокурору, что получил информацию о том, что отец Менгеле отправил автомобиль своему сыну в Аргентину, и поэтому таможенные органы должны знать, где он живет. При этом чиновник посоветовал прокуратуре провести расследование, не ставя семью в известность. Полиция Гюнцбурга выполнила просьбу и направила в прокуратуру Меммингена досье на Менгеле, в котором был указан адрес, зарегистрированный на момент его развода: 1875 Calle Sarmiento, Olivos [198].

Параллельно с Центральным управлением обвинение против Менгеле попало на стол прокурора Фрайбурга благодаря неустанным усилиям еще одного человека – Германа Лангбейна. Помимо того, что Лангбейн пережил холокост и занимал должность генерального секретаря Международного комитета Освенцима, он также работал секретарем доктора Эдуарда Виртса, главного врача лагеря. Благодаря своему положению Лангбейн был одним из основных свидетелей работы Менгеле. Он написал письмо, в котором перечислил девять уголовных обвинений против нацистского доктора. Поскольку нынешнее местонахождение Менгеле было ему неизвестно, Лангбейн обратился к прокурору Фрайбурга, так как Менгеле жил там с Ирен до ухода на войну. Воспользовавшись помощью Лангбейна, прокурор потратил шесть месяцев на подготовку дела и 25 февраля 1959 года получил ордер на арест нацистского доктора [199].

В то же время, в начале 1959 года, Фриц Бауэр, впоследствии ставший всемирно известным генеральным прокурором Франкфурта, также получил документы по Освенциму, включая список членов СС, работавших в лагере. Бауэр проявлял большой интерес к этой теме, поскольку сам был евреем и пережил холокост только потому, что ему удалось бежать из нацистской Германии. Решив проконтролировать это дело, генеральный прокурор обратился в Федеральный суд, который согласился передать все расследования по концлагерю в прокуратуру Франкфурта [200]. Наконец-то немецкое правосудие заинтересовалось выяснением того, что происходило в крупнейшем нацистском лагере смерти.

Подготовка к освенцимскому процессу была долгой. Только за первый год в Германии и за рубежом прослушали показания более 350 свидетелей. Чем больше говорили выжившие, тем чаще всплывало имя Менгеле. На основании новых обвинений 5 июня 1959 года суд во Фрайбурге выдал второй ордер на его арест [201]. Ордер разошелся по полицейским участкам Германии и достиг Министерства иностранных дел. Через два дня власти в Бонне связались с посольством в Буэнос-Айресе. Казалось, что экстрадиция Менгеле – лишь вопрос времени, однако процесс застопорился с самого начала. Немецким послом в Аргентине в то время был Вернер Юнкерс, бывший нацист, занимавший пост уполномоченного представителя рейхсминистра иностранных дел в Югославии. Он утверждал, что не помнит ничего, связанного с Менгеле. Кроме того, в посольстве имелись только устаревшие адреса. Из-за отсутствия интереса к делу прошло больше года, прежде чем запрос немецких властей дошел до Буэнос-Айреса [202]. Поскольку аргентинские власти не знали, где находится Менгеле, Западная Германия предложила вознаграждение в 20 000 дойчмарок тому, кто предоставит информацию, способствующую его поимке. Это был первый случай, когда немецкое правительство предложило деньги за поимку нацистского преступника [203].

В этот момент немецкая и международная пресса наконец заинтересовалась делом Менгеле. История привлекла большое внимание: врач СС, обвиненный в ужасных преступлениях в Освенциме, пережил войну, однако исчез в Южной Америке при поддержке своей буржуазной семьи и местных властей.

Менгеле же покинул Аргентину за месяц до второго приказа о своем аресте. Он оставил Марту и Карла-Хайнца и в одиночку переехал в Хоэнау, небольшой городок в Парагвае, основанный иммигрантами немецкого происхождения, покинувшими бразильский штат Риу-Гранди-ду-Сул в начале XX века. Больше года он находил приют на ферме нациста-кардинала Альбана Круга, с которым его познакомил друг Ганс-Ульрих Рудель. В этом далеком уголке мира, въехав в страну по девяностодневной визе, Менгеле объезжал фермы, пытаясь продать сельскохозяйственную технику своего отца. Однако с выписанным ордером на его арест в Германии и поступившим требованием об экстрадиции жизнь в Буэнос-Айресе уже не представлялась возможной. Менгеле счел, что продолжать жить в аргентинской столице слишком опасно, и подал заявление на получение парагвайского гражданства. Западная Германия и Парагвай не заключали соглашения об экстрадиции, и диктатор Альфредо Стресснер, несмотря на свои немецкие корни, не выдал бы одного из своих граждан [204]. Менгеле мог быть здесь в безопасности и избежать тюрьмы. Однако для получения парагвайского гражданства требовалось прожить в стране не менее пяти лет. Эта тупиковая ситуация быстро разрешилась с помощью двух друзей: Вернера Юнга, немецкого нациста, который иммигрировал в Парагвай еще до войны, и Алехандро фон Экштейна, бывшего капитана парагвайской армии и друга диктатора Стресснера. Они оба подтвердили, что Менгеле жил в окрестностях Асунсьона почти шесть лет [205]. Эта ложь сработала: в ноябре 1959 года запрос был удовлетворен, и беглец от немецкого правосудия стал парагвайским гражданином «Хосе Менгеле».

Нацистское сообщество Буэнос-Айреса изменилось со времен расцвета Перона. Сторонники рейха стали сторониться Эйхмана, в чем Клаус, его старший сын, обвинил Менгеле. По словам Клауса, Менгеле говорил своим знакомым, что находиться рядом с Эйхманом слишком рискованно [206]. После процесса в Ульме атмосфера в Германии также существенно изменилась – интерес к преследованию нацистских преступников повысился. По этой причине Менгеле отдалился от Эйхмана и всех других своих бывших соратников из Буэнос-Айреса. В своем дневнике он записал, что, по мнению его друзей, он слишком остро отреагировал на происходящее, сбежав из Аргентины в Парагвай. На самом же деле осторожность Менгеле уберегла его, а никудышная маскировка Эйхмана под вымышленным именем Рикардо Клемента привела к тому, что его нашли, арестовали, отдали под суд и повесили.

С решимостью человека, основавшего страну и выигравшего войну, Давид Бен-Гурион понял, что настало время разобраться с нерешенным вопросом прошлого. Премьер-министр Израиля вызвал главу разведки новой страны и обратился к нему с особой просьбой: схватить одного из самых разыскиваемых нацистов, чтобы предать его израильскому суду. Бен-Гурион не сказал, кто именно должен быть пойман, предпочитая не выделять конкретную личность. Он лишь подчеркнул, что преступник должен прибыть в страну живым. Бен-Гурион знал, что суд над бывшим офицером Третьего рейха в Иерусалиме будет иметь огромное историческое значение[39]. Шел 1957 год, и в то время ходило много слухов о том, что видные нацисты, которым удалось бежать из Европы, спокойно живут на свободе, особенно в Латинской Америке. В список не пойманных крупных шишек входили Мартин Борман, личный секретарь Гитлера; Генрих Мюллер, глава гестапо; Адольф Эйхман, отвечавший за логистику при депортации евреев в концентрационные лагеря; и, конечно же, Йозеф Менгеле[40].

Первым приказом Иссера Хареля, командира «Моссада», своей команде был сбор всей информации о беглецах. Это задание, как, собственно, и само существование «Моссада», держалось в строгом секрете. Другие спецслужбы, такие как ЦРУ, знали об израильском агентстве и восхищались им. Несмотря на огромные заслуги «Моссада», Бен-Гурион запретил кому-либо публично говорить об агентстве, ответственном за шпионаж и сбор информации за рубежом. Операции проводились в тайне, без огласки и одобрения парламента, поскольку израильский лидер твердо верил, что безопасность молодого государства, окруженного враждебными арабскими странами, требует абсолютной секретности. Этот уровень сохранялся до тех пор, пока «Моссад» не осуществил эффектное похищение Эйхмана в Буэнос-Айресе, после чего о «Моссаде» и его эффективности стало известно по всему миру [207].

Среди всех известных нацистов, находившихся в бегах, Эйхман стал первой целью «Моссада» по той простой причине, что агентство обнаружило его адрес раньше других[41]. Все началось со случайного совпадения – или, точнее, с юношеского увлечения. Клаус, старший сын Эйхмана, учился в одной школе с Сильвией, дочерью Лотара Германа, немецкого еврея, переехавшего в Аргентину перед Второй мировой войной. Подростки были близки, и юноша часто посещал дом семьи Герман в пригороде Оливос. Несколько раз он делал антисемитские замечания, сетуя на то, что нацисты не уничтожили евреев раз и навсегда, а однажды упомянул, что его отец занимал важный пост в Третьем рейхе. Подробнее он о своей семье никогда не рассказывал и ни разу не приглашал Сильвию в свой дом [208]. Герман, потерявший в холокосте родителей, братьев и сестер, начал проводить собственное детективное расследование, чтобы выяснить, кем был этот мальчик. Он уже читал в аргентинской прессе, что Эйхман живет в Буэнос-Айресе, и, немного покопавшись, выяснил, что Клаус – сын нацистского чиновника. Герман решил разоблачить Эйхмана и тайно написал письма с предупреждением о местонахождении Эйхмана властям Германии и Израиля, однако сначала оба сообщения были проигнорированы.

Неизвестно, как одно из этих писем все же попало в руки Фрица Бауэра, генерального прокурора Франкфурта, но тот отнесся к этому вопросу серьезно и начал переписываться с Германом. В июне 1957 года прокурор предпринял первый конкретный шаг по проверке имеющейся у него информации и допросил свекровь Эйхмана, которая подтвердила, что ее дочь переехала в Америку. Казалось, все детали складываются в единое целое. Тогда Бауэр обратился в Центральное бюро по расследованию нацистских преступлений, попросив их передать Интерполу необходимость проведения международного розыска, на что получил неожиданный ответ. Учитывая, что в самом учреждении состояли бывшие нацисты, а потому оно не испытывало никакого энтузиазма по поводу их преследования, Бюро сообщило Бауэру, что не может удовлетворить его просьбу. Причина заключалась в том, что Эйхман обвинялся в «преступлениях политического и расового характера», выходящих за рамки деятельности Интерпола [209]. С этого момента Бауэр понял, что не может доверить немецким властям проведение этого расследования, и принял смелое решение: сотрудничать с израильтянами. Прокурор заручился поддержкой премьер-министра немецкой земли Гессен Георга Августа Цинна, однако передать информацию об Эйхмане иностранной спецслужбе, не встревожив при этом своих соотечественников, было непростой задачей.

Переживший холокост охотник за нацистами Симон Визенталь уже сообщил «Моссаду», что Эйхман находится в аргентинской столице, однако у него не было его точного местонахождения[42]. Партнерство с Бауэром могло раскрыть эту информацию, поэтому сотрудник «Моссада» согласился отправиться во Франкфурт в ноябре 1957 года, чтобы встретиться с прокурором. Встреча состоялась в секретном месте и стала началом плодотворного сотрудничества, несмотря на препятствия, с которыми столкнулась эта операция в самом начале.

Во время первого задания, в январе 1958 года, один из агентов понял, что адрес, указанный Бауэром, был неверным. Во время второй попытки они выяснили, что Герман ослеп в результате избиений гестапо в концентрационном лагере Дахау [210]. Это обстоятельство лишило его доверия – в конце концов, как он мог опознать Эйхмана, если не мог видеть [211]? Харель не хотел продолжать дорогое для «Моссада» расследование на другом конце земли, но Бауэр решил настойчиво добиваться от Израиля принятия мер, пока нацист снова не сбежал. В декабре 1959 года он отправился в Иерусалим и обратился с заявлением непосредственно к генеральному прокурору Израиля Хаиму Коэну. Бауэр сообщил, что бывший информатор СС подтвердил, что Эйхман действительно живет в Буэнос-Айресе под вымышленным именем Рикардо Клемент. Генеральный прокурор попросил Хареля возобновить дело [212]. В конце концов тот сдался и отправил в Аргентину главу отдела расследований «Моссада» Цви Ахарони. Помимо скрытых камер и средств связи, Ахарони пользовался поддержкой местной команды: историка Эфраима Илани, военного атташе Ицхака Элрона и молодых членов аргентинского сионистского движения, которые собирались репатриироваться в Израиль и хорошо знали Буэнос-Айрес и обычаи страны [213]. Ахарони пробыл в городе с февраля по апрель 1960 года и сыграл ключевую роль в поиске Эйхмана, обнаружив, что нацист переехал и теперь живет на улице Гарибальди, 6061, в Сан-Фернандо, на окраине города.

Разработав план до мельчайших деталей, команда «Моссада» высадилась в аргентинской столице, чтобы похитить человека, которого они назвали кодовым именем Диббук – в переводе с иврита это злой дух, овладевающий человеком.

Вечером 11 мая 1960 года Эйхман, возвращаясь домой с работы на заводе Mercedes-Benz, вышел из автобуса, как делал это каждый день в одно и то же время. В этот раз он немного припозднился, поскольку было уже восемь часов вечера. Он шел домой, держа одну руку в кармане, когда к нему подошел Цви Мальчин, один из израильских агентов, и сказал: «Momentito, señor» («Одну минуту, сеньор») [214]. Затем он схватил Эйхмана за руки, столкнул его в канаву и прыгнул на него сверху. Руководитель операции Рафи Эйтан шел прямо за ним. Эйхман закричал, однако поблизости никого не было. Его бросили в машину, где уже ждал другой агент, Ахарони, который по-немецки предупредил Эйхмана, чтобы он не создавал проблем, иначе его казнят на месте [215]. Ахарони блефовал, поскольку главная задача миссии состояла в том, чтобы доставить нациста в Израиль живым. Эйхман лишь ответил: «Я принимаю свою судьбу» [216].

Способ переправить его на другой конец света, не вызвав подозрений, был заранее детально продуман. Существовало два варианта: по морю – на судне, перевозившем мясо из Аргентины в Израиль, или по воздуху – на самолете израильской компании El Al, недостатком которой было отсутствие регулярных рейсов между двумя странами[43]. Командир «Моссада» выбрал второй вариант и нашел прекрасный предлог для чартерного рейса: посещение Аргентины делегацией израильских высокопоставленных лиц на празднование 150-й годовщины независимости страны. Ни один дипломат не мог предположить, что самолет затем используют для международного похищения. Оставалась еще одна небольшая проблема: самолет должен был вернуться только 20-го числа.

Во время девятидневного ожидания Эйхмана держали в плену в арендованном доме, где его допрашивал Ахарони, главный дознаватель Шин-Бет, службы внутренней безопасности Израиля. «Моссад» надеялся собрать больше информации о Менгеле. Бауэр выяснил, что он находится в Аргентине, однако у агентов не было его адреса. Эйхман бессовестно лгал, утверждая, что понятия не имеет, кто такой Менгеле. Харель не придал значения словам Эйхмана, поскольку был одержим идеей захвата сразу двух нацистов: он хотел посадить Менгеле и Эйхмана в один самолет. Рафи был категорически против, считая, что второе похищение может поставить под угрозу текущую операцию.

Харель упрямился и придумал предлог, чтобы позвонить в полицию Буэнос-Айреса и запросить информацию о Менгеле. К его удивлению, они сообщили адрес нацистского врача и сказали, что до недавнего времени тот жил в городе под своим настоящим именем. Командир решил поручить Ахарони выяснить местонахождение Менгеле, и Рафи пришлось отпустить своего главного дознавателя на новую миссию. Один из соседей Менгеле сообщил Ахарони, что тот находится в отпуске и должен вернуться через несколько дней. В то время Менгеле жил в Парагвае, однако часто приезжал навестить свою жену Марту и пасынка Карла-Хайнца, поэтому «Моссад» мог заполучить его в свои руки.

Агенты приняли решение немедленно вывезти Эйхмана в Израиль, а затем вернуться за Менгеле. Рафи и еще два человека остались в Буэнос-Айресе на случай его появления [217]. В день вылета Эйхмана усыпили и доставили в международный аэропорт Эзейза, перед этим выдав ему фальшивый израильский паспорт и одев в форму пилота авиакомпании, создавав впечатление, что он просто член экипажа, которому нездоровится [218].

Первоначально «Моссад» не собирался сообщать прессе об аресте до поимки Менгеле, чтобы не спугнуть его. Когда Бен-Гуриону сообщили об этом плане, он спросил, сколько человек уже знают, что Эйхман находится в Израиле. Ему ответили, что около шестидесяти. Он рассудил, что к этим людям также нужно добавить их жен и детей, что в общей сложности уже больше сотни человек. Слишком много людей, подумал он: пора сообщить новость всему миру[44].

Двадцать третьего мая 1960 года Бен-Гурион выступил в Кнессете, израильском парламенте, и объявил о поимке Адольфа Эйхмана. Эта новость потрясла весь мир. Эйхман был секретарем Ванзейской конференции, состоявшейся в январе 1942 года, на которой власти Третьего рейха координировали усилия по реализации «окончательного решения еврейского вопроса» – эвфемизма для массового истребления евреев. Вскоре после конференции Эйхман стал экспертом по насильственному перемещению гражданских лиц. Из страны в страну в оккупированной нацистами Европе евреев регистрировали, собирали и депортировали в центры уничтожения на Востоке. Перед тем как покинуть родные страны, их объявляли лицами без гражданства, что связывало руки другим и в то же время позволяло нацистам конфисковывать их имущество [219]. Двадцать лет спустя Эйхман попал в Израиль, страну, основанную людьми, которых он пытался истребить, однако вместо мести израильтяне подготовили все юридические формальности для судебного разбирательства, включая право на защиту.

На встрече со своим кабинетом, которая состоялась менее чем через неделю после объявления в Кнессете, Бен-Гурион объяснил свое решение:

Главное – не наказание, потому что я не вижу подходящего наказания за эти деяния. Что с того, что повесят человека, убившего миллионы детей, женщин и стариков? Я считаю, что важен сам суд… Мы должны раскрыть все, что нацисты сделали с евреями. Все это должно быть полностью описано во время суда. Это необходимо для нас. Есть новое поколение, которое что-то слышало об этом, но ничего не видело. Это необходимо для нас и для всего мира.

Он также отметил, что суд должен пройти в соответствии со всеми обычными процедурами, и его распоряжение было выполнено в точности [220]. Полиция допросила Эйхмана и провела расследование, после чего дело передали в прокуратуру. Обвинителем назначили Гидеона Хаузнера, главного прокурора [221]. Когда все это стало известно, Менгеле навсегда исчез из Аргентины, и агенты «Моссада», оставшиеся в Буэнос-Айресе, так его и не нашли.

Новость о похищении Эйхмана задела международное право и национальную гордость Аргентины. В результате правительство приняло радикальные дипломатические меры: отозвало посла Аргентины из Тель-Авива, передало дело в Совет Безопасности ООН и потребовало вернуть Эйхмана. Последнее требование может показаться немыслимым, однако стоит понимать, что для страны не может быть ничего более постыдного, чем столь вопиющее нарушение ее суверенитета. Бен-Гурион понимал, что миссия «Моссада» сопряжена с риском вызвать вражду между двумя странами. Чтобы успокоить ситуацию, израильское правительство направило Аргентине письмо с извинениями, ложно заявив, что аргентинские евреи сами схватили Эйхмана. Эта история звучала малоубедительно. Тогда израильтяне решили изменить стратегию и оказали давление на правительство Буэнос-Айреса, обвинив их в укрытии Менгеле, который все это время находился в Аргентине. Израиль использовал этот пример как доказательство того, что страна не стала бы сотрудничать, если бы Тель-Авив потребовал экстрадиции Эйхмана. На самом деле Германия действительно обращалась к Аргентине с просьбой выдать Менгеле в 1959 году, однако ничего не произошло. Совет Безопасности ООН встал на сторону аргентинцев и осудил Израиль, потребовав соответствующей компенсации. Этой резолюции ООН было достаточно, чтобы сгладить конфликт, и в августе 1960 года страны опубликовали совместную ноту, в которой объявили, что кризис исчерпан [222].

Напряжение в международной дипломатии ослабевало, однако в жизни Менгеле оно росло как никогда. Он знал, что израильтяне охотятся за ним, поэтому в конце концов решил исчезнуть не только из Аргентины, но и из Парагвая. Менгеле просчитал, что появление «Моссада» на ферме Альбана Круга в Хоэнау – лишь вопрос времени, и его друг, каким бы преданным он ни был, не сможет его защитить. «Для тебя война еще не закончилась. Будь осторожен», – предупредил Круг, когда они прощались. Другой друг Менгеле, летчик Рудель, также присутствовал при поспешном прощании и предоставил доктору контакты Вольфганга Герхарда, который окажет помощь в его следующем побеге. Тем временем Марта и Карл-Хайнц не смогли вынести жизни в бегах и решили вернуться в Европу [223]. Менгеле лишился семьи во второй раз. Вновь оказавшись один, в конце октября 1960 года он пересек границу с Бразилией, где ему предстояло провести следующие восемнадцать лет.

После того как Эйхмана вывезли в Израиль, Рафи пришел к выводу, что Менгеле больше не сунет носа в Аргентину, а сбежит в соседнюю страну. Вместо того чтобы сделать ставку на Бразилию, Рафи и двое его спутников сели на поезд до Чили. Они решили, что это прекрасная страна, более развитая, чем Парагвай и Боливия; к тому же у агентов там были знакомые, способные помочь. Не найдя никаких зацепок ни в Сантьяго, ни в Вальпараисо, «Моссад» отправился в Рио-де-Жанейро. После десяти дней безрезультатного путешествия агенты вернулись в Израиль [224]. Менгеле никогда не переставал бояться, что евреи его найдут, и селился в отдаленных местах, на фермах и на окраинах городских центров[45]. Судьба Эйхмана произвела на него глубокое впечатление.

В апреле 1961 года в Иерусалиме начался судебный процесс, вызвавший огромный интерес мировой прессы. В стеклянной кабине, в костюме и галстуке, Эйхман выслушал пятнадцать предъявленных ему обвинений, среди которых были «преступления против еврейского народа», «преступления против человечества», «военные преступления» и «членство во враждебной организации» [225, 226]. Показания дали более ста свидетелей, а обвинители представили в качестве доказательств около 1600 документов, на многих из которых стояла подпись самого Эйхмана. Опираясь на множество деталей, прокуроры представили судьям и общественности различные этапы холокоста: антисемитские законы, подстрекательство к враждебности против евреев, конфискацию имущества, заключение в гетто и концентрационные лагеря и, наконец, массовые убийства. Обвинение продемонстрировало, как Эйхман участвовал в каждом этапе процесса реализации «окончательного решения». Адвокат защиты, немец Роберт Серватиус, защищавший нескольких нацистов на Нюрнбергском процессе, не ставил под сомнение ни факты, ни подлинность документов. Его линия защиты заключалась в том, чтобы попытаться представить Эйхмана маленьким винтиком в огромной машине уничтожения. Серватиус пытался отстоять идею того, что у Эйхмана не было иного выбора, кроме как подчиняться приказам начальства. Суд отверг эти аргументы, сославшись на то, что доказательства ясно показывают, что Эйхман полностью отождествлял себя со своими обязанностями и был по-настоящему одержим идеей полного уничтожения евреев. Это стало очевидно, когда он взял на себя ответственность за депортацию сотен тысяч евреев из Венгрии в Освенцим в 1944 году [227].

Суд признал Эйхмана виновным по всем пунктам обвинения и приговорил его к смертной казни. Защита пыталась обжаловать это решение, но тщетно.

Апелляционный суд, высшая судебная инстанция Израиля, принял доводы Иерусалимского окружного суда с одним дополнением: обвиняемый не получал никаких вышестоящих приказов, поскольку сам являлся начальником и отдавал все приказы, затрагивающие еврейское население, до и во время войны [228]. Классический аргумент «подчинение вышестоящим приказам» с целью избежать ответственности за военные преступления, преступления против человечества или геноцид уже выдвигали в Нюрнберге, однако эта линия защиты не признается международным правом и в некоторых случаях служит лишь для смягчения приговора[46]. Эта позиция обусловлена тяжестью деяний, причинивших вред не только жертвам, но и обществу в целом. Эйхман просил помилования у президента Ицхака Бен-Цви, но тот его не удовлетворил. В полночь 31 мая 1962 года Эйхмана повесили, после чего кремировали, а прах развеяли в Средиземном море.

Адольф Эйхман стоит в стеклянной ложе и читает свое заявление перед судьями. На фотографии можно увидеть адвоката Эйхмана, Роберта Серватиуса, а также главного обвинителя Гидеона Хаузнера.

Дэвид Рубингер, Национальная коллекция фотографий семьи Прицкер, Национальная библиотека Израиля

После казни Эйхмана агенты «Моссада» вернулись в Южную Америку, твердо решив поймать Менгеле. Сбылся худший кошмар нацистского доктора: евреи шли прямо по его следу, и на этот раз у них были свежие зацепки. Агенты прочесывали район Хохенау в Парагвае, решив, что Менгеле, как новоиспеченный гражданин Парагвая, скорее всего, прятался среди большой немецкой колонии этого района. Это было верное предположение, однако агенты добрались туда слишком поздно, поскольку Менгеле не появлялся в Парагвае уже полтора года. Другая группа «Моссада» отправилась в Бразилию по двум следам: один привел их в Фос-ду-Игуасу, а другой – в Сан-Паулу. След в Фос-ду-Игуасу оборвался, однако вторая зацепка оказалась абсолютно верной, что было не удивительно, ведь «Моссад» получил ее в результате интенсивной работы[47]. Первым крупным успехом агентства стал контакт с журналистом Виллемом Сассеном, вхожим в круг нацистских эмигрантов Буэнос-Айреса. Сассен записал несколько часов признаний Эйхмана о его работе во время Второй мировой войны, изначально планируя использовать записи для своей книги, однако в итоге он продал их журналам Life в США и Stern в Германии. Учитывая связь Сассена с Эйхманом, агенты рассудили, что журналист вполне мог знать, где находится Менгеле. Информации о местонахождении доктора у Сассена не было, однако он знал единственного человека в Европе, находившегося с беглецом в прямом контакте: «Мистера Х». Глава «Моссада» поручил Ахарони убедить Сассена сотрудничать с израильтянами. Помимо использования своих навыков опытного дознавателя, Ахарони предложил журналисту ежемесячную выплату в размере 5000 долларов за помощь. Таким образом, агенту удалось заставить Сассена раскрыть личность таинственного «мистера Х»: им оказался не кто иной, как летчик Ганс-Ульрих Рудель [229]. Около десяти агентов начали следить за Руделем и выяснили, что раз в полгода он ездит из Германии в Бразилию, чтобы привезти деньги[48].

В конце июня 1962 года Сассен отправил телеграмму, сообщив «Моссаду» о скором прибытии Руделя в Сан-Паулу. Журналист также передал агентам имя и номер телефона аптекаря по имени Роберт Шведес, в доме которого обычно останавливался бывший летчик. Как только Рудель приземлился в городе, агенты начали наблюдение и, увидев, как летчик садится в белый автомобиль с откидным верхом, решили выяснить личность владельца автомобиля. Номерной знак вывел их на некоего Вольфганга Герхарда. Впервые агенты услышали имя главного покровителя Менгеле в Бразилии, однако в тот момент они еще не знали, как тесно связаны эти два человека.

На следующий день, когда Рудель уехал в Асунсьон, «Моссад» начали следить за Герхардом. Ахарони выяснил, что он живет в доме, расположенном в сельской местности в двенадцати милях от центра города, и часто посещает ферму на окраине Сан-Паулу, стоящую на грунтовой дороге, проходящей рядом с шоссе Режиса Биттенкурта, главной артерией, соединяющей Сан-Паулу с южным регионом страны [230].

«Моссад» планировал эту операцию не меньше четырех лет, сразу после того, как Бен-Гурион отдал приказ выслеживать нацистов. Как только израильтянам стало ясно, что большинство беглецов проживают в Панаме, Гватемале, Аргентине или Бразилии, Рафи, командовавший оперативным отделом, осознал необходимость вербовки в этих странах агентов, свободно говорящих на местных языках [231]. Примерно в 1958 году, задолго до того, как Менгеле пересек бразильскую границу, Рафи попытался найти в Израиле человека, у которого могли бы быть контакты в Бразилии. Так он познакомился с врачом Самарио Хайчуком, а через него – с его братом Игалем. Тридцатидвухлетний Игаль родился в Президенти-Венсеслау, глубинке штата Сан-Паулу, и свободно говорил на португальском, а сейчас проживал в Израиле в южном кибуце Брор-Хаил вместе с другими бразильскими иммигрантами [232]. Игаль казался идеальным кандидатом для миссии в штате Сан-Паулу, к тому же он обладал региональным акцентом. Когда с ним связались по поводу миссии, он сразу же согласился; «Моссад» успешно завербовал своего первого бразильского агента[49].

Рафи, как и в случае с поимкой Эйхмана, снова возглавил операцию и отправился в Бразилию. Несмотря на конфликт с Аргентиной, израильтяне решили не обращаться к бразильским властям за помощью в аресте Менгеле. По мнению «Моссада», Менгеле находился под защитой лояльных европейских иммигрантов и любое общение с бразильскими властями могло лишь привести к его очередному побегу и исчезновению. Даже рискуя вызвать новый дипломатический кризис, на этот раз с Бразилией, «Моссад» предпочел провести операцию самостоятельно, не ставя в известность бразильское правительство. Помимо Рафи, в команду вошли Цви Ахарони и завербованный бразилец Игаль Хайчук.

Агенты разъезжали по грунтовым дорогам пригородов Сан-Паулу и выдавали себя за покупателей недвижимости, пытаясь найти любую информацию [233]. Игаль отвечал за то, чтобы разговаривать с людьми на португальском языке. Несмотря на отсутствие опыта в шпионаже, его роль была крайне важна: без его участия израильским агентам, выглядевшим как гринго[50], пришлось бы задавать бразильцам вопросы на английском языке. Такой вариант не только бы не привел к результату, но и навлек на агентов подозрения местных и, возможно, насторожил бы беглеца. «Моссад» не знал, что в то время Менгеле жил в Серра-Негра вместе с семьей Стаммер, что не мешало ему часто посещать ферму Герхарда.

Команда «Моссада» провела в разъездах около десяти дней, пока внезапно не наткнулась на Менгеле, разъезжающего в компании друзей совсем без охраны. Рафи подумал, что они могли бы убить его прямо там; вместо этого агенты просто сделали фотографию, чтобы иметь вещественное доказательство результатов их поисков.

Найдя Менгеле, израильтяне не собирались хватать его сразу. Обнаружив цель, «Моссад» придерживался привычной тактики, предусматривающей четкий пошаговый подход. Первый этап операции заключался в сборе всевозможной информации о человеке. На втором этапе на основе собранных данных составлялся план, включавший в себя точную роль каждого агента и четкий способ доставки цели в Израиль. Третий этап заключался в подготовке к выполнению различных частей плана. Поимка цели была только финальным, четвертым этапом. Рафи верил, что, подобравшись так близко, они точно смогут поймать Менгеле. Все, что им было нужно,– это время[51].

Только времени у них как раз и не было. Когда агенты находились на первом этапе операции, им было приказано немедленно вернуться в Израиль. Двадцать второго июля 1962 года газеты Египта, главного врага Израиля в то время, внезапно опубликовали новости об успешном испытании четырех ракет, способных поразить любую точку к югу от Бейрута. Вся территория Израиля оказалась под угрозой. Несколько недель спустя стало известно об участии немецких ученых в разработке этих ракет, что воскресило болезненные воспоминания и страхи среди евреев. Проект возглавляли два бывших нациста, которые работали над созданием бомб V-1 и V-2, предшественников ракет дальнего действия. Все это происходило под носом у «Моссада». Харель привел в боевую готовность всех своих агентов и использовал все возможные стратегии, чтобы остановить ракетный проект Египта: убийства, посылки с бомбами, запугивание.

Когда Харель слил в прессу ложную информацию о том, что немцы создают атомную бомбу, это стало последней каплей. Эта новость повергла население в панику и привела к огромным политическим потерям для страны. Харель вступил в конфликт с Бен-Гурионом и был вынужден уйти в отставку. Сам премьер-министр, основатель государства Израиль, потерял поддержку в своей партии и тоже покинул пост [234]. Новое правительство решило, что у спецслужб будут другие приоритеты, кроме охоты на нацистов. Израиль решил, что месть бесполезна, поскольку для этих убийц все равно не существует достойного наказания; суда над Эйхманом было достаточно. Новый командир «Моссада» Меир Амит, возглавивший военную разведку, приказал агентам: «Оставьте Менгеле в покое, у меня есть для вас другая работа»[52]. На этом охота «Моссада» за Менгеле закончилась, по крайней мере на время.

За те несколько недель, что Рафи и Игаль искали Менгеле Бразилии, их связала дружба на всю жизнь. В восемьдесят пять Гига, как ласково называл его Рафи, вышел на пенсию после долгой карьеры торговца замороженным мясом и рыбой. Рафи же в свои девяносто лет все еще вел активную жизнь, когда я встретилась с ним в марте 2017 года в его офисе в Тель-Авиве, чтобы расспросить бывшего агента о работе в «Моссаде». Рафи поведал, что в 1985 году он покинул мир шпионажа и занялся предпринимательством, не теряя своей авантюрной жилки. Он открыл агропромышленную компанию, которая выиграла контракт с правительством Фиделя Кастро на управление крупной цитрусовой фермой на Кубе[53]. В 2006 году Рафи совершил новый поворот в своей карьере и стал лидером Партии пенсионеров – первой в истории Израиля партии подобного характера, а впоследствии занял пост министра, занимающегося вопросами этого социального слоя. Бывший охотник за нацистами с удивлением обнаружил, что в стране существует пятьдесят три организации для помощи людям, пережившим холокост; он решил централизовать эту помощь и даже выбил для этого специальный бюджет [235]. В 2018 году его серые будни раскрасил выход голливудского триллера «Операция „Финал“», повествующего о миссии по похищению Эйхмана; молодого Рафи Эйтана сыграл американский актер Ник Кролл.

Улыбчивый старик Рафи хранил в своем остром уме множество деталей тех далеких событий, однако одно важное обстоятельство он вспомнить не мог: местонахождение фермы, где скрывался Менгеле в 1962 году, когда «Моссад» выполнял свою миссию на окраине Сан-Паулу. По словам Ахарони, руководителя операции, ферма находилась примерно в двадцати пяти милях от столицы Сан-Паулу, на грунтовой дороге, отходящей от шоссе Режиса Биттенкурта, в направлении Куритибы [236]. На основании этой информации и показаний, данных полиции впоследствии, наиболее вероятно, что это город Итапесерика-да-Серра. Именно там находилась ферма Вольфганга Герхарда, которую Менгеле посещал на протяжении почти двух десятилетий. На момент провала миссии «Моссада» Менгеле уже почти два года жил в Бразилии. Но как он там оказался? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо проследить весь путь Менгеле, начавшийся в Парагвае, где нацистский врач планировал дальнейшие шаги своего побега при поддержке друзей. Рудель, ас гитлеровских ВВС, обладая широкой сетью связей среди сторонников Третьего рейха в Аргентине, Парагвае и Бразилии, свел Менгеле с Вольфгангом Герхардом, который представлял в Сан-Паулу Kameradenwerk (Товарищество) – службу, созданную Руделем в Буэнос-Айресе для помощи недавно прибывшим в Латинскую Америку нацистам [237].

