Яна

— Вы слышали новость, девочки? На наш поток с начала семестра переводят новенького.

— Такая себе сенсация, — закатила я глаза, разглядывая свой идеальный нюдовый макияж в высоком зеркале холла.

— Зря слушать не хочешь, Ян, — продолжила вещать моя подруга и однокурсница Машка Хлебникова по кличке Мякиш, которая была по совместительству первой сплетницей в институте.

— Ну, попробуй удиви, — пожала я плечами и нетерпеливо сложила руки на груди, скептически смотря на табло лифта, которое показывало, что нам сегодня явно не повезло, ибо из трех доступных кабин работала только одна, которая по какой-то неведомой причине зависла на семнадцатом этаже.

— А вот и слушай, — выставила передо мной пятерню Машка и принялась поочередно загибать пальцы, выдавая мне базу. — Первое: новенький — единственный сын алюминиевого короля Павла Исхакова, который, как известно, в свое время бандитским путем подмял под себя большую часть металлургических заводов страны. Второе: парень пошел по стопам своего отца и уже не единожды попадал в поле правоохранительных органов за незаконную организацию уличных гонок, многочисленные драки, оскорбление полицейских при исполнении и прочие непотребства. Так что, тут смело можно сделать вывод: этот персонаж страха перед правилами и законами не имеет от слова «совсем». Ну и наконец-то третье: в наш институт он переводится только потому, что совершил нечто ужасное на прежнем месте учебы.

— Что именно? — нахмурилась я.

— А вот не знаю, — досадливо закусила губу Машка и даже недовольно топнула ногой, — но поговаривают, что дело связано с девушкой. И тут понадобилась кругленькая сумма, чтобы откупиться от семьи пострадавшей, и не возбуждать уголовное дело.

— Уголовное? — округлили глаза остальные притихшие рядом с нами девчонки, которые все это время, затаив дыхание, слушали страшилки из уст Хлебниковой.

— Именно! — утвердительно кивнула девушка. — И я даже боюсь браться за предположения, что конкретно натворил этот зарвавшийся мажор.

— Слушай, — прикусила я губу и переглянулась со всеми присутствующими, ловя недоуменные и явно напуганные взгляды одногруппниц, — а ты точно не перегибаешь палку, Мань?

— Точно, — утвердительно кивнула девушка, а я поджала губы, но не успела ничего ответить, так как лифт наконец-то дотащился до первого этажа, распахивая перед нами свои металлические двери.

Но уже внутри Хлебникова решила подлить масла в разожженный ею же огонь.

— Ладно, не хотела вам говорить, девочки, но дело реально дрянь. Кочеткова из деканата мне по секрету сегодня рассказала, что этот Исхаков переводится не просто к нам на поток, а именно в нашу группу.

— Ну нет, — ошалело выдохнула я, и все присутствующие неодобрительно загудели.

— Все уже решено, и документы на перевод подписаны, — скривилась досадливо Машка, а я форменно выпала в нерастворимый осадок.

— И мы это просто так должны стерпеть? — обвела я подруг негодующим взглядом. — У нас примерная группа, почти все бюджетники, золотые медалисты и в принципе приличные ребята, а к нам какой-то шлак подзаборный хотят подкинуть?

— А как быть? — подала голос Рита Плаксина, у которой, к слову, была говорящая фамилия. Девчонка уже была в капитальном ауте, и по ее несчастному виду можно было понять, что она собиралась с минуты на минуту залить нас горючими слезами.

— Пока не знаю, — принялась я грызть нижнюю губу, — но я обязательно что-то придумаю.

И пока все пребывали в состоянии ступора, лифт все-таки дотащился до двадцать пятого этажа. Мы вышли на площадку и позвонили в дверь под номером семьдесят семь, за которой уже был слышен смех и громкая музыка.

Сегодня мы собрались всей нашей дружной группой, чтобы отметить успешное окончание очередной сессии. Половина второго курса оказалась позади, и мы, после вступительных посиделок на квартире, намеревались отправиться танцевать до зари в ночной клуб. Я этот вечер ждала с нетерпением и готовилась к нему как никогда. Специально по случаю купила просто бомбическое платье, сделала прическу и надела сапоги на высоких каблуках, достигая тем самым эффекта вау.

А что? Я не питала иллюзий на свой счет и знала, что всегда выгляжу на десять баллов из пяти. Как минимум. Сегодня же я превзошла саму себя!

Наконец-то входная дверь перед нами открылась, и мы переступили порог. Я шла в авангарде и с интересом оглядывала незнакомую квартиру. Но, зайдя в гостиную, тут же осеклась и поняла, как именно буду решать нашу маленькую проблему.

На огромном диване сидел мой одногруппник и мечта доброй половины девчонок института — Захар Летов. Мы всегда держали с ним нейтралитет. Он — король. Я — королева. Но сейчас парень должен был помочь общему делу.

И я тут же пошла в активное наступление.

— Захар, зайка, ты слышал, что у нашей группе грозит настоящая катастрофа?

— Неужели? — лениво потянул тот, едва ли удостоив меня вниманием.

— Представь себе! К нам переводят какого-то отбитого на голову маргинала! Отброса! Настоящую отрыжку этого мира! Дегенерата, которого с позором отчислили с прежнего места учебы за непростительное поведение! — разорялась я, не замечая, как вокруг меня воцарилась гробовая тишина.

— Ну а я-то тут при чем? — развел руками Летов.

— Притом, что именно ты спасешь нас от этого ужаса, летящего на крыльях ночи.

— И как же?

— А я тебе сейчас расскажу, — уверенно кивнула я и подошла ближе к одногруппнику, усевшись перед ним в кресло и только сейчас замечая черные как ночь глаза незнакомого парня, который исподлобья сканировал меня скучающим взглядом, вальяжно развалившись на другой стороне дивана.

Но я решила не обращать на него внимание. Подумаешь? Парни вечно пускают на меня слюни, одним больше, одним меньше — не беда. А у меня есть дела поважнее...

— Кочеткова — вот твоя цель номер один, Захар.

— Прости, милая, но меня это идея как-то не вдохновляет. Поищи кого-то другого на роль спасителя сирых и убогих.

— Летов, вот ты мне скажи: ты дебил или просто мастерски им притворяешься? — прищурилась я, а парень под этим пристальным взглядом наконец-то глубоко вздохнул и все же кивнул.

— Ладно, Золотова, и что ты мне предлагаешь?

— Ничего сложного по своей сути. Кочеткова на тебя слюной капает еще с начала учебного года. Дай ей зеленый свет и позволь немного поразвлечься с сильным, молодым телом, но не просто так, а за ответную любезность. У нее на столе лежит уже подписанный приказ о переводе новенького в нашу группу. Вот и пусть он магическим образом перепишется и этого мажористого придурка отправят куда-нибудь, но только не к нам. Видишь? Все проще пареной репы.

— Вижу, — кивнул Летов.

— И все будут в плюсе, — улыбнулась я, оглядываясь по сторонам, ловя одобрительные взгляды Хлебниковой, Плаксиной и других девочек, — ты впишешь в бесконечный список своих постельных побед новое имя, Кочеткова отведет душу, а ряды нашей образцово показательной группы не пополнятся явным отбросом общества.

— Славно, — хмыкнул Летов и подмигнул мне.

— Значит, ты согласен?

— Да, не вопрос, Яна. Лишь бы ты улыбалась.

— М-м-м, Захар, ты просто зайка, — потянулась я к парню и потрепала того по щеке, пока сам одногруппник закатывал глаза и фыркал, пытаясь отбиться от меня.

— Золотова, изыди!

— Ты наш герой! — ворковала я, а девочки на заднем плане одобрительно гудели, смотря на блондина с великой благодарностью и благоговением. Особенно Плаксина, которая была влюблена в Летова без памяти и едва ли на него не молилась.