Вольфганг Герхард боготворил Гитлера и его идеологию до такой степени, что украшал свастикой верхушку семейной рождественской елки [238]. Возможно, именно из-за любви к фюреру он назвал своего первенца Адольфом. Герхард родился в 1925 году в городе Лейбниц, вступил в Гитлерюгенд в двенадцать, еще до того, как Австрия присоединилась к рейху, а в восемнадцать стал членом нацистской партии. Когда режим рухнул, он не смог больше выносить жизни на родине, оккупированной союзными войсками. В 1949 году Герхард иммигрировал в Бразилию вместе со своей матерью и женой-бразильянкой Рут, прибыв в Сан-Паулу в возрасте двадцати трех лет [239]. Рут, очевидно, испытывала к национализму такую же любовь, как и ее муж. Одна знакомая рассказала, что Рут подарила ей два бруска «еврейского мыла» в оригинальной обертке военных времен. Такое название мыло получило потому, что, как утверждалось, его делали из тел уничтоженных во время холокоста евреев [240]. Помимо Адольфа, у супругов было еще трое детей: Эрвин, Каролина и Зиглинда[54].

В начале 1960-х годов семья жила в доме на Кампо-Лимпо-роуд на окраине Южной зоны Сан-Паулу за конечной остановкой автобусной линии, где земля стоила очень дешево. Несмотря на невысокий достаток, Герхард написал Руделю письмо, в котором сообщал, что принять «доктора Менгеле» в своем доме – это не просто знак доверия, а большая честь для него. Гость тоже проникся хозяином дома, и мужчины быстро стали друзьями. Менгеле даже написал в своем дневнике, что всегда хотел найти собеседника, разбирающегося в астрономии и астрофизике, и ему удалось обрести его в Герхарде. Очевидно, что Герхард не мог представлять Менгеле под его настоящим именем, поэтому Рудель помог доктору получить бразильское удостоверение личности, зарегистрированное на имя Питера Хохбихлера [241]. Именно это имя Менгеле будет использовать в своей новой жизни в Бразилии. Примерно в то время сестра Руделя Теа посетила дом и позже вспоминала, что встретила там мужчину, свободно говорившего по-испански с немецким акцентом. Теа сказала, что он жил там несколько месяцев. Больше она его не видела[55].

Несмотря на готовность помогать своим соратникам-нацистам, у Герхарда было очень мало финансовых средств. Не имея высшего образования, он довольствовался работой промышленного техника, сварщика или предпринимателя [242]. В приобретенной им текстильной типографии в Кампо-Лимпо стояло очень устаревшее и ненадежное оборудование. Он вел скромную жизнь, и знакомые считали, что Герхарды испытывают финансовые трудности[56]. Между тем у него были хорошие связи с европейскими иммигрантами, которые прозвали его «Ланге», или «длинный» по-немецки. Он производил впечатление не только своим ростом в шесть футов и три дюйма[57], но и благодаря своим твердым взглядам. В разговоре он не скрывал, что является нацистом, и открыто призывал к возвращению режима, иногда доводя свой пыл до грани психической нестабильности [243]. В Бразилии он распространял Reichsruf, газету Социалистической партии рейха, созданной в послевоенной Германии для объединения бывших нацистов, включая Руделя; впоследствии ее деятельность была запрещена Конституционным судом Германии [244]. В Сан-Паулу Герхард посещал вечеринки, организованные австрийской и венгерской общинами, и именно на одной из них в 1957 году он познакомился со Стаммерами – семьей, приютившей Менгеле на десять с лишним лет[58]. Геза и Гитта Стаммер были не нацистами, а антикоммунистами. После Второй мировой войны они покинули Венгрию по политическим причинам и переехали в Австрию. Эти две страны, когда-то входившие в состав Австро-Венгерской империи, пошли совершенно разными путями во время холодной войны. В то время как Венгрия осталась за железным занавесом и стала коммунистической страной, Австрия сумела избежать этой участи и сохранила нейтралитет.

В 1948 году супруги, решив покинуть Европу, приехали в Бразилию и поселились в Сан-Паулу. Геза, получивший диплом инженера в Будапештском университете, вскоре нашел работу в таких крупных компаниях, как Volkswagen и Aço Villares. Их двое сыновей, Роберт Питер и Миклош Геза, родились вскоре после переезда. Находясь вдали от родины, Стаммеры активно поддерживали отношения с семьями других немецкоговорящих иммигрантов. Паре в Бразилии нравилось все, за исключением дождливого климата в загрязненной столице штата Сан-Паулу [245]. Гитта, не сумев там приспособиться, хотела переехать в сельскую местность. Она посетила несколько небольших владений, но ни одно из них ей не понравилось. Однажды австрийка по имени Марта, квартирантка семьи Стаммер в районе Санто-Амаро, упомянула, что ее дядя вернулся в Австрию, оставив участок в сельской местности для продажи. Гитта решила посетить это место, и в 1950 году семья Стаммер переехала в Нова-Эуропу[59]. Город, основанный в начале XX века и названный в честь европейских иммигрантов, расположен почти в двухстах милях от столицы, в районе Араракара. Почти круглый год здесь стоит жара, которая летом становится совсем невыносимой [246]. Геза купил небольшую ферму, где выращивал фрукты, кофе и рис, а также разводил несколько голов крупного рогатого скота. Однако он не мог оставаться там в течение недели, поскольку работал в Сан-Паулу геодезистом и приезжал домой только по выходным. Гитте пришлось взять все хозяйство на себя[60].

Через несколько месяцев после прибытия в Бразилию Менгеле начал жаловаться на жизнь. Он устроился в типографию Герхарда, но в январе 1961 года записал в дневнике, что работа ему не нравится. Но больше всего его удручала жизнь в столь однообразном и примитивном месте, где он не чувствовал себя спокойно и безопасно [247]. Примерно в это время Герхард нанес несколько визитов Стаммерам в Нова-Эуропе. Были ли у этих визитов скрытые мотивы, выяснить невозможно; однако в один из них он порекомендовал Гезе нанять его знакомого, швейцарца Питера Хохбихлера, в качестве управляющего[61]. Геза подумал и решил, что это беспроигрышный вариант: он поможет другу, а взамен получит человека, который будет управлять фермой. Геза согласился, и примерно в августе или сентябре 1961 года «Питер» был представлен семье; позднее в том же году он переехал на ферму[62].

Хохбихлер начал работать на участке Стаммеров без оплаты. Напротив, он сам оплачивал свою еду и стирку, что показалось Гитте странным [248]. Новый управляющий особенно запомнился одному из работников фермы, Франсиско Ассису де Соуза, который делал все – от дойки коров до ухода за посевами. Он описал Хохбихлера как авторитарного человека с нервным характером, который много спорил, говорил на плохом португальском с сильным испанским акцентом и рассказывал, что долгое время жил в Уругвае. Соуза заметил, что Хохбихлер никогда не покидал ферму, однако иногда прогуливался по территории. Больше всего же Франциско впечатлило то, как Хохбихлер оперировал теленка с грыжей. Операция прошла быстро, и животное выздоровело[63], однако действия управляющего показались Соузе странными. Любой другой человек предпочел бы вызвать ветеринара, а не оперировать самостоятельно, тем более удаление грыжи требовало высокого уровня мастерства.

Гитта тоже сочла поведение неизвестного «швейцарца» странным и забеспокоилась. Она считала Хохбихлера сдержанным и тихим и заметила, что он избегает фотографий. Когда к ним приходили незнакомые люди, он всегда спрашивал, кто они такие. Гитта подозревала, что он не тот, за кого себя выдает, но на все вопросы новоиспеченный управляющий не отвечал, ловко уходя от темы[64].

Из-за непереносимой жары жизнь Стаммеров в Нова-Эуропе продолжалась недолго. Вскоре они решили переехать в место с более приятным климатом: Серра-Негра. Соуза остался в Нова-Эуропе, а Хохбихлер уехал вместе со Стаммерами. Менгеле боялся перемен, но они оказались для него полезными. После почти четырех недель пребывания на новом месте он записал в своем дневнике: «Как бы яростно я ни сопротивлялся переезду сюда, теперь я чувствую себя как дома в месте, которое так рьяно отвергал. Здесь есть все, что нужно, чтобы дать дом и место для проживания человеку, лишенному покоя» [249]. Стаммерам поведение их управляющего все еще казалось странным, и вскоре они выяснили его причину.

Однажды один из покупателей Стаммеров оставил им газету, которую было трудно достать в их регионе. В одной из статей, посвященной нацистским палачам, Гитта увидела фотографию молодого человека лет тридцати. Лицо показалось Гитте знакомым: она опознала своего управляющего по безошибочно узнаваемой оскаленной улыбке. Женщина обратилась к Хохбихлеру напрямую: «Вы такой загадочный, но поскольку живете с нами, будьте честны и скажите, вы это или нет».

Поначалу Хохбихлер не сказал ни слова и только после ужина признал, что Гитта права. «Я действительно живу с вами, поэтому вы имеете право знать, что, к сожалению, это я», – сказал Менгеле [250].

После того как Стаммеры узнали, что Питер Хохбихлер и Йозеф Менгеле – одно и то же лицо, Геза отправился к Герхарду и потребовал объяснений. Австриец отреагировал резко, дав понять, что ему не следует обращаться к властям, и угрожающе предупредил Гезу, что, если они сообщат о своем открытии в полицию, друзья Менгеле могут навредить ее семье. Личности друзей не уточнялись, но Геза все понял и просто попросил Герхарда как можно скорее убрать Менгеле подальше от его семьи.

Решить проблему оказалось не так-то просто. Гансу Зедльмайеру, представителю семьи Менгеле, пришлось отправиться из Германии в Бразилию, чтобы разрешить ситуацию и найти новое место жительства для нацистского доктора. Как вспоминал Геза, Зедльмайер ездил в Бразилию по меньшей мере три раза[65]. В первый раз он взял с собой 2000 долларов, которые Геза обменял на крузейро, бразильскую валюту того времени. Деньги на время уладили вопрос. Менгеле записал в своем дневнике, что он внес 25 000 долларов на покупку фермы в Серра-Негра и стал партнером этой собственности [251]. Менгеле оставался у Стаммеров до 1974 года.

Стаммеры никогда не говорили полиции о том, что получали от Менгеле какие-либо деньги, и утверждали, что укрывали преступника только из-за поступавших угроз. Полиция, в свою очередь, никогда не занималась этим вопросом, поскольку в первую очередь их интересовало другое: действительно ли Ангел смерти из Освенцима жил и умер в Бразилии[66]. Люди, близкие к этому делу, а также дневники Менгеле показывают, что финансовая поддержка семьи Менгеле действительно сыграла важную роль в успехе его подпольной жизни в течение почти трех десятилетий, которые он прожил в Южной Америке. Рольф, единственный сын Менгеле, сказал, что не знает точно, сколько получал его отец, однако оценил ежемесячное пособие примерно в триста – пятьсот немецких марок [252].

Если кто и заслуживал покоя и тишины, так это Сесилия Геверц, ведь она прошла через настоящий ужас. «Никто никогда не поймет, что мы пережили», – всегда думала она. Только теперь, когда ей было уже за сорок, она наконец получила возможность отдохнуть. Каждые полгода она брала перерыв от работы в Сан-Паулу и вместе с мужем и сыном отправлялась на ферму своей подруги Анезии в Серра-Негра. Там они любили ходить в бассейн близлежащего отеля, где могли плавать в свое удовольствие. В эти расслабляющие дни Сесилия могла ненадолго забыть о прошлом и своем настоящем имени – Сирла.

Сирла прошла через несколько концлагерей и была спасена Красным Крестом в Равенсбрюке в самом конце войны. Тогда ей было двадцать три года, и она выглядела как ходячий скелет. Девушка покинула Германию на четвертом автобусе; пятый немцы подорвали, пытаясь предотвратить побег заключенных. Учитывая все испытания, выпавшие на ее долю, Сирла выжила благодаря какому-то чуду. Оказавшись в безопасности, она не могла есть ничего, кроме супа и овсянки. Некоторые из ее товарищей по лагерю наедались до отвала и вскоре умирали, потому что их организм был уже не в состоянии усваивать пищу. Вместе с другими беженцами Сирла попала в Швецию, где ее «перекрестили» под именем Сесилия, дали дом, еду и одежду, и она даже бесплатно посещала школу медсестер. Однако ничто не могло смягчить одиночество человека, потерявшего всю свою семью в Треблинке. Выжил только один брат, который скрывался в лесах, присоединился к партизанам и в конце концов перебрался в США.

Сесилия переехала в Бразилию по настоянию своего мужа, Симона, который вскоре сменил имя на его португальский эквивалент – Симау. Они поженились в Швеции и последовали в Бразилию за семьей Симона. По прибытии в Сан-Паулу их ждало огромное разочарование: родственники спросили, сколько денег они везут с собой, и Сесилия ответила, что все, что у них есть, – пятьдесят девять долларов США. Чувствуя себя презираемыми, супруги нашли квартиру в районе Бом Ретиро и жили как могли, поскольку визы для возвращения в Швецию у них уже не было, а ехать в Польшу, где Сесилия родилась и пережила худший из возможных кошмаров, никому из них не хотелось. До конца жизни она не могла спокойно спать по ночам. По предписанию врача ей пришлось прекратить прием снотворных препаратов, при этом она не могла даже лежать с закрытыми глазами: темнота возвращала все болезненные сцены из ее прошлого.

В одном из этих воспоминаний Сирла снова стояла на утреннем Zählappell – бесконечной перекличке заключенных в Освенциме, когда Менгеле выбрал ее вместе с тремя другими девушками: гречанкой, француженкой и венгеркой. Никто из них не знал друг друга. Их отвели в специальный барак, где Менгеле проводил свои эксперименты; там они увидели несколько ванн, уже наполненных водой. Обнаженная, с обритой головой, Сирла вошла в первую ванну.

«Ой, горячо!» – крикнула она на немецком языке, который выучила во время нацистской оккупации.

«Опусти голову под воду, или я тебя убью», – приказал Менгеле.

Сирла провела в обжигающей воде пятнадцать минут, в то время как доктор засекал время на своих часах. Она думала, что на этом испытание закончилось, но это было только начало. Из ванны с кипящей водой ее переместили в другую, с ледяной. Этот опыт повторялся от одной ванны к другой в течение всего дня. Сирла думала, что умрет. Греческая девушка, маленькая и очень худенькая, не выжила, и ее тело унесли на носилках. Наступила ночь, и барак опустел. Сирла услышала шум снаружи и закричала, прося помочь. Другие заключенные оторвали доску от стены экспериментального блока и смогли вытащить ее через дыру. Девушка не могла ходить, так как ее ноги распухли и покраснели от ожогов. Два дня она провела, лежа на двухъярусной кровати, но даже тогда ей приходилось каждое утро принимать участие в Zählappell. Другие заключенные проявили большую солидарность, каждое утро вынося ее на перекличку на руках, и даже нашли платок, чтобы покрыть ее голову и спрятать от Менгеле. Десятилетия спустя лицо Менгеле постоянно преследовало ее в самых страшных кошмарах.

Свежий воздух Серра-Негра приносил Сесилии огромное облегчение. Окруженный зелеными холмами, этот маленький городок находится почти в ста милях от шумного Сан-Паулу. Ранчо подруги Сесилии находилось в отдаленном районе, идеально подходящем для тихого отдыха. В один из дней, когда девушка отдыхала у бассейна в соседнем отеле, к ней прибежал местный житель, чтобы рассказать новости.

«Вы знаете, кто живет в Серра-Негра? – спросил он, на что Сесилия покачала головой. – Менгеле!»

Неизвестно, как он об этом узнал, ведь только семья Стаммеров знала истинную личность Питера; услышав это имя, Сесилия вздрогнула и почувствовала себя плохо.

Каковы шансы снова встретить Менгеле двадцать лет спустя на другом конце света? Сесилия даже не думала сообщать об этом властям; единственной мыслью в ее голове звучало: «беги».

«А что, если он здесь, чтобы убивать евреев?» – подумала Сесилия, не осознавая абсурдности этой мысли в текущих условиях ее жизни. Испугавшись, она собрала свои вещи и больше никогда не возвращалась в Серра-Негра[67]. Для Менгеле это стало еще одним подарком судьбы. Просто позвонив в местную полицию, в немецкое или израильское посольство или даже охотнику за нацистами, такому как Симон Визенталь, Сесилия могла бы привлечь преступника к ответственности. Однако травмы и раны еще жили в ее памяти, и она предпочла молчать, утешая себя тем, что ей так и не пришлось встретиться со своим мучителем в Бразилии.

Менгеле жил вместе со Стаммерами на ферме Санта-Лузия, недалеко от отеля, где семья Сесилии любила купаться. Став управляющим на ферме, бывший доктор контролировал других рабочих, которые называли его «Сеу Педро» – португальский эквивалент для «мистер Питер». Он собственноручно нанимал работников и платил им зарплату, однако у него напрочь отсутствовали навыки общения, и порой он вел себя очень грубо, что приводило к ожесточенным спорам с персоналом. Гитта вмешивалась в такие ситуации. Она хотела избежать проблем, опасаясь, что любой спор может привлечь внимание к присутствию Менгеле в ее доме.

Теперь, когда личность Менгеле перестала быть для Гитты секретом, она попыталась разузнать побольше о том, что он делал во время войны. Менгеле подтвердил, что работал в Освенциме, однако солгал, сказав, что быстро заразился тифом и был отправлен на лечение в другое место. Он ни разу не подтвердил, что ставил опыты на людях, как писали газеты. Как только речь заходила о войне, Менгеле тут же закрывался. Гитта смогла вытянуть из него немного сведений о том периоде, когда он жил в бегах после завершения конфликта. Он рассказал ей, что бежал из Германии в Италию, а затем пересек Атлантический океан на маленьком французском корабле и добрался до Буэнос-Айреса, где жил несколько лет, после чего переехал в Парагвай. Менгеле признался, что в Уругвае он провел немного времени и никогда не жил там по-настоящему. В отсутствие Гезы разговоры Гитты и Менгеле затягивались до ночи. Гитта считала его культурным и умным человеком. Он читал книги по философии и истории, любил классическую музыку, особенно Моцарта. Ей казалось, что Менгеле почти не покидал поместье, выезжая лишь в центр города или в Линдою, соседний городок, известный своими горячими источниками[68]. Соседи смотрели на это иначе.

Через дорогу от дома Стаммеров находилась ферма Силотто, семьи итальянского происхождения, как и многих других поселенцев в Серра-Негра. Старейшие члены семьи по сей день вспоминают Менгеле как «венгра» – возможно, потому, что он жил у венгров Стаммеров. Будучи подростком, Альфео Силотто общался с братьями Стаммерами и считал Менгеле любовником Гитты. Слухи распространялись быстро, ведь они действительно проводили вместе почти все время, пока Геза появлялся на ферме лишь по выходным, иногда отсутствуя по две недели кряду.

Альфео рассказывал, что каждое воскресенье Менгеле проводил в итальянском баре, но уходил пораньше, после обеда, избегая большого скопления людей. Несмотря на редкие встречи с местными жителями, Менгеле стал участником нескольких местных историй. Так, рассказывают, что однажды он спас пьяного мужчину, упавшего в ручей во время ливня. Менгеле вытащил его из воды и донес до дома. В другой истории Менгеле вылечил двоюродного брата Альфео, Хосе Осмара Силотто, от «амарелао», глистов, с помощью собственноручно приготовленного домашнего лекарства[69]. Двенадцатилетний Жозе Осмар, помогавший на кофейных плантациях в поместье Санта-Лузия, был впечатлен способностями своего начальника в искусстве таксидермии – Менгеле делал идеальные чучела из мертвых птичек [253].

Менгеле спокойно жил в Серра-Негра, когда в конце мая 1962 года в Израиле повесили его коллегу Адольфа Эйхмана. Опасаясь, что его постигнет та же участь, он решил построить смотровую башню высотой в тридцать футов. В работе ему помогал каменщик, а сам Менгеле, используя свои навыки работы с деревом, сделал пол, дверь, окна и крышу. Ферма Санта-Лузия располагалась на вершине холма, и к ней вела только одна дорога. Панорамный вид из окон белой башни позволял видеть всех, кто приближался к ферме по грунтовой дороге. Пока Менгеле стоял на страже, часто пользуясь биноклем, застать его врасплох было практически невозможно. Временно покидая свое убежище, Менгеле любил брать с собой своих пятнадцать дворняг – обычно в их компании он провожал Гитту до остановки, где она садилась на автобус до города [254]. Однако Менгеле никогда не подвергался реальной опасности со стороны «Моссада» в Серра-Негра. В то время команда Рафи Эйтана приблизилась к поместью Вольфганга Герхарда в Итапесерике-да-Серра, которое Менгеле посещал очень часто, однако ни один израильский агент никогда не думал о том, чтобы отправиться в Серра-Негра. Беглец, сам того не зная, был очень хорошо спрятан.

Смотровая башня Менгеле в Серра-Негра.

Фото Бетины Антон

Менгеле постоянно беспокоился о своей безопасности, особенно когда появлялись очередные новости о поимке нацистских преступников властями. Двадцать восьмого февраля 1967 года, вскоре после шести тридцати вечера, австриец Франц Штангль вернулся в свой дом на юге Сан-Паулу. Не успел он дойти до входной двери, как его арестовали агенты ДОПСа (Департамента политического и социального порядка). Штангль с облегчением услышал, что они говорят по-португальски, поскольку больше всего боялся похищения «Моссадом» [255]. На следующий день губернатор штата, Абреу Содре, лично отправился в Департамент общественной безопасности, чтобы поздравить полицию и объявить прессе об аресте. Он, должно быть, знал, что арестованный нацист занимал достаточно высокое положение во время войны, несмотря на свою текущую ничем не примечательную жизнь в Бразилии. Штангль никогда не скрывал своего настоящего имени, восемь лет проработал на заводе Volkswagen в АВС Паулиста и жил в районе Бруклин с женой, тремя дочерьми и внуком. Между тем у этого, казалось бы, обычного гражданина было темное прошлое: во время Второй мировой войны он командовал лагерями смерти Треблинка и Собибор [256]. Услышать рассказы выживших почти невозможно по той простой причине, что из этих двух мест живыми вышло очень мало людей [257].

С 1942 года, по мере ускорения развития программы массового уничтожения, сотни тысяч евреев попали в Треблинку, Собибор и Белжец. Все три лагеря были построены в рамках операции «Рейнхард» – кодового названия плана по уничтожению всех евреев в оккупированной нацистами Польше. В отличие от Освенцима, функционировавшего как лагерь принудительного труда, эти места были созданы с единственной целью: немедленное убийство заключенных в газовых камерах. Сотрудники этих трех лагерей были набраны в рамках программы эвтаназии Т4, тайно проводившейся в Германии. И вот тут-то на сцену вышел Штангль. Он был оберштурмфюрером СС (звание, равное подполковнику) и принимал участие в операции по тайному уничтожению «нежелательных» немцев. Благодаря своему положению и опыту в массовых уничтожениях его выбрали командиром Собибора, а позже и Треблинки, которая находилась в беспорядке из-за чрезмерного количества разбросанных повсюду трупов. В лагере царил такой хаос, что нацистам пришлось на неделю приостановить движение поездов с заключенными в Треблинку, пока эсэсовцы не навели там порядок. Как только перевозки возобновились, первые жертвы прибыли из Варшавского гетто [258]. В совокупности три лагеря операции «Рейнхард» унесли жизни 1,5 миллиона евреев [259].

Узнав об аресте Штангля в Сан-Паулу, Вольфганг Герхард решил действовать. Ему пришло в голову радикальное решение: спасти Штангля на своем автомобиле VW Combi, на котором он обычно возил детей. Для этого Герхарду нужно было изменить переднюю часть автомобиля и установить фальшдно возле двигателя. Герхард поделился своим безумным планом с Менгеле, но тот сразу же его отверг, считая, что подобные действия лишь привлекут внимание властей к многочисленным немцам и австрийцам, живущим в Бразилии, что приведет к большим проблемам, особенно для него, Йозефа Менгеле, самого известного и разыскиваемого беглого нациста.

Герхарду не понравилась такая реакция, и он назвал Менгеле эгоистом, заявив, что тот уклоняется от помощи товарищу. Он был прав: Менгеле не чувствовал к своим бывшим друзьям-нацистам никакого духа товарищества.

В любом случае Герхард так и не смог помочь Штанглю, поскольку переделка машины требовала времени, которого уже не было[70]. Вскоре нациста перевели в столицу Бразилиа, а оттуда экстрадировали в Германию. Командир Треблинки и Собибора наконец предстал перед судом, однако умер от сердечного приступа в тюрьме в июне 1971 года еще до объявления окончательного приговора [260].

Менгеле был прав, предполагая, что арест Штангля создаст для него проблемы. В то время газета O Estado de S. Paulo опубликовала следующее:

Присутствие в Бразилии других нацистских военных преступников и существование подпольных организаций, призванных облегчить въезд в страну бывших пособников гитлеровского режима, – вот некоторые из основных пунктов допросов, которым австриец (Франц) Пауль Штангль подвергается сейчас в Бразилиа, где он содержится под стражей… С другой стороны, Федеральная полиция располагает данными о том, что нацистский врач Менгеле находился в Бразилии, но уже бежал оттуда [261].

Эта информация была отчасти верна. Менгеле все еще жил со Стаммерами в Серра-Негра, однако вскоре они собирались переехать в другой город. По словам некоторых соседей, причиной отъезда стало строительство большого отеля рядом с фермой Санта-Лузия, однако существовал и другой, более личный мотив: прожив с Менгеле некоторое время, Гитта поняла, что его авторитарное поведение постоянно вызывает трения в ее семье. Переезд на ферму в Каейрас, расположенную всего в двадцати милях от Сан-Паулу, позволил бы снять напряжение в доме Стаммеров и избавил бы ее мужа Гезу от необходимости так долго отсутствовать дома.

Каейрас, 1968–1974 годы

Семья Стаммеров и их гость переехали в поместье в Каейрасе в 1968 году. Шофер, работавший у Гезы, позже вспоминал два обстоятельства, показавшихся ему странными. Во-первых, то, что «Сеу Педро» почти все время проводил дома. Во-вторых, периодически забирая почту за своего начальника, водитель с удивлением отмечал, что большинство писем отправлялись из Германии и были адресованы Питеру [262]. Менгеле любил писать и получать письма и вел интенсивный эпистолярный обмен с разными людьми: своим сыном Рольфом, пасынком Карлом-Хайнцем, семьей в Гюнцбурге и, позднее, с некоторыми друзьями в Германии и Австрии. Чаще всего он переписывался с Вольфгангом Герхардом, который вернулся в Австрию в 1971 году.

В письме, написанном в апреле 1969 года и адресованном «всем» членам семьи, Менгеле кратко описал свой распорядок дня в Бразилии и свое душевное состояние:

Всем,

Поскольку вы очень мало знаете обо мне и о ходе моей жизни здесь, я подумал, что было бы очень полезно рассказать вам, что я делаю, о чем думаю и как протекает моя жизнь. Поэтому я хотел бы начать с описания моего привычного распорядка дня:

Обычно мы начинаем день между семью и восемью; к этому времени хозяин дома зачастую уходит на работу со своим старшим сыном. Затем мы завтракаем и, конечно же, делаем много дел – по дому, во дворе и в саду. Реконструкция ветхого дома, который теперь превратился в очень внушительный загородный особняк, требует значительного ручного труда, и, как вы понимаете, сад тоже требует много работы. Нужно поддерживать дорожки, косить траву, высаживать новые растения, а также выполнять множество мелких работ. Последним большим делом стала кровля переднего дома – мы закончили ее только в прошлом году. В настоящее время в работе наступил перерыв из-за нехватки материалов. Однако всегда есть возможности и потребности в улучшении и ремонте, поэтому ручной труд по-прежнему необходим.

Чаще всего я выполняю эту работу, совершая короткие прогулки по окрестностям в сопровождении моих верных собак. Во второй половине дня у меня больше времени на себя. Это особенно актуально в последние месяцы, когда я кое-что написал, а также смог больше читать. Что касается моей писательской деятельности, то я решил записать свои мысли в более длинном рассказе, основанном на моей собственной жизни и одновременно вплетенном в историю семьи. Предполагаю, что в моем рассказе будет передан путь семьи, которая поднялась из крестьянства в высший класс.

Моя собственная жизнь, как представительница национальной судьбы, должна сиять. Конечно, я не знаю, насколько мне это удастся. То, что я написал семь лет назад, и сегодня соответствует моим стандартам, поэтому я набрался смелости и продолжаю писать об этом. Время от времени я записываю небольшие происшествия или интересные случаи. Я также веду небольшой дневник, и иногда мое настроение подходит для того, чтобы написать небольшое стихотворение. Во второй части этого описания я хотел бы привести несколько примеров.

Когда день подходит к концу, мы сидим вечером вместе, обычно только Гитта и дети, и рассказываем друг другу о том, что накопилось у нас на душе, обсуждаем проблемы, слушаем хорошую музыку на проигрывателе или играем сами, пусть и хуже. И вот день наконец подходит к концу: даже если было сделано не так много, день, как говорится, прошел. Раньше, примерно год назад, дни были еще более насыщенными, в основном из-за большого количества работы. Коров нужно было доить уже в шесть утра, и множество других дел и обязанностей занимали время фермера и крестьянина. Также нужно было ухаживать за животными и всем остальным, что ползает и летает на большой ферме. Конечно, и сегодня время от времени возникают трудности, особенно в связи с работниками – правда, теперь это только неумелая служанка, которую уже уволили, и ленивый рабочий.

Если в прошлом приходилось работать больше, а сегодня все гораздо проще и приятнее, может сложиться впечатление, и возникнет вопрос, имеет ли такое существование смысл. Я тоже задаю себе этот вопрос, однако склонен ответить на него утвердительно. Не так важно, что ты делаешь, гораздо важнее, какую долговременную пользу от этого получаешь. Любая работа, почти любая профессия, в конце концов становится рутинной и потому неинтересной.

Но у меня сложилось иное представление о смысле моего существования. Своим существованием я хочу доказать, что погибают только те, кто отдает себя, как написал в одной из своих книг один хороший товарищ, или как сказал старик у Хемингуэя: «Ты должен держаться. И не смей даже думать, что ты можешь не выдержать».

Что касается чтения, то в моем распоряжении ежедневные газеты, журналы и тому подобное. Кроме того, я постоянно читаю какую-нибудь книгу, в данный момент Маклюэна. Музыку обеспечивает наш друг Musikus (музыкант). Он – страстный поклонник Генделя, Баха, Моцарта и Гайдна, и во время наших еженедельных визитов мы всегда наслаждаемся замечательной классической музыкой, способной доставить столько удовольствия. В последнее время мы немного осмелели, ходим в маленький кинотеатр на окраине и смотрим в основном старые фильмы. Мне больше всего нравятся постановки про Старый Запад, потому что в них можно увидеть таких красивых лошадей и великолепных наездников, и в конце концов герой всегда уходит невредимым, даже если в него было выпущено много патронов.

Помимо коротких поездок на машине, в основном по воскресеньям, по окрестностям нашего дома, мы совершали и более длительные прогулки. В прошлом году я провел девять недель на «Ферме 1», где собирал урожай. В то же время мы нанесли еще один визит, чтобы договориться с новым арендатором. И я только что вернулся из более длительной поездки вглубь джунглей. Я отправился туда с Musikus, заядлым спелеологом и фотографом. Хотя нам не удалось закончить запланированное путешествие, потому что мы потеряли камеру, а вспышка пострадала от влажности, результатом этой поездки стали несколько сотен фотографий паразитов, деревьев, водопадов, растений, ручьев и, наконец, входов в пещеры и их окрестностей. Как видите, моя жизнь не так однообразна, как может показаться. Но и здесь действует принцип, что жизнь интересна ровно настолько, насколько мы ее такой делаем, а это уже дело каждого.

…Настоящая жизнь – это просто опыт…

У меня также есть хорошие собеседники в лице Гитты, Musikus и Ланге, и во время наших встреч мы ведем оживленные беседы и дискуссии на самые разные темы. В частности, о современном обществе, астрономии, теории относительности, научных проблемах [263].

Менгеле обычно не подписывал письма свои именем. В крайнем случае, «Dein…» – «Ваш…». Скрываясь от правосудия, он понимал, что, если этот материал попадет в чужие руки, он выдаст себя и даст полиции подсказку о своем местонахождении. Он также избегал упоминания названий городов, используя такие коды, как «Ферма 1», для обозначения поместья Санта-Лузия в Серра-Негра. Родственников и друзей он обычно называл одним слогом, особенно в поздних письмах. В этом письме Менгеле даже пишет «Ланге», прозвище Вольфганга Герхарда. Позже он называет его просто «Ла». Musikus – это кодовое имя Вольфрама Боссерта, друга, который откроет новую эру в жизни Менгеле в Бразилии, создав для него тропическую Баварию.

Летним февральским вечером 1968 года Вольфрам и Лизелотта Боссерт в рамках еженедельных визитов пришли в гости к своему хорошему другу Вольфгангу Герхарду и его жене Рут. Как обычно, Боссертты принесли австрийскую мясную нарезку и немецкие колбаски для взрослых и шоколадные конфеты для детей – эта привычка коренилась в их общем происхождении. Дети весело проводили время вместе, а взрослые общались, всегда по-немецки. В какой-то момент вечера мужчины закрывались в комнате, чтобы поработать над книгой об исследовании пещер, которую писали в соавторстве [264]. Но в тот день все было по-другому: в доме появился еще один гость. Он представился как Педро и сказал, что вдовец. Герхард объяснил Боссертам, что его друг очень одинок, у него проблемы и ему нужна хорошая компания. Вольфрам Боссерт старался быть любезным. Он долго говорил с Педро, после чего дал ему свой адрес и пригласил гостя провести день у него дома, когда тот захочет. Их дружбе способствовало случайное совпадение: Боссерт работал в компании Melhoramentos в Каейрасе, менее чем в трех милях от места, где жил Педро [265].

Это соседство привело к тому, что вскоре они стали регулярно общаться. Каждую неделю Боссерт по пути с работы забирал Педро и отвозил его домой на ужин, а утром возвращал обратно на ферму. Вдвоем они с удовольствием слушали немецкие пластинки, пили вино и болтали до глубокой ночи. Любимыми темами мнимого вдовца были медицина и приручение животных. С каждой встречей их близость только росла. Лизелотта и дети, Андреас и Сабина, тоже полюбили Педро, и в конце концов вся семья стала называть его дядей. Почти через год после знакомства Питер признался, что является всемирно разыскиваемым военным преступником Йозефом Менгеле, однако настаивал на том, что все, что о нем говорили, – неправда [266]. Раскрытие подобной информации повергло бы в шок любого, но только не Боссертов. Это никак не повлияло на их отношения, и общение продолжилось, как обычно.

Вялотекущая охота «Моссада» на Менгеле получила новый неожиданный импульс в начале 1968 года. Тридцатипятилетняя женщина обратилась к израильскому консулу в Сан-Паулу и заявила, что ее зять укрывает Менгеле в Бразилии. Это была Теа Мария Клейер, сестра Рут Герхард. Она рассказала, что решила обратиться в консульство из-за угроз Герхарда. Слова Клейер были далеко не единственным донесением о Менгеле, однако «Моссад» сразу обратил на них внимание, поскольку заявительница сообщила, что местом укрытия беглеца является ферма в Итапесерике-да-Серра. Местные представители агентства решили поговорить с ней напрямую, минуя консульские формальности. Клейер начала с того, что рассказала им свою личную историю. Она дважды была замужем, родила ребенка от каждого мужа и дважды развелась. Во время второй встречи Клейер сказала одному из агентов, что боится Герхарда, и призналась, что в первую очередь обратилась в консульство из-за ссоры со своим вторым мужем, который забрал у нее младшего сына. Теа заявила, что поможет израильтянам найти Менгеле, если те вернут ей ребенка. Агенты согласились, и она выдала им все, что знала.

Клейер рассказала, что Менгеле провел Рождество в доме Герхарда в 1962 году, а затем переехал к «очень простой женщине венгерского происхождения» – имея в виду Гитту. Она также сообщила «Моссаду», что Менгеле купил ферму в штате Сан-Паулу и что его жена Марта живет в Европе, о чем агентство уже знало, поскольку внимательно следило за ней. Клейер раскрыла «Моссаду» информацию про нелегальную текстильную фабрику в доме своего зятя и сообщила, что каждые шесть – восемь недель ее зять встречался с Менгеле и передавал ему чеки из Германии.