Я этих восторгов по поводу Захара не разделяла. Блондины были не в моем вкусе, несмотря на всю его привлекательность, стать, выправку и атлетическое телосложение. Статус капитана баскетбольной команды института тоже не имел для меня значения, ибо я знала, какой этот парень на самом деле — сволочь еще та.

— Так, девочки, осадите! — хлопнула я в ладоши. — Тискать Захарку будем тогда, когда он сделает все в лучшем виде. А пока рано радоваться.

И все тут же затихли. А я задала парню вопрос в лоб.

— Ты слышал про него что-то?

— Слышал кое-что краем уха.

— Знаешь, за что отчислили этого великовозрастного кретина?

— Ну..., — Летов чуть отвел глаза и пожал плечами.

— Давай, колись.

— Яна...

— Захар!

— Это история не для таких нежных фиалок, как ты.

— Да, брось, — отмахнулась я.

— Я расскажу, а ты потом ночами спать не будешь...

— Летов, не беси меня! — едва ли не зарычала я.

— Что ж, сама напросилась, — кивнул парень, а затем вдруг глянул на сидящего на другом конце дивана темноволосого незнакомца, о существовании которого я уже и позабыла. Хмуро перевела на него взгляд, но тот лишь лениво помешивал кубики льда в стакане и загадочно улыбался, покусывая нижнюю губу. И словно бы думал о чем-то своем.

— Ну же! — поторопила я Летова.

— Короче, — прокашлялся он, рассмеялся, а затем наконец-то начал вещать, — этот тип поспорил на самую красивую девушку в своем институте. И самую неприступную. Такую, как ты, Яна.

Я же только фыркнула, но возражать по поводу очевидной правды не стала, а лишь поправила волосы и продолжила слушать одногруппника, не обращая внимания на то, как давяще жег меня взглядом черноглазый незнакомец. В упор. Так, что мурашки медленно поползли по моему позвоночнику.

Пф-ф-ф, поди уже влюбился без памяти.

Всё, как всегда...

— Но спор был не простой, а с подвыпердвертом. Нужно было не банально влюбить в себя гордую красотку, а сделать так, чтобы она знала, что ей ничего более одной ночи не светит. Что будет только один раз и на заведомо непривлекательных условиях для благочестивой девы.

— Что? — ахнула я.

— И она клюнула. И согласилась на все.

— Не может быть! — прижала я пальцы к губам.

— Еще как может, Яна. Ну а дальше — больше. Видео с цензом «двадцать один плюс» слили в сеть, и папа девушки совсем не обрадовался тому, что его любимая дочь умеет исполнять в постели. Последствия не заставили себя долго ждать — скандал, слезы, сопли, разборки, дуэли... Короче, грязь!

— Боже, — прошептала я и округлила глаза от шока.

А затем вздрогнула. Это темноволосый незнакомец вдруг начал хохотать, откинув назад голову и демонстрируя совершенный ряд белоснежных зубов.

— Что смешного? — развела я руками, но парень продолжал безудержно веселиться, пока Летов прятал от меня улыбку, чуть поглаживая себя пальцами по щекам.

Нет, ну это надо же?

— Кто это вообще? — тыкнула я пальцем в незнакомого парня, а Захар пожал плечами.

— Это мой друг, Яна. Лучший.

— Вау! — охнула я. — Только спешу тебе напомнить, что мы собирались встретиться группой. Исключительно! На кой ты приперся с прицепом?

— Ну, может, потому, что эта квартира Тима.

— Тима? — скривилась я.

— Тимофей, — протянул мне ладонь незнакомец и медленно облизнулся, жадно и неприлично пристально шаря по моему лицу алчным взглядом, — будем знакомы, красавица.

— Ну, допустим, — демонстративно отвернулась я, показывая всем своим видом, что не собираюсь жать руку человеку, который потешается над чужим несчастьем.

Но моя реакция парня даже не смутила. Он лишь коротко кивнул и, кажется, в мгновение ока позабыл обо мне, обводя моих подруг веселым взглядом.

— Девочки, хотите выпить?

— Да! — заголосили все хором, а я закатила глаза.

Ну что за мерзкий тип, а?

Яна

— Слушай, — тянет уже немного поплывшим голосом Хлебникова и улыбается, как заправская невменяшка, — а этот Тим такой классный!

Меня передергивает.

— В каком месте? — фыркаю я, злясь на то, что все мои подруги разбежались, оказываясь в тылу врага. И теперь едва ли не в рот заглядывали этому черноглазому парню, который с пеной у рта травил байки направо и налево, вызывая у всех обманчивое чувство симпатии.

Какая примитивщина!

А я его как облупленного видела. Вот прямо смотрела и понимала, что есть в нем что-то такое отталкивающее. Манера смеяться, откинув голову назад, или взгляд из-под опущенных ресниц, снисходительный и оценивающий, будто бы перед ним не человек стоял, а кобыла, которую он намеревался купить на торгах.

Ну прямо бесил меня этот персонаж до невозможности!

Это же надо как бывает, а? Никогда прежде я не чувствовала еще такой запредельной антипатии к человеку, а тут, как прижучило. Смотрю и улыбку его самоуверенную кирпичом хочется поправить.

— Яна, да ты чего? — капитально так удивленно поджала губы Машка.

— Да ничего, — сложила я руки на груди и подняла нос выше.

— Он нас, кстати, всех пригласил на следующие выходные к себе в дом за городом. Сказал, что будем кататься на квадроциклах и тюбингах. Прикинь?

— Погоди, — выставила я перед одногруппницей указательный палец и задумчиво прищурилась.

— Что?

— А вот, все. Прикинула. Ну такое...

— Какого ты на него взъелась, Яна? — нахмурилась Хлебникова, наконец-то догоняя, что я не разделяю ее восторгов по поводу нового знакомого.

— Х-м-м, дай-ка подумать, — постучала я пальцем по нижней губе, — может, потому, что этот тип начал смеяться, когда Захар рассказал историю о бедной девушке, которую совратили и бросили, предварительно слив видео интимного характера в сеть?

— Да что Летов может знать вообще об этом? Он же просто прикалывался.

— А если нет? — упорно стояла я на своем.

— Все равно — это не повод так гнать на парня. Оглянись вокруг, Золотова, эту роскошную квартиру под наш праздник предоставил именно он. Причем безвозмездно! Разве может такой человек после этого всего быть таким монстром, каким ты его представляешь? Вот уж не думаю!

— Запала, да? — прищурилась я.

— Что? — хохотнула Машка, но тут же потерянно оглянулась по сторонам.

— Ну, все понятно, — скривилась я, — ты положила глаз на этого... как там его? Тимура?

— Тимофея! Но это вовсе не так. Да он, конечно, красавчик, но...

Красавчик?

Я поджала губы и глянула в сторону темноволосого парня, который о чем-то оживленно беседовал с Летовым. Ну как сказать? Не урод и это факт. Но типаж явно не мой. Волосы стрижены излишне коротко под машинку, как у какого-то хулигана. Да и черты лица слишком резкие, перебор с самоуверенностью в глазах, ну и как-то многовато спеси в извечно кривой улыбке на пухлых губах. А в остальном же? Высокий, по мне так даже чересчур, метр девяносто — не меньше. Фигура, конечно, блеск, тут и не поспоришь. Без фанатизма и перегибов, но такая, что ни одна девчонка равнодушно мимо не пройдет. Но на это ведь и весь расчет? Тугой, поджарый — это все про него, но за всем этим внушительным фасадом скрывалась фальшь.

Я ее чувствовала!

— О, девочки, вот вы где? — запыхавшись, подбегает к нам Рита Плаксина. — Вы не представляете, что мы нарыли!

— И что же? — вопросительно выгибаю бровь, отрывая глаза от статной фигуры лучшего друга Летова.

— Ребята нашли в сети аккаунт этого новенького, которого к нам хотят перевести.