Чтобы сделать свои показания более убедительными, Клейер назвала имена нескольких человек из ближайшего окружения своего зятя: Ганса Руделя, бывшего пилота немецких ВВС, который помог Менгеле добраться до Бразилии, и Эриха Лессманна, бизнесмена и близкого друга Герхарда. И Лессманн, и Герхард вместе ездили в гости к Менгеле. Кроме того, Лессманн нанял Герхарда в качестве техника в своей сварочной мастерской, что было отмечено в его разрешении на работу, которое он позже передал нацистскому доктору. В показаниях Клейер всплыло еще одно имя: Вольфрам Боссерт. Она сказала, что он жил в Каейрасе и навещал Герхарда каждую неделю. Некоторые из этих имен, например Рудель, уже были известны «Моссаду», однако Клейер предоставила им достаточно много новой информации.

Подготовка к поимке Менгеле началась сразу на трех континентах: в Азии, Европе и Южной Америке. «Моссад» назначил агента под кодовым именем Мирамбо для координации миссии по выявлению нацистского преступника. В феврале 1968 года, в том же месяце, когда Менгеле встретился с Боссертами, Мирамбо прибыл в Сан-Паулу с рядом инструкций. Он не должен был действовать вопреки местным законам; не должен был делать ничего, что могло бы насторожить беглеца; и, наконец, он не должен был похищать Менгеле, как Эйхмана. На этот раз приказ заключался лишь в том, чтобы установить личность беглеца, помочь местным властям арестовать его и экстрадировать в Германию, где власти еще в 1959 году выдали ордер на его арест. Через два дня после прибытия Мирамбо провел анализ ситуации и разработал относительно простой план: проследить за Герхардом, когда тот поедет передавать Менгеле деньги. Однако некоторые вопросы оставались нерешенными. Когда поступит следующий денежный перевод? Когда Герхард отправится в путешествие? Как организовать слежку, не привлекая внимания?

На протяжении всей подготовки операции израильтяне продолжали встречаться с Клейер, чтобы получить больше информации.

Оглядываясь назад, можно впечатлиться тем, как много верных данных предоставила Теа. Единственная проблема заключалась в том, что вся ее информация устарела, в чем Мирамбо вскоре убедился.

Например, она не знала, что Менгеле сейчас живет в Каейрасе, и не представляла, где находится поместье семьи Стаммер. Мирамбо не видел иного выхода, как схватить Герхарда и силой вырвать у него информацию, однако это был грубый шаг, а позиция шефа «Моссада» Меира Амита оставалась однозначной: миссия по выяснению местонахождения Менгеле должна пройти незаметно. Против своей воли Мирамбо вернулся в Израиль. Он сожалел об этом, поскольку считал, что они никогда не были так близки к поимке Менгеле. «Моссад» послал другого агента на место Мирамбо в Бразилию [267]. Новый агент под кодовым именем Зохар был проинформирован о действиях Герхарда, Клейер и Мирамбо, однако, несмотря на несколько попыток, ничего не обнаружил, и «Моссад» прекратил контакты с Теа.

В сентябре 1968 года руководство «Моссада» снова сменилось. Новый глава, Цви Замир, доложил премьер-министру Леви Эшколю статус поиска нацистских преступников. Он сообщил, что агентство завалено сообщениями, в основном о местонахождении Менгеле и Бормана, личного секретаря Гитлера; часть из них была правдива, а другая часть отправлялась в «Моссад» в простой попытке получить деньги. Замир сказал, что разведке требуется больше ресурсов для изучения каждого сообщения, поэтому Эшколь решил, что с этого момента «Моссад» будет только собирать информацию о нацистах; дальше она должна передаваться в Министерство иностранных дел Израиля для обмена с заинтересованными правительствами. «Моссад» больше не будет принимать непосредственного участия ни в одной миссии, за исключением дел Менгеле и Бормана. «Будет уместно и правильно дать вашей команде указания на разрешение активных действий по этому вопросу», – сказал премьер-министр Эшколь главе «Моссада» [268]. Проблема заключалась в том, что к этому моменту израильская разведка совсем потеряла след Менгеле.

Известные охотники за нацистами, такие как Тувия Фридман и Симон Визенталь, время от времени докладывали, что Менгеле находится в Парагвае. В ответ на письмо Фридмана президент Германии Густав Хайнеман в ноябре 1970 года обратился к своему коллеге в Асунсьоне с просьбой выдать Менгеле. Правительство Парагвая ответило, что не может арестовать преступника, не говоря уже об экстрадиции, поскольку его нет в стране. Как мы знаем сегодня, это было правдой, однако тогда никто в это не верил. Чтобы удовлетворить немцев, парагвайские власти выдали ордер на арест Менгеле, но дали понять, что будут действовать только в том случае, если он действительно объявится. Вскоре Визенталь объявил всему миру, что немецкое правительство предлагает десять миллионов марок в обмен на экстрадицию Менгеле [269]. Поначалу израильский посол в Парагвае получал только одну наводку на Менгеле в месяц, но после заявления Визенталя в посольство с информацией о Менгеле приходило по два человека в день [270].

Тем временем возможность выйти на Менгеле в Бразилии по следу Герхарда окончательно исчезла в 1971 году – главный защитник нацистского доктора решил вернуться в Австрию. Его жена и старший сын Адольф заболели раком, и семья считала, что будет лучше проходить лечение в Европе. С этого момента заботы о благополучии Менгеле в Бразилии легли на Вольфрама и Лизелотту Боссерт, а Герхард поддерживал постоянный контакт со своим другом по переписке.

В письмах Менгеле, которыми он обменивался с Герхардом, выделяются некоторые особенности. Его извилистый и псевдопоэтический стиль, а также кодовые имена, которые он использовал для описания друзей и мест, делают письма трудными для понимания. Например, Вольфрама Боссерта он называл Musikus, а затем сократил до «Мю». Госпожа «Мю» обозначала Лизелотту. А «дядя» – это сам Менгеле. Интересно то, что в своих письмах он использовал португальские слова, такие как sítio («маленькая ферма»), foice («серп») и João de Barro («типичная бразильская птица»). Менгеле смешивал новый язык со своим родным, используя форму речи, характерную для эмигрантов из германской общины.

В одном из своих первых писем Менгеле описал ферму в Итапесерике-да-Серра – то самое место, к которому почти десять лет назад вплотную подошла миссия «Моссада». Менгеле вернулся туда вместе с Боссертами на праздник Провозглашения Бразильской Республики. Вместо преследований агентов разведки он пережил там счастливые минуты мира и покоя.

В декабре 1971 года Менгеле написал Герхарду: «Столько лет я слышал о ферме, но она оставалась для меня неизвестной. Теперь, однако, мое любопытство вышло из-под контроля: даже плохая погода не заставит нас сдаться; мы совершим поездку, несмотря ни на что»[71]. По дороге на ферму они действительно попали в непогоду, но Менгеле был счастлив. «Что плохого? Мы расскажем еще несколько глупых шуток, посмеемся и споем чуть громче», – писал он позже. Когда они подъехали к дому, к нему начали возвращаться воспоминания; он давно не посещал это место: «Моя память, в которой поначалу всплыла маленькая церковь по дороге, начинает по-настоящему функционировать только тогда, когда мы оказываемся перед домом Фишеров. Возможно, мне уже нечего вспоминать, ведь все так сильно изменилось».

Менгеле продолжает письмо в восторженном тоне, когда пишет о флоре и фауне и комментирует каждую деталь пышного Атлантического леса:

Нам нужно было вернуться к машине, чтобы забрать остальной багаж, но мы пошли в другом направлении по приветливой зелени лесной тропинки, где открыли для себя спокойное и редкое великолепие сине-фиолетовых цветущих бромелиад и, наконец, с большим аппетитом съели привезенную с собой жареную курицу за столом на террасе. За нашей легкой трапезой я размышлял о том, как, должно быть, рассаживалась его большая семья – особенно с посетителями и гостями, – и вспомнил замечание моей матери о том, что, согласно венскому этикету, при поедании куриных окорочков можно использовать и пальцы.

Хотя Менгеле было о чем беспокоиться, он наслаждался счастливыми моментами в кругу друзей на лоне природы, испытывая приятное чувство ностальгии. Некоторые отрывки из его письма Герхарду напоминают старую пасторальную телевизионную рекламу. Ничто в этом письме не подтверждает теорию других историков о том, что Менгеле стал депрессивным стариком, ведущим жалкую жизнь в Бразилии; как показывает этот отрывок, все совсем наоборот:

Перед сном дети много смеются… В уютной гостиной мы засиживаемся до поздней ночи, и я рассказываю им то, что знаю о появлении фермы, то есть часть истории нашей дружбы и того славного и необычного времени.

Менгеле сообщает, что на следующий день:

…дети оживляют мирное воскресное утро и поднимают взрослых, которые спят допоздна… Хозяйка готовит сытный завтрак… Мю уже ждет своих детей и их дядю, чтобы отправиться на прогулку в лес.

Описав их прогулку по окрестностям, старый нацист рисует еще один портрет семейной жизни, частью которой является он, любимый дядя:

Мю растянулся на стуле в углу и читает «Приключения Плюшова»; госпожа Мю шумит, готовя обед; дети играют с дядей в цирюльника; погода улучшается.

Гюнтер Плюшов – немецкий авиатор, участник Первой мировой войны, прославившийся тем, что стал первым пилотом, снявшим с воздуха архипелаг Огненная Земля и аргентинскую Патагонию. Это один из примеров того, как семья Боссертов сохраняла связь с собственной культурой и историей. Неудивительно, что некоторые из найденных полицией книг Боссертов были куплены в традиционном немецком книжном магазине в районе Бруклин в Сан-Паулу.

Длинное письмо Менгеле продолжается, повествуя о конце очередного дня, проведенного с семьей Боссерт:

В сумерках на лужайке перед террасой горит маленький костер, передавая ночи и звездам счастливое воскресенье, проведенное в лесу. После нескольких песен нашей юности мы удалились в замкнутый воздух дома при свечах и заканчивали день за едой, чтением и беседой.

В конце своего подробного рассказа о посещении фермы Менгеле выражает надежду, что его друг не испытывает слишком сильной ностальгии. «Надеюсь, некоторые вещи вызовут у вас воспоминания без тяжести на сердце».

Последней фразой он проводит параллели с собственной жизнью в бегах:

Наверное, это судьба времени – оставлять «что-то» позади. Дом [в Буэнос-Айресе], джунгли в Бразилии или чемодан в Берлине. Но здесь важно то, что это значило для тебя [271].

В апреле 1972 года Герхард ответил на письмо и поблагодарил Менгеле за присланный отчет. Пользуясь случаем, Герхард рассказал Менгеле о своем визите в его родной Гюнцбург. Как всегда, Герхард начал свое письмо со слов «Дорогой старина»:

Ты, как никто другой, знаешь, как приятно получать новости из дома. По случайному совпадению мне тоже удалось взглянуть на «твой дом». Пусть глазами «иностранца», но сердцем и душой я был так близок к тебе, пытаясь увидеть и ощутить его твоими глазами, что на какое-то время мне показалось, что мы вместе идем по переулкам и площадям. Нелегко за один короткий день увезти что-то надолго из этого маленького города, столь богатого культурой, пережить тысячу странных и неизвестных впечатлений и при этом чувствовать себя настолько близким к нему, насколько велит сердце[72].

В своем обычном сентиментальном и философском стиле Менгеле отправил ответ в августе 1972 года:

Я хотел бы поблагодарить вас за ваши открытки и еще больше за ваш дорогой и славно пережитый «опыт маленького городка», который так восхитил (и ранил) мое сердце. Теперь вы знаете еще одну частичку меня. Вы всегда меня внимательно слушали; как бы еще вы смогли так ярко и точно все описать? Это заставило меня задуматься и понять, что я был всего лишь скромным путешественником в моем любимом старом городе. Да, он жесток и возвращает любовь и преданность только тем, кто остается. Так было и с разными поколениями, которые выросли в нем, но потом уехали. Обычные горожане едва ли знают их имена… Возможно, это как-то связано с историей нашего мира, которая, по словам О. Шпенглера, является «историей войн», в прошлом и, вероятно, в будущем, несмотря на все разговоры о международном взаимопонимании и гуманности[73].

Казалось, дела Менгеле шли хорошо, даже когда Герхард находился по другую сторону Атлантики, однако в октябре 1972 года произошло неприятное событие. Боссерта, который жил и работал в Каейрасе, уволили из Melhoramentos в ходе реструктуризации компании, что грозило прекратить его еженедельные ужины дома с Менгеле и визиты к доктору в семейное поместье Стаммеров. В ноябре Вольфрам Боссерт написал их общему другу Герхарду, чтобы сообщить ему новости и сказать, что он обдумывает свои дальнейшие действия:

Мысль о возвращении в Европу возникла снова. Но что мы знаем о Европе сегодня, кроме переизбрания Вилли Брандта?[74] Мы ничего не знаем о работе, доходах, условиях жизни и важных человеческих отношениях, от которых во многом зависит наше благополучие… Я даже не хочу говорить о политике, главной причине моего переезда, в которой, вероятно, ничего не изменилось за прошедшее время… Наверное, нигде в мире нет такого уюта и веселья, как здесь, в Бразилии[75].

Вернуться в Европу было непросто, и Боссерт, казалось, отмел этот вариант. Семья Герхарда столкнулась в Австрии с серьезными финансовыми трудностями, усугубленными болезнью Рут и старшего сына Бурли. Герхард решил обратиться за помощью непосредственно к семье Менгеле, считая, что богатые баварские промышленники в долгу перед ним, поскольку он с распростертыми объятиями принял их родственника-преступника в Бразилии и одолжил ему денег в трудную минуту. Теперь настала его очередь получить компенсацию. Однако эта идея вызвала серьезные разногласия с Менгеле, который изложил свое недовольство Герхардом в машинописном письме на девяти страницах, адресат которого неясен:

Взгляды на дружбу, согласно которым друзья должны поддерживать друг друга даже в материальных затруднениях, очевидно, разделяются мной лишь с тем ограничением, что эти затруднения должны быть не по собственной вине человека. Вполне разумно, что невозможно оказывать постоянную «поддержку» здоровому человеку. Мы все боремся за выживание, вынуждены обеспечивать своих родственников или по известным причинам не имеем возможности зарабатывать собственные деньги[76].

Менгеле написал это, думая, что Герхард использует болезнь жены и сына в качестве оправдания для объяснения своего плохого финансового положения в Европе. По мнению старого нациста, его другу следовало откладывать деньги на непредвиденные обстоятельства и найти работу, которая давала бы стабильный, пусть и небольшой доход. Вместо этого он занялся часовым бизнесом – сомнительным предприятием, требовавшим от него частых поездок.

Помимо ссоры между старыми друзьями, письмо раскрывает важный момент, на котором стоит остановиться: Герхард одолжил Менгеле деньги на покупку поместья Серра-Негра в начале 1960-х годов. В то время для покупки недвижимости Менгеле не хватало 1666 долларов. Герхард, имея нужную сумму в бразильском банке, согласился одолжить деньги до тех пор, пока у Менгеле не появится возможность их вернуть – в его статусе беглеца подобная транзакция была сложной и трудной. Менгеле считал, что Герхард ничем не рискует, поскольку все расчеты велись в долларах США, стабильной валюте. Для Менгеле помощь Герхарда была всего лишь «дружеской любезностью, подобно тому, как если бы он одолжил другу ненужную в данный момент книгу». Запись об оплате Менгеле его доли за поместье в Серра-Негра еще раз доказывает, что он – не просто военный преступник, случайно вошедший в их жизнь, он – их полноправный партнер в бизнесе.

Менгеле продолжил выражать свой гнев в письме и обвинил Герхарда в том, что тот думает только о деньгах. Он встал на защиту своей семьи в Гюнцбурге, особенно выгораживая младшего брата Алоиса, который сменил отца на посту главы бизнеса: «Для предпринимателя уровня моего брата деньги – лишь средство для достижения цели, для творческой самореализации». Тем не менее позже Менгеле признался, что всегда делился с Герхардом теми небольшими деньгами, которые получал из Германии.

Как я должен оценить его «услуги из альтруистической дружбы», за которые он теперь требует плату от моих родственников? Я послал ему свои последние сбережения, чтобы защитить его во время самых тяжелых нужд его семьи, не думая о своем будущем, а в ситуации личного кризиса попросил брата о займе в подтверждение того, что он сказал в своем письме… о «благодарности и дружбе». Если он просит меня пойти на такую жертву, то это понятие дружбы подлежит обсуждению.

Но, даже проклиная и жестко критикуя Герхарда, Менгеле все же признавал его заслуги:

В заключение этих слов я хотел бы особо отметить и подчеркнуть свою благодарность за ваше товарищество в моей трудной ситуации. Я никогда не скрывал имевшихся у меня средств и всегда распоряжался ими таким образом, чтобы все «участники» всегда были защищены от самых тяжелых испытаний. Лично я использовал лишь смехотворную часть этих денег, полученных от родственников. Само по себе это неинтересно и имеет значение лишь постольку, поскольку наложенное на меня ограничение позволило высвободить средства для других целей.

Приезд Менгеле в Бразилию неразрывно связан с Герхардом, на которого он так много жалуется. Герхард стал не просто первым знакомым Менгеле в новой стране, он был человеком, который всегда заботился о товарище, попавшем в беду. Именно он познакомил Менгеле со всеми его будущими друзьями. Никто не мог предположить, что их изначально чисто утилитарный контакт перерастет в глубокие отношения. В приведенном ниже отрывке Менгеле приоткрывает свою душу, что позволяет нам понять, как развивалась его дружба с Герхардом:

Я хотел бы еще раз упомянуть об отношениях, которые существовали между мной и Ла [Герхардом]. Всегда справедливо подчеркивалось, что они поддерживались духовными усилиями двух искателей. Вот как радушный прием в чрезвычайной политической ситуации привел к духовной встрече и дружбе. Я встретил человека, который почти исключительно руководствовался в умственном отношении идеями Кольбенхейера и считал его вторым после Гете величайшим немецким «умственным акробатом»[77]. В то время я все еще был занят в основном своими интересами в области естественных наук, но вскоре я нашел удовольствие в идее рассмотрения результатов естественных наук в более широком контексте… Мне нравилась оригинальность его мышления, но в то время я не думал, что смогу найти с ним общий язык, по крайней мере в долгосрочной перспективе… После того как я переехал в С. Н. [Серра-Негра], он стал навещать меня чаще, и я был очень рад, что у меня появился хороший товарищ и партнер по интеллектуальному обмену… Мы ничего не требовали друг от друга, никто не говорил об обязательствах, каждый верил, что другой поступает правильно. Позже он [Герхард] не рассказывал мне о своем растущем обнищании, и я по-прежнему считал его амбициозным бизнесменом, пока у меня не открылись глаза.

Менгеле также рассказал о начале своих отношений с Вольфрамом Боссертом:

Новый этап в нашей дружбе начался, когда я переехал и познакомился с Мю… Я надеялся, что у нас появится более широкий круг друзей, однако определенные причины позволили ему развиваться только в более ограниченном виде. В любом случае это был плодотворный период взаимной поддержки. Мне стало проще в моей изоляции, а его бремя немного облегчилось.

Наконец, Менгеле признал, что его семья оказывала ему финансовую поддержку на протяжении всего времени, пока он находился в бегах. Он заключил, что «тамошним людям» пришлось пережить «тяжелую судьбу» после окончания войны, и они предоставили «огромное количество денег»[78].

Между Менгеле, Герхардом и Боссертом существовал крепкий дружеский треугольник. Последний хотел, чтобы двое других снова поладили, о чем он ясно дал понять в нескольких письмах Герхарду:

Я снова нахожусь в неловкой ситуации, оказавшись между двумя не понимающими друг друга сторонами. Мне приходится разбираться в мнениях и мотивах обоих, хотя я не полностью одобряю их и только пытаюсь прояснить [некоторые вопросы], чтобы помочь избежать будущих ошибок. Я должен заранее попросить у вас прощения и понимания того, что мне придется рассказать вам много неприятных вещей, но на что годится настоящая дружба, если не на помощь другим с помощью правды?[79]

В другом письме Вольфрам снова перешел прямо к делу:

Эти люди [семья Менгеле] не имеют никакого отношения ни к вам, ни ко мне, ни к кому-либо еще, поэтому у них нет никаких обязательств по выплате долгов благодарности, обязательств дружбы, товарищества или чего бы то ни было еще. Вас связывает только «старик», с которым вам стоило связаться и попросить его взять функции посредника на себя. Возможно, он получил бы больше, чем просто тысячу немецких марок, несмотря на напряженные отношения между ним и его семьей (которую мы оба знаем и которая ясно дает понять, что не рада, когда его друзья приходят к ней за деньгами). Вы, наверное, не думали, что этот поступок поспособствует «улучшению» ваших отношений[80].

Тысяча марок, о которых говорит Боссерт, – это сумма, полученная Герхардом от семьи Менгеле, когда тот разыскал их в Баварии; он надеялся получить гораздо больше. Несмотря на столь серьезные денежные разногласия, Менгеле и Герхард впоследствии возобновили дружбу.

Напряжение между Менгеле и Герхардом исчезло, чего нельзя было сказать об отношениях доктора со Стаммерами. Ситуация становилась все хуже и хуже. Гитта рассказывала, что Менгеле постоянно вмешивался в повседневные дела семьи. В конце концов она решила, что больше не хочет видеть старого нациста в своем доме, хотя и не знала, что с ним делать[81].

Из-за частых нервов – страха перед «Моссадом», ссоры с другом, нехватки денег – Менгеле создал себе серьезную и, мягко говоря, странную проблему со здоровьем: он проглотил чрезмерное количество волос со своих усов, в результате чего в его организме скопился волосяной клубок размером с шарик для пинг-понга, вызвавший закупорку кишечника. Сначала врачи не могли понять, в чем проблема, и обнаружили ее только с помощью рентгена. В результате операции в больнице Санта-Элиса в Хундиаи Менгеле удалили клубок волос – врачи классифицировали его как трихобезоар прямой кишки. У человека этот диагноз встречается очень редко, поэтому случай Менгеле вызвал большой резонанс в медицинских кругах. Лечивший его доктор Эдуардо Фредини Жуниор никогда не забывал об этом инциденте; однако он и понятия не имел, что его пациент, говоривший по-португальски с сильным акцентом, был всемирно разыскиваемым военным преступником. Спустя годы он увидел фотографии Менгеле и узнал его по большим усам и шляпе, без которой тот никогда не выходил из дома[82].

Волею судьбы Менгеле, старший ребенок в семье, который провел более половины своей жизни в бегах, пережил двух своих братьев и сестер. В феврале 1974 года самый младший брат Менгеле Алоис, управлявший семейной компанией, умер в возрасте шестидесяти лет. Новость дошла до «Моссада», быстро отправившего агентов на похороны в Гюнцбург с целью выяснить, жив ли Менгеле. Разведка ожидала, что он может появиться на похоронах, которые должны были состояться через пять дней после смерти, чтобы дать время прибыть гостям из-за границы. В день похорон шел снег, и присутствующие закутались в зимние пальто. Многие стояли с зонтиками в руках. «Моссад» не смог опознать никого из присутствующих. Ни на одной фотографии, опубликованной в газете на следующий день, не было лица, напоминающего Йозефа Менгеле [272].

Это был трудный год; Менгеле стал нежелательным гостем: никто не хотел видеть его у себя дома. Не зная, что еще сделать, чтобы избавиться от этого неудобного человека, Геза попросил Боссерта взять его к себе. Несмотря на близкие отношения с «дядей Питером», австриец отказался, но посоветовал Гезе снять жилье и найти прислугу для Менгеле; так им всем будет проще жить. Боссерт, несмотря на переезд в столицу после потери работы в Каейрасе, пообещал другу продолжать их еженедельные совместные ужины [273].

И снова верному помощнику Менгеле, Гансу Зедльмайеру, пришлось приехать из Германии, чтобы разрешить тупиковую ситуацию со Стаммерами. В декабре 1974 года Геза, Гитта и их дети переехали в дом в районе Агуа-Фриа, в Северной зоне Сан-Паулу, на этот раз без Менгеле. Он остался один на ферме в Каейрасе до февраля 1975 года, после чего переехал на свой последний адрес в район Эльдорадо. Именно здесь, на окраине Южной зоны Сан-Паулу, Менгеле проведет последние четыре года своей жизни. Деньги на покупку двух домов – и Менгеле, и Стаммеров – были получены от продажи фермы в Каейрасе. Они по-прежнему поддерживали какие-то связи, однако прекратили совместные дела, которые вели более десяти лет.

Менгеле вот-вот должно было исполниться шестьдесят четыре года, когда ему пришлось начать новый этап в своей жизни – он в одиночестве заселился в маленький домик в Эльдорадо, на окраине водохранилища Биллингс. К этому моменту возраст уже давал о себе знать. Он страдал от ревматизма, и у него была необычная припухлость на левой ноге. Лизелотта заметила, что его нога распухла настолько, что стала почти в два раза больше другой. Кроме того, у него часто случались судороги, и ему было трудно ходить. Он сказал Гитте, что это следствие болезни, которой он заразился в Парагвае или Уругвае. С подросткового возраста Менгеле страдал от невыносимых мигреней. Его и так слабое физическое здоровье ухудшалось с каждым годом, однако Менгеле всегда придерживался философии, согласно которой ему ни в коем случае нельзя сдаваться; он твердо верил: тот, кто сдается, умирает.

Этот новый этап в его жизни вызвал серьезное беспокойство в окружении Менгеле. В письме, написанном, вероятно, его сыном Рольфом, упоминается о физическом и психическом состоянии Менгеле:

Я твердо убежден, что П. больше не может жить один. П. просто не справится, и, кроме того, он передвигается так неуклюже, что может получить травму, солнечный удар, сердечный приступ или что-то подобное. Помощи горничной недостаточно – ему будет не хватать бесед, интеллектуального обмена мнениями, к которому он привык за годы жизни с Гиттой.

Возможно, «П.» – это папа; в любом случае автор письма, кем бы он ни был, также беспокоился о безопасности Менгеле, поскольку тот скрывался от правосудия:

Мы все знаем, что любые перемены, даже в благоприятных условиях, всегда связаны с риском. Более десяти лет все шло спокойно. Никто больше не беспокоится о семейных связях или поведении родственников, потому что «так было всегда», и к этому уже привыкли. Но новое место, даже благоприятное, может подвергнуть его риску – беспокойство, перемены, любопытство соседей, родственников, знакомых.

Этот отрывок наглядно показывает отношение семьи Менгеле к ситуации: смена дома могла навлечь опасность и вызвать подозрения[83].

Когда у ворот его дома на Альваренга-роуд появлялся незнакомец, Менгеле начинало трясти от страха. Он не осмеливался их открыть. Если дома находился его садовник Луис, старик просил его посмотреть, кто это, а сам тем временем ждал, спрятавшись внутри. Обычно у дома Менгеле останавливались заплутавшие люди, спрашивающие дорогу[84].

Страх Менгеле рассеивался во время прогулок по новому району – он всегда надевал шляпу, как будто под ней он чувствовал себя в большей безопасности. Ему казалось, что он живет в красивом месте; бромелии на деревьях, сосны и плотина были действительно прекрасны. В своих странствиях он подружился с Хайме, металлургом в отставке, теперь работавшим сторожем на небольшой ферме. Хайме рассказал, что иностранца с сильным акцентом звали «Сеу Педро» и он был очень любим в округе, поскольку относился ко всем с уважением и радушием. Жена Хайме стирала одежду «Сеу Педро» несколько лет, пока не умерла в 1978 году. Сторож также вспомнил, что за заболевшим гринго ухаживал доктор Роберто, врач из района Эльдорадо и Диадемы[85].

В своем уединенном распорядке дня Менгеле всегда ел салаты, чтобы «оставаться в форме». Вечером он включал телевизор и смотрел несколько мыльных опер подряд; от этой привычки он отказывался только по средам, отведенным для приема Вольфрама Боссерта. Иногда Лизелотта с детьми тоже приходила на ужин к дяде. Менгеле любил поболтать по-немецки и пофилософствовать о новых временах. По воскресеньям его навещал садовник Луис, работавший на Менгеле с подросткового возраста. Молодой человек приводил свою младшую сестру, и они втроем смотрели телевизор. В таких случаях хозяин придерживался немецкого обычая подавать послеобеденный кофе с хлебом и джемом[86].

Не раскрывая, кто он такой, «Сеу Педро» иногда рассказывал, что участвовал во Второй мировой войне, а потом был вынужден бежать и ночевать один в кустах. В своих долгих беседах с Луисом он говорил, что ему не нравятся чернокожие, и советовал садовнику держаться от них подальше. Сеу Педро показывал на чернокожих, проезжавших мимо по дороге Альваренга, со словами: «Посмотрите, какие они уродливые». Он с неприкрытой ненавистью выражал свой расизм, критикуя сериал Escrava Isaura («Рабыня Изаура»), один из самых громких хитов бразильского телевидения того времени, говоря, что ему не нравится обилие чернокожих актеров в кадре. При этом он продолжал смотреть шоу, получая удовольствие от картин жестокого обращения с рабами. Менгеле говорил, что «чернокожие люди действительно заслуживают побоев», не скрывая своего гнусного садизма и нетерпимости[87].

После сериалов Менгеле проводил часы за писаниной и чтением. Он поглотил биографию Йозефа Фрайхерра фон Эйхендорфа, великого автора немецкого романтизма, и прочел пьесу «Войцек» Георга Бюхнера. Главный герой пьесы – еврейский солдат, который соглашается принять участие в возмутительных экспериментах доктора, в ходе которых его кормят только горохом. «Ученый» с восторгом наблюдает за деградацией тела Войцека. Параллельно доктор узнает об изменах жены, а начальник обвиняет его в безнравственности из-за брака, заключенного без венчания. Как будто в этом заключалась основная аморальность! Менгеле также читал Э. Т. А. Гофмана, одного из величайших авторов романтической литературы, чьи истории послужили источником вдохновения для балета «Щелкунчик», оперы «Сказки Гофмана» и психоаналитической теории Зигмунда Фрейда Das Unheimliche («Жуткое»), которая описывает нечто знакомое, кажущееся странным или даже пугающим. Изучая трех немецких авторов – Эйхендорфа, Бюхнера и Гофмана,– Менгеле говорил, что хотел лучше понять исторический контекст Французской революции[88]. Ему также нравилось изучать другие исторические темы, например немецкую иммиграцию в Бразилию. Из фильмов он предпочитал старые киноленты с такими актрисами, как Софи Лорен или Натали Вуд, и ложился спать поздно, далеко за полночь.

По утрам он готовил себе кофе, говоря, что он «сам себе хозяйка», хотя у него была горничная. По средам, когда Луис приходил ухаживать за садом, Менгеле просыпался рано, чтобы приготовить кофе и для садовника. Затем они начинали работать вдвоем. Молодой человек пропалывал газон и клумбы, а его работодатель сгребал упавшие с деревьев листья, подрезал виноградную лозу и другие разросшиеся растения. Он собирал малину и ел ее на десерт. Если в саду работы не было, он находил занятие в доме – поменять лампочку, отремонтировать выключатель или капающий кран.

Время от времени Менгеле ходил по магазинам; дома его всегда ждали его «мальчики», собаки Зиган и Бакси, с которыми Менгеле гулял в соседнем лесу. Раз или два в неделю нацистский доктор выходил в «город», а точнее, в более урбанизированные районы Южной зоны Сан-Паулу, где занимался всевозможными делами: отправлял письма, оплачивал счета за электричество, покупал книги в немецком книжном магазине и штрудель в немецкой кондитерской. Это были его маленькие удовольствия, как он объяснял в письме Марте, своей бывшей жене.

Жизнь Менгеле была настолько прозаичной, что он ничем не напоминал злобного монстра, отправившего тысячи невинных людей в газовые камеры Освенцима. Несмотря на постоянную тревогу и страх быть пойманным, особенно «Моссадом», Менгеле обладал достаточной свободой и делал все, что ему заблагорассудится.

В одном из своих писем он рассказывал, что купил новую мебель для своего дома – диван, два кресла и столик под телевизор в прованском стиле. «Моя клетка становится все более и более пригодной для жизни, однако я задаюсь вопросом: зачем столько мест для сидения? Редко кто из тех немногих людей, кого я знаю, приходит ко мне в гости!» – писал он Марте, не переставая жаловаться, что всегда было для него характерно.

В этом письме Менгеле рассказал, что у него состоялся приятный обмен мнениями с сыном Марты Карлом-Хайнцем, который являлся ему одновременно пасынком и племянником. Предметом их беседы стали две книги Питера Бамма, немецкого врача, участника Второй мировой войны, ставшего автором бестселлеров. Менгеле жил с Карлом-Хайнцем в Буэнос-Айресе и поддерживал с ним более близкие отношения, чем с собственным сыном Рольфом. Он спросил свою бывшую жену:

Я всегда надеялся на эту духовную связь. Карл-Хайнц описал мне свой новый дом, и я пожелал ему хорошей домашней жизни и жены. Он еще не понял, насколько лучше жить вдвоем. Или у вас другое мнение?[89]

На рубеже 1975 года Менгеле навестил его близкий друг Герхард, вернувшийся в Бразилию, чтобы решить возникшие трудности с его собственностью в Итапесерику-да-Серра. К нему присоединилась его дочь Каролина, которой он подарил эту поездку на Рождество. Позже она рассказала полиции, что отец приехал, чтобы решить с адвокатом вопросы по регистрации земли [274]. Вдвоем они провели канун Нового года в Рио, а затем посетили семью Боссерт и их поместье. Пользуясь случаем, Герхард оставил Менгеле обновленные версии своих бразильских документов: иностранное удостоверение личности, разрешение на работу и водительские права. Менгеле просто заменил оригинальные фотографии Герхарда на свои собственные и, таким образом, стал легальным иностранцем. Единственной загвоздкой была четырнадцатилетняя разница в возрасте между двумя мужчинами, однако это в итоге никогда не приводило к проблемам.

Постоянно стремясь расширить сеть поддержки Менгеле, Герхард решил обратиться к еще одному из своих знакомых, Эрнесто Главе, инженеру-текстильщику, проживавшему в Южной зоне Сан-Паулу. Главе родился в Буэнос-Айресе в семье иммигранта-немца и аргентинки и свободно говорил по-немецки. Герхард подошел к Главе, сказал ему, что возвращается в Австрию, и спросил, не согласится ли он оказать помощь одному пожилому другу Герхарда. Герхард просил периодически навещать старика для бесед, а также помогать ему по любым вопросам. Главе очень удивился – они с Герхардом не были близки для подобных просьб, – однако согласился встретиться с «австрийским» джентльменом, потому что, по словам Главе, ему нравилось помогать другим.

Герхард отвез Главе в дом на Альваренга-роуд, где представил Менгеле под очередным псевдонимом – Питер Герхард. После этого инженер стал навещать «Питера» каждый месяц, всегда принося с собой небольшой подарок – печенье или шоколадные конфеты. Они подолгу болтали, и «Питер» вел себя очень вежливо и учтиво. Иногда Эрнесто навещал Менгеле вместе с сыном Норберто, который вскоре стал называть старого нациста «Педро», на бразильский манер. В один из таких визитов они неожиданно встретились с Боссертами и так узнали, что те тоже дружат с «Питером». Семьи были знакомы много лет, поскольку Лизелотта была учительницей детей Эрнесто. Семьи многое связывало, поэтому они стали часто бывать друг у друга в гостях[90]. Кроме того, и Главе, и Боссерты принадлежали к общине, где все знали друг друга если не лично, то через общих знакомых. После этого Герхард почувствовал, что его план по расширению круга общения старика начал работать. Он вернулся в Европу, однако его отъезд тяжело отразился на Менгеле; в марте 1976 года он писал ему:

Первая неделя после его отъезда вернула мои дни в мое сознание. Понятно, что одиночество оказалось для меня еще более мучительным. Кроме того, у меня не было денег, пока Вольфрам наконец не навестил меня, и я не занял немного у него. В это же время пришел и Эрнесто, с которым мы неплохо пообщались в течение всего вечера[91].