— Ну-ка? — вырвала я из рук подруги телефон и, нахмурившись, принялась листать немногочисленные фотографии.

Тачки. Девки. Клубы.

Но лица нет. И на аватаре лишь изображен парень со спины. Рассмотреть что-либо невозможно, а потому я, цыкнув, отдаю мобильный Плаксиной.

— Ничего не понятно, помимо как того, что у этого дегенерата, кроме сомнительных развлечений, ничего нет на уме.

— Ну да, — пожимает плечами Рита.

— Так и есть, — согласно кивает Машка.

А затем мы все втроем вздрогнули, так как музыка в просторной гостиной неожиданно стихла, а хозяин квартиры вдруг предложил:

— Хэй, народ, сыграем в «правда или действие»?

— Да! — с небывалым энтузиазмом завопили все вокруг, а я закатила глаза, не имея никакого желания присоединяться к этой глупой затее.

Вот только Летов, замечая мой хмурый вид, тут же насел на меня.

— Яна, ты с нами?

— Пф-ф-ф, конечно! — пожала я плечами и демонстративно плюхнулась в уже облюбованное кресло, еще даже не подозревая, какими последствиями обернётся для меня это согласие. И скривилась, когда темноволосый зазнайка уселся прямо напротив меня, между тем делая вид, что я пустое место.

Ха-ха, ну так я и поверила.

А тем временем игра началась.

Кому-то загадали отдать свой телефон на потеху присутствующим, чтобы в соцсети опубликовать посты сомнительного содержания без права удаления их на целый час. Жесть!

Затем Плаксина загадала Летову снять с себя четыре предмета одежды — тот ограничился носками, ремнем и футболкой, но девушка и тому была рада до безобразия, залипая на его идеальные кубики пресса.

После Хлебниковой выпало тридцать секунд изображать лицо во время оргазма, и это было откровенно отвратительно! Хотя не стану спорить, что ухахатывалась вместе со всеми, едва ли не до слез.

Следующий кон и кого-то из парней заставили твёркать под задорный бит Рианны и подпевать ей во всё горло. Где-то на этом месте от смеха у меня форменно свело живот судорогой. А дальше — больше. И вот уже кого-то из парней приказывают накраситься как на парад. Спустя еще несколько ходов Летову загадали минуту и, преклонив колено, признаваться Плаксиной в любви.

Ее реально чуть не хватил апоплексический удар от такого поворота событий.

А потом неожиданно настала моя очередь отдуваться. И не просто так, а перед темноволосым Тимофеем, который смотрел на меня уж больно странно, что не могло не напрягать.

— Яна, твоя очередь, — захлопал в ладоши Захар, — Тим, ты загадываешь.

А меня неожиданно в дрожь бросило.

— Правда или действие, Яна? — облизнувшись и заполировав меня неприличным взглядом, спросил парень.

— Правда! — уверенно ответила я, самоуверенно складывая руки на груди.

Но почти тут же растеряла весь свой запал, потому что то, что сказал Тимофей в следующее мгновение, не поддавалось никакой логике.

— Ок. Тогда... вот тебе вопрос: я тебе нравлюсь?

Комната потонула в звенящей тишине, и все, затаив дыхание, ждали мой ответ.

— Что? — рассмеялась я, не до конца понимая, что от меня хотят.

И новый знакомый мне тут же все пояснил.

— Как парень? Клюнула бы на меня?

— Это два вопроса, — фыркнула я.

— Отвечай на любой.

— Боже, что за дичь? Мальчик, ты ничего не перепутал? — вконец психанула я.

— А ты, когда села играть в эту игру? — легко рассмеялся тот, и все вокруг заулюлюкали, поддерживая парня и призывая меня к ответу.

— Ладно, тогда я выбираю действие, — на ходу переобулась я.

— Ты уверена? — вопросительно приподнял бровь Тимофей.

— Я уверена. Абсолютно.

— Тогда...

— Ой, не томи, — отмахнулась я.

А через минуту сильно пожалела о своем решении.