Одинокий преступник также рассказал другу, что навестил Гезу и Гитту, чтобы узнать о продаже своей квартиры в Сан-Паулу. Эту недвижимость, очевидно, не оформляли на его имя, равно как и другую, приобретенную в партнерстве со Стаммерами. Менгеле рассказал Герхарду, что венгерская пара была очень дружелюбной и отзывчивой, и продолжил: «В то же время я ясно видел, что мой главный противник – Пе. По-видимому, он не позволяет им навещать меня». «Пе» – кодовое имя Роберта Питера, старшего сына Стаммеров.

Герхард посоветовал Менгеле купить парусную лодку, чтобы отдыхать на близлежащем водохранилище; местные немцы любили плавать под парусом. Он ответил, что иногда подумывает об этом, но без посторонней помощи это не так-то просто. В заключение Менгеле сказал, что мысленно и морально готовится к своему шестидесятипятилетнему дню рождения 16 марта. «Я не знаю, считать ли это символом завершения или нового начала. В любом случае я решил, что после него буду спокойнее, как и подобает моему возрасту» [275].

В середине мая 1976 года сын Эрнесто Норберто вместе со своей невестой гостил у «Педро». Когда они прощались около девяти часов вечера, старику внезапно стало трудно говорить и двигаться. Норберто отправился за помощью в клинику, расположенную неподалеку от плотины Биллингса, но врач посоветовал отвезти «Педро» в более оснащенную больницу. Судя по симптомам, у него случился инсульт.

Норберто вернулся домой, чтобы попросить помощи у отца, однако старший Главе страдал от гепатита, и молодому человеку пришлось разбираться самому. Он обратился к Боссерту, и вместе они отвезли Менгеле в больницу Санта-Марта. Для госпитализации Норберто показал врачам документы «Педро», те самые, что изначально принадлежали Вольфгангу, и оставил залог в 100 долларов купюрой, выданной «Педро»[92].

После выписки Менгеле не мог оставаться один и поэтому почти две недели провел у Эрнесто; за домом Менгеле в Эльдорадо присматривал Норберто [276]. Как и для всех людей своего круга, Менгеле придумал кодовое имя для Эрнесто Главе: он был «Сантьяго», потому что его дом находился на одноименном пляже, расположенном между Бертиогой и Сан-Себастьяном [277]. В письме, адресованном семье в Германии, Менгеле описал свой инсульт и выздоровление:

16 мая я перенес нечто вроде инсульта, в результате чего левая сторона моего тела на время оказалась парализована. Все последствия быстро прошли за исключением левой руки, которой я теперь могу пользоваться 50 % времени. Иногда меня по-прежнему мучают головные боли и проблемы с кишечником – его я теперь хочу тщательно обследовать в лаборатории. На следующей неделе я получу новые зубы, и этот хлам снова будет выглядеть более-менее прилично. Я по-прежнему живу у Сантьяго, где нахожусь в надежных руках во всех отношениях. Поскольку сам он болен гепатитом, его жена сейчас скорее сиделка, чем домохозяйка.

Однако вскоре я вернусь в свой маленький дом, где временно хозяйничает сын Сантьяго, встречая некоторые трудности со стороны Луиса. Оба молодых человека одновременно обручились и планируют жениться примерно в феврале. Пока еще не решено, будем ли мы жить вместе после ремонта маленького садового домика или переедем на новое место в другой район… Со временем все «снова будет хорошо», что является самым дорогим порождением человеческой надежды[93].

Когда «Педро» вернулся домой, Норберто прожил с ним еще один месяц, так как одинокий старик нуждался в компании[94]. Как он упоминал в своем письме, он даже предложил Норберто переехать вместе со своей будущей женой к нему насовсем, однако этого не случилось из-за того, что девушка была против[95]. Чтобы отпраздновать улучшение состояния «Педро», Норберто организовал барбекю и пригласил свою невесту, ее сестру с парнем и еще нескольких друзей[96]. Знаменитая фотография этого события появилась спустя годы в досье Федеральной полиции и в прессе: беглец-нацист наслаждается окружением молодых людей воскресным днем. Позже Норберто рассказал властям, что «Педро» вообще был очень внимателен к приходящим к нему домой девушкам. «Педро» говорил ему, что участвовал во Второй мировой войне, но никогда не признавался в том, что он Йозеф Менгеле; в 1985 году Норберто рассказал полиции, что узнал о его настоящей личности, только когда новость попала в газеты, взбудоражив весь мир. Вскоре после барбекю молодой человек отдалился от «Педро», поняв, что тот очень авторитарен, и больше они не виделись.

У Менгеле была другая версия того, как развивались их с Норберто отношения; он писал:

Поначалу все шло очень хорошо, однако становилось все более очевидно, что мальчик, так любимый матерью, не желает поддерживать нашу совместную жизнь, а рассматривает меня скорее как свою прислугу. Он приходил домой только спать (обычно после одиннадцати часов), и я всегда был предоставлен сам себе, даже больше, чем раньше, так как Луис уволился, потому что юноши не ладили[97].

Спустя чуть больше месяца после инсульта Менгеле писал о своем медленном выздоровлении: «Единственные ненормальные вещи в моем существовании – это стресс, гнетущая печаль от ощущения полной брошенности и, временами, мучительное разочарование собственной жизнью».

В письме Менгеле также сообщил, что Эрнесто во время отпуска захотел поехать с женой на принадлежащую ему землю в прибрежных горах и пригласил его с собой. Поездка, похоже, пошла ему на пользу: «Прекрасный воздух и горный пейзаж радовали мое сердце, как и новая привлекательная дорога вдоль побережья»[98].

По словам Менгеле, последним ударом для их отношений с Норберто стало ограбление его маленького домика на Альваренга-роуд. Однажды субботним утром Боссерт забрал Менгеле ради того, чтобы сделать несколько фотографий – это было необычно, поскольку старый нацист ненавидел фотографироваться, боясь, что любой снимок может привести к его разоблачению. Норберто тоже ушел из дома, решив навестить своих родителей и невесту. По возвращении Менгеле понял, что дом взломан. Грабители унесли все, что можно было легко взять с собой: часы, бритвы, калькуляторы, зонтики и, что самое важное, пистолет Гезы. Менгеле снова впал в приступ неуверенности и беспокойства, особенно потому, что пистолет мог попасть в руки людей, расследующих местонахождение нацистского беглеца. Геза не захотел заявлять о краже, так как в этом случае им всем пришлось бы идти в полицейский участок. С тех пор старый нацист перестал доверять Норберто. Молодой человек слишком часто выходил из дома и возвращался домой только поздно ночью, что очень расстраивало старого фашиста, который считал, что Норберто обязан проводить с ним все свободное время. Менгеле заключил: «Прежний эксперимент с Сантьяго-младшим прошел неудачно, зато был вовремя прекращен, по крайней мере прежде, чем дом оказался переписан на его имя, к чему меня неоднократно призывали»[99].

В другом письме Герхарду Менгеле писал:

Мы, вероятно, допустили ошибку с Сантьяго, и как только я смогу получить отданные ему на хранение деньги и положить их в другое место (в сейф), я хочу отдалиться от него… Кстати, он купил дорогую машину (Maverik) и квартиру для своего сына, хотя не вернул Вольфраму ни копейки. Подозрительно?! С этими людьми нельзя говорить ни о чем, кроме повседневных дел, в чем я убедился недавно, когда они снова посетили меня, много недель спустя[100].

Жизнь продолжалась уже без «Сантьяго». Менгеле сказал Вольфгангу, что теперь у него есть водитель и он может сам заниматься своими делами, например регулярно посещать Гезу и Гитту. Венгр наконец нашел покупателя на принадлежавшую Менгеле квартиру. В письме он объяснил, как работает эта схема: «Все предыдущие покупки недвижимости совершались без купчей… Геза, на чье имя все оформлялось, никогда не говорил об этом ни слова»[101].

Среди подобных материальных проблем всегда находилось время, чтобы передохнуть за городом. Через пять месяцев после поездки с Эрнесто Менгеле вместе с семьей Боссерт нанес еще один визит на ферму Итапесерика-да-Серра. Это была прекрасная возможность провести несколько дней с Вольфрамом, Лизелоттой и детьми вдали от замкнутости и однообразия собственного дома. Накануне Менгеле остался у Боссертов на ночь, и ранним утром вся компания отправилась в путешествие. По дороге на ферму они заехали на кладбище в Эмбу-дас-Артес. Менгеле вместе с семьей осмотрел кладбище, поговорил о мертвых и упомянул, что это место может стать его последним пристанищем. Спустя два года и четыре месяца так и случилось. В день их визита он заметил: «У меня еще есть немного времени»; и прежде чем продолжить свой путь, они остановились в стейк-хаусе, где сытно поели.

На дворе стоял ноябрь 1976 года, и весна была в самом разгаре[102]. Приехав на ферму, они восхитились красотой цветов, которые посадили во время предыдущих визитов: желтые лилии, бледно-голубые гортензии, белые маргаритки, а также сияющие кусты манаки с пурпурно-белыми цветами. Сытное барбекю истощило все силы, и после небольшого отдыха Боссерт отвел их в орхидариум под домом. Позже дети и дядя Питер оставили родителей и отправились на прогулку, собирая по пути цветы, чтобы сделать букет для Лизелотты.

В те дни они ходили в лес и посещали водопад. Менгеле также упоминал соседа по имени Марио Фишер, который часто появляется в письмах Боссерта к Вольфгангу, владельцу поместья. Судя по всему, ситуация с имуществом не разрешилась, и оба говорили о необходимости обратиться в Национальный институт колонизации и аграрной реформы (INCRA), орган, ответственный за ведение национального учета сельской собственности[103]. Возможно, именно по этой причине в 1960-е годы «Моссад» считал, что имущество не принадлежит Вольфгангу, что стало препятствием для поиска Менгеле. Согласно отчетам, документы и правда устарели, хотя Вольфганг действительно являлся владельцем этой земли.

В изолированном доме на Альваренга-роуд приближалось очередное Рождество, и в декабре 1976 года Менгеле написал своему пасынку Карлу-Хайнцу письмо:

Для пожилых людей эта дата важна прежде всего из-за воспоминаний, которые она навевает. О собственном детстве, о подарках, исполнявших заветные желания, затем о многочисленных встречах с близкими людьми – с невестой, женой, «сыном» и, возможно (все еще), с внуками. Между ними были и Рождества на вражеской территории с товарищами, имена которых неизвестны.

Письмо продолжается воспоминанием о рождественском эпизоде, когда Менгеле было всего двенадцать лет, которое многое раскрывает о его личности и образе мышления. Днем 24 декабря он договорился покататься на санях с двумя школьными друзьями, однако они так и не появились. Тогда Менгеле, несмотря на то что уже стемнело, решил отправиться по дикой заснеженной местности в одиночку и вернулся домой поздно вечером. Мать с отцом не обрадовались такому поведению, однако встретили его с теплотой. Далее он писал:

Я восстановил свое самочувствие в горячей ванне и удовлетворил прожорливый аппетит традиционной рождественской ветчиной. Затем я провел один из многих незабываемых рождественских вечеров с родителями, братьями, сестрами и кузиной Линой….. Эта безобидная история кажется очень характерной для меня и хода моей жизни. Меня всегда тянуло сделать что-то особенное, и началось это со знакомства с окрестностями моего дома. Если я ставил перед собой цель, меня трудно было отговорить от нее; я был готов взять на себя личные обязательства и обладал большим терпением. Каждое соглашение и каждое обещание было для меня непреложным обязательством.

Приведенный отрывок показывает его упрямство и веру в то, что ему суждено сделать в жизни нечто «особенное»[104].

Распорядок в доме в Эльдорадо изменился в 1977 году, когда там начала работать горничная Эльза Гульпиан, женщина из Роландии, южного бразильского штата Парана. Двадцатипятилетняя девушка отвечала за уборку, приготовление пищи и все покупки. Менгеле сказал Гульпиан, что он двоюродный брат Гитты, хотя Эльза никогда с ней не встречалась. Между тем муж Гитты, Геза, навещал Менгеле каждый месяц, неизменно со своим портфелем. Они беседовали за закрытыми дверями около получаса. «Сеу Педро» говорил, что его «кузен» принес ему деньги и, как только Геза уйдет, он заплатит Эльзе и садовнику Луису, который вернулся к работе в доме.

Горничная считала «Сеу Педро» хорошим человеком, которого любили в округе, хотя друзей у него было немного. Когда Вольфрам Боссерт приезжал к Менгеле по вечерам, девушка обычно уже уходила домой, хотя три раза ей пришлось остаться, чтобы накрыть для них стол. Однажды Боссерты пришли к Менгеле всей семьей, и Эльза готовила для них обед. Менгеле и супруги много разговаривали, однако она ничего не понимала, потому что разговор шел только на немецком[105].

Менгеле называл молодую женщину «Перле». Вскоре Луис заметил, что в их отношениях есть нечто большее. «Сеу Педро» питал особую любовь к Эльзе и подарил ей золотой браслет и другие приятные подарки. Иногда он водил ее в кино, и они даже ходили ужинать. Ее сестра часто составляла им компанию, а однажды в ресторане Santo Antônio в Сан-Бернарду кто-то сделал их фотографию, ставшую знаменитой годы спустя.

В разговорах с Эльзой «Сеу Педро» тоже давал понять, что ему не нравятся чернокожие люди. «Рабство не должно было заканчиваться»,– сказал однажды Эльзе старый нацист. В конце каждого рабочего дня хозяин сам провожал ее до дома. Однажды он сказал Луису, что влюблен, однако не уточнил в кого. Он часто приглашал молодого садовника послушать музыку, и, с его слов, «Сеу Педро» даже танцевал, если играл вальс [278]. Эльза вспоминает, что у него было много кассет с классической музыкой, и особенно ему нравилась Симфония №5 Бетховена. Эльза также познакомилась с Рольфом, который прожил в доме несколько дней и был представлен ей как племянник «Сеу Педро», приехавший из Германии[106].

Рольф не виделся с Менгеле с подросткового возраста. Во время их первой встречи в Швейцарии в 1956 году Рольф считал Менгеле «дядей Фрицем», а не своим родным отцом. Второй раз они встретились в октябре 1977 года в Сан-Паулу, однако все эти годы поддерживали переписку. В одном из писем от 1969 года Менгеле узнал, что стал дедушкой:

Поскольку я увлекаюсь биологией и привык мыслить категориями поколений, эта радостная весть заставила меня задуматься. Это одно из тех фундаментальных событий, которые имели одинаковое значение во все времена и у всех народов, потому что они так непосредственно связывают нас с природным [миром], то есть с принципами на этой земле, которые мы и называем жизнью. А какие возможности открываются перед ним? Но все зависит от него самого. Не следует забывать об окружении и образовании. Семья также сыграет большую роль. Я не знаю никого из участников этого события, но все равно чувствую связь с этим лидером нового поколения как с человеком, имеющим прямое отношение и ко мне. Я желаю ему всего самого наилучшего[107].

Год спустя Менгеле был взволнован еще одним важным событием в жизни сына – он закончил учебу:

Я не могу выразить, как я был счастлив успешным завершением твоего обучения, но ты можешь мне поверить, когда я скажу, что это очень здорово. Несмотря на то что сообщение о твоем успехе дошло до меня с опозданием, я никогда в нем не сомневался[108].

Поездка Рольфа в Сан-Паулу обсуждалась долгое время, прежде чем стала реальностью, поскольку Менгеле был крайне осторожен в каждом своем шаге. Он провел «военный совет» со своим небольшим окружением, чтобы рассмотреть все факторы, два самых важных из которых, по его мнению, заключались в необходимости визита и связанном с ним риске. Он писал: «В отсутствие действительно уважительной причины риск возрастает до предела ответственности. На этот раз поведение третьих лиц не позволяет брать на себя большой риск». С другой стороны, Менгеле считал необходимым для своего благополучия каждый год принимать кого-то «оттуда», то есть из Германии.

Рольф поехал в Бразилию по паспорту своего друга, Вильфреда Буссе, чтобы избежать подозрений и слежки. Он вез отцу 5000 долларов так же, как это ранее делали Ганс Зедльмайер и Ганс Рудель [279]. Встречи с Рольфом Менгеле, безусловно, ждал с наибольшим нетерпением. Позже старик писал:

К сожалению, он смог посвятить мне только неделю; еще три дня он провел с (франко-швейцарским) коллегой по университету в Рио. В рамках плотного графика мы посетили всех наших друзей и знакомых; нанесли визит на фермы I [Серра-Негра] и II [Каейрас] в сопровождении Гезы; провели прекрасный день (поехали на автобусе) в Сантос-Гуаружа-Бертиога; а в воскресенье побывали на ферме Итапесерика-да-Серра и сходили к водопаду. Воссоединение прошло так, как я и ожидал,– позитивно. Мы поладили, хотя между нами не так много общего. Впрочем, в политических взглядах мы настолько далеки друг от друга, что я посчитал подобные дискуссии бессмысленными и избегал их. Он остался в восторге от страны и людей здесь (а ожидал ужасных условий) и поэтому хочет вскоре вернуться (возможно, со своей второй женой), чтобы провести «отпуск мечты» рядом со мной. Однако я опасаюсь, что его карьера юриста, экспортный бизнес и строительство большого дома помешают этим планам, а то и вовсе сорвут их. Конечно, этот визит позволил мне узнать много нового, о чем обычно не пишут. Его мать попала в очень серьезную автомобильную аварию, которая нанесла ей непоправимый ущерб (различные расстройства, ухудшение памяти и т.д.). Это побудило меня снова связаться с ней[109].

Охота на Менгеле прекратилась на десять лет, после того как Леви Эшколь стал премьер-министром Израиля в начале 1960-х годов, однако выборы 1977 года изменили Израиль. Новый премьер-министр, Менахем Бегин, снова поручил «Моссаду» выслеживать нацистских преступников; Менгеле стоял первым в их списке. В национальном воображении израильтян Менгеле был символом жестокости, человеком, ответственным за то, что лично отправил на смерть сотни тысяч евреев, а также пытал своих жертв, убивал голыми руками и проводил жуткие медицинские эксперименты. В еврейском коллективном сознании он считался воплощением самого зла.

Получив задание найти Менгеле, «Моссаду» пришлось провести реорганизацию. По разным причинам она затянулась и завершилась только в марте 1978 года. После этого агентство создало подразделение под названием Messer («нож» по-немецки; кодовое имя Менгеле), которое должно было заняться окончательным поиском беглеца. «Моссад» предположил, что он находится в Парагвае, поскольку именно об этом говорили их информаторы. Для возобновления поисков агенты подготовили список всех бывших контактов Менгеле, среди которых были Альбан Круг (фермер, приютивший его в Парагвае) и Ганс Рудель [280]. Только вот когда «Моссад» предпринял следующие шаги, чтобы поймать Менгеле живым, было уже слишком поздно.

Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год подходил к концу. Эльза нашла новую любовь и решила выйти замуж – ей пришлось покинуть дом «Сеу Педро». Когда он узнал об этом, то расплакался, однако вскоре нашел другую «Жемчужину» на ее место, Инес Мелиш. Конец рабочего дня всегда навевал на него тоску, потому что с уходом работников Менгеле чувствовал себя совершенно одиноким и часто просил Инес остаться еще немного и посмотреть с ним мыльные оперы [281].

Тем временем в Австрии Герхард переехал к своим двум сыновьям, Адольфу и Эрвину. Его жена, Рут, умерла от рака, а две дочери были заняты собственной жизнью. Днем 11 декабря 1978 года Герхард отправился со старшим сыном и знакомым в бар. Там он почувствовал себя плохо, вернулся домой, где его вырвало, и решил лечь спать пораньше. На следующий день, вместо ожидаемого улучшения, ему стало хуже. Семья решила обратиться к врачу, который ухаживал за Рут, и тот вызвал скорую помощь и отправил Герхарда прямиком в неврологическую больницу. Через три дня он умер от инсульта[110]. В два часа дня 20 декабря его тело было похоронено в городе Грац; похороны оплатило государство, поскольку его дети не могли себе этого позволить. Несколько дней спустя Адольф позвонил семье Боссерт, чтобы сообщить новости [282]. В этот момент Менгеле был рядом с ними – он присоединился к Боссертам, чтобы провести конец года в поместье Итапесерика. В своем последнем письме он писал своему пасынку, Карлу-Хайнцу:

Рождество было отмечено для меня потерей такого уникального друга и товарища. Никто не сможет заменить нашу переписку, в которой мы обсуждали различные интеллектуальные вопросы. Жаль, что он так и не смог в полной мере реализовать свой талант выше среднего из-за недостатка дисциплины и стремления[111].

Прежде всего я хотел бы поблагодарить тебя и Дитера за вашу готовность помочь после внезапной смерти моего друга Вольфа. Хотя о его образе жизни можно сказать не самые приятные вещи, следует отметить, что он был образцовым другом и патриотом. Его готовность действовать в любой момент, когда он нужен, – такого я больше не встречал в своей жизни, по крайней мере после войны. Вряд ли кто-то пошел бы на такой риск, даже в обмен на гораздо большую материальную помощь.

Карл-Хайнц и его двоюродный брат Дитер взяли на себя управление семейной компанией после смерти отца Дитера, Алоиса, младшего брата Менгеле. Менгеле попросил их оказать финансовую помощь осиротевшим детям Вольфганга и пообещал предоставить реквизиты для перевода денег. Он писал:

В последнее время я нахожусь в очень подавленном состоянии, возможно, вызванном болезнью и внезапной смертью Вольфганга. Я чувствую себя одиноким и покинутым… что для меня болезненно и почти невыносимо. Иногда я испытываю странный страх оказаться во власти холодной реальности, в которой нет и следа человеческого тепла и лишь физическое тело ощущает заботу от горничной. О чем можно и нужно говорить с такой женщиной? О прошлом, потерянном, нереализованном, экзистенциальном или о простых, практических вопросах? Из-за моей замкнутости и почти болезненного изолированного образа жизни Вольфрама шансов встретить кого-нибудь интересного нет.

Хотя мне необходимо починить вновь поломавшийся водяной насос, завтра я собираюсь на пляж, чтобы вырваться из будничного круга. Вольфрам прибудет туда на следующей неделе, так что мне нужно торопиться. Возможно, мне удастся найти жилье на период после летнего сезона. Надеюсь, мне повезет с погодой.

В таком состоянии духа, в возрасте шестидесяти семи лет, Менгеле сел на автобус до Бертиоги, чтобы встретиться с Боссертами. Это был февраль 1979 года. Во время этой поездки Менгеле умрет на руках своих друзей, утонув в море. Несмотря на глубокий страх закончить свое существование без любви и привязанности, он испустил последний вздох в окружении верных защитников. Это был конец его жизни, но не конец истории, которая привлечет внимание всего мира шесть лет спустя.

Прошло почти два года со дня смерти Менгеле, когда суд Франкфурта выдал новый ордер на его арест. Ордер 1959 года заменили на более подробный, содержащий больше доказательств. В нем говорилось, что Менгеле «серьезно подозревается в убийстве, попытке убийства, а также в подстрекательстве, пособничестве и поощрению убийству людей» «злонамеренным и жестоким» способом. Точное количество жертв установить было невозможно, однако, судя по ряду фактов и свидетельств, подробно изложенных на тридцати пяти страницах, оно исчислялось тысячами. Так, в ордере подробно описали убийство 1944 года: жертва только что прибыла в Освенцим из гетто Лодзь и не хотела разлучаться со своей тринадцатилетней дочерью. Менгеле расстрелял их обеих, после чего, находясь «вне себя от ярости», отправил в газовую камеру всех прибывших, даже тех, кто уже был отобран для работы[112]. Подобных записей было множество.

Одним из тех, кто документировал преступления Менгеле, был западногерманский судья-следователь Хорст фон Глазенапп. Он начал работать над этим после большого Освенцимского процесса над членами СС, проходившего во Франкфурте в 1960-х годах. Тогда Менгеле избежал правосудия только потому, что никто не знал, где он находится. С тех пор его дело отделили от Освенцимского процесса и фон Глазенапп рассматривал его отдельно. Судья побывал в нескольких странах и собрал показания более трехсот свидетелей по всему миру. Люди рассказывали о том, что они видели в лагере смерти: эксперименты Менгеле и то, как он обращался со своими жертвами. Несмотря на все приложенные усилия, в 1974 году расследование пришлось приостановить, поскольку местоположение Менгеле все еще оставалось неизвестным [283]. В интервью для документального фильма, показанного по британскому телевидению в 1978 году, судья фон Глазенапп дал понять, что не верит, что преступника когда-либо арестуют [284]. Новый ордер 1981 года возродил надежды на арест, но, как оказалось, к тому времени было уже слишком поздно.

Тем временем «Моссад» тоже пытался выйти на Менгеле. Охоту возобновили в конце 1970-х годов по просьбе израильского правительства. В 1982 году агентство рассматривало возможность похищения сына бывшего летчика Ганса-Ульриха Руделя, чтобы с его помощью заставить отца раскрыть местонахождение Менгеле, однако в декабре того же года Рудель умер от инсульта, и «Моссад» не успел осуществить эту операцию [285]. На похороны Руделя в Баварии пришли сотни людей, включая лидеров неонацистов, а пролет самолетов Люфтваффе вызвал противоречивую реакцию. Согласно заявлению Министерства обороны, самолеты выполняли обычную миссию для НАТО, Североатлантического военного альянса. Очевидцы же утверждают, что это была явная дань уважения гитлеровскому летчику с огромным послужным списком. После этого прокуратура начала проверку в отношении гостей похорон [286].

Затем «Моссад» решил сосредоточиться на другой возможной связи с Менгеле – его собственном сыне. Израильские агенты прослушивали дом, офис и телефон Рольфа. В начале 1980-х годов Рольф жил в Берлине; они с отцом родились в один день, 16 марта, и «Моссад» надеялся перехватить телефонный разговор между ними в этот день. Они не знали, что к тому времени Менгеле уже умер и их план не имел смысла [287].

В 1984 году была предпринята еще одна попытка выйти на Рольфа. Он разместил объявление на рынке недвижимости, и израильский агент под прикрытием, Рафи Мейдан, представился потенциальным покупателем. Женщина, также являющаяся агентом «Моссада», взяла на себя роль его секретаря. Во время встречи в ресторане Рольф раскрыл несколько интересных подробностей о себе. Он назвал себя антинацистом и пацифистом и преуменьшил значение роста популярности неонацизма. Он заявил, что с Германией его связывает только место рождения – он не хотел бы воевать за свою страну, а нацистский режим Рольф назвал «маленькой группой сумасшедших». За весь разговор он ни разу не упомянул имя своего отца. Привлекательная девушка-секретарь организовала встречу с Рольфом наедине, чтобы соблазнить его, однако и это не сработало. Она доложила начальству, что, по ее мнению, получить значимую информацию от Рольфа можно только с помощью насилия, похищения или вымогательства. В «Моссаде» согласились, что «подобные нестандартные действия – единственный оставшийся у нас способ получить информацию о его отце», однако о том, что произошло дальше, ничего не известно [288]. На самом деле найти Менгеле можно было только совместными международными усилиями.

Собрать все усилия удалось лишь в символическом 1985 году. На сороковую годовщину освобождения Освенцима выжившие жертвы-близнецы Менгеле во главе с Евой Мозес Кор прошли маршем по территории концентрационного лагеря в Польше, чтобы отметить эту дату. В феврале того же года в Иерусалиме состоялся символический суд над Менгеле – событие, окончательно обнажившее его преступления перед всем миром. Значительное число его жертв присутствовало на суде, чтобы от первого лица рассказать о своих невообразимых страданиях от рук нацистского врача. Эти свидетельства, растиражированные по всему миру, казалось, окончательно убедили общественное мнение в том, что такому мерзкому, гнусному преступнику, как Менгеле, больше нельзя позволять оставаться на свободе. На следующий день после слушаний Генеральный прокурор США объявил, что Государственный департамент начнет расследование с целью установления местонахождения Менгеле.

Давление на власти нарастало повсеместно. В конце февраля премьер-министр земли Бавария, находясь с визитом в Израиле, столкнулся с репортером, желавшим узнать о предполагаемом швейцарском счете, который компания семьи Менгеле использовала для перечисления дивидендов беглецу. Политик сказал, что ему ничего об этом не известно, однако пообещал провести расследование. Впервые племянников Менгеле, Карла-Хайнца и Дитера, заставили дать показания. Они заявили, что никогда не посылали денег своему дяде, тем более на счет в Швейцарии, и сказали, что «Менгеле никогда не был связан с фирмой», что, конечно же, было неправдой [289].

В мае того же года к международным поискам ответов добавился еще один эпизод. Известная немецкая охотница за нацистами Беате Кларсфельд покинула свой дом в Париже и прилетела в Парагвай, где начала демонстрацию перед Дворцом правосудия в Асунсьоне. Около двадцати молодых парагвайцев присоединились к ней, держа в руках плакаты с надписью «Стресснер, ты лжешь, когда говоришь, что не знаешь, где находится Менгеле»; демонстрацию разгоняли сотни вооруженных полицейских. Беате и ее мужу Сержу Кларсфельду уже удалось привлечь к ответственности скрывающегося в Боливии нациста Клауса Барби, известного под прозвищем Лионский мясник из-за его роли главы гестапо в этом французском городе. Немецкая активистка была убеждена, что сможет сделать то же самое с Менгеле, и верила, что он живет в Парагвае. «Если рассуждать логически, то ему больше негде быть. Если он покинул страну, то полиция должна знать об этом, это должно быть в их файлах», – сказала она журналистам [290]. Беате обещала заплатить 25 000 долларов за информацию о Менгеле, который в то время был самым разыскиваемым нацистом в мире. Предложенное ею вознаграждение – лишь дополнение к другим; общая сумма составляла 3,4 миллиона долларов.

Общественный интерес к этому делу достиг своего пика, что привело к важному поворотному моменту в мае 1985 года. Соединенные Штаты, Западная Германия и Израиль объявили о скоординированных усилиях по поиску Менгеле и привлечению его к суду за преступления против человечества. Началась самая интенсивная международная охота на нациста со времен Второй мировой войны.

Представители трех стран встретились на два дня во Франкфурте и договорились открыть прямую линию связи, чтобы обмениваться информацией о ходе расследований.

Неясно, почему именно тогда это дело приобрело столь необычные масштабы. По данным New York Times, некоторые представители власти объясняли это связью с сороковой годовщиной разгрома нацистской Германии, а также с тем, что после долгой паузы настало время вплотную заняться вопросами, связанными с холокостом; странные объяснения для такого важного исторического момента, когда все силы сошлись, чтобы попытаться решить десятилетиями игнорируемую проблему; будто появилась какая-то внезапная срочность. Основные ставки делали на то, что Менгеле жив, ему семьдесят четыре года и он живет в Парагвае. Параллельно расследованию мешал поток дезинформации и фальшивых улик, в том числе фотографий [291].

В конце того долгого мая наконец-то пришла верная зацепка из Германии. Профессор университета сообщил полиции, что во время отпуска встретил человека по имени Ганс Зедльмайер, преданного сотрудника компании семьи Менгеле. По словам источника, после нескольких рюмок Зедльмайер начал хвастаться, что помогал нацистскому доктору, лично доставляя ему деньги в Южную Америку. Разговор состоялся почти год назад, однако только теперь профессор решил сообщить о нем, возможно, надеясь получить вознаграждение или просто присоединиться к усилиям по аресту беглеца [292]. Зедльмайер уже четыре раза давал показания по делу Менгеле: в 1964, 1971, 1984 и марте 1985 года. В первый раз он признался немецким властям, что встречался с нацистом в Аргентине в конце 1957 года и в Парагвае в начале 1960 года, а затем солгал, заявив, что после этого прервал все контакты с нацистским врачом [293].

На основании рассказа профессора полиция приняла решение провести обыск в доме Зедльмайера, однако ходатайство о выдаче ордера на обыск было отклонено [294]. Следователи не сдавались и представили еще одно доказательство, подтверждающее необходимость проведения обыска: письмо, перехваченное в немецкой тюрьме. Герт Лук, немецкий иммигрант из Парагвая, написал его Манфреду Редеру, лидеру неонацистского движения, который находился в тюрьме за подготовку теракта против иммигрантов. В письме говорилось, что «дядя» погиб некоторое время назад «на пляжах Бразилии». Немецкие власти пришли к выводу, что «дядя» – это Менгеле. С этим новым аргументом судья разрешил сотрудникам федерального агентства расследований войти в резиденцию Зедльмайера в Гюнцбурге утром 31 мая.

Зедльмайера и его жену Ренату застигли врасплох. На этот раз информатор в местной полиции не знал о рейде и не смог предупредить их, как делал до этого. Зедльмайер все равно попытался схватить из шкафа пиджак, однако следователи оказались расторопнее и нашли в его кармане записную книжку [295]. В ней были указаны несколько контактов в Бразилии, в том числе почтовый ящик Гезы Стаммер, полный адрес Лизелотты Боссерт, адрес дома на Альваренга-роуд и имя Главе [296]. Немецкая полиция также нашла несколько писем, которые жена Зедльмайера без его ведома хранила в другом шкафу. Рената и Менгеле много общались до войны и поддерживали переписку, пока Менгеле находился в бегах.

Среди вещей, найденных в доме Зедльмайера, полиция обнаружила письмо Вольфрама Боссерта, где сообщалось о смерти Менгеле – «с глубоким сожалением сообщаю о смерти нашего общего друга» – без прямого упоминания имени старика [297]. В другом письме отправитель сообщал, что сменил телефонный номер в Бразилии. В еще одном письме давались указания по поводу визита: «Поскольку наша улочка почти незнакома таксистам, советую вам сказать Rua Guararapes, 650 – оттуда начинается наша». Все эти сведения указывали, как добраться до дома Боссерта в Бруклине, Сан-Паулу [298]. Это открытие сулило покровителям Менгеле серьезные неприятности; очень скоро полиция добралась и до них.

В тот же день полиция отправила Зедльмайера под домашний арест и связалась с немецким консульством в Сан-Паулу [299]. Крайне важно было действовать быстро, пока информация не просочилась и не дошла до окружения Менгеле; разница в часовых поясах сыграла им на пользу. Заместитель генерального консула Сепп Велькер связался с офисом Ромеу Тумы, регионального суперинтенданта Федеральной полиции, и договорился о встрече на два часа дня. Тума охотно согласился помочь немцам, однако доктор Апаресидо Лаэртес Каландра, начальник оперативного отдела и личный помощник Тумы, сказал, что начать расследование в выходные не получится. По случайному совпадению Каландра, проходивший учебный курс в Федеральном агентстве расследований Германии (Bundeskriminalamt, BKA), аналоге ФБР США, предложил провести в понедельник телефонную встречу со своими немецкими коллегами, чтобы определить дальнейшие тактические шаги. Немцы согласились – отсрочка давала им время на расшифровку кодов, использовавшихся Менгеле. Сверив номер телефона, указанный в письме, с номером в записной книжке Зедльмайера, один из полицейских выяснил, что «Мюс» – это Вольфрам Боссерт [300].

Скорее всего, немецкие агенты не знали, что Каландра обвинялся в применении пыток в печально известном Отряде информационных операций – Центре операций внутренней обороны (DOI–CODI) в Сан-Паулу во времена бразильской военной диктатуры. Политические заключенные называли его кодовым именем Капитан Убирахара. Каландра всегда отрицал, что применял пытки к кому-либо из заключенных [301]. Теперь, по иронии судьбы, он участвовал в поисках человека, который также отрицал преступления, в совершении которых его обвиняли при другой диктатуре – Третьем рейхе.

В понедельник днем генеральный прокурор земли Гессен Ганс-Эберхард Кляйн встретился с представителями немецких властей, чтобы доложить о результатах, полученных при обыске дома Зедльмайера. Хотя страна обязалась поддерживать прямую связь с Израилем и Соединенными Штатами, чтобы сообщать о новых наводках, на этой встрече было решено ничего не разглашать, пока не появится больше ясности в отношении происходящего. Прессу также оставляли в неведении. Позже в тот же день с Каландрой снова связалось Федеральное агентство расследований Германии. Они договорились, что два федеральных агента из Германии и один из земли Гессен отправятся в Сан-Паулу для наблюдения за ходом расследования [302].

Во вторник консульство Германии направило Туме сообщение с настоятельной просьбой немецких властей: допросить Лизелотту и Вольфрама Боссерт. В сообщении говорилось, что «они замешаны в пособничестве беглому нацисту доктору Йозефу Менгеле, подозреваемому в убийстве» [303]. Тума вызвал к себе главу DOPS (Отдел политического и социального порядка) Марко Антонио Веронези и поручил это задание ему. Веронези между тем проводил допрос Боссертов не в одиночку. Несмотря на то что в одном из писем, найденных в доме Зедльмайера, сообщалось о смерти их «общего друга», полиция рассматривала возможность того, что это могла быть уловка, чтобы сбить власти со следа. Смерть Менгеле оставалась неподтвержденной [304]. Каландра направил группу, чтобы выяснить, кто проживает в доме семьи Боссертов, и арестовать Менгеле, если он находится там. Чувствовалось большое волнение; в конце концов, не каждый день полиция Сан-Паулу занималась делом такого масштаба. Агенты установили камеру и стали наблюдать за входом в дом. Несколько дней дом посещали мужчина и женщина; они спокойно выходили из здания. Через несколько дней мужчина пропал. У следователей возникли подозрения. Мог ли это быть Менгеле? Мог ли он скрыться, почувствовав присутствие полиции? Волнение сменилось разочарованием. Неужели они упустили возможность посадить за решетку столь важную фигуру? Следующим шагом стало проникновение в дом подозреваемых [305].

Ко всеобщему удивлению, они не оказали никакого сопротивления. Лизелотта вела себя услужливо и охотно сотрудничала с Веронези, первым представителем власти, выслушавшим ее версию истории. Она рассказала старшему офицеру и о том, что Менгеле утонул в Бертиоге шесть лет назад, и о его захоронении под вымышленным именем в городе Эмбу-дас-Артес. Когда Веронези попросил ее предъявить документы, она достала конверт и передала его помощнику шерифа, перед этим ненадолго прижав к груди. Внутри оказался пластиковый пакет, в котором находились удостоверение личности иностранца, водительские права и разрешение на работу – все с фотографией Менгеле и личными данными Вольфганга Герхарда. В том же конверте было несколько фотографий старого нациста в Бразилии. На некоторых снимках он стоял в компании детей Боссертов[113]. Веронези отнес все материалы в Федеральное полицейское управление.

В доме Боссертов полиция изъяла пишущую машинку, на которой Менгеле печатал большинство своих писем. Также были найдены две папки: одна с пометкой «A-Z Briefe Gerhard», в которой хранились письма его друга Вольфганга Герхарда и газетные вырезки, и вторая с пометкой «Weihnachts Briefe», содержащая рождественскую переписку. Кроме того, полиция изъяла важный предмет, подтверждающий рассказ Лизелотты: квитанцию об уплате налога на погребение, выданную мэрией Эмбу. Никого не арестовали, однако Лизелотте и ее мужу пришлось в тот же день явиться в полицию, чтобы дать первые из многих официальных показаний [306].

Для Веронези сомнений больше не было: Менгеле мертв. Оставалось подтвердить, что тело на кладбище в Эмбу действительно принадлежит преступнику. Получить это подтверждение без анализа ДНК, еще недоступного в то время, под огромным международным давлением было непросто.

В тот далекий день, 5 июня 1985 года, Веронези подал федеральному судье Жозе Калласу запрос на эксгумацию останков из могилы № 321 на кладбище Розарио в Эмбу. На следующий день судья разрешил эксгумацию, которая превратилась в огромный медийный цирк и получила огласку по всему миру [307].

«Нам предстоит расколоть очень крепкий орешек»,– начал свой телефонный разговор Жозе Антонио де Мелло, заместитель директора Института судебной медицины Сан-Паулу, с Даниэлем Муньосом, молодым коронером, главой отдела антропологии института и единственным его сотрудником. Тот четверг, начало праздника Тела Христова, обещал быть солнечным, и Муньос, оставив дома троих маленьких детей, помчался в институт. Он, конечно, не ожидал, что услышит от Мелло: подозревалось, что тело, захороненное на кладбище Эмбу-дас-Артес, принадлежит не кому иному, как Йозефу Менгеле, самому разыскиваемому нацисту в мире. По словам Мелло, полиция попросила провести эксгумацию тела в тот же день, поэтому он хотел, чтобы Муньос сразу же идентифицировал останки. Разумеется, доктор Муньос не собирался работать в одиночку над столь важной миссией и уже прикидывал имена коллег, которых мог бы пригласить присоединиться к нему. По крайней мере, ему нужен был человек, специализирующийся на идентификации зубов, а также анатом, который помог бы собрать скелет[114].

В семь утра первые полицейские, прибывшие на место, ходили с рациями вокруг кладбища Розарио в Эмбу-дас-Артес, расположенного в пятнадцати милях от центра Сан-Паулу, ожидая распоряжения судьи, чтобы начать эксгумацию. Суперинтендант полиции Тума прибыл в сопровождении заместителя консула Германии и супругов Боссертов, которым пришлось спрятаться от прессы в кладбищенской часовне под усиленной охраной [308]. Постановление суда об эксгумации тела поступило только после обеда; ярко светило солнце, хотя в Южном полушарии уже наступила зима. К тому времени новость о том, что найдено тело Менгеле, облетела все уголки земного шара, и десятки бразильских и иностранных журналистов толпились на маленьком кладбище. Операторы и фотографы боролись за место, чтобы сделать лучший снимок могилы № 321, которая так заросла травой, что выглядела совершенно заброшенной. Только присмотревшись, можно было заметить, что на надгробии написано «Фридерике Герхард», поскольку там же была похоронена мать Вольфганга. Среди всей этой суматохи Лизелотта и Вольфрам Боссерт подошли к могиле, словно кинозвезды. В каком-то смысле они действительно были главной достопримечательностью этого необычного международного события.

Вооружившись мотыгами и надев резиновые сапоги и перчатки, двое могильщиков начали представление, приступив к откапыванию могилы. На глубине семь футов они наткнулись на начавший гнить и крошиться гроб. Один из могильщиков достал со дна могилы череп и передал его Мелло. Судмедэксперт держал череп одной рукой и показывал его, словно трофей; журналисты, окружавшие могилу, были потрясены этой драматической шекспировской сценой. Могильщик стал извлекать кость за костью, передавая каждую из них врачу, который складывал их в ящик. К ужасу трех немецких полицейских, сопровождавших эксгумацию, на Мелло не было ни перчаток, ни обуви; никакой защиты для ящика также не было предусмотрено – фактически Мелло ступил в него, словно в каноэ. Позже немцы раскритиковали непрофессионализм своих бразильских коллег и сказали, что сапоги могильщика повредили лицевую часть черепа [309]. Между тем отсутствие профессионализма бразильцы с лихвой компенсировали юмором: торжественным тоном Тума заявил журналистам: «Я могу категорически заявить, что он абсолютно мертв» [310].

Лизелотта наблюдала за происходящим, стоя у края могилы. В какой-то момент она поинтересовалась, похоронили ли покойного, положив руки вдоль тела, как она просила директора похоронной службы сделать шесть лет назад, и Мелло ответил утвердительно. Она узнала части рубашки, брюк, ремня и носков, в которых был похоронен ее друг. Лизелотта подписала показания под присягой, подтверждающие, что Менгеле хоронили именно в этом гробу. Незадолго до конца эксгумации она заявила, что плохо себя чувствует, и попросилась уйти, однако ей пришлось столкнуться с оравой репортеров, жаждущих выудить из нее хоть какую-то дополнительную информацию [311]. На большинство вопросов Лизелотта не ответила, а ее немногочисленные комментарии оказались ложью. Например, она сказала журналистам, что Менгеле много раз рисковал жизнью, леча заразных узников Освенцима, когда на самом деле он совершал бессмысленные убийства сотен людей ради ликвидации эпидемии тифа в лагере.

Лизелотта также сказала, что обвинения в чудовищных экспериментах – неправда, упомянув, что ее друг очень расстраивался из-за того, что весь мир «рисовал его как самого дьявола» [312].

Ее высказывания заставляют задуматься: что бы она подумала, если бы поговорила с Евой Мозес Кор, Рут Элиас, Сирлой Геверц или любой другой жертвой Менгеле, пережившей от его рук свои самые страшные кошмары?

Полностью отрицая правду, Лизелотта продолжала утверждать, что Менгеле попал в Освенцим против своей воли. На самом деле она не знала о профессиональных целях молодого нацистского врача и о связи между этим лагерем смерти и Институтом кайзера Вильгельма в Берлине.

Вольфрам также яростно и убежденно защищал нацистского доктора. «Он был моим другом, он умер у меня на руках, он посещал мой дом, его любили мои дети. Он был хорошим человеком и много раз говорил, что служба обязывала его выполнять приказы. Он отрицал все, что ему приписывали», – сказал он [313]. Эти аргументы крайне неубедительны: в первую очередь Менгеле был офицером СС, а не солдатом; кроме того, его начальник в Освенциме, доктор Эдуард Виртс, вел себя совершенно иначе, что доказывает, что Менгеле не просто выполнял приказы – у него были свои планы.

Только около трех часов дня кости были наконец доставлены в Институт судебной медицины в Сан-Паулу. Муньос было приступил к работе, однако заметил, что некоторые части отсутствуют. Коронер решил вернуться на кладбище Росарио, где снова извлекли гроб, и взял шестнадцать мешков земли из заново вырытой могилы в свою лабораторию. Каждый мешок с землей нужно было тщательно просеять, чтобы Муньос смог найти оставшиеся крошечные кости, зубы и даже пряди волос. По его словам, это была кропотливая археологическая работа. Крупные кости хорошо сохранились, но мелкие ломались и крошились в руках. Сильная влажность на кладбище Эмбу ускорила разрушение скелета[115].

В челюсти Менгеле было найдено семь естественных зубов – четыре верхних и три нижних моляра[116], а также золотая коронка. Мелло, начальник Муньоса, был в восторге от находки и сказал журналистам, что зубы помогут точно идентифицировать тело [314]. Однако процесс имел свои сложности, и для получения результата потребовалось не менее пятнадцати дней. Тума заявил, что вероятность того, что тело действительно принадлежит Менгеле, составляет 90%, и дал понять, что бразильцы будут руководить судебно-медицинской экспертизой [315]. Тем не менее он все обставил так, чтобы не оттолкнуть иностранных экспертов, приехавших в Бразилию: «Мы здесь главные, однако наука не имеет границ». Этого оказалось достаточно, чтобы газета New York Times заявила, что Тума – самый опытный начальник полиции в стране [316].

В 1985 году Бразилия делала первые шаги в качестве демократического государства после военного режима, правившего страной двадцать один год. Многие представители власти, причастные к делу Менгеле, участвовали в преследовании политических диссидентов во времена диктатуры. Это касалось и Каландры, обвиненного в пытках, и Мелло, которому десятилетия спустя предъявили обвинения в подделке заключений патологоанатомических исследований, составленных им в качестве коронера.

Тума же возглавлял сан-паульское отделение печально известной бразильской организации DOPS, которая боролась с подпольными левыми политическими партиями и забастовочными движениями в районе ABC в Сан-Паулу. Политический ландшафт начал меняться в Сан-Паулу в ноябре 1982 года, когда на выборах в правительство победил Франко Монторо, выступавший против диктатуры. Как только были подведены итоги выборов, действующий губернатор Жозе Мария Марин приказал Туме передать архивы DOPS в Федеральное полицейское управление, тем самым лишив оппозицию доступа к документам. В 1983 году DOPS фактически прекратила свое существование, а Тума перешел на службу в Федеральную полицию [317]. Несмотря на то что в годы диктатуры Тума возглавлял агентство политических репрессий, он публично осуждал применение пыток по этическим и моральным соображениям, а также потому, что считал их неэффективным способом получения информации от заключенных, предпочитая вести расследование и искать доказательства [318].

В пятницу после продолжительного праздника Тела Христова Вилмис Тейшейра, директор Института судебной медицины Можи-дас-Крузис, отдыхал в своем домике на пляже в Убатубе, когда его отвлек телефонный звонок – его помощник просил срочно включить телевизор, где в новостях сообщали об эксгумации скелета, предположительно принадлежавшего Менгеле. Вскоре Тейшейре позвонили еще раз, на этот раз американский судмедэксперт, желающий получить информацию об эксгумации. Он узнал номер Тейшейры из реестра Американской академии судебно-медицинских наук, в котором тот значился как один из двух аккредитованных в организации бразильцев. Тейшейра любил свое дело и более тридцати раз ездил в Соединенные Штаты на семинары и курсы по судебной медицине. В Можи-дас-Крузис, городке неподалеку от столицы Сан-Паулу, он часто получал разрешение от мэра на эксгумацию останков и самостоятельно собрал коллекцию из сорока скелетов.

Из-за своего интереса к судебной медицине Тейшейра подружился с различными американскими экспертами в этой области. Так, судебный антрополог Клайд Сноу вспомнил, что Тейшейра родом из Сан-Паулу, где разворачивалось дело Менгеле, и попросил его посодействовать в проведении «самого важного судебно-медицинского расследования в истории». Тейшейра объяснил, что живет в штате Сан-Паулу, однако его округ работы – Можи-дас-Крузис; он не имеет никакого отношения к делам в столице. Тем не менее директор Института судебной медицины Сан-Паулу Рубенс Бразил Малуф в конце концов согласился позволить Тейшейре координировать работу группы иностранных ученых[117].

В итоге девять американских криминалистов отправились в Бразилию, чтобы вплотную заняться делом Менгеле: трое из Министерства юстиции, трое из Центра Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и три эксперта по документам и почерку, присланные правительством США[118]. Германия также прислала эксперта в этой области, а также одонтолога и судебного антрополога[119], а Израиль направил Менахема Руссака, главу полицейского подразделения, ответственного за расследование дел нацистов. В ту пятницу в международный аэропорт Гуарульос прибыл и Нил Шер, глава Управления специальных расследований (OSI), американского подразделения, ответственного за преследование нацистов.

Несмотря на сомнения в компетентности бразильцев, иностранцы могли следить за ходом расследования только в качестве наблюдателей. За четыре выходных дня Муньос собрал свою команду квалифицированных специалистов: Моасир да Силва, специалист по судебной одонтологии из Университета Сан-Паулу (USP); врачи Рамон Манубенс, профессор анатомии из Медицинской школы Марилия, и Маркос де Алмейда из Медицинской школы Паулиста. Муньосу также понадобились записи биометрических данных Менгеле, чтобы он мог сравнить их со скелетом. Для этого он обратился за помощью к OSI, которая доставила архив Менгеле в Бразилию [319].

Параллельно с этим продолжалась работа в Федеральном полицейском управлении: Гитта дала свои первые показания. Новые подробности, которые она рассказала о жизни Менгеле в Бразилии, подтвердили информацию, предоставленную Лизелоттой и Вольфрамом. Шериф также вызвал бывшую горничную Менгеле Эльзу и его соседа Хайме, жившего на Альваренга-роуд, для опознания Менгеле по фотографиям. Полицейские разложили на столе семь фотографий Менгеле, предоставленных Боссертами, и десять фотографий другого человека с похожими физическими данными. И Эльза, и Хайме смогли безошибочно опознать «Сеу Педро» – имя, под которым они знали нациста [320].

Расследование шло полным ходом. Директор криминалистической службы прислал полиции две фотографии Вольфганга Герхарда, сделанные в 1950 году, когда тот получил свое первое удостоверение личности в Бразилии. При беглом взгляде на них стало ясно, что фото на его удостоверении личности иностранца заменили снимком Менгеле. В тот же день власти Аргентины предоставили документы Гельмута Грегора и Йозефа Менгеле – детективы установили, что это один и тот же человек. Сравнив отпечатки пальцев, присланные аргентинцами, с отпечатками пальцев Вольфганга бразильская полиция пришла к выводу, что они принадлежат двум разным людям [321].

Рассказы Боссертов начали приобретать некоторый смысл, однако дело по-прежнему оставалось сложным.

Менгеле десятилетиями скрывался от правосудия, и многие считали, что он мог инсценировать всю эту историю, чтобы сбить с толку своих преследователей.

В Нью-Йорке Симон Визенталь заявил, что он не верит в то, что останки, эксгумированные в Эмбу, принадлежат Менгеле. Напротив, есть «конкретные доказательства» того, что преступник проезжал через Соединенные Штаты в 1984 году и находился в Асунсьоне несколькими годами ранее. Он сказал:

Каждый день репортеры стоят перед домом второй жены Менгеле в Италии в поисках информации о его местонахождении. Ей приходится натравлять на них собак и постоянно менять номер телефона. Я верю, что, как только он умрет, его семья сообщит об этом, чтобы наконец обрести мир и покой.

Возможно, охотник за нацистами не хотел признавать правдой невероятное открытие, сделанное немецкими и бразильскими полицейскими властями, так как оно показывало, что он все время ошибался, несмотря на свою репутацию ведущего авторитета в этой области. Как бы то ни было, Визенталь поставил под сомнение результаты расследования: «Кем на самом деле окажется похороненный вместо Менгеле?» [322]

Другая охотница за нацистами, Беате Кларсфельд, была убеждена, что «в интересах правительства генерала Альфредо Стресснера было сообщить о смерти Менгеле, окажись это правдой» [333]. Одним своим заявлением она укрепила негативное отношение многих европейцев и американцев к властям Парагвая и Бразилии, как будто Германия, США или Израиль сделали достаточно для поимки Менгеле за те тридцать четыре года, что он жил в подполье. Бывший глава «Моссада» Иссер Харель тоже был настроен скептически. В интервью бразильской газете O Estado de S. Paulo он заявил, что в прошлом многие люди распространяли слухи о смерти Менгеле, чтобы сорвать поиски нацистского врача, что наталкивает его на определенный вывод: обнаружение тела – ложь [324].

Аналогичным образом не поверил в эту новость и переживший холокост Бен Абрахам, живший в Сан-Паулу: «Менгеле очень умен, настолько умен, что я отказываюсь верить, что он оставил здесь столько фотографий, документов и других следов своего пребывания, если только это не было сделано с целью обмануть нас. Я не могу поверить, что он утонул в Бертиоге. Менгеле, должно быть, сейчас смеется над нами», – сказал он [325]. Поскольку многие сомневались в обнародованных новостях и обвиняли власти во лжи, Институт судебной медицины счел за лучшее держать скелет под постоянным наблюдением до тех пор, пока не будет получена окончательная разгадка.

Адольфо Краузе был директором немецкой школы, где Лизелотта обучала детей. Можно подумать, что его назвали в честь Адольфа Гитлера и сделать поспешный вывод, что Краузе – нацист, однако это было совершенно не так. Сын немецких иммигрантов, он был крещен как Адольфо просто потому, что имя пользовалось большой популярностью. Его отец, лютеранский пастор, приехал в Бразилию проповедовать на шесть лет, после чего собирался вернуться в Германию. Этот срок подошел к концу в 1944 году, когда война в Европе шла в самом разгаре, и семья Краузе решила остаться в Латинской Америке. У герра Краузе, как его уважительно называли в школе, был легкий акцент «гаучо», дружелюбный и заботливый характер, и он никогда в жизни не поддерживал никаких нацистских идей[120].

В ту субботу он отправился с семьей на поздний обед, выпил кофе, а затем вернулся домой, чтобы посмотреть вечернюю новостную программу Jornal Nacional. К своему удивлению, он увидел там интервью Лизелотты, в котором она объясняла, почему укрывала Менгеле в Бразилии. Тогда он в первый раз услышал об их связи. Вскоре она позвонила ему домой.

«Ты видел новости в Jornal Nacional?» – спросила Лизелотта.

«Да, мадам», – ответил он.

«Это правда. И я больше не буду работать в школе».

Еще до того, как герр Краузе успел осмыслить произошедшее, Лизелотта уволилась. Однако ее решение было не таким спонтанным, как могло показаться, и тогда она не раскрыла его истинную причину. Прошло много лет, прежде чем она призналась, что немецкое правительство оказало на нее давление и предупредило, что школа больше не получит ни цента субсидий из Германии, если она останется работать там учителем. Она решила, что будет лучше уйти самой, чем ждать, пока ее уволят, что рано или поздно должно было произойти.

В воскресенье Эвелин отдыхала с семьей в клубе Náutico Paulista на берегу водохранилища Гуарапиранга, когда увидела громкий заголовок в журнале Veja[121]: «Тайна дела Менгеле, возможно, подходит к развязке». Из статьи она узнала, что «полиция изъяла несколько писем от самого Менгеле, два из которых были отправлены австрийской парой Вольфрамом и Лизелоттой Боссерт». В другом отрывке говорилось, что «в порыве слез она [Лизелотта] заявила, что они с мужем покрывали Йозефа Менгеле в Сан-Паулу». Так Эвелин узнала, что учительница ее двух маленьких детей защищала человека, оставившего такой неизгладимый, болезненный след в ее семье.

Связь семьи Эвелин с Менгеле началась в Освенциме. Хельга, мать Эвелин, еще подростком попала в лагерь из гетто в Терезиенштадте. Когда она сошла с поезда, Менгеле лично отделил ее от родителей и отправил их в газовую камеру. Хельга же осталась в лагере вплоть до его освобождения советскими войсками и пережила ужасные испытания. Так, она временно ослепла из-за работы в шахте; ей приходилось есть лошадиные кости, и она была вынуждена делить с другой девочкой потрепанное одеяло. Пытаясь согреться, они дышали друг на друга под одеялом, хотя ее соседка болела туберкулезом. Для нее, единственного ребенка, осиротевшего благодаря Менгеле, вообще ничего не имело значения. Хельга носила эти болезненные воспоминания с собой до конца жизни. Даже после переезда в Бразилию, будучи пожилой женщиной, она все равно просыпалась с криком посреди ночи. Ее терзали внутренние противоречия; она ненавидела немцев, хотя сама родилась в Германии. Тем не менее ее внуки ходили в немецкую школу, хотя про себя Эвелин часто думала: «Больше они никогда не переступят порог этой школы».

Эвелин выросла, слушая рассказы своей матери о преследованиях, об Освенциме и многих смертях, что не могло не иметь последствий. Она никогда не говорила про свои корни и отказалась от своей еврейской фамилии, когда вышла замуж. Своих детей Эвелин крестила в двухмесячном возрасте, чтобы в случае необходимости иметь на руках документы, доказывающие, что они не являются евреями. Напуганная возможными последствиями, Эвелин учила детей никому не рассказывали о своем происхождении. Однако, несмотря на весь свой страх, она не видела ничего плохого в немецкой школьной среде: наоборот, она чувствовала себя там комфортно. Другие матери вели себя дружелюбно, не слишком беспокоились об одежде или внешнем виде, и дети прекрасно ладили друг с другом. На школьных мероприятиях Эвелин никогда не встречала сторонников нацизма. Новость в журнале Veja потрясла ее маленький мир. Эвелин не знала, что ей делать со своими детьми, однако твердо решила, что в эту школу они больше не пойдут.

В то воскресное утро немецкий консул позвонил герру Краузе с просьбой: «Вы хорошо знаете Лизелотту, и я прошу вас съездить к ней домой, чтобы проверить, действительно ли правдива вся эта история». На встрече в посольстве консул Сепп Велькер объяснил, что Германия хочет прояснить факты. Герр Краузе сначала согласился помочь, однако потом, вернувшись в машину, задумался: как директор школы, должен ли он ввязываться в подобную ситуацию и, что еще хуже, играть роль полицейского? Если его имя всплывет, в общественном сознании он окажется пособником Лизелотты и ее мужа. Поэтому несколько часов спустя Краузе позвонил консулу и сказал, что передумал: «Я не могу ввязаться в эту историю, моя обязанность – сохранить имидж школы».

Как и каждый рабочий день, в понедельник в семь утра герр Краузе уже был в школе. Примерно через пятнадцать минут его окликнул один из уборщиков: «У ворот стоят журналисты». Это была съемочная группа американского телевидения, пытавшаяся войти в школу, чтобы взять интервью у сотрудников школы. И снова герру Краузе пришлось принимать быстрое решение в кризисной ситуации, с которой он никогда раньше не сталкивался. «Впускайте всех», – приказал он. Он дал интервью и позволил телевизионщикам ходить вокруг и снимать; они ушли примерно через сорок пять минут.

Вскоре директору стали поступать гневные звонки от родителей по поводу появившейся в школе съемочной группы.

«Наших детей снимали на видео, их представят нацистами на американском телевидении», – сказал один из родителей. Краузе со свойственным ему спокойствием и мудростью ответил: «Представляете, что было бы, если бы я их не пустил? Они бы перепрыгнули через ограду и объявили во всех новостных программах: „Вот доказательство, эти неонацисты не пустили нас!“»

В каждом телефонном разговоре директор школы твердо стоял на своем: пустить журналистов было разумнее, чем закрыть дверь перед их носом.

После этого стрессового утреннего инцидента герр Краузе подготовил документы об отставке Лизелотты и поехал к ней домой в Бруклин. Он припарковал машину примерно в трех кварталах от дома, но около входной двери на него набросилась толпа журналистов. Он объяснил репортерам, что направляется в резиденцию Боссертов, однако на вопросы отвечать не стал. Внутри, вдали от камер, Лизелотта рассказала ему всю историю. Она повторила, что поначалу не знала, что ее друг – Менгеле, добавив, что ее дети очень любили своего «дядю». «Что же мне делать?» – спросила она, ища понимания. Герр Краузе слушал ее не менее получаса, однако решение уже было принято: контракт с ней расторгнут, и она больше никогда не сможет вернуться в школу.

Когда директор Краузе принимал Лизелотту на работу в конце 1970-х годов, ничто в ней не вызывало тревоги: она никогда не выражала симпатий к нацизму или другим радикальным идеям и ничем не выдавала того, что укрывает самого разыскиваемого в мире нациста.

Задумавшись, он вспомнил, как на одном мероприятии она представила его пожилому немецкому родственнику у школьных ворот. Должно быть, это был Менгеле, но как Краузе мог знать? Теперь, однако, все стало ясно: Лизелотта дружила с Менгеле еще до того, как ее приняли на работу.

Наивно полагать, что немецкая община Сан-Паулу была полностью изолирована от нацистов. Десятилетиями после Второй мировой войны некоторые из них открыто вращались в различных социальных кругах. Так, Франц Штангль, комендант концлагерей Треблинка и Собибор, открыто работал на компанию Volkswagen в Бразилии под своим настоящим именем. Преемник Штангля на посту начальника Собибора, Густав Вагнер, был управляющим поместья в Атибае, городке неподалеку от Сан-Паулу. По словам герра Краузе, дети владельцев этого поместья посещали немецкую школу.

Также в Сан-Паулу жил и работал латвийский летчик Гербертс Кукурс – он организовал компанию воздушного такси на водохранилище Гуарапиранга, недалеко от Биллингса, где жил Менгеле. Во время нацистской оккупации Латвии Кукурс входил в группу, прославившуюся убийством тысяч евреев, и получил прозвище Рижский мясник. В Бразилии он подружился с австрийским бизнесменом Антоном Куензле. Куензле убедил его расширить свой бизнес в Уругвае, и в феврале 1965 года они отправились в Монтевидео, где Кукурса убили – его друг оказался агентом «Моссада» [326]. Настоящее имя Куензле – Яков Мейдад. Этот еврей немецкого происхождения потерял родителей в холокосте и в 1960 году участвовал в похищении Адольфа Эйхмана в Аргентине [327].

Однако мало кто знал об этом. Многие родители впервые услышали о Менгеле из новостей. Одна из матерей, часто посещавших дом своего немецкого свекра в Бертиоге, рассказала, что была на пляже в тот самый день, когда умер Менгеле. Тот день она помнила четко, потому что ее муж был одним из тех, кто бросился на помощь тонущему человеку; она постаралась отвести свою маленькую дочь подальше, чтобы та не видела происходящего. В тот момент ни она, ни ее муж и представить себе не могли, что погибший на пляже мужчина – это Менгеле.

Учителя немецкой школы мало говорили о том, что случилось с Лизелоттой, хотя обычно были очень близки друг с другом. Герр Краузе даже устраивал мини-вечеринки в своем доме для каждого нового сотрудника. По словам Краузе, в школе не было места для учителей, поддерживающих нацизм.

Узнав о том, что Лизелотта больше не будет работать в школе, Эвелин и ее мать Хельга почувствовали облегчение, хотя все еще опасались Сабины, дочери Лизелотты, которая работала в школе воспитательницей, – дети Эвелин учились в ее группе. В конце концов Эвелин решила, что будет лучше оставить все как есть: «Сабина – такой милый человек, какое отношение она имеет к поступкам своей матери?» Эвелин решила, что не может винить молодое поколение за то, что натворило предыдущее, и решила не забирать детей из школы.

На другом конце света Рольф больше других ощутил на себе тяжесть поступков предыдущего поколения. Через пять дней после эксгумации тела в Сан-Паулу представитель Рольфа в Мюнхене сделал следующее заявление:

Я не сомневаюсь, что останки, эксгумированные на кладбище Эмбу в Бразилии 6 июня 1985 года, принадлежат моему отцу, Йозефу Менгеле. Я уверен, что коронеры подтвердят это в ближайшее время. Семья готова предоставить любую необходимую дополнительную информацию. Я ездил в Бразилию в 1979 году, чтобы подтвердить обстоятельства его смерти. До сих пор я хранил молчание из соображений уважения к людям, которые общались с моим отцом на протяжении последних тридцати лет. Примите мои глубочайшие соболезнования и соболезнования моей семьи всем жертвам и их родственникам.

Во Франкфурте адвокат семьи Менгеле передал текст заявления генеральному прокурору Гансу-Эберхарду Кляйну, который вел дело против Менгеле с 1974 года. В тот день в Мюнхене полсотни репортеров, фотографов и операторов ждали заявление Рольфа, однако он так и не появился на публике. Его невестка, Сабина Хакенжос, обратилась к журналистам вместо него: «Я надеюсь, что после этого больше не будет никаких сомнений». С тех пор как дело Менгеле прогремело на весь мир, Рольф и его семья получали угрозы расправы и жили в страхе.

Заявление Рольфа не убедило Менахема Руссака, главу подразделения израильской полиции, ответственного за расследование преступлений нацистов: «Это подтвердило только грандиозный обман», – сказал он журналистам. Иссер Харель, бывший глава «Моссада», пошел дальше: «Пока дело не будет передано международной группе экспертов из немцев и американцев, пока они не подтвердят, что тело действительно принадлежит Менгеле, эта история не имеет под собой никакой основы», – сказал он.

В то время, когда еще не существовало анализа ДНК, бразильские судмедэксперты находились под огромным давлением. В те суматошные дни Муньос отправлялся в Институт судебной медицины в шесть утра и возвращался домой только в одиннадцать вечера. Каждый день он проводил тщательное расследование, сравнивая все данные, полученные от скелета, с записями о Менгеле. Он не исключал обмана и подмены тела, понимая при этом, что даже похожие тела не могут быть полностью идентичны. Коронер систематически искал любые несоответствия.

Первые несколько дней скелет собирали воедино кость за костью. Рамон Манубенс, профессор анатомии Медицинской школы Марилия, помогал в этой нелегкой работе. Несколько фрагментов позвонков и других мелких костей пришлось оставить, однако это не помешало общей картине. Когда скелет был готов, Муньос приступил к определению пола покойного. Таз был типично мужским. Подлобковый угол составлял около шестидесяти градусов (у женщин – около девяноста). Размеры головки бедренной кости также соответствовали мужским. На основании осмотра черепа Муньос смог определить расовую принадлежность трупа и пришел к выводу, что это европеоидная особь. Череп также помог определить возраст, который подтвердил специалист по стоматологии. Доктор Моасир из Университета Сан-Паулу осмотрел зубы и челюсть и пришел к выводу, что умершему могло быть от шестидесяти пяти до семидесяти лет – Менгеле умер в шестьдесят семь. Основываясь на длине бедренной и большеберцовой костей, Муньос определил рост скелета в пять футов семь дюймов с погрешностью в один дюйм. Рост Менгеле составлял пять футов восемь дюймов. Пока все подтверждало, что останки соответствуют биометрическим данным Менгеле.

Одной из самых ярких черт Менгеле при жизни была диастема – щель между передними зубами. Проблема заключалась в том, что зубные протезы не позволяли ее увидеть. Однако эксперты обнаружили в эксгумированном черепе огромное отверстие, а точнее – резцовый канал. Именно он является основной причиной диастемы: в нем нет кости, удерживающей зубы в правильном положении, поэтому они вырастают на расстоянии от друга, образуя щель. Таким образом, судмедэксперты смогли подтвердить наличие редкой особенности Менгеле у обнаруженного скелета.

Между тем на этом исследование останков не закончилось: эксперты проводили тщательный анализ в попытке выявить любые несоответствия.

Анализируя череп, бразильская команда обнаружила три пряди волос. Алмейда из Медицинской школы Паулиста, получивший специализацию в Англии, пришел к выводу, что это волосы с усов. Эксперты также обнаружили небольшое желтое пятно на лицевой части черепа, что позволило предположить, что эта часть кости сформировалась не сразу, а постепенно. Причиной такого состояния является хроническая костная инфекция, или остеомиелит. Выявив эту проблему на черепе, Муньос обратился к военному досье Менгеле и обнаружил в записях нациста, что у него действительно был такой диагноз. Для многих этого открытия стало достаточно для подтверждения того, что это останки принадлежат Менгеле, однако судмедэксперты продолжили свою кропотливую работу[122].

В области таза эксперты обнаружили шпору, или костный шрам. Что могло его вызвать? По мнению Муньоса, скорее всего, покойный получил его в результате вывиха бедра: головка бедренной кости вышла из вертлужной впадины (впадины бедра). В военном досье Менгеле говорится, что 21 июня 1943 года он ехал на мотоцикле СС по территории концентрационного лагеря Освенцим, когда трактор, попытавшись обогнать грузовик, столкнулся с мотоциклом, в результате чего Менгеле был ранен. По мнению Муньоса, этот несчастный случай мог стать причиной шрама, обнаруженного в тазовой области скелета[123].

Криминалисты запросили у шерифа вещи Менгеле, изъятые из дома Боссертов, среди которых был бежевый плащ Burberry. Измерения от середины воротника до рукава полностью совпали с размерами скелета. Команда также выяснила у свидетелей, какие проблемы со здоровьем были у Менгеле. Гитта рассказала, что он постоянно страдал из-за проблем с зубами и сам удалял себе абсцессы, втыкая иглу между десной и зубом. Зубные абсцессы – очень распространенное состояние у тех, кто страдает от хронического синусита, который, в свою очередь, может вызвать остеомиелит, особенно если его не лечить антибиотиками. Муньос считал, что Менгеле мог заболеть остеомиелитом в пятнадцать лет, в 1926 году, в то время как пенициллин стал использоваться повсеместно лишь в конце 1940-х годов.

Бразильская полиция также обратилась к Австрии с просьбой подтвердить факт смерти настоящего Вольфганга Герхарда. МИД Австрии подтвердило, что он умер от инсульта 15 декабря 1978 года в неврологической больнице в Граце. Австрийские и немецкие следователи также допросили старшего сына Вольфганга, Адольфа, более известного как Бурли. Адольф рассказал, что после эксгумации тела Менгеле его разыскивали более сотни журналистов. Каролина и Эрвин, его сестра и брат, присутствовали при визите следователей к нему домой и поначалу заявили, что не помнят Менгеле. Через два дня Бурли признался полиции, что они хорошо знали человека на фотографиях: это был «Онкель», их дядя; при этом все трое утверждали, что они не знали его настоящую личность [328].