— Я хочу поцелуя. Ты — целуешь. Я — тебя пробую.

Чего?

— Хочешь поцелуя, значит? — фыркнула я, сложила руки на груди и приосанилась, хотя и понимала, что прямо в этот самый момент попала в центр незавидного внимания. И виной всему был черноглазый гад, который продолжал сверлить меня насмешливым взглядом, вальяжно развалившись напротив на диване.

Пока я сама суматошно подбирала в голове варианты, как выпутаться из всего этого дерьма без последствий.

— Хочу, — кивнул он в ответ и медленно облизнулся.

— Ну так и чудесно, — рассмеялась я, — хоти себе на здоровье. Посмотри, никто же, вроде бы, тебе это делать не запрещает.

— Не-а, не выйдет, — подмигнул он мне, — правда или действие, детка.

— Детки в садике манную кашу кушают, — выдала я, а парень лишь усмехнулся.

— Ну ты мне руку не пожала и не представилась, так что...

— О, и ты обиделся, да? — обманчиво сочувственно посмотрела я на этого персонажа, качая головой так, будто бы мне было и вправду его жалко.

— Есть немного, — говорил он и продолжал скалиться на меня исподлобья.

— Я тебе, конечно, сочувствую. Нет, правда. Но ничем, увы, помочь не могу.

— Ну, понятно, — хлопнул Тим себя по коленям и оглядел притихших присутствующих, которым, для полноты картины рьяных наблюдателей, только что попкорна не хватало, а затем выдал, — тут у нас трусиха.

— Трусиха? — возмущенно прошипела я.

— А разве нет? — рассмеялся парень и развел руками. — Ну же, давай, скажи, что это не так? Лето вон в ногах у твоей подружки валялся, корча из себя влюбленного, и ничего, как-то справился. Кир с тазиком на голове два кона просидел. Сеня бюст Венеры Милосской облизывал. А ты у нас вдруг королевишна нашлась, которая вся такая волшебная и просто не хочет соблюдать правила игры.

— В яблочко, — щелкнула я пальцами.

— А так можно было, да? — заржал Захар, но я даже внимания на него не обратила. — Надуть губы и сказать: «не хочу, не буду»?

— Нет, просто кому-то страшно целоваться со мной.

— Скорее противно, — возразила я.

— Поэтому ты и на вопрос не ответила, да?

— Я не ответила, потому что не хотела опускать ниже плинтуса твое непомерно раздутое эго, мальчик.

— Мальчики в песочнице куличики пекут.

— Ха-ха!

— Ну давай, удиви меня, — подался он ко мне чуть ближе, буквально высверливая взглядом дырку в моем лбу.

Скотина такая!

Ну, ладно, сам напросился!

— А вот и, пожалуйста, мой ответ: нет, ты мне не нравишься. И даже больше — я бы на тебя не клюнула никогда, даже если бы ты был последним парнем на земле. Ясно? Шок-контент для твоих ушей, знаю, но представь себе, не каждая девчонка в этом мире будет пускать слюну на твою самодовольную морду лица. И я так уж точно! И нет тут никаких подводных камней, кроме банального — я из принципа не отвечаю на глупые вопросы.

— Спасибо за честность, но с ответом ты несколько припозднилась.

— Я не буду тебя целовать, — отвернулась я и упёрлась в свое решение, как самка барана.

И вот тут все вокруг загудели, глядя на меня так, будто бы это именно я запорола им всё веселье. Будто бы я нарушила правила приличия и морали. Потому что, ну что еще за дебильные вопросы и желания? Я согласна хоть весь вечер с тазом на голове просидеть, да что угодно сделать, но только не вот это! А как же красные флаги? А как же моя зона комфорта? Что, всем плевать? И вообще, целоваться нужно по любви, а не вот так — когда скорее хочется человека покусать или долбануть чем-нибудь потяжелее по его тупой башке!

Но со стороны уже слышались шепотки:

— Яна реально поди трусит...

— Тим ведь такой крутой...

— Да, он классный...

— А я бы его засосала...

— Я тоже...

— Ага, прямо по-взрослому...

— Да Яна ломается, потому что сама этого хочет...

— Золотова, как всегда, в своем репертуаре...

Ну все! С меня хватит!

— Хэй, я, вообще-то, слышу вас!

— Ну тогда либо соблюдай правила игры, Ян, или вовсе не играй с нами, — подмигнул мне Летов.

— Ладно! — встала я на ноги и мстительно тыкнула пальцем в хозяина этой чертовой квартиры.

И на кой я, спрашивается, вообще сюда приперлась?

— Ладно, — повторила я, — я тебя поцелую, но не здесь. И не при всех.

Вот только реакция парня мне, ой как, не понравилась. Он медленно растянул губы в сумасшедшей улыбке Чеширского Кота и кивнул мне, а затем также неторопливо поднялся на ноги и пошагал неведомо куда, кидая мне через спину.

— Следуй за мной.

И я последовала, игнорируя веселое улюлюканье одногруппников, которым явно понравилось все, что происходило вокруг. И никому не было дела до бедной-несчастной Яны Золотовой, которая шла, словно бы на эшафот, проклиная все на свете и этого невыносимого Тима в том числе.

Повернула за угол. Преодолела темный коридор. Вошла в комнату, на пороге которой меня ждал парень.

А через секунду едва ли не вздрогнула, когда за моей спиной со зловещим щелчком закрылась дверь.

Ловушка захлопнулась...

Яна

— Серьезно? — засмеялась я, но немного нервно, оглядывая помещение, в которой оказалась. — Ты привел меня в свою спальню?

— Ты просила другую комнату. Вот — это другая комната, — отстранённо и как-то даже безэмоционально произнес парень, а я тут же к нему повернулась, но в моменте потухла и сдулась, потому что его поза и взгляд не имели ничего общего с тем, как он говорил.

Лед и пламя.

Я сразу себя почувствовала Красной Шапочкой, которая встретила по дороге к бабушке на лесной тропинке злого и голодного Серого Волка. И сейчас он смотрел на меня так, будто бы совершенно точно раздумывал над тем, с какой стороны начать пир, где главным блюдом буду я.

— Ладно, — подняла я голову выше, — покончим с этим.

— Да, я бы тоже поторопился, — демонстративно глянул на свои наручные часы Тим и криво улыбнулся на один бок, так что сходство с лесным хищником стало еще более выраженным.

Ай, да к черту!

Можно подумать, я с парнями не целовалась ни разу, которые мне совсем не нравились. Вот, в восьмом классе за мной бегал Пашка Лыков, противный и щербатый мальчишка, который однажды зажал меня в раздевалке и обслюнявил все лицо. А в девятом почти то же самое провернул уже Сережка Артемьев. Он выследил, где я живу, подкараулил меня в темном подъезде и набросился, пытаясь затолкать свой язык мне в рот по самые гланды. Благо, не удалось. Меня тогда чуть не вывернуло наизнанку от омерзения, и рот с мылом я себе все же тщательно вымыла раза на три, но гадкие воспоминания остались навсегда.

Конечно, этот парень не был похож на моих доходяжных одноклассников. Спортивный, мускулистый, поджарый. С коротким, темным «ёжиком» волос на голове он чем-то напоминал бандита из лихих девяностых. Но бесил меня скорее своим неказистым внутренним миром, чем внешней оболочкой.

Так что, уж как-нибудь переживу экзекуцию, а затем залью рот мятным ополаскивателем и навсегда забуду подобный печальный опыт. А если не получится, то сделаю себе лоботомию. Есть подозрения, что такая мера будет ненапрасной.

— Ну, и чего же ты ждешь? — развела я руками.

— Хотел бы спросить у тебя о том же.

— А, — кивнула я, понимая, куда он клонит, — все ясно. Ну, я, в принципе, не удивлена.

И решительно сделала шаг к нему ближе, намереваясь как можно быстрее со всем покончить, отряхнуться и пойти дальше.