В пятницу, 14 июня, четыре эксперта-графолога представили свои заключения, основанные на проведенных ими экспертизах образцов почерка Менгеле. Бразильский, немецкий и два американских эксперта проанализировали рукописное заявление Менгеле о вступлении в СС в 1937 году и сравнили его с письмами и записками, найденными в доме Боссертсов. «Нет никаких сомнений, что почерк принадлежит одному и тому же человеку», – сказал Дэвид Краун, бывший эксперт ЦРУ, направленный в Бразилию правительством США. В пятницу днем суперинтендант Тума встретился с журналистами, чтобы сделать официальное заявление: «Человек, живший в Нова-Эуропе, Серра-Негре и Сан-Паулу, чью жизнь мы сейчас расследуем, действительно Йозеф Менгеле», – сказал он. Тем не менее он все еще не мог с абсолютной точностью утверждать, что тело, захороненное на кладбище Эмбу, действительно принадлежало нацистскому преступнику [329].

После тщательного осмотра скелета команда судмедэкспертов постановила, что не обнаружила несоответствий между полученными в ходе эксгумации данными и другими сведениями о Менгеле. Муньос был уверен, что, если бы останки принадлежали кому-то другому, они бы нашли противоречия. Кроме того, они обнаружили несколько исключительных признаков, например перелом таза и остеомиелит.

Анализ проводила бразильская команда судмедэкспертов, однако к осмотру останков были допущены и иностранные ученые. Скелет установили в центральной комнате Института судебной медицины, к которой примыкали лаборатории разных групп; все ученые имели доступ к костям и могли их анализировать, измерять или фотографировать. В дружеской атмосфере бразильцы, американцы и немцы обменивались мнениями и делились методиками. Так, немецкий профессор судебной антропологии Ричард Хельмер проецировал фотографию Менгеле на эксгумированный череп, в точно таком же положении и пропорциях; совпадение было идеальным. Вильмес Тейшейра, координировавший работу иностранной команды, восхитился тем, как его немецкий коллега опередил всех остальных, отметив, что в Германии криминалисты могут полностью посвятить себя исключительно исследованиям подобного рода.

В ту пятницу, 21 июня, казалось, что дело Менгеле достигло своего апогея после эксгумации. В восемь утра журналисты начали прибывать в здание Федерального полицейского суперинтенданта. Из-за нехватки места пресс-конференцию перенесли на двадцатый этаж, где находились ресторан и комната отдыха. После начала пресс-конференции Туму окружили более двадцати микрофонов и телекамер, как бразильских, так и зарубежных, стремящихся запечатлеть его презентацию результатов судебно-медицинской экспертизы. По мнению бразильской команды, очень «маловероятно», что скелет принадлежал кому-то другому, кроме Йозефа Менгеле. Затем американские эксперты опубликовали предварительный отчет, где говорилось следующее: «С достаточной научной достоверностью можно утверждать, что скелет принадлежит Йозефу Менгеле» [330]. Несмотря на все отчеты, израильское правительство продолжало сомневаться в смерти Менгеле, а представитель Министерства юстиции заявил, что Израиль продолжит свои усилия по поиску нацистского преступника и привлечению его к ответственности [331].

Восемь месяцев спустя, когда интерес СМИ стал угасать, Тума представил «последнее доказательство» того, что труп, эксгумированный в Эмбу, действительно принадлежал Менгеле: рентгеновские снимки зубов [332]. Отсутствие этих снимков открыло путь для теорий заговора, утверждавших, будто Менгеле все подстроил и на самом деле находится на свободе. Тума ранее заявлял, что тело было опознано с 99-процентной точностью. Недостающий 1 процент оставлял место для спекуляций, и, как сказал Стивен Дачи, американский консул в Сан-Паулу, «неоспоримое подтверждение было нам необходимо».

Дачи начал свою собственную детективную работу. В дневнике, найденном в доме Боссерта, Менгеле упомянул, что дважды ходил к дантисту, доктору Гаму, в «Сама». Как уже говорилось, Менгеле использовал коды для обозначения людей и мест. Консул понятия не имел, что означает «Сама», однако перерыл весь телефонный справочник, пока наконец не нашел дантиста Херси Гонзага Гама Анджело в Санто-Амаро. «Сама» оказалось районом Санто-Амаро! Секретарша записала его на прием, и Дачи пришел к дантисту в сопровождении полицейского.

В своих записях дантист нашел пациента Педро Хохбихлера, проживающего по адресу 5555 на Альваренга-роуд, однако рентгеновских снимков у него не было. Он сказал, что пациента направил на лечение корневого канала его коллега, доктор Касумаса Тутия, также работающий в Санто-Амаро, в двух кварталах отсюда. Дачи вздрогнул, поскольку эта информация совпала с подсказкой, которую дали Боссерты: Менгеле ходил к дантисту японского происхождения, считая, что врачу-азиату будет труднее запомнить его лицо.

Маленькая дверь в самом центре Санто-Амаро, очень популярного торгового района, вела в кабинет доктора Тутия. Американский консул спросил о пациенте Педро Хохбихлере. Вопреки предположению Менгеле, дантист быстро узнал его на фотографиях и предоставил полиции восемь рентгеновских снимков пациента. Дачи подумал, что выиграл в лотерею. Снимки идеально совпадали с зубами эксгумированного на кладбище Розарио черепа.

В заявлении, подписанном экспертами Лоуэллом Левином из США и бразильцем Карлосом Валерио, говорилось, что теперь имеется абсолютное научное доказательство: тело, найденное в Эмбу, принадлежало Менгеле [333].

Двадцать третьего июля 1986 года Веронези завершил расследование дела Менгеле. Взяв показания у ряда свидетелей в штаб-квартире Федеральной полиции, шериф и Каландра также навели справки в городах Нова-Эуропа, Араракара и Серра-Негра, чтобы выслушать людей, близко знавших Менгеле. К этой обширной работе он добавил все технические отчеты. Наконец, он предъявил Гезе, Гитте, Вольфраму и Лизелотте обвинения в сокрытии международного преступника. Лизелотта отдельно обвинялась в захоронении тела по поддельным документам и их фальсификации.

В конечном счете никто из них не понес серьезного наказания. В октябре 1986 года Генеральная прокуратура предъявила обвинение только Лизелотте, причем за подделку документов, предусматривающую наказание от одного до пяти лет тюрьмы и штраф [334].

Предстоял долгий судебный процесс. На слушаниях в апреле следующего года Лизелотта призналась, что Менгеле ей не угрожал и ее никогда не привлекало вознаграждение, предлагаемое за его поимку, которое исчислялось миллионами долларов. В конце своей речи Лизелотта сообщила судье, что в течение этого месяца она получала анонимные угрозы по телефону и почте [335].

Приговор вынесли лишь в августе 1994 года. Лизелотта получила два года лишения свободы и штраф, однако ее адвокат подал апелляцию. В декабре 1997 года Первая коллегия Федерального регионального суда постановила, что срок давности по преступлению, совершенному почти два десятилетия назад, уже истек. Лизелотта не понесла никакого наказания, как и все остальные люди, укрывавшие Менгеле в Бразилии[124].

Спустя почти семь лет после обнаружения тела в Эмбу генеральный прокурор Германии Ганс-Эберхард Кляйн объявил, что дело закрыто. «Для меня Менгеле мертв», – заявил он журналистам во Франкфурте 8 апреля 1992 года. Правительство Германии обратилось к британскому генетику Алеку Джеффрису с просьбой провести анализ ДНК останков. Джеффрис, профессор Лестерского университета, был ведущим специалистом в этой области и изобрел метод генетической дактилоскопии. Он сопоставил ДНК из эксгумированных костей с образцом крови Рольфа. Сомнений больше не оставалось: с уверенностью 99,997 % можно было утверждать, что скелет действительно принадлежал Йозефу Менгеле.

После оглашения результатов экспертизы правительства Германии и Израиля окончательно согласились с этим выводом [336]. В октябре 1992 года OSI завершила свой доклад, и США официально закрыли дело Менгеле после почти восьми лет расследования.

Врач, проводивший бесчеловечные эксперименты над детьми и женщинами ради блестящей научной карьеры, закончил свою жизнь без дипломов – университеты Мюнхена и Франкфурта аннулировали их в 1960-х годах. По их мнению, Менгеле больше не был достоин своих академических званий, поскольку сбежал от ответственности предстать за предъявленные ему серьезные обвинения перед судом [337].

Почти через сорок лет после своей смерти Менгеле вернулся в медицинскую школу, на этот раз в качестве объекта для изучения. В течение десятилетий его скелет лежал без дела в Институте судебной медицины в Сан-Паулу. В 2017 году доктор Муньос, теперь уже с седой бородой, решил, что кости могут пригодиться его студентам, и попросил разрешения использовать их на занятиях по судебной медицине [338]. История Менгеле закончилась так, как он и хотел: в университете и с международной известностью.

После шести лет исследований и работы над этой историей я решила, что настало время встретиться с Танте Лизелоттой лицом к лицу, прежде чем завершить эту книгу. Мне нужны были ответы на некоторые вопросы, но еще мне хотелось поделиться с ней тем, что мне удалось узнать, особенно фактами, которые она предпочла мне не рассказывать. В моей голове постоянно звучали ее слова: «Там было много денег. Очень много денег». По наивности я думала, что она имела в виду «много денег» семьи Менгеле, обеспечивавшей бега своего родственника. Бразильская Федеральная полиция никогда не расследовала никаких финансовых махинаций; как мне ясно дал понять Веронези, целью его расследования всегда было выяснить, жил ли Менгеле в Бразилии, и этой цели он успешно добился.

Даже без поддержки полицейского расследования я постепенно поняла, что деньги были важной, если не основополагающей, частью отношений между Менгеле и людьми, которые его защищали. Ознакомившись с документами на недвижимость на Альваренга-роуд, я выяснила, что Менгеле никогда не был законным владельцем дома, в котором провел последние годы своей жизни. Сначала он принадлежал Гитте и Гезе, а затем, через дарственную, оказался во владении Лизелотты. В письмах Менгеле говорил о том, что помог купить и дом в Серра-Негра. Спустя годы он сообщил о том, что Геза продал его квартиру в Сан-Паулу, хотя официально она ему никогда не принадлежала. Горничная Эльза Гульпиан также вспоминала, что Геза ежемесячно навещал Менгеле, после чего тот расплачивался со своими работниками, то есть именно Геза приносил Менгеле деньги.

В 1985 году Лизелотта рассказала международным экспертам, что нашла десять тысяч долларов США среди вещей Менгеле после его смерти. Около тысячи долларов она использовала для оплаты расходов на погребение, а остальные прикарманила с разрешения Рольфа [339]. Деньги часто упоминаются в послевоенной жизни Менгеле; по крайней мере однажды они стали предметом разногласий между ним и Вольфгангом, когда тот обратился к семье Менгеле в Баварии, возмутив тем самым старого нациста. В 2011 году дневники, которые Менгеле вел в Бразилии, были проданы аукционным домом в США за 245 000 долларов. Аукционисты не раскрыли ни личность покупателя, ни продавца [340]. Лизелотта оказалась права: «в этом деле замешаны немалые деньги», однако они связаны не только с Менгеле и его семьей.

Одним поздним вечером я читала исследование «Моссада» о преследовании нацистских преступников. Йосси Чен, бывший агент израильской разведки, переживший холокост, написал многотомный труд на основе конфиденциальных документов; один из томов посвящен исключительно Менгеле. Работа, опубликованная в 2007 году, оставалась под грифом «секретно» более десяти лет, и только недавно общественность получила к ней доступ. Мне было очень интересно читать о закулисной работе агентства, однако, добравшись до последних страниц, я чуть не упала со стула: там я наткнулась на секретную историю «Моссада», связанную с самой Лизелоттой [341].

Она связана с упорным сопротивлением Израиля признать, что тело, захороненное в Эмбу, действительно принадлежало Менгеле. Менахем Руссак, глава подразделения по розыску нацистов, настаивал на том, что все это обман и Лизелотта просто выдумала историю об утоплении в Бертиоге [342]. Израильское правительство считало себя в моральном долгу перед тысячами жертв Менгеле, особенно перед близнецами, поэтому не могло объявить дело Менгеле официально закрытым без абсолютной уверенности в его смерти. К тому же израильтяне оспаривали некоторые моменты в отчете судмедэкспертов – например, остеомиелит, обнаруженный в останках, – и предпочли искать доказательства другим путем.

Конечно, ДНК-тест быстро бы закрыл этот вопрос, однако в то время он еще не был доступен. Поэтому в июле 1985 года руководитель «Моссада» Нахум Адмони решил, что главные свидетели жизни Менгеле в Бразилии должны пройти проверку на детекторе лжи, чтобы подтвердить историю об утоплении и захоронении в Эмбу. Бразильская полиция согласилась на просьбу Израиля о проведении теста и пообещала помочь. Проверку должны были проводить два израильских агента: Менахем Руссак и Виктор Коэн, оператор полиграфа. Вдвоем они отправились в Сан-Паулу, чтобы выполнить простое и понятное, по крайней мере поначалу, задание. Гитта и Геза охотно пошли на сотрудничество, но Лизелотта наотрез отказалась проходить полиграф, чем вызвала еще больше подозрений. Бразильская полиция заявила, что без согласия экспертиза проводиться не будет. Венгерская пара прошла проверку на детекторе лжи, подтвердив свои прежние показания, но это не решило вопроса, поскольку они не присутствовали ни при смерти Менгеле в Бертиоге, ни при погребении в Эмбу. Ключевой фигурой в решении вопроса оставалась Лизелотта, и израильтяне возлагали на нее все свои надежды [343].

Прошло почти четыре года, прежде чем Лизелотта изменила свое мнение. И тут меня ждал большой сюрприз: она согласилась пройти тест на детекторе лжи, но назначила израильтянам огромную цену: 100 000 долларов. После долгих переговоров при посредничестве ее адвоката они сошлись на 45 000 долларов. Во время проверки Лизелотта очень нервничала. Сначала ее спросили: «Был ли человек, утонувший в Бертиоге, Йозефом Менгеле?» – на что она ответила утвердительно. Второй вопрос: «Был ли человек, которого вы привезли в судебно-медицинский институт в Сантосе, Йозефом Менгеле?» Ответ также был утвердительным. И последний вопрос: «Жив ли еще Йозеф Менгеле?» Она ответила отрицательно. Экспертиза показала однозначный результат: все это время Лизелотта говорила правду.

На самом деле моя бывшая учительница была честна и на детекторе лжи, и с Федеральной полицией, и со мной, даже если в момент нашей встречи ее слова не имели смысла. Она рассказала, что ей предложили много денег за разговор и что у нее было соглашение с евреями. Она специально упомянула имя Менахема Руссака и представила все так, что евреи запугивали ее, вынудив замолчать с помощью «сделки».

Я никогда бы не подумала, что Танте Лизелотта заработала 45 000 долларов на сделке с израильтянами, которых Менгеле боялся больше всего на протяжении всей своей жизни в бегах. Для меня это было совершенно удивительно.

Один момент оставался для меня непонятен. Если ей нужны были деньги, то почему она просто не сдала Менгеле, за голову которого обещали выплатить больше трех миллионов долларов? Я обратилась к своим записям, сделанным после нашей первой беседы, и только тогда смогла понять, почему Лизелотта не соблазнилась на многомиллионное вознаграждение. Помимо многочисленных угроз, были и те, кто ее поддерживал. Они говорили: «Некоторые люди не продаются». Ей льстили эти комментарии. «Я чувствую определенную гордость, понимаете?» – спросила она меня. В глубине души Лизелотта считала себя верным человеком, и, по ее логике, просить деньги у израильтян имело смысл, а передавать друга властям – нет.

У меня оставались и другие вопросы, и я надеялась получить на них ответы. Во время нашего разговора она сказала: «Много денег поступает до сих пор».

«Как так? Он же мертв», – в недоумении спросила я.

Она ответила: «Даже сейчас».

«Вы имеете в виду, что есть вещи, о которых люди не знают? Это так?» – не сдавалась я.

Она подтвердила: «Я знаю, но я не скажу. У меня с ними сделка… это серьезно».

Очевидно, что тогда она решила не делиться со мной всеми своими секретами, но один из них мне удалось обнаружить в секретных файлах «Моссада». Что еще она скрывала?

Признаюсь, что после нашего первого разговора о Менгеле я больше не хотела с ней общаться. Только те, кто неоднократно получал зловещие угрозы, могут понять, что я почувствовала. Я создала для себя своего рода эмоциональный щит и решила продолжать исследования, никогда больше не приближаясь к Лизелотте. Но все оказалось не так просто. У меня оставались вопросы без ответов, и я не могла побороть свое любопытство. В голове постоянно всплывали ее уклончивые фразы: «Многое, очень многое еще никому не известно… Я знаю».

В 2022 году я решила снова связаться с ней и много раз звонила на ее номер, однако никто не отвечал. Тогда я стала каждый день читать новостную газету лютеранской церкви, чтобы узнать, не появилось ли ее имя в некрологах – когда мы впервые заговорили об этом деле, Лизелотте было больше девяноста. Я попросила друга помочь мне со звонками, но он тоже ничего не добился. Стало понятно, что нужно снова ехать к ней домой, хотя я откладывала это до последнего. Наконец, набравшись смелости, я отправилась к ней в субботу утром. Мне было не по себе, так как я не знала, что меня ждет, а обращаться к людям с болезненными вопросами никогда не бывает приятно.

Еще не выйдя из машины, я заметила, что фасад дома выглядит совершенно иначе: таунхаус 1970-х годов превратился в типичный современный дом. После моего звонка дверь открыли быстро. Я спросила по поводу Лизелотты, и молодая женщина поинтересовалась, кто я такая. Я объяснила, что являюсь ее знакомой, на что женщина ответила, что ей очень жаль, но Лизелотта умерла несколько лет назад. Я спросила, знает ли она когда, и она ответила: «Думаю, в 2018 году». Оказывается, Лизелотта умерла всего через несколько месяцев после нашего разговора.

Тогда я решила обратиться к детям Лизелотты, Сабине и Андреасу: они близко общались с Менгеле и называли его дядей. Возможно, у них найдутся для меня ответы. Сабина любезно ответила на мою просьбу об интервью, однако от разговора отказалась. Она с пониманием отнеслась к моему интересу, однако они с братом предпочли хранить молчание, считая, что родители уже дали полиции всю необходимую информацию. Как я уже успела выяснить, Лизелотта рассказала далеко не все. Если не появятся новые секретные документы, все, что она знала о деле Менгеле, окажется в итоге похоронено вместе с ней.

Когда я ребенком и ездила из школы домой на автобусе, люди на автобусной остановке часто приветствовали нас тем самым нацистским возгласом. Они не были неонацистами, а мы и подавно. Они просто находили забавным ассоциировать с нацизмом всех, кто хоть как-то связан с Германией. Будучи этнической немкой, я всю жизнь слышу подобные бессмысленные шутки. Из-за этих ложных ассоциаций некоторые знакомые из немецкой общины спрашивали, зачем мне писать книгу на тему, которая может вызвать еще большее предубеждение. Дело в том, что предрассудки возникают из одного места: невежества.

Тема Менгеле действительно обросла невежеством. Его имя подпитывало спекуляции, теории заговора и фальшивые новости. Неудивительно, что охота за ним столкнулась со столькими препятствиями. На протяжении многих лет многие люди утверждали, что видели его в разных уголках мира даже после его смерти. Менгеле даже обвиняли в высокой рождаемости близнецов в Кандиду-Годой, городке с немецким населением в штате Рио-Гранде-ду-Сул. Ходили слухи, что в 1960-х годах он приезжал в этот город, чтобы проводить эксперименты над женщинами. Потребовалось генетическое и историческое исследование населения, чтобы выяснить, что он не имел никакого отношения к этому явлению; более того, оно было зарегистрировано в Кандиду-Годой по крайней мере с 1930-х годов, до начала Второй мировой войны [344].

Эти фантазии и преувеличения уводят от вопросов и соображений, действительно имеющих значение: этика медицинских исследований и практики; опасность крайне правой идеологии; ошибочность биологического расизма; важность наказания преступников, совершивших военные преступления и преступления против человечества; возмещение ущерба жертвам; идея добра и зла. Самый важный и пронзительный урок дают люди – обычные люди из плоти и крови, – пострадавшие от рук Менгеле. Даже когда стало ясно, что добиться справедливости уже невозможно из-за смерти Менгеле, они продолжали бороться, чтобы понять, что с ними сделали.

Представительница близнецов, пострадавших от Менгеле в Израиле, полька Йона Лакс, рассказала мне, что в начале 2000-х годов она тайно разыскала Рольфа и обменялась с ним письмами. Она была единственной выжившей, кто лично встретился с сыном Менгеле. Рольф сказал ей, что хочет вести спокойную жизнь.

Йона жаждала получить хоть какую-то информацию о том, что произошло с ней и другими жертвами в Освенциме. Она считала, что Рольф – единственный человек, который может хоть что-то знать, и надеялась, что он мог получить от отца какие-нибудь документы. Но ее надежда была напрасной: ему нечего было ей предложить. Как и другие близнецы, Йона столкнулась с проблемами со здоровьем по неизвестным причинам – прямым следствием экспериментов Менгеле[125]. В то время как его жертвы всю жизнь испытывали физические и душевные муки, Ангел смерти проводил свои дни с друзьями, писал, читал, выгуливал собак, ухаживал за садом, готовил барбекю, купался в водопадах и в море в своей тропической Баварии.

Эта книга не является романом. Я написала эту историю на основе многолетнего изучения официальных документов – полицейских расследований и досье Федеральной полиции. Я нашла почти сотню писем, написанных Менгеле и его соратниками; их изъяли из дома Боссертов, а затем забыли в захламленной комнате музея Национальной полицейской академии в Бразилиа. Я изучила журналы, газеты и новостные телепередачи того времени, чтобы понять, как выражались свидетели и другие персонажи этой истории. Я провела бесчисленные интервью с людьми, знавшими Менгеле в Бразилии, врачами из группы, идентифицировавшей его скелет, выжившими в Освенциме, исследователями в США и Европе и даже с секретным агентом «Моссада» Рафи Эйтаном, который в возрасте девяноста лет дал одно из последних в своей жизни интервью для этой книги.

В его офисе в Тель-Авиве, где мы лично беседовали солнечным днем, Эйтан рассказал, как ему почти удалось поймать Менгеле в Бразилии и как «Моссад» привлек бразильского агента для этой миссии. Я спросила его, почему никто никогда не говорил об этом. Он пожал плечами и просто сказал: «Это не моя вина». Действительно, он не виноват в том, что ни один журналист до сих пор не поднял эту тему. Рафи Эйтан умер до того, как я закончила работу над книгой. Ева Мозес Кор, одна из самых деятельных активисток среди жертв Менгеле, тоже не застала выхода этой книги. Она ответила на мои вопросы по электронной почте из американского штата Индиана, где она жила и руководила образовательным центром по холокосту. Ева умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет во время экскурсии по Освенциму, которые она проводила каждое лето.

Результат этого тщательного исследования – не биография Менгеле. Их уже писали, и я не хотела снова увековечивать жизнь преступника, изучая каждую неважную деталь. Моя цель – рассказать удивительную историю, триллер из реальной жизни, используя слова из интервью и документов.

Преступления, совершенные Менгеле, его жертвы, медицина в Третьем рейхе, приговоры, полученные другими нацистскими врачами за свои преступления, и люди, поддержавшие побег Менгеле, – все эти аспекты составляют общую нить этой книги. Наконец, перед нами встает главный вопрос: как преступник такого масштаба и его сторонники смогли остаться в Бразилии совершенно безнаказанными?

Как гласит старая пословица, «чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня». Эта поговорка может показаться заезженной, однако ни одна мысль не определяет мои чувства по отношению к этой книге лучше: к ее созданию приложили руки огромное количество людей. Поэтому я хотела бы поблагодарить всех тех, кто помогал мне на протяжении последних шести лет. Прежде всего, моего мужа, Пабло Сгарби, который поддерживал меня с самого начала и до конца работы над книгой. Он первым читал каждую главу и благодаря своему уму и чуткости делал важные замечания по поводу плавности и ясности текста. Я благодарю свою дочь Елену за терпение и понимание важности моей работы – она выросла, пока я писала эту книгу. Я также хотела бы поблагодарить Элейн Кристину Барбозу, нашу дорогую Нани, за то, что она позволила мне найти время для написания книги, а также мою свекровь, Ану Кристину Мунис Сгарби, Тининью, и моих друзей Марсело ду Лаго, Келли Андреоли, Сантьяго Фернандеса и Халину Медейрос, которые оказывали мне необходимую помощь для того, чтобы я могла посвятить себя этой работе.

Другие люди помогли мне своим опытом. Писательница Луиза Валенте дала мне очень важные советы и наставления, особенно в самом начале. Журналист и писатель Родриго Альварес помог мне оформить книжный проект. Несколько известных экспертов в различных областях поделились со мной своими знаниями, например, профессор и историк Мария Луиза Туччи Карнейро давала мне частные уроки истории по телефону и рекомендовала полезную литературу. Профессор международного права Пауло Борба Казелла объяснил сложные концепции и прояснил мои сомнения относительно военных преступлений и преступлений против человечества. Профессор еврейской культуры Нэнси Розенчан помогла мне понять загадочные слова Лизелотты Боссерт о Талмуде. Мишель Михайлович де Махикес, профессор Океанографического института Университета Сан-Паулу, объяснил, почему море Бертиога такое темное, и помог мне составить более точное представление о месте смерти Менгеле. Коронер Луис Игнасио Петторути объяснил мне сложность определения возраста тела утонувшего человека, из-за чего никто не заметил поддельные документы Менгеле в Институте судебной медицины. Корреспондент Ариэль Паласиос рассказал мне много интересного о Буэнос-Айресе и его истории. Журналист Сесар Тралли дал мне очень важный контакт в Федеральной полиции. Немецкий историк Карола Заксе, редактор симпозиума о связи между Институтом кайзера Вильгельма и Освенцимом, поделилась своим богатым опытом в этой области, ответила на мои многочисленные вопросы и дала рекомендации по моему исследованию. Американский историк Дэвид Г. Марвелл стал моим другом на расстоянии после многочисленных обменов мнениями о деле Менгеле.

Я также благодарна тем, кто помог мне решить практические вопросы, например Синезио Бегини, бывшему мэру Серра-Негра, предоставившему документы о ферме Санта-Лузия, где жил Менгеле. Режиссер-документалист Марсело Фелипе Сампайо предоставил ценную информацию и контакты, равно как и историк Педро Бурини. Я также хотел бы поблагодарить своего зятя Педро Ксименеса, который взял оцифрованные копии писем Менгеле из музея Национальной полицейской академии в Бразилии. Спасибо моей сестре Марине Антон за то, что отвезла меня туда, и моей дорогой помощнице, которая терпеливо переписывала десятки писем на немецком языке, но предпочла остаться неизвестной. Моя сестра Каролина Антон, фармацевт и юрист, приложила немало усилий, чтобы найти судебный иск против Лизелотты Боссерт, а также просветила меня в вопросах практики клинических исследований. Мой зять Фабио Хорнер, прокурор, ответил на мои вопросы об исках и бразильском законодательстве. Моя сестра Кристина Антон предоставила мне кодекс медицинской этики, принятый в Бразилии. Курт Хольцапфель, большой помощник в моей жизни, был достаточно любезен, чтобы достать для меня в Германии экземпляр книги Каролы Заксе, ставшей основой для этого исследования. Я очень благодарна всем интервьюируемым и их родственникам, которые помогли сделать интервью возможным. Мой друг Гиль Новик сыграл особую роль в поисках Рафи Эйтана и успокоился только после того, как нам удалось связаться с Эйтаном с помощью известного израильского радиоведущего.

Я также хотела бы поблагодарить моих друзей из Вашингтона: Калегари, Фернанду Зиндлингер, Еву Гутхар, Элоизу Беккер Альбертани, Антонио Штотца и моего свекра, Хосе Сезара Гарсиа Сгарби, который согласился войти в тестовую группу этой книги и сразу же прочитал первые несколько глав. Благодаря их комментариям и замечаниям я смогла исправить некоторые повороты повествования и сделать эту книгу лучше. Я также хотела бы поблагодарить Флавио Моуру и Луизу Тиеппо за их заботливую работу с текстом, а также Алину Валли и Габриэллу Гонсалес за их неустанные усилия по поиску лучших фотографий для этой книги. А также Марсио Альберто Гомешу Силве, руководителя Службы исследований и публикаций Учебного управления Национальной полицейской академии, который оказал большую помощь в поиске фотографий и документов по делу Менгеле. Я хотела бы поблагодарить своих литературных агентов, Лусиану Виллаш-Боаш и Анну Луизу Кардозу, которые с самого начала были просто замечательными, верили в книгу и вносили предложения с умом и элегантностью. Наконец, я благодарю свою мать, Эдлу Антон, и отца, Ренато Ральфа Антона (покойного), за то, что они подарили мне жизнь и самое лучшее образование, вдохновение и любовь.

Abal, Felipe Cittolin. Nazistas no Brasil e extradição: os pedidos de extradição de Franz Stangl e Gustav Wagner em uma análise historico-juridica. Curitiba: Juruá Press, 2014.

Arendt, Hannah. Eichmann em Jerusalem: Um relato sobre a banalidade do mal. 19. Reprint. Trans. José Rubens Siqueira. São Paulo: Companhia das Letras Press, 1999.

Beevor, Antony. A Segunda Guerra Mundial. Trans. Cristina Cavalcanti. Rio de Janeiro: Record Press, 2015.

Bergman, Ronen. Rise and Kill First: The Secret History of Israel’s Targeted Assassinations. New York: Random House Press, 2018.

Bethell, Leslie (Org.). A America Latina apos 1930: Argentina, Uruguai, Paraguai e Brasil. Trans. Gilson César Cardoso de Souza. São Paulo: Edusp Press, 2018. (História da América Latina, Vol. x.)

A America Latina de 1870 a 1930. Trans. Geraldo Gerson de Souza. São Paulo: Edusp Press, 2018. (História da América Latina, Vol. v.)

Bethencourt, Francisco. Racismos: Das Cruzadas ao seculo xx. Trans. Luís Oliveira Santos e João Quina Edições. São Paulo: Companhia das Letras Press, 2018.

Büchner, Georg. Woyzeck. Berlin: Insel Press, 2007.

Burini, Noedir Pedro Carvalho. O Anjo da Morte em Serra Negra. [S.l.: s.n., 19-].

Crasnianski, Tania. Filhos de nazistas: Os impressionantes retratos de familia da elite do nazismo. Trans. Fernando Scheibe. São Paulo: Vestígio Press, 2018.

Didi-Huberman, Georges. Imagens apesar de tudo. Trans. Vanessa Brito and João Pedro Cachopo. São Paulo: 34 Press, 2020.

Eger, Eva Edith. A bailarina de Auschwitz. Trans. Débora Chaves. Rio de Janeiro: Sextante Press, 2019.

Ehrenfreund, Norbert. The Nuremberg Legacy: How the Nazi War Crimes Trials Changed the Course of History. New York: Palgrave Macmillan Press, 2007.

Eitan, Rafi. Capturing Eichmann: The Memoirs of a Mossad Spymaster. Newbury, UK: Greenhill Press, 2002.

Elias, Ruth. Triumph of Hope: From Theresienstadt and Auschwitz to Israel. New York: Wiley Press, 1999.

Goñi, Uki. Peron y Los Alemanes: El espionaje nazi en Argentina. Buenos Aires: Sudamericana Press, 1998.

The Real Odessa: How Peron Brought the Nazi War Criminals to Argentina. London: Granta, 2003.

A verdadeira Odessa: O contrabando de nazistas para a Argentina de Peron. Trans. Berilo Vargas. Rio de Janeiro: Record Press, 2004.

Guez, Olivier. O desaparecimento de Josef Mengele. Trans. André Telles. Rio de Janeiro: Intrínseca Press, 2019.

Hitler, Adolf. Mein Kampf. New Delhi: Diamond Press, 2021.

Judt, Tony. Pos-guerra: Uma historia da Europa desde 1945. Trans. José Roberto O’Shea. São Paulo: Objetiva Press, 2008.

Keller, Sven. Günzburg und der Fall Josef Mengele: Die Heimatstadt und die Jagd nach dem NS-Verbrecher. Munich: R. Oldenbourg Press, 2003.

Koehl, Robert Lewis. Historia revelada da SS. 2. ed. Trans. Felipe José Lindoso. São Paulo: Crítica Press, 2021.

Kor, Eva Mozes, and Buccieri Lisa Rojany. Surviving the Angel of Death: The True Story of a Mengele Twin in Auschwitz. Vancouver: Tanglewood Press, 2009.

Koren, Yehuda, and Eilat Negev. In Our Hearts We Were Giants, The Remarkable Story of the Lilliput Troupe: A Dwarf Family’s Survival of the Holocaust. New York: Carroll & Graf, 2004.

Kubica, Helena. «Dr. Mengele und seine Verbrechen im Konzentrationslager Auschwitz-Birkenau». Hefte von Auschwitz, v. 20, 369–455, 1997.

Langbein, Hermann. People in Auschwitz. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

Lara, Fernão Lopez Ginez de. Modernização e desenvolvimentismo: Formação das primeiras favelas de São Paulo e a favela do Vergueiro. São Paulo: Faculty of Philosophy, Languages, and Human Sciences-University of São Paulo, 2012. MA Thesis in Human Geography.

Levi, Primo. E isto um homem? Trans. Luigi Del Re. Rio de Janeiro: Rocco Press, 2013.

Lifton, Robert Jay. Los medicos nazis: La ciencia de matar. 1. Reprint. Buenos Aires: El Ateneo Press, 2021.

Marwell, David G. Mengele: Unmasking the Angel of Death. New York: W. W. Norton Press, 2020.

McDonough, Frank, and John Cochrane. The Holocaust. London: Bloomsbury Press, 2008.

Mukherjee, Siddhartha. O gene: Uma historia intima. Trans. Laura Teixeira Motta. São Paulo: Companhia das Letras Press, 2016.

Müller-Hill, Benno. Murderous Science: Elimination by Scientific Selection of Jews, Gypsies, and Others, Germany 1933–1945. New York: Oxford University Press, 1988.

Nyiszli, Miklós. Auschwitz: A Doctor’s Eyewitness Account. London: Penguin Press, 2012.

Office of Special Investigations (OSI) – Criminal Division. In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States – Exhibits. October 1992. URL: www.justice.gov/sites/default/files/criminal-hrsp/legacy/2011/06/06/10-30-92mengele-exhibits.pdf (дата обращения: 04.08.2023).

«Operation Reinhard (Einsatz Reinhard)». United States Museum of Holocaust. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/operation-reinhard-einsatz-reinhard (дата обращения 20.02.2023).

Perl, Gisella. I Was a Doctor in Auschwitz. Lanham, MD: Lexington Press, 2019.

Pinsky, Jaime, and Carla Bassanezi Pinsky (Orgs.). Faces do fanatismo. São Paulo: Contexto Press, 2004.

Posner, Gerald L., and John Ware. Mengele: The Complete Story. New York: Cooper Square Press, 2000.

Rees, Laurence. The Holocaust: A New History. London: Penguin Press, 2017.

Ronsefeld, Gavriel D. O Quarto Reich: Da Segunda Guerra Mundial aos dias de hoje, a ameaça do fantasma do nazismo e o avanço da extrema direita autoritária. São Paulo: Cultrix Press, 2022.

Sachse, Carola. Die Verbindung nach Auschwitz: Biowissenschaften und Menschenversuche an Kaiser-Wilhelm-Instituten; Dokumentation eines Symposiums.

Göttingen: Wallstein Press, 2004. «Sinti and Roma (Gypsies) in Auschwitz». Auschwitz-Birkenau State Museum. URL: auschwitz.org/en/history/categories-of-prisoners/sinti-and-roma-in-auschwitz (дата обращения 01.06.2021).

«Sixty-first Anniversary of the Liquidation of the Gypsy Camp in Birkenau». Auschwitz-Birkenau State Museum, 1 августа 2015. URL: https://www.auschwitz.org/en/museum/news/sixty-first-anniversary-of-the-liquidation-of-the-gypsy-camp-in-birkenau,427.html (дата обращения 12.07.2023).

Spitz, Vivien. Doctors from Hell: The Horrific Account of Nazi Experiments on Humans. Boulder: Sentient Press, 2005.

Stangneth, Bettina. Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murder. London: The Bodley Head Press, 2004.

Stauber, Roni, and Raphael Vago. The Roma: A Minority in Europe, Historical, Political and Social Perspectives. Budapest: Central European University Press, 2007.

Steinke, Ronen. Fritz Bauer: The Jewish Prosecutor Who Brought Eichmann and Auschwitz to Trial. Bloomington: Indiana University Press, 2020.

Völklein, Ulrich. Josef Mengele: Der Arzt von Auschwitz. Göttingen: Steidl Press, 1999.

Wachsmann, Nikolaus. KL: A History of the Nazi Concentration Camps. Boston: Little, Brown Press, 2015.

Wilson, Philip K. «Eugenics». Encyclopædia Britannica: URL: www.britannica.com/ science/eugenics-genetics (дата обращения 05.02.2021).

Yad Vashem. EichmannTrialEn. Eichmann Trial – Session No. 1. URL: www.youtube.com/watch?v=Fv6xbeVozhU (дата обращения 27.10.2022).

«3 Nations Joining to Hunt Mengele». New York Times, May 11, 1985. URL: www.nytimes.com/1985/05/11/world/3-nations-joining-to-hunt-mengele.html (дата обращения 13.06.2023).

«6 de Junho de 1985». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

«60 Years after Liberation ‘It Was Skin and Bones’: Soldiers Remember Auschwitz». Jewish Telegraphic Agency. URL: www.jta.org/archive/60-years-after-liberation-it-was-skin-and-bones-soldiers-remember-auschwitz (дата обращения 02.11.2021).

«A áustria quer nazista de volta». O Estado de S. Paulo, 3 марта 1967.

«A exumação do enigma: O mistério do caso Mengele pode estar chegando ao fim». Veja, 12 июня 1985.

«A prisão do nazista». Jornal da Tarde, 3 марта 1967.

«A vida na Sombra: Mengele teve a proteção de uma rede de amigos em seus dezenove anos de Brasil». Veja, 19 июня 1985.

«About the Eichmann Trial». Yad Vashem. URL: www.yadvashem.org/holocaust/eichmann-trial/about.html (дата обращения 27.10.2022).

Aderet, Ofer. «Ultra-Orthodox Man Buys Diaries of Nazi Doctor Mengele for $245,000». Haaretz, 22 июля 2011. URL: www.haaretz.com/jewish/1.5032917 (дата обращения 06.07.2023).

Anistia Internacional. Eichmann Supreme Court Judgment: 50 Years On, Its Significance Today. London: Amnesty International Publications, 2012. URL: www.amnesty.org/en/wp-content/uploads/2021/06/ior530132012en.pdf (дата обращения 17.07.2023).

«Antes da morte, a depressão». O Estado de S. Paulo, 11 июня 1985. «Aparecido Laertes Calandra». Memorial da Resistência de São Paulo. URL: memorialdaresistenciasp.org.br/pessoas/aparecido-laertes-calandra/ (дата обращения 24.06. 2023).

«Assustado, agressivo, vivia com medo». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985. URL: acervo.estadao.com.br/pagina/#!/19850607-33823-nac-0026-999-26-not (дата обращения 20.07.2023).

Barrionuevo, Alexei. «In a Brazilian Town, a Rogue Gene and a Boom in Twins». New York Times, 24 марта 2011. URL: www.nytimes.com/2011/03/25/world/americas/25brazil.html?searchResultPosition=1 (дата обращения 28.07.2023).

Bergman, Ronen. «Mengeles Glück». Zeit, 17 сентября 2017. URL: https://www.zeit.de/2017/37/josef-mengele-auschwitz-arzt-mossad-akten (дата обращения 28.08.2023).

Bernardo, André. «Herberts Cukurs: O nazista que viveu por 20 anos no Brasil e foi executado no Uruguai por agentes do Mossad». BBC, 6 марта 2022. URL: www.bbc.com/portuguese/geral-60481793 (дата обращения 13.07.2023).

Brilliant, Moshe. «Mengele’s Death Doubted in Israel». New York Times, 10 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/10/world/mengele-s-death-doubted-in-israel.html (дата обращения 19.07.2023).

Byham, Inge. «So entkam mein Vater. Die Geheimnisse des Josef Mengele: Seine Flucht. Seine Verstecke. Seine Jahre im Untergrund». Bunte Illustrierte, 20 июня 1986.

«Carrasco empregava cobaias humanas em suas experiências». Folha de S.Paulo, 16 июня 1985.

«Casa em Serra Negra, agora atração turística». O Estado de S. Paulo, 14 июня 1985.

«Caso Mengele: Processo já se aproxima do fim». O Estado de S. Paulo, May 17, 1987.

«Centenas de pessoas deixam a favela da Vergueiro e começam outra em El-dorado». Folha de S.Paulo, 16 апреля 1968.

«Controversy over Alleged Tribute to Dead Nazi War Hero». Jewish Telegraphic Agency, 30 декабря 1982. URL: www.jta.org/archive/controversy-over-alleged-tribute-to-dead-nazi-war-hero (дата обращения 13.06.2023).

«Depoimento abre polêmica sobre caso Mengele». Folha de S.Paulo, 9 апреля 1987.

«Derulmer Prozess». Stadt Ulm. URL: www.ulm.de/tourismus/stadtgeschichte/schicksalstage-und-orte/der-ulmer-prozess (дата обращения 13.07.2023).

«Descoberto em sp corpo que pode ser de Mengele». Folha de S.Paulo, 7 июня 1985.

Fangerau, Heiner, and Irmgard Müller. «Das Standardwerk der Rassen-hygiene von Erwin Baur, Eugen Fischer und Fritz Lenz im Urteil der Psychiatrie und Neurologie 1921–1940». Der Nervenarzt, v. 73, p. 1039–46, November 2002. URL: www.academia.edu/25603311 (дата обращения 18.04.2021).

«Filho de Gerhard acusa os Bossert». O Estado de S. Paulo, 12 июня 1985.

«Filho pode ter ido a Bertioga». O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985, p. 15.

Flor, Ana, and Andrea Michael. «Mengele trabalhou dez anos no Brasil». Folha de S.Paulo, 24 ноября 2004. URL: www1.folha.uol.com.br/folha/brasil/ult96u65893.shtml (дата обращения 20.07.2023).

Friedman, Thomas L. «Jerusalem Listens to the Victims of Mengele». New York Times, 7 февраля 1985.

Galle, Helmut. «Os escritos autobiográficos de Josef Mengele». Estudos Avançados, São Paulo, v. 25, n. 71, 2011.

García-moro, María, et al. «La enfermedad de Noma/cancrum oris: Una enfermedad olvidada». Revista Española de Quimioterapia, v. 28, n. 5, 225–34, 2015. URL: seq.es/seq/0214-3429/28/5/moro.pdf (дата обращения 10.07.2023).

«Genetic Testing Closes the Mengele Inquiry». New York Times, 9 апреля 1992. URL: www.nytimes.com/1992/04/09/world/genetic-testing-closes-the-mengele-inquiry.html (дата обращения 16.07.2023).

«Germans Release Data Said to Prove Bones Exhumed in 1985 Are Mengele’s». Jewish Telegraphic Agency, 9 апреля 1992. URL: www.jta.org/archive/germans-release-data-said-to-prove-bones-exhumed-in-1985-are-mengeles (дата обращения 17.07.2023).

Grodin, Michael A., Eva Mozes Kor, and Susan Benedict. «The Trial That Never Happened: Josef Mengele and the Twins of Auschwitz». War Crimes, Genocide & Crimes Against Humanity, v. 5, 2011. URL: heinonline.org/HOL/LandingPage?handle=hein.journals/warcrim5&div=4&id=&page= (дата обращения 06.07.2023).

«Gross-rosen». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/gross-rosen (дата обращения 12.07.2023).

Heller, Aron. «Mossad Opens Archives on Eichmann Capture». The Times of Israel, 8 February 2012. URL: www.timesofisrael.com/mossad-opens-archives-on-eichmann-capture (дата обращения 24.10.2022).

«Histórico». Prefeitura Municipal de Nova Europa. URL: novaeuropa.sp.gov.br/?pa g=T1RjPU9EZz1PVFU9T0dVPU9HST1PVEE9T0dFPU9HRT0=&idmenu=214 (дата обращения 08.12.2022).

«Holocaust». Merriam-Webster Dictionary. URL: www.merriam-webster.com/dictionary/holocaust (дата обращения 03.06.2023).

Hudson, Nicholas. «From ‘Nation’ to ‘Race’: The Origin of Racial Classification in Eighteenth-Century Thought». Eighteenth-Century Studies, Johns Hopkins University Press, v. 29, n. 3, 247–64, primavera de 1996.

«IG Farben». Encyclopædia Britannica. URL: www.britannica.com/topic/IG-Farben (дата обращения 10.07.2023).

«Introduction to the Holocaust». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/pt-br/article/introduction-to-the-holocaust (дата обращения 13.07.2023).

Israel State Archives. Special Publication: Behind the Scenes at the Eichmann Trial. URL: catalog.archives.gov.il/en/chapter/behind-scenes-eichmann-trial (дата обращения 17.07.2023).

«Jewish Survivor Stephanie Heller Testimony». USC Shoah Foundation. URL: youtube.com/watch?v=0qRp5-D0r0c (дата обращения 06.07.2023).

«José Antônio de Mello». Memorial da Resistência de São Paulo. URL: memorialdaresisten ciasp.org.br/pessoas/jose-antonio-de-mello/ (дата обращения 02.06.2023).

«Judeus fazem julgamento simulado de Josef Mengele». Jornal Nacional, 6 февраля 1985.

Kamm, Henry. «Wiesenthal Lists Mengele Sightings». New York Times, May 15, 1985.

«Liselotte: ‘Por que protegi Mengele’». O Estado de S. Paulo, 10 апреля 1987.

Markham, James M. «Mengele ‘Double’ Called Fervid Nazi». New York Times, 13 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/13/world/mengele-double-called-fervid-nazi.html (дата обращения 20.07.2023).

Mengele, Rolf. The Today Show. NBC, 16 июня 1986.

«Mengele Trail: Clues of Paper, Then of People». New York Times, 23 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/23/world/mengele-trail-clues-of-paper-then-of-people.html (дата обращения 14.06.2023).

«Mistério, Mito. Onde está Mengele?» O Estado de S. Paulo, 10 марта 1985.

«Nazi Hunter, in a Protest in Paraguay, Demands Mengele’s Arrest». New York Times, 25 May 1985. URL: www.nytimes.com/1985/05/25/world/nazi-hunter-in-a-protest-in-paraguay-demands-mengele-s-arrest.html (дата обращения 08.06.2023).

«Nazista Teria Proteção». O Estado de S. Paulo, 7 March 1967, p. 36. URL: acervo.estadao.com.br/pagina/#!/19670307-28187-nac-0036-999-36-not/busca/Stangl (дата обращения 18.02.2023).

«O poder das séries contra a violência institucionalizada». Folha de S.Paulo, 21 июля 2019.

«Ossos de médico do Holocausto são usados em aula de medicina da usp». O Estado de S. Paulo, January 11, 2017. URL: www.estadao.com.br/ciencia/ossos-de-medico-do-holocausto-sao-usados-em-classe-de-medicina-forense (дата обращения 17.07.2023).

Philpot, Robert. «How the Mossad Hunted the ‘Butcher of Riga,’ Who Murdered Up to 30,000 Jews». The Times of Israel, 1 августа 2020. URL: www.timesofisrael.com/how-the-mossad-hunted-the-butcher-of-riga-who-murdered-up-to-300 00-jews (дата обращения 14.07.2023).

«Pista revela: Filho de Mengele em SP». O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985.

Pohl, Dieter. Interview. [Interview given to] Sonia Phalnikar. Deutsche Welle, 20 May 2008. URL: www.dw.com/en/landmark-trial-pushed-germany-to-tackle-nazi-past/a-3349537 (дата обращения 13.07.2023).

«Polícia prende chefe nazista». O Estado de S. Paulo, 2 марта 1967.

«Read About Eva’s Road to Forgiveness». CANDLES Holocaust Museum and Education Center. URL: candlesholocaustmuseum.org/our-survivors/eva-kor/her-story/her-story.html/title/read-about-eva-s-road-to-forgiveness (дата обращения 08.06.2020).

Reilly, Andrés Lópes. «Josef Mengele: Los ocho días que el ‘ángel de la muerte’ vivió en Uruguay». La Nacion, 2 апреля 2021. URL: www.lanacion.com.ar/el-mundo/josef-mengele-los-ocho-dias-que-el-angel-de-la-muerte-vivio-en-uruguay-nid02042021/ (дата обращения 13.07.2023).

Riding, Alan. «Key Man in Mengele Case: Romeu Tuma». New York Times, 16 июня 1985.

«Sleuths Uncover Dental Records, Clinching Mengele Identification». New York Times, 28 марта 1986. URL: www.nytimes.com/1986/03/28/world/sleuths-uncover-dental-records-clinching-mengele-identification.html? – searchResultPosition=1 (дата обращения 16.07.2023).

«Sepultado em posição de sentido». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985, p. 26.

«Sete dentes, chave da resposta». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

Stabei, Pedro. «A última empregada: Ele gostava do Brasil». O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985.

«Task/Preliminary Investigations». Zentrale Stelle der Ländesjustizverwaltungen zur Auflarung nationalsozialistischer Verbrechen. URL: zentrale-stelle-ludwigsburg.justiz-bw.de/pb/,Len/Startpage/Arbeitsweise-Translate/Task+_+Preliminary +Investigations (дата обращения 13.07.2023).

«The Doctors Trial: The Medical Case of the Subsequent Nuremberg Proceedings». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/the-doctors-trial-the-medical-case-of-the-subsequent-nuremberg-proceedings (дата обращения 12.07.2023).

«The Fate of the Children». Auschwitz-Birkenau State Museum. URL: www.auschwitz.org/en/history/fate-of-children/the-fate-of-the-children (дата обращения 12.07.2023).

«The Final Evacuation and Liquidation of the Camp». Auschwitz-Birkenau State Museum. URL: www.auschwitz.org/en/history/evacuation/the-final-evacuation-and-liquidation-of-the-camp (дата обращения 04.11.2021).

«The Hunt for the Nazi ‘Angel of Death’: How Israel Tried – and Failed – to Capture Dr. Josef Mengele». Haaretz, 9 September 2017. URL: www.haaretz.com/israel-news/2017-09-09/ty-article/premium/how-israel-tried-and-failed-to-capture-dr-josef-mengele/0000017f-db30-df9c-a17f-ff3809da0000 (дата обращения 12.06.2023).

«The Mengele Letters». CANDLES Holocaust Museum and Education Center. URL: candlesholocaustmuseum.org/educational-resources/mengele-letters.html (дата обращения 06.07.2022).

«The Stories of Six Righteous Among the Nations in Auschwitz». Yad Vashem. URL: https://www.yadvashem.org/yv/en/exhibitions/righteous-auschwitz/index.asp (дата обращения 06.07.2023).

«Tuma, Romeu». FGV–CPDOC. URL: www.fgv.br/CPDOC/acervo/dicionários/verbete-biografico/tuma-romeu (дата обращения 04.08.2023).

«Um Comandante Nazista na Volkswagen do Brasil». Deutsche Welle, 20 июля 2017. URL: www.dw.com/pt-br/um-comandante-nazista-na-volkswagen-do-brasil/a-39853635 (дата обращения 20.02.2023).

«Veja a lista dos 377 apontados como responsáveis por crimes na ditadura». G1, 10 Dec. 2014. URL: g1.globo.com/politica/noticia/2014/12/veja-lista-dos-377-apontados-como-responsaveis-por-crimes-na-ditadura.html (дата обращения 02.07.2023).

«What Is the Origin of the Term Holocaust?» Encyclopaedia Britannica. URL: www.britannica.com/story/what-is-the-origin-of-the-term-holocaust (дата обращения 03.06.2020).

«Why Did Israel Let Mengele Go?» New York Times, 6 сентября 2017. URL: www.nytimes.com/2017/09/06/sunday-review/israel-mengele-auschwitz-holocaust.html (дата обращения 13.06.2023).

«Wiesenthal, o caçador contesta». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

Brasil. Ministério da Justiça. Polícia Federal. Inquerito policial n. 1-0097/86, Vol. 6.

Bundeskriminalamt. Dossiê Mengele. Wiesbaden, 28 июня 1985, p. 7, arq. 15.

Chen, Yossi. Looking for a Needle in a Haystack: In Search of the Auschwitz «Doctor of Death». Jerusalem: Yad Vashem Press, 2007. URL: https://www.yadvashem.org/yv/pdf-drupal/he/archive/mossad-documents/mengele.pdf (дата обращения 22.08.2023).

4ª Vara Criminal Federal. Processo-crime n. 8250804, Re: Liselotte Bossert.

Mengele, Josef. Correspondência entre 1969 e 1979. Museu da Academia Nacional de Polícia, Brasília.

Office of Special Investigations (OSI) – criminal division. In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States. October 1992. URL: https://www.justice.gov/sites/default/files/criminal-hrsp/legacy/2011/02/04/10-01-92mengele-rpt.pdf (дата обращения 20.07.2023).

São Paulo, 11th Property Registry Office. Registration 2762, book 2, record 1.

USC Shoah Foundation. Testimonies from Holocaust Survivors. URL: https://vha.usc.edu/search.

CANDLES Holocaust Museum

https://candlesholocaustmuseum.org/

Centro de Pesquisa e Documentação de História Contemporânea do Brasil

https://cpdoc.fgv.br/

Israel State Archives

https://www.archives.gov.il/en/

Memorial and Museum Auschwitz-Birkenau

http://www.auschwitz.org

United States Holocaust Memorial Museum

https://www.ushmm.org/

BBC

Bunte

Deutsche Welle

Folha de S.Paulo Haaretz

La Nacion

New York Times

O Estado de S. Paulo

Spiegel

Times of Israel

TV Globo

Veja

Eldorado: Mengele Vivo ou Morto. Director: Marcelo Felipe Sampaio. São Paulo: Laguna Films, MS Pictures, 2019 (71 мин.).

«The Hunt for Doctor Mengele». World in Action, Season 15, Episode 5. Producer: Michael Beckham and Brian Lapping. Editor: Ray Fitzwalter. Music: Shawm Phillips. United Kingdom: Granada Television, 20 ноября 1978 (58 мин.). URL: www.youtube.com/watch?v=W2UjdyZLBrs (дата обращения 23.08.2023).

The Search for Mengele. Director: Brian Moser. Producers: Brian Moser, William Bemister, David Frost, and Roger James. London: Central Television, Home Office Production, 1985 (58 мин.).

Адольфо Краузе, директор школы, где работала Лизелотта, когда дело Менгеле прогремело в 1985 году.

Альфео Силотто, житель Серра-Негра, был подростком, когда Менгеле жил в городе, и помнит несколько историй о «Сеу Педро».

Карола Заксе, немецкий историк, исследовавшая связь между Институтом кайзера Вильгельма в Далеме (Берлин) и концентрационным лагерем Освенцим.

Сирла Геверц, польская жертва медицинских экспериментов Менгеле в Освенциме. По удивительному совпадению она проводила свои каникулы в Серра-Негра, в том самом городе, где жил Менгеле.

Даниэль Ромеро Муньос, судмедэксперт из Юридического института SP, возглавлявший группу бразильских экспертов, которые идентифицировали скелет Менгеле.

Дэвид Г. Марвелл, американский историк, участвовавший в расследовании дела Менгеле для Министерства юстиции США.

Эспедито Диас Ромау, офицер полиции, зафиксировавший смерть Менгеле на пляже Бертиога в 1979 году.

Ева Мозес Кор, жертва Менгеле и активистка, создавшая в США ассоциацию CANDLES с целью воссоединения выживших близнецов.

Эвелин (не захотела раскрывать свою фамилию), чьи дети были учениками Лизелотты Боссерт и чья мать была жертвой Менгеле в Освенциме.

Йона Лакс, жертва Менгеле в Освенциме и основательница ассоциации близнецов в Израиле.

Лизелотта Боссерт, воспитательница детского сада и защитница Менгеле, которая похоронила его под чужим именем на кладбище в Эмбу.

Марко Антонио Веронези, главный делегат федеральной полиции в 1985 году, отвечавший за расследование дела Менгеле.

Мария Луиза Туччи Карнейро, профессор истории на факультете философии, литературы и гуманитарных наук Университета Сан-Паулу.

Члены немецкой общины в Сан-Паулу, которые предпочли не называть своих имен.

Мишель Михайлович де Махикес, профессор Океанографического института Университета Сан-Паулу.

Нэнси Розенчан, профессор иврита, еврейского языка и литературы, а также еврейской культуры на факультете философии, литературы и гуманитарных наук Университета Сан-Паулу.

Пауло Борба Казелла, профессор международного права на юридическом факультете Университета Сан-Паулу.

Рафи Эйтан, руководитель операций «Моссада» по похищению Эйхмана и Менгеле.

Синезио Бегини, бывший мэр города Серра-Негра.

Томас Вилль, главный прокурор Центрального управления по расследованию нацистских преступлений, Людвигсбург, Германия.

Вильмес Тейшейра, судмедэксперт и бывший директор Юридического медицинского института в Моги-дас-Крузес, штат Сан-Паулу. Он координировал работу группы иностранных ученых при исследовании скелета Менгеле.

Игаль Хайчук, бразильский агент «Моссада», участвовавший в операции по похищению Менгеле.

1 «Son may have gone to Bertioga». O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985, с. 15.

2 «The exhumation of the enigma». Veja, 12 июня 1985.

3 «Before death, depression». O Estado de S. Paulo, 11 июня 1985.

4 Id.

5 «Mystery, myth. Where is Mengele?» O Estado de S. Paulo, 10 марта 1985.

6 Eva Mozes Kor and Lisa Rojany Buccieri, Surviving the Angel of Death: The True Story of a Mengele Twin in Auschwitz. Vancouver: Tanglewood, 2009.

7 «Холокост» в словаре Merriam-Webster Dictionary. URL: <www.merriam-webster.com/dictionary/holocaust> (дата обращения 03.06.2020); «What Is the Origin of the Term Holocaust?» Encyclopaedia Britannica. URL: www.britannica.com/story/what-is-the-origin-of-the-term-holocaust (дата обращения 03.06.2020).

8 Laurence Rees, The Holocaust: A New History. London: Penguin, 2017.

9 Frank McDonough and John Cochrane, The Holocaust. London: Bloomsbury, 2008, с. 91; «The power of series against institutionalized violence». Folha de S.Paulo, 21 июля 2019.

10 Ева Мозес Кор и Лиза Рожани Букьери, op. cit., с. 130.

11 «Read about Eva’s road to Forgiveness». CANDLES Holocaust Museum and Education Center. URL: candlesholocaustmuseum.org/our-survivors/eva-kor/her-story/her-story.html/title/read-about-eva-s-road-to-forgiveness (дата обращения 08.06.2020).

12 Hannah Arendt, Eichmann em Jerusalem: Um relato sobre a banalidade do mal. São Paulo: Companhia das Letras, 1999, с. 176.

13 Ордер на арест Йозефа Менгеле, Франкфурт-на-Майне, 19 января 1981, с. 18.

14 «The Stories of Six Righteous Among the Nations in Auschwitz». Yah Vashem. URL: https://www.yadvashem.org/yv/en/exhibitions/righteous-auschwitz/index.asp (дата обращения 06.07.2023).

15 Michael A. Grodin, Eva Mozes Kor, and Susan Benedict, op. cit.

16 Michael A. Grodin, Eva Mozes Kor, and Susan Benedict, op. cit.; «Jewish Survivor Stephanie Heller Testimony». USC Shoah Foundation. URL: youtube.com/watch?v=0qRp5-D0r0c (дата обращения 06.07.2023).

17 Michael A. Grodin, Eva Mozes Kor, and Susan Benedict, op. cit.

18 Thomas L. Friedman, «Jerusalem Listens to the Victims of Mengele». New York Times, 7 февраля 1985.

19 Там же.

20 Ruth Elias, The Triumph of Hope: From Theresienstadt and Auschwitz to Israel. New York: Willey, 1999.

21 Там же.

22 Там же.

23 «Judeus fazem julgamento simulado de Josef Mengele». Jornal Nacional, 6 февраля 1985.

24 Ruth Elias, op. cit.

25 Там же.

26 Там же.

27 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States: Exhibits, report of the Office of Special Investigations of the United States Department of Justice (OSI), October 1992, с. 44. URL: www.justice.gov/sites/default/files/criminal-hrsp/legacy/2011/06/06/10-30-92mengele-exhibits.pdf (дата обращения 20.07.2023).

28 Henry Kamm, «Wiesenthal Lists Mengele Sightings». New York Times, 15 мая 1985.

29 Ofer Aderet, «Ultra-Orthodox Man Buys Diaries of Nazi Doctor Mengele for $ 245,000». Haaretz, 22 июля 2011. URL: www.haaretz.com/jewish/1.5032917 (дата обращения 06.07.2023).

30 Pedro Stanbei, «A última empregada: Ele gostava do Brasil». O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985.

31 Gerald Posner and John Ware, Mengele: The Complete Story. New York: Cooper Square, 2000, с. 290.

32 «Assustado, agressivo, vivia com medo». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985, с. 26. URL: acervo.estadao.com.br/pagina/#!/19850607-33823-nac-0026-999-26-not (дата обращения 20.07.2023).

33 «Rolf Mengele», The Today Show. NBC, 16 июня 1986.

34 «Pista revela: Filho de Mengele em SP.» O Estado de S. Paulo, 8 июня 1985.

35 Inge Byham, «So entkam mein Vater. Die Geheimnisse des Josef Mengele: Seine Flucht. Seine Verstecke. Seine Jahre im Untergrund». Bunte Illustrierte, 20 июня 1986.

36 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 111.

37 «Rolf Mengele», The Today Show. NBC, 16 июня 1986.

38 «Centenas de pessoas deixam a favela da Vergueiro e começam outra em Eldorado.» Folha de S. Paulo, 16 апреля 1968.

39 Ulrich Völklein, Josef Mengele: Der Artz von Auschwitz. Göttingen: Steidl, 1999, с. 297.

40 The Search for Mengele. Directed by: Brian Moser. Production: Brian Moser, William Bemister, David Frost, and Roger James, 1985. URL: youtube.com/watch?v=I8sNiAgEKGo (дата обращения 06.07.2023).

41 Carola Sachse, Die Verbindung nach Auschwitz: Biowissenschaften und Menschenversuche an Kaiser-Wilhelm-Instituten; Dokumentation eines Symposiums. Göttingen: Wallstein, с. 150.

42 Siddhartha Mukherjee, O gene: Uma historia intima. São Paulo: Companhia das Letras, 2016, с. 64

43 Philip K. Wilson, «Eugenics», Encyclopædia Britannica. URL: www.britannica.com/science/eugenics-genetics (дата обращения 05.02.2021).

44 Vivien Spitz, Doctors from Hell: The Horrific Account of Nazi Experiments on Humans. Boulder: Sentient, 2005.

45 Sven Keller, Günzburg und der Fall Josef Mengele: Die Heimatstadt und die Jagd nach dem NS-Verbrecher. Munich: R. Oldenbourg, 2003, с. 75.

46 Там же, с. 81–83.

47 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 10.

48 Carola Sachse, op. cit., с. 209.

49 Hannah Arendt, op. cit., с. 51.

50 Laurence Rees, op. cit., с. 116.

51 Nicholas Hudson, «From ‘Nation’ to ‘Race’: The Origin of Racial Classification in Eighteenth-Century Thought». Eighteenth-Century Studies, Johns Hopkins University Press, v. 29, n. 3, 1996.

52 Adolf Hitler, Mein Kampf. Nova Delhi: Diamond, 2021, с. 78.

53 Там же, с. 338.

54 Heiner Fangerau and Irmgard Müller, «Das Standardwerk der Rassenhygiene von Erwin Baur, Eugen Fischer und Fritz Lenz im Urteil der Psychiatrie und Neurologie 1921–1940.» Der Nervenarzt, v. 73, с. 1039–46, November 2002. URL: www.academia.edu/25603311 (дата обращения 18.04.2021).

55 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 11 and 16; Sven Keller, op. cit., с. 14.

56 Sven Keller, op. cit., с. 19.

57 Tony Judt, Pos-guerra: Uma historia da Europa desde 1945. São Paulo: Objetiva, 2008, с. 36.

58 Carola Sachse, op. cit., с. 223.

59 Там же, с. 206.

60 Sven Keller, op. cit., с. 23.

61 Carola Sachse, op. cit., с. 151.

62 Там же, с. 230.

63 Sven Keller, op. cit., с. 29–30.

64Benno Müller-Hill, Murderous Science: Elimination by Scientific Selection of Jews, Gypsies, and Others, Germany 1933–1945. New York: Oxford University Press, 1988, с. 19.

65 Benno Müller-Hill, op. cit., с. 14.

66 Roni Stauber and Raphael Vago, The Roma: A Minority in Europe. Budapest: Central European University Press, 2007, с. 90.

67 Hermann Langbein, People in Auschwitz. Chapell Hill: University of North Carolina Press, 2005, с. 12.

68 Roni Stauber and Raphael Vago, op. cit., с. 44.

69 «Синти и рома (цыгане) в Освенциме». Государственный музей Аушвиц-Биркенау. URL: auschwitz.org/en/history/categories-of-prisoners/sinti-and-roma-in-auschwitz (дата обращения 01.06.2021).

70 María García-Moro et al., «La enfermedad de Noma/cancrum oris: Una enfermedad olvidada». Revista Espaňola de Quimioterapia, v. 28, n. 5, с. 225–34, 2015. URL: seq.es/seq/0214-3429/28/5/moro.pdf (дата обращения 10.07.2023).

71 «IG Farben», Encyclopædia Britannica. URL: www.britannica.com/topic/IG-Farben (дата обращения 10.07.2023).

72 Nikolaus Wachsmann, KL: A History of the Nazi Concentration Camps. Boston: Little, Brown, 2015.

73 Hermann Langbein, op. cit., с. 338.

74 Helena Kubica, «Dr. Mengele und seine Verbrechen im Konzentrationslager Auschwitz-Birkenau». Hefte von Auschwitz, v. 20, с. 378–79, 1997.

75 Hermann Langbein, op. cit., с. 339.

76 Helena Kubica, op. cit., с. 381.

77 Там же.

78 Ruth Elias, op. cit.

79 Там же.

80 Ruth Elias, op. cit.

81 «The Mengele Letters». CANDLES Holocaust Museum and Education Center. URL: candlesholocaustmuseum.org/educational-resources/mengele-letters.html (дата обращения 06.07.2022).

82 Miklós Nyiszli, Auschwitz: A Doctor’s Eyewitness Account. London: Penguin, 2012, с. 2 and 61.

83 Eva Mozes Kor and Lisa Rojany Buccieri, op. cit., с. 22.

84 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 75.

85 Hermann Langbein, op. cit., с. 449.

86 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 3.

87 Nikolaus Wachsmann, op. cit.

88 Там же.

89 Hermann Langbein, op. cit., с. 20.

90 Memorial and Museum of Auschwitz-Birkenau.

91 Nikolaus Wachsmann, op. cit.

92 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 28–32.

93 Hermann Langbein, op. cit., с. 282.

94 Laurence Rees, op. cit., с. 442.

95 Edith Eva Eger, A bailarina de Auschwitz. Rio de Janeiro: Sextante, 2019, с. 49.

96 Там же, с. 50.

97 Там же, с. 51.

98 Там же, с. 154.

99 Michael A. Grodin, Eva Mozes Kor, and Susan Benedict, op. cit., с. 40–41.

100 Carola Sachse, op. cit., с. 77–78, 103.

101 Carola Sachse, op. cit., с. 235–36.

102 Michael A. Grodin, Eva Mozes Kor, and Susan Benedict, op. cit., с. 42.

103 Carola Sachse, op. cit., с. 79.

104 Yehuda Koren and Eliat Negev, In Our Hearts We Were Giants: The Remarkable Story of the Lilliput Troupe: A Dwarf Family’s Survival of the Holocaust. New York: Carroll & Graf, 2004, с. 108–9.

105 Carola Sachse, op. cit., с. 201–3.

106 Там же, с. 79–80.

107 Там же, с. 247.

108 Там же, с. 242–43.

109 Там же, с. 240–45; Helena Kubica, op. cit.

110 Eva Mozes Kor and Lisa Rojany Buccieri, op. cit., с. 27–29.

111 Там же, с. 34–36.

112 Там же, с. 53, 65–66.

113 Carola Sachse, op. cit., с. 232.

114 Helena Kubica, op. cit., с. 397.

115 Yehuda Koren and Eliat Negev, op. cit., с. 83.

116 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 4.

117 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 12.

118 «Sixty-First Anniversary of the Liquidation of the Gypsy Camp in Birkenau». Auschwitz-Birkenau State Museum, 1 августа 2015. URL: https://www.auschwitz.org/en/museum/news/sixty-first-anniversary-of-the-liquidation-of-the-gypsy-camp-in-birkenau,427.html (дата обращения 12.07.2023).

119 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 93.

120 Dina Gottliebová-Babbitt interview to Hilary Adah Helstein. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, September, 26 1998. URL: vha.usc.edu/testimony/46122 (дата обращения 12.07.2023).

121 Yehuda Koren and Eliat Negev, op. cit., с. 103.

122 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 13.

123 Yehuda Koren and Eliat Negev, op. cit., с. 103–4.

124 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 97.

125 Там же, с. 34–35.

126 Там же, с. 76.

127 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 54.

128 Там же, с. 52–53.

129 Helena Kubica, op. cit., с. 421.

130 Hermann Langbein, op. cit., с. 367.

131 Там же, с. 374.

132 Там же, с. 376–80.

133 Vivien Spitz, op. cit., с. 62.

134 Carola Sachse, op. cit., с. 123.

135 Vivien Spitz, op. cit., с. 191.

136 Там же, с. 194.

137 Hermann Langbein, op. cit., с. 337.

138 Gisella Perl, op. cit., с. 8.

139 Там же, с. 57.

140 Там же, с. 80.

141 Там же, с. 52.

142 Carola Sachse, op. cit., с. 238.

143 Didi-Huberman, Imagens apesar de tudo. São Paulo: Ed. 34, 2020, с. 31.

144 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 21.

145 Там же, с. 110–15.

146 Там же, с. 120.

147 Там же, с. 137–38.

148 Nikolaus Wachsmann, op. cit.

149 Там же.

150 Laurence Rees, op. cit., с. 463.

151 «Jewish Survivor Dina Gottliebová-Babbitt Testimony Part 2». USC Shoah Foundation. URL: www.youtube.com/watch?v=e85gLhT5c2A (дата обращения 10.07.2023).

152 Miklós Nyiszli, op. cit., с. 149–50.

153 «The Final Evacuation and Liquidation of the Camp». Auschwitz-Birkenau State Museum. URL: www.auschwitz.org/en/history/evacuation/the-final-evacuation-and-liquidation-of-the-camp (дата обращения 04.11.2021).

154 Eva Mozes Kor and Lisa Rojany Buccieri, op. cit.

155 Primo Levi, E isto um homem? Rio de Janeiro: Rocco, 2013, с. 223.

156 «60 years after liberation: ‘I was skin and bones’: Soldiers remember Auschwitz». Jewish Telegraphic Agency. URL: www.jta.org/archive/60-years-after-liberation-it-was-skin-and-bones-soldiers-remember-auschwitz (дата обращения 02.11.2021).

157 «The Fate of the Children». Auschwitz-Birkenau State Museum. URL: www.auschwitz.org/en/history/fate-of-children/the-fate-of-the-children (дата обращения 12.07.2023).

158 Carola Sachse, op. cit.

159 «Gross-Rosen». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/gross-rosen (дата обращения 12.07.2023).

160 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit., с. 26–27.

161 Tony Judt, op. cit., с. 30–31.

162 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit., с. 37.

163 Bettina Stangneth, Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer. Nova York: Vintage, 2015, с. 89.

164 Tony Judt, op. cit., с. 70.

165 Norbert Ehrenfreund, The Nuremberg Legacy: How the Nazi War Crimes Trials Changed the Course of History. New York: Palgrave Macmillan, 2007, с. 10–11.

166 Norbert Ehrenfreund, op. cit., с. 87–89, 149.

167 «The Doctors Trial: The Medical Case of the Subsequent Nuremberg Proceedings». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/the-doctors-trial-the-medical-case-of-the-subsequent-nuremberg-proceedings (дата обращения 12.07.2023).

168 Vivien Spitz, op. cit., с. 44–45. 5 Там же, с. 296. 153

169 Там же, с. 296.

170 Norbert Ehrenfreund, op. cit., с. 149.

171 Vivien Spitz, op. cit., с. 50.

172 Tony Judt, op. cit., с. 67.

173 Carola Sachse, op. cit., с. 228–29.

174 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit., с. 41.

175 Там же, с. 61.

176 Там же, с. 83–85.

177 Там же, с. 110.

178 Там же, с. 114.

179 Там же, с. 121–23.

180 Bettina Stangneth, op. cit., с. 89, 159.

181 Uki Goñi, The Real Odessa: How Peron Brought the Nazi War Criminals to Argentina. London: Granta, 2003, с. 17, 396.

182 Там же, с. 392–93.

183 Bettina Stangneth, op. cit., с. 110.

184 Там же, с. 106.

185 Uki Goñi, op. cit., с. 162, 411–12.

186 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 94–96.

187 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit., с. 127.

188 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 107–8.

189 Там же, с. 112 and 115.

190 Andrés Lópes Reilly, «Josef Mengele: Los ocho días que el ‘ángel de la muerte’ vivió en Uruguay». La Nacion, 2 апреля 2021. URL: www.lanacion.com.ar/el-mundo/josef-mengele-los-ocho-dias-que-el-angel-de-la-muerte-vivio-en-uruguay-nid02042021/ (дата обращения 13.07.2023).

191 «Introduction to the Holocaust». United States Holocaust Memorial Museum. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/pt-br/article/introduction-to-the-holocaust (дата обращения 13.07.2023).

192 Hannah Arendt, op. cit., с. 123.

193 «Der Ulmer Prozess». Stadt Ulm. URL: www.ulm.de/tourismus/stadtgeschichte/schicksalstage-und-orte/der-ulmer-prozess (дата обращения 13.07.2023).

194 David G. Marwell, Mengele: Unmasking the «Angel of Death». New York: W. W. Norton & Company, 2020, с. 173.

195 Интервью, данное Дитером Полем Соне Фальникар. Deutsche Welle, May 20 2008. URL: www.dw.com/en/landmark-trial-pushed-germany-to-tackle-nazi-past/a-3349537 (дата обращения 13.07.2023).

196 «Task/Preliminary Investigations». Zentrale Stelle der Ländesjustizverwaltungen zur Auflarung nationalsozialistischer Verbrechen. URL: zentrale-stelle-ludwigsburg.justiz-bw.de/pb/,Len/Start-page/Arbeitsweise-Translate/Task+_+Preliminary+Investigations (дата обращения 13.07.2023).

197 «Der Ulmer Prozess», op. cit.

198 David G. Marwell, op. cit., с. 175.

199 Там же, с. 176.

200 Sven Keller, op. cit., с. 123.

201 Там же, с. 125.

202 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 150–51.

203 Там же, с. 155.

204 Там же, с. 119 and 125–26.

205 Там же, с. 105 and 126. op. cit., с. 331–32.

206 Bettina Stangneth, op. cit.

207 Ronen Bergman, Rise and Kill First: The Secret History of Israel’s Targeted Assassinations. New York: Random House, 2018, с. 31–32.

208 Uki Goñi, op. cit., с. 387; Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 137.

209 Bettina Stangneth, op. cit., с. 315–17.

210 Uki Goñi, op. cit., с. 387.

211 Ronen Steinke, Fritz Bauer, The Jewish Prosecutor Who Brought Eichmann and Auschwitz to Trial. Bloomington: Indiana University Press, 2020, с. 4–5.

212 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 138.

213 Rafi Eitan, op. cit., с. 132.

214 Там же, с. 154.

215 Ronen Bergman, op. cit., с. 58–59.

216 Aron Heller, «Mossad Opens Archives on Eichmann Capture». Times of Israel, 8 февраля 2012. URL: www.timesofisrael.com/mossad-opens-archives-on-eichmann-capture (дата обращения 24.10.2022); Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 140.

217 Rafi Eitan, op. cit., с. 163.

218 Aron Heller, op. cit.

219 Hannah Arendt, op. cit., с. 130–31.

220 «Special Publication: Behind the Scenes at the Eichmann Trial». Israel State Archives. URL: catalog.archives.gov.il/en/chapter/behind-scenes-eichmann-trial/ (дата обращения 17.07.2023).

221 Там же.

222 UN Security Council Resolution 138, 23 июня 1960. Там же.

223 Gerald Posner and John Ware, op. cit. с. 158–59.

224 Rafi Eitan, op. cit., с. 158.

225 Eichmann Trial – Session No. 1. Eichmann Trial En. URL: www.youtube.com/watch?v=Fv6xbeVozhU (дата обращения 27.10.2022).

226 «About the Eichmann Trial». Yad Vashem. URL: www.yadva-shem.org/holocaust/eichmann-trial/about.html (дата обращения 27.10.2022).

227 Там же.

228 Hannah Arendt, op. cit.

229 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 182; David G. Marwell, op. cit., с. 184–86; Ronen Bergmann, «Mengeles Glück». Zeit, 17 сентября 2017. URL: https://www.zeit.de/2017/37/josef-mengele-auschwitz-arzt-mossad-akten (дата обращения 06.08.2023).

230 Йосси Чен, Looking for a Needle in a Haystack: In Search of the Auschwitz «Doctor of Death». Jerusalem: Yad Vashem, 2007, с. 101–3.

231 Rafi Eitan, op. cit., с. 130.

232 Там же, с. 135.

233 Йосси Чен, op. cit., с. 106.

234 Ronen Bergman, op. cit., с. 61–74.

235 Rafi Eitan, op. cit., с. 377.

236 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 184.

237 Ulrich Völklein, op. cit., с. 263.

238 James M. Markham, «Mengele ‘Double’ Called Fervid Nazi». New York Times, 13 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/13/world/mengele-double-called-fervid-nazi.html (дата обращения 20.07.2023).

239 Federal Police, «Information from the Austrian Consulate General». Police inquiry n. 1-0097/86, book 6, с. 81; Wolfgang Gerhard’s work and social security card.

240 James M. Markham, op. cit.

241 Ulrich Völklein, op. cit., с. 262–63.

242 Там же, с. 263.

243 Id., с. 61.

244 Ulrich Völklein, op. cit., с. 163.

245 Id., с. 29–32.

246 «History». Nova Europa City Hall. URL: novaeuropa.sp.gov.br/?pag=T1RjPU9EZz1PVFU9T0dVPU9HST1PVEE9T0dFPU9HRT0=&idmenu=214 (дата обращения 08.12.2022).

289 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции, с. 29.

247 Ulrich Vö̈lklein, op. cit., с. 268.

248 Id., с. 25–32.

249 Ulrich Völklein, op. cit., с. 271.

250 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 175.

251 Ulrich Völklein, op. cit.

252 Inge Byham, op. cit., с. 32.

253 Noedir Pedro Carvalho Burini, O anjo da morte em Serra Negra. [S.l.: s.n., 19-], с. 10.

254 «Casa em Serra Negra, agora atração turística». O Estado de S. Paulo, 14 июня 1985.

255 «A prisão do nazista». Jornal da Tarde, 3 марта 1967.

256 «Polícia prende chefe nazista». O Estado de S. Paulo, 2 марта 1967; «A Austria quer nazista de volta». O Estado de S. Paulo, 3 марта 1967.

257 Nikolaus Wachsmann, op. cit.

258 Laurence Rees, op. cit., с. 345–48.

259 «Operation Reinhard (Einsatz Reinhard)». United States Museum of Holocaust. URL: encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/operation-reinhard-einsatz-reinhard (дата обращения 20.02.2023).

260 «Um comandante nazista na Volkswagen do Brasil». Deutsche Welle, 20 июля 2017. URL: www.dw.com/pt-br/um-comandante-nazista-na-volkswagen-do-brasil/a-39853635 (дата обращения 20.02.2023).

261 «Nazista teria proteção». O Estado de S. Paulo, 7 марта 1967, с. 36. URL: acervo.estadao.com.br/pagina/#!/19670307-28187-nac-0036-999-36-not/busca/Stangl (дата обращения 18.02.2023).

262 «A Vida na Sombra: Mengele teve a proteção de uma rede de amigos em seus dezenove anos de Brasil». Veja, 19 июня 1985.

263 «Letter from Mengele to his family». National Museum of the Federal Police, file no. 67, Brasília.

264 «Filho de Gerhard acusa os Bossert». O Estado de S. Paulo, 12 июня 1985; Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, book 6, с. 125.

265 Gitta Stammer’s statement to Federal Police, с. 30.

266 «Assustado, agressivo, vivia com medo». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

267 Йосси Чен, op. cit., с. 135–40.

268 Там же, с. 151.

269 Там же, с. 152–53.

270 Там же, с. 153.

271 Там же.

272 Йосси Чен, op. cit., с. 156.

273 «Assustado, agressivo, vivia com medo». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

274 Bundeskriminalamt, Mengele Dossier. Wiesbaden, 28 июня 1985, с. 7, archive.

275 Там же.

276 Там же, с. 59.

277 Там же, с. 60.

278 «Antes da morte, a depressão». O Estado de S. Paulo, 11 июня 1985, с. 17.

279 Йосси Чен, op. cit., с. 203.

280 Йосси Чен, op. cit., с. 163.

281 «Antes da morte, a depressão». O Estado de S. Paulo, 11 июня 1985, с. 12.

282 Bundeskriminalamt, Dossier Mengele. Wiesbaden, 28 июня 1985, с. 9, file 15.

283 David G. Marwell, op. cit., с. 208.

284 «The Hunt for Doctor Mengele». World in Action, temp. 15, ep. 5. Production: Michael Beckham and Brian Lapping. Editing: Ray Fitzwalter. Music: Shawm Phillips. United Kingdom: Granada Television, 20 ноября 1978 (30 мин.). URL: www.youtube.com/watch?v=W2UjdyZLBrs (дата обращения 06.06.2023).

285 «Why Did Israel Let Mengele Go?» New York Times, 6 сентября 2017. URL: www.nytimes.com/2017/09/06/sunday-review/israel-mengele-auschwitz-holocaust.html (дата обращения 13.06.2023).

286 «Controversy over Alleged Tribute to Dead Nazi War Hero». Jewish Telegraphic Agency, 30 декабря 1982. URL: www.jta.org/archive/controversy-over-alleged-tribute-to-dead-nazi-war-hero (дата обращения 13.06.2023).

287 «Why Did Israel Let Mengele Go?» op. cit.

288 «The Hunt for the Nazi ‘Angel of Death’: How Israel Tried – and Failed – to Capture Dr. Josef Mengele». Haaretz, 9 сентября 2017. URL: www.haaretz.com/israel-news/2017-09-09/ty-article/.premium/how-israel-tried-and-failed-to-capture-dr-josef-mengele/0000017f-db30-df9c-a17f-ff3809da0000 (дата обращения 12.06.2023).

289 Sven Keller, op. cit., с. 173–74.

290 «Nazi Hunter, in a Protest in Paraguay, Demands Mengele’s Arrest». New York Times, 25 мая 1985. URL: www.nytimes.com/1985/05/25/world/nazi-hunter-in-a-protest-in-paraguay-demands-mengele-s-arrest.html (дата обращения 08.06.2023).

291 «3 Nations Joining to Hunt Mengele». New York Times, 11 мая 1985. URL: www.nytimes.com/1985/05/11/world/3-nations-joining-to-hunt-mengele.html (дата обращения 13.06.2023).

292 «Mengele Trail: Clues of Paper, Then of People». New York Times, 23 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/23/world/Mengele-trail-clues-of-paper-then-of-people.html (дата обращения 14.06.2023).

293 Йосси Чен, op. cit., с. 201–2.

294 «Mengele Trail: Clues of Paper, Then of People», op. cit.

295 Там же.

296 Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, book 6, с. 11–3.

297 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 315.

298 Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, book 6, с. 11–3.

299 Gerald Posner and John Ware, op. cit., с. 315.

300 David G. Marwell, op. cit., с. 232–33.

301 «Aparecido Laertes Calandra», in São Paulo’s Resistance Memorial. URL: memorialdaresistenciasp.org.br/pessoas/aparecido-laertes-calandra/ (дата обращения 24.06.2023).

302 David G. Marwell, op. cit., с. 235.

303 Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, book 6, с. 10.

304 Interview with Marco Antônio Veronezzi, 12 декабря 2022.

305 Eldorado: Mengele Alive or Dead? Directed by Marcelo Felipe Sampaio. São Paulo: Laguna Films, MS Pictures, 2019 (71 мин.).

306 Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, ledger 6, с. 14–15.

307 Там же, с. 25.

308 «6 de Junho de 1985». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

309 Ulrich Völkein, op. cit., с. 310.

310 Alan Riding, «Key Man in Mengele Case: Romeu Tuma». New York Times, 16 июня 1985.

311 Федеральная полиция, отчет, полицейское расследование n. 1-0097/86, book 6, с. 14–15.

312 «Sepultado em posição de sentido». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985, с. 26.

313 «Assustado, agressivo, vivia com medo». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985, с. 26.

314 «Sete dentes, chave da resposta». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

315 «Descoberto em SP corpo que pode ser de Mengele». Folha de S. Paulo, 7 июня 1985.

316 Alan Riding, op. cit.

317 «Tuma, Romeu», CPDOC-FGV. URL: www.fgv.br/CPDOC/acervo/dicionários/verbete-biografico/tuma-romeu (дата обращения 04.08.2023).

318 Alan Riding, op. cit.

319 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit. с. 241.

320 Федеральная полиция, полицейское расследование n. 1-0097/86, ledger 6, с. 49.

321 Там же. с. 70.

322 «Wiesenthal, o caçador, contesta». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

323 «A Exumação do Enigma». Veja, 12 июня 1985.

324 «Wiesenthal, o caçador, contesta». O Estado de S. Paulo, 7 июня 1985.

325 «Carrasco empregava cobaias humanas em suas experiências». Folha de São Paulo, 16 июня 1985.

326 André Bernardo, «Herberts Cukurs: O nazista que viveu 20 anos no Brasil e foi executado no Uruguai por agentes do Mossad». BBC, 6 марта 2022. URL: www.bbc.com/portuguese/geral-60481793 (дата обращения 13.07.2023).

327 Robert Philpot, «How the Mossad Hunted the ‘Butcher of Riga,’ Who Murdered Up to 30,000 Jews». The Times of Israel, 1 августа 2020. URL: www.timesofisrael.com/how-the-mossad-hunted-the-butcher-of-riga-who-murdered-up-to-30000-jews (дата обращения 14.08.2023).

328 Bundeskriminalamt, Dossier Mengele. Wiesbaden, 28 июня 1985, с. 10, archive 15.

329 «A Vida na Sombra: Mengele teve a proteção de uma rede de amigos em seus dezenove anos de Brasil». Veja, 19 июня 1985.

330 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit. с. 152.

331 Moshe Brilliant, «Mengele’s Death Doubted in Israel». New York Times, 10 июня 1985. URL: www.nytimes.com/1985/06/10/world/mengele-s-death-doubted-in-israel.html (дата обращения 19.07.2023).

332 «The teeth prove: It was really Mengele», O Estado de S. Paulo, 28 марта 1986.

333 Alan Riding, «Sleuths Uncover Dental Records, Clinching Mengele Identification». New York Times, 28 марта 1986. URL: www.nytimes.com/1986/03/28/world/sleuths-uncover-dental-records-clinching-mengele-identification.html?searchResultPosition=1 (дата обращения 16.07.2023).

334 «Depoimento abre polêmica sobre caso Mengele». Folha de S. Paulo, 9 апреля 1987; «Caso Mengele: Processo já se aproxima do fim». O Estado de S. Paulo, 17 мая 1987.

335 «Liselotte: ‘Por que protegi Mengele’». O Estado de S. Paulo, 10 апреля 1987.

336 «Genetic Testing Closes the Mengele Inquiry». New York Times, 9 апреля 1992. URL: www.nytimes.com/1992/04/09/world/genetic-testing-closes-the-mengele-inquiry.html (дата обращения 16.07.2023).

337 «Germans Release Data Said to Prove Bones Exhumed in 1985 Are Mengele’s». Jewish Telegraphic Agency, 9 апреля 1992. URL: www.jta.org/archive/germans-release-data-said-to-prove-bones-exhumed-in-1985-are-mengeles (дата обращения 17.07.2023).

338 David G. Marwell, op. cit., с. 192.

339 «Ossos de médico do Holocausto são usados em aula de medicina da USP». O Estado de S. Paulo, 11 января 2017. URL: www.estadao.com.br/ciencia/ossos-de-medico-do-holocausto-sao-usados-em-classe-de-medicina-forense/ (дата обращения 17.07.2023).

340 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States, op. cit., с. 410.

341 URL: https://www.alexautographs.com/auction-lot/the-hidden-journals-of-dr.-josef-mengele-curren_43348AC2A6 (дата обращения 28.08.2023).

342 URL: https://www.yadvashem.org/archive/about/our-collections/mossad-documents.html (дата обращения 02.08.2023).

343 Йосси Чен, op. cit., с. 294.

344 Йосси Чен, op. cit, с. 217–20.

345 Alexei Barrionuevo, «In a Brazilian Town, a Rogue Gene and a Boom in Twins». New York Times, 24 марта 2011. URL: www.nytimes.com/2011/03/25/world/americas/25brazil.html?searchResultPosition=1 (дата обращения 28.07.2023).

 Личное интервью с Лизелоттой Боссерт, ноябрь 2017 года.

 Интервью с потомком немки, проводившей лето в Бертиоге и ставшей свидетелем утопления Менгеле на пляже Энсеада. Она не захотела называть свою фамилию, опасаясь мести.

 Показания Андреаса Боссерта Федеральной полиции.

 Показания Вальтера Сильвы, спасателя в Бертиоге, полиции.

 Личное интервью с Эспедито Диасем Ромау, проведенное 27 января 2018 года.

 Показания Лизелотты Боссерт федеральной полиции.

 Показания Марии Элены Коста Герра, сотрудницы Funerária Nova (или Noa, по версии следствия) полиции.

 Слово «цыган» сегодня считается уничижительным и более неприемлемо в английском языке для обозначения народов рома и синти. В этой книге слово будет употребляться только в кавычках в обсуждаемых здесь исторических ситуациях, таких как «цыганский лагерь» в Освенциме (Zigeunerlager).

 Обращение выживших с просьбой о предоставлении информации о нацистском беглеце, 13 октября 1984 года.

 Интервью с Евой Мозес Кор по электронной почте, 1 августа 2017 года.

 Показания Андреаса Боссерта Федеральной полиции.

 Регистрационный номер 2762 11-го управления по регистрации недвижимости города Сан-Паулу.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции.

 Показания Лизелотты Боссерт Федеральной полиции.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции.

 Имеется в виду административно-территориальная единица в Германии. – Примеч. пер.

 Кавычки призваны подчеркнуть абсурдное предположение, что еврей не может быть немцем.

 Книга А. Гитлера «Майн кампф» («Моя борьба») по решению Кировского районного суда г. Уфы от 24.03.2010 внесена в Федеральный список экстремистских материалов.

 Ваффен-СС – вооруженное подразделение СС, участвовавшее в боевых действиях во время Второй мировой войны. В отличие от других подразделений СС (например, Totenkopfverbände, отрядов «Мертвая голова», управлявших концлагерями), Ваффен-СС сражалась на передовой вместе с регулярной армией Германии (вермахтом). СС изначально создавалась как парамилитарная организация, подчинявшаяся напрямую Гитлеру. В отличие от традиционной армии (вермахта), которая была государственным институтом (ранее лояльным кайзеру), СС являлась структурой нацистской партии. Она действовала вне рамок обычной военной системы, делая акцент на преданности Гитлеру и нацистской идеологии. – Примеч. ред.

 В архиве Государственного музея Аушвиц-Биркенау хранятся две оригинальные «Книги учета цыган», которые были помещены в так называемый семейный лагерь (Zigeunerlager) в секции BIIe Биркенау. URL: https://www.auschwitz.org/en/museum/about-the-available-data/sinti-and-roma/.

 Мемориальный музей холокоста США.

 Восстание в Варшавском гетто (19 апреля – 16 мая 1943 года)– первое крупное городское восстание против нацистов в оккупированной Европе, символ еврейского сопротивления Холокосту. К апрелю 1943 года в гетто осталось 50–70тыс. человек (из 450тыс. в 1940 году). Остальные погибли от голода, болезней или были депортированы в концлагеря. Поводом к восстанию стало решение немцев ликвидировать гетто к 20 апреля – дню рождению Гитлера.– Примеч. ред.

 То ли малышка, то ли поросенок на швабском диалекте.– Примеч. пер.

 Лента, собранная в пучок. – Примеч. пер.

 Подробнее о работе зондеркоманды можно узнать из книги «Внутри газовых камер. Подлинный рассказ работника крематория Освенцима», которую написал Венеция Шломо, один из немногих выживших участников отряда. Книга вышла на русском языке в 2024 году.

 Макабрический (фр. macabre – погребальный, мрачный)– ужасный, страшный, жуткий, чудовищный, кошмарный. – Примеч. пер.

 Steiff – немецкая компания, выпустившая первых детских плюшевых медведей. В данном контексте для Менгеле это один из национальных атрибутов, символ уникальности. Этим разговором он подчеркивает свое арийское происхождение.– Примеч. ред.

 СА (Sturmabteilung – «Штурмовые отряды») и СС (Schutzstaffel – «Охранные отряды»)– два ключевых военизированных формирования НСДАП. СА созданы в 1921 году в качестве «массовых» отрядов для захвата власти, СС появились в 1925 году как личная охрана Гитлера. После 1934 года СС поглотили функции СА, став главной опорой нацистского режима.– Примеч. ред.

 Еще 12 октября 1942 года президент США Рузвельт сделал заявление о том, что «клика лидеров и их жестоких сообщников должна быть названа по имени, арестована и судима в соответствии с уголовным законом». Четырнадцатого октября 1942 года советское правительство выпустило заявление «Об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершенные ими в оккупированных странах Европы». На Ялтинской (Крымской) конференции в феврале 1945 года именно Сталин и советская делегация настояли на необходимости подвергнуть главных нацистских преступников юридической процедуре уголовного преследования.– Примеч. науч. ред.

 Роберт Джексон представлял сторону обвинения от США, наряду с обвинителем от Великобритании Хартли Шоукроссом, обвинителем от Франции Франсуа де Ментоном и обвинителем от СССР Романом Руденко. – Примеч. науч. ред.

 Мартин Борман долгое время считался пропавшим без вести. Его останки были обнаружены в 1972 году при ремонте дороги. Экспертиза ДНК, проведенная в 1998 году, подтвердила, что останки действительно принадлежат Борману, предположительно совершившему самоубийство (по другой версии – погибшему во время бомбардировки) 2 мая 1945 года. – Примеч. науч. ред.

 Суду были преданы двадцать четыре высокопоставленных нациста, Мартина Бормана судили заочно, Роберт Лей не дожил до приговора, покончив с собой за месяц до начала процесса. Густав Крупп был признан медицинской комиссией неизлечимо больным, и дело в отношении него было прекращено до суда.– Примеч. науч. ред.

 Нюрнбергский трибунал в рамках отдельной части процесса рассматривал дела не четырех, как пишет автор, а большего числа организаций. Шесть дел Нюрнбергского процесса включали дело Корпуса политических лидеров НСДАП, дело СД и гестапо, дело Имперского кабинета министров, дело СС, дело СА, а также дела о Генеральном штабе и Верховном командовании.– Примеч. науч. ред.

 Подробнее о Нюрнбергском процессе можно прочитать в книге «Врачи из ада. Ужасающий рассказ об экспериментах нацистских врачей над людьми». Автор – Вивьен Шпиц, судебная стенографистка, открывшая широкой публике дело 20 нацистских докторов и 3 фельдшеров, пытавших и убивавших сотни тысяч людей. Книга переведена на русский язык в 2023 году.

 Никто не может быть наказан за поступок, не запрещенный законом (лат.).– Примеч. науч. ред.

 Виселица, на которой был повешен Хёсс, установлена рядом с крематорием лагеря Аушвиц I в Освенциме.– Примеч. науч. ред.

 Много документации было уничтожено в последние дни правления Перона в 1955 году в попытке стереть следы связи с нацистами, как показал Уки Гоньи в книге «Настоящая Одесса: контрабанда нацистов в пероновскую Аргентину».

 Интервью с Томасом Уиллом, проведенное 18 октября 2021 года.

 Интервью с Рафи Эйтаном, командиром оперативного отдела «Моссад», проведенное 29 марта 2017 года.

 Спустя десятилетия было доказано, что Борман и Мюллер мертвы с 1945 года.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Показания Вольфрама и Лизелотты Боссерт Федеральной полиции.

 Amnesty International, «Eichmann Supreme Court Judgment: 50 Years On, Its Significance Today». London: Amnesty International Publications, 2012. Касаемо линии защиты: страны, подписавшие Римский статут, могут учитывать аргумент «подчинение приказам вышестоящего руководства» только в случае военных преступлений, рассматриваемых в Международном уголовном суде. Если же дело связано с преступлениями против человечества или геноцидом, эта защита не принимается судом во внимание.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Интервью по телефону с Игалем Хайчуком, 25 августа 2017 года.

 Термин «гринго» используется в испаноязычных странах Латинской Америки для обозначения иностранцев, особенно американцев или англоговорящих европейцев.– Примеч. ред.

 Интервью с Рафи Эйтаном. Важно отметить, что в отчете «Моссада» приводится несколько иная версия этой истории. В этом отчете Цви Ахарони якобы видел человека, похожего на Менгеле, недалеко от фермы Итапесерика-да-Серра. Однако, когда Рафи Эйтан и бразильский агент приехали в Бразилию для участия в операции, они не нашли никого, похожего на нацистского доктора. Я решила принять версию, рассказанную мне лично Рафи Эйтаном, о том, что он и агенты подошли к Менгеле очень близко, сфотографировали его и даже могли бы убить его, если бы захотели, как Рафи говорил в других интервью. В отчете «Моссада» прослеживается смятение, когда агенты обнаруживают, что ферма была оформлена не на Вольфганга Герхарда, а на человека по имени Марио Фишер. Чего они не знали и что становится ясно из писем, так это то, что Вольфганг годами пытался решить земельный вопрос со своим соседом Марио Фишером.

 Интервью с Рафи Эйтаном.

 Личное интервью с Рафи Эйтаном и телефонное интервью с Игалем Хайчуком.

 Показания Теи Марии Клейер, досье на Менгеле из полиции Сан-Паулу, файл № 9, 1 июля 1985 года, Mato Grosso Regional Superintendence.

 Показания Теа Марии Клейер. Op. cit.

 Показания Эрнесто Главе Федеральной полиции. С. 62.

 190,5см.– Примеч. ред.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 29.

 Показания Марты Барбист Новак Федеральной полиции. С. 33.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 29.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 29.

 Показания Гезы Стаммер Федеральной полиции. С. 85–86.

 Показания Франсиско Ассис де Соуза Федеральной полиции. С. 35.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 25–32.

 Показания Гезы Стаммер. С. 85–86.

 Интервью с главным следователем по делу Менгеле Марко Антонио Веронези, проведенное 12 декабря 2022 года.

 Интервью с Сирлой Геверц, проведенное 14 июля 2017 года.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 223.

 Интервью с Альфео Силотто, 21 ноября 2020 года.

 Показания Вольфрама Боссерта Федеральной полиции. С. 19.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, декабрь 1971 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 38, Бразилиа.

 Письмо Вольфганга Герхарда Менгеле, 15 апреля 1972 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 3, Бразилиа.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, август 1972 года. Освальд Шпенглер – немецкий историк и философ, наиболее известный своей работой «Закат Европы». Он пытался опровергнуть политические и философские принципы Просвещения и оказал большое влияние на других историков и мыслителей XX века.

 Вилли Брандт – политик – социал-демократ, занимавший пост премьер-министра Западной Германии с 1969 по 1974 год. Он получил Нобелевскую премию мира в 1971 году за свою политику сближения со странами Восточной Европы, известную как Ostpolitik, одно из движений, которое помогло положить конец холодной войне.

 Письмо Вольфрама Боссерта Вольфгангу Герхарду, 22 ноября 1972 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 48, Бразилиа. Отрывки из этого письма были опубликованы в газете Folha de S. Paulo 24 ноября 2004 года, авторы Ана Флор и Андреа Майкл, «Mengele trabalhou dez anos no Brasil». Доступно по ссылке: www1.folha.uol.com.br/folha/brasil/ult96u65893.shtml (дата обращения: 20.07.2023). В статье письмо было ошибочно приписано Менгеле, что привело к утверждению, что доктор работал на Melhoramentos. В своем заявлении компания категорически отрицает, что Менгеле когда-либо был одним из ее сотрудников.

 Рассказ Менгеле, вероятно, Вольфраму Боссерту. Музей Федеральной полиции, архив 43, Бразилиа.

 Эрвин Гвидо Кольбенхейер (1878–1962), немецкоязычный писатель, автор романов, защищавших нацистские идеи.

 Рассказ Менгеле, вероятно, Вольфраму Боссерту. Музей Федеральной полиции, архив 43, Бразилиа.

 Письмо Вольфрама Боссерта Вольфгангу Герхарду, 22 ноября 1972 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 49, Бразилиа.

 Письмо Вольфрама Боссерта Вольфгангу Герхарду, 29 ноября 1972 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 47, Бразилиа.

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции. С. 30.

 Показания Эдуардо Фредини Жуниор Федеральной полиции. С. 69.

 Письмо от неизвестного отправителя, 4 сентября 1974 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 41, Бразилиа.

 Показания Луиса Родригеса Федеральной полиции. С. 51.

 Показания, данные Жайме Мартинсом душ Сантушем, сторожем фермы на дороге Алваренга, Федеральной полиции. С. 50.

 Письмо Менгеле Марте, февраль 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 75, Бразилиа.

 Показания Луиса Родригеса Федеральной полиции. С. 53.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 10 марта 1976 года. Музей Национальной полицейской академии.

 Письмо Менгеле Марте, февраль 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 75, Бразилиа. В письме Менгеле называет Карла-Хайнца только как «Х». Для ясности использовано полное имя.

 Показания Эрнесто Главе Федеральной полиции. С. 61.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 10 марта 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 55, Бразилиа. В этом письме Менгеле называет Вольфрама Боссерта «Мю», но для облегчения понимания читателя здесь использовано его настоящее имя.

 Показания Норберто Манфредо Главе Федеральной полиции. С. 58–60.

 Письмо Менгеле своей семье, 25 июня 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 76, Бразилиа.

 Показания Норберто Манфредо Главе Федеральной полиции. С. 59.

 Показания Эрнесто Главе Федеральной полиции. С. 66.

 Показания Норберто Манфредо Главе Федеральной полиции. С. 59.

 Музей Национальной полицейской академии, архив 52, Бразилиа.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 2 июля 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 53, Бразилиа.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 10 ноября 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 50, Бразилиа.

 Там же. В этом письме Менгеле называл Вольфрама Боссерта «Мю», но я сохранила его настоящее имя, чтобы было легче читать.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 6 сентября 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 52, Бразилиа.

 Бразилия расположена преимущественно южнее экватора, следовательно, времена года там противоположны временам года северного полушария Земли.– Примеч. ред.

 Письмо Менгеле Вольфгангу Герхарду, 10 ноября 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 50, Бразилиа.

 Письмо Менгеле Карлу-Хайнцу, 18 декабря 1976 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 74, Бразилиа.

 Показания Эльзы Гульпиан де Оливейрас Федеральной полиции. С. 48.

 Показания Эльзы Гульпиан де Оливейрас Федеральной полиции, стр. 48.

 Письмо Менгеле Рольфу, апрель 1969 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 57, Бразилиа.

 Письмо Менгеле Рольфу, 15 апреля 1970 года. Музей Национальной полицейской академии, архив 68, Бразилиа.

 Музей Национальной полицейской академии, архив 51, Бразилиа. В этом отрывке, написанном Менгеле, он использует только «Ге» для Гезы, «Ферма I и II» и «Ла-Ситио». Все эти коды используются в письмах, но для ясности имена и города были написаны полностью.

 Телекс из Федерального министерства иностранных дел Австрии, направленный 12 июня 1985 года в Генеральное консульство Австрии в Сан-Паулу (Федеральная полиция, полицейское расследование n.1-0097/86, book 6. С. 79).

 Письмо Менгеле Карлу-Хайнцу, февраль 1979 года. Федеральный музей полиции, архив 56, Бразилиа.

 Ордер на арест Йозефа Менгеле, Франкфурт-на-Майне, 19 января 1981 года.

 Интервью с Марко Антонио Веронези.

 Интервью с Даниэлем Ромеро Муньосом, 2 и 15 августа 2017 года.

 Интервью с Даниэлем Ромеро Муньосом.

 Моляры – большие коренные зубы, расположенные в задней части рта. Они используются главным образом для пережевывания пищи. У человека обычно четыре верхних и четыре нижних моляра.– Примеч. ред.

 Интервью с Вилмесом Тейшейрой, проведенное 9 сентября 2017 года.

 In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States. Op. cit. Среди экспертов из Министерства юстиции были коронер Али Хамели, антрополог Эллис Керли и стоматолог Лоуэлл Левин. Из Центра Визенталя приехали радиолог Джон Фицпатрик, коронер Лесли Лукаш и антрополог Клайд Сноу. Экспертами по документам были Гидеон Эпштейн, Антонио Канту и Дэвид Краун.

 Рольф Эндрис, одонтолог из Университета Иоганна Гутенберга в Майнце, и Ричард Хельмер, судебный антрополог из Университета Киля.

 Интервью с Адольфо Краузе, 25 августа 2017 года. «Гаучо» – ярко выраженный региональный акцент самого южного штата Риу-Гранди-ду-Сул, уроженцы которого известны в Бразилии как «гаучос».

 Интервью с Эвелин (она предпочла не называть свою фамилию), 8 сентября 2022 года.

 Американские ученые, сопровождавшие расследование, не обнаружили в скелете признаков остеомиелита и поставили под сомнение экспертизу, из-за чего расследование продолжилось: In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States. Op. cit. С. 155.

 Костная шпора в области таза стала еще одним предметом спора, поскольку в записях об аварии в Освенциме не сказано, какую именно травму получил Менгеле (Там же. С. 154).

 4-й Федеральный суд секции Сан-Паулу, уголовное дело № 8250804.

 Интервью с Йоной Лакс по телефону, 12 декабря 2019 года.