— Поцелуем сейчас вообще мало кого удивишь, — пожал он плечами.

— Ну ты же не конкретизировал свои запросы, — улыбнулась я коварно, раздумывая как раз над тем, чтобы чмокнуть этого гада в щеку и ушиться не только из этой комнаты навсегда, но из квартиры в том числе.

И чтобы ноги моей здесь больше никогда не было!

— Про губы ведь речи не шло в твоем желании, — а Тим тут же откинул голову и весело рассмеялся.

— Может, еще в лоб меня жмакнешь?

— Не думаю...

— Или в макушку, м-м?

— Сдалась мне твоя макушка.

— Ну, давай тогда проясним ситуацию, детка. Я ведь четко сказал, что хочу тебя попробовать.

Да, было дело.

Скотина. Сволочь. Подлец. Мерзавец!

— И тебя вовсе не волнует тот факт, что я этого не хочу?

— Нет.

Одно слово. Три буквы. И прямой взгляд в упор, а у меня аж зубы сводит от негодования.

— Давай, — заложил он руки в карманы своих черных джинсов, упираясь спиной в дверь и чуть откидывая голову назад, смотря теперь на меня свысока и выжидающе, — подойди ко мне. Максимально близко. Прикоснись к моим губам и поцелуй меня так, чтобы я узнал, какая ты на вкус. Все просто.

— Замолчи! — едва ли не зарычала я, но все же сократила расстояние между нами почти до минимума. И теперь я стояла, едва ли не касаясь подолом своего платья его брючин.

Уф, ну как же это все неприятно!

— Хочешь, чтобы я помог тебе?

— Не сбивай меня, — отмахнулась я от его слов, как от назойливой мухи, — я тут просто пытаюсь представить на твоем месте кого-то более удобоваримого, чем ты.

— И как получается?

— Нет, потому что ты меня все время отвлекаешь! — зарычала я, смерив его уничижительным взглядом.

— Ну, в таком случае не будем понапрасну терять время, — выдал Тим, а я уж было открыла рот, чтобы снова размазать его своим убийственным возражением.

Но тут же испуганно пискнула, а в следующий момент протестующе замычала, потому что парень неожиданно резко сократил ничтожные сантиметры, разделяющие наши рты и, набросился на меня.

Набросился!

Боже. Боже...

Развернулся, приколачивая уже теперь меня спиной к стене, так, что и не дернуться. И лицо мое зажал между своими ладонями, лишая возможности хоть как-то отвернуться. И теперь он меня даже не целовал!

Он меня жрал, черт возьми!

Его губы были на моих губах, а его язык влажно и ритмично толкался внутрь. И сам он весь вжимался в мое тело, прямо в живот, упираясь пряжкой ремня. Или что там у него так зверски топорщилось?

И словно бы било током с каждым прикосновением. Разряд — удар! А затем снова и снова.

Синхронно с языком, который вытворял с моим ртом что-то невообразимое. И это абсолютно точно было насилие. Да! Он покусывал мои губы, тут же зализывал их и снова набрасывался.

Жарко. Жадно. Безумно!

А мне казалось, что еще немного и я просто лишусь чувств. И чтобы не рухнуть к его ногам бесформенной кучкой, мне только и оставалось, что вцепиться в его футболку кулачками и держаться изо всех сил. И не обращать внимания на то, как меня мелко потряхивало в его руках. Как почему-то вскипела кровь в жилах и с каждой его атакой, меня словно бы скручивало сладкой судорогой.

А в голове вдруг что-то щелкнуло.

И пустота...

Лишь по вискам бахала кровь так сильно, что оглушала и глаза сами собой закрылись. Я пропустила тот момент, когда руки Тимофея с моего лица скользнули ниже. Нагло и беспардонно огладили грудь, а затем уверенно спустились на задницу, тут же ощутимо сжимая ее через ткань платья. А дальше задрали подол и по-хозяйски прошлись по внутренней стороне бедра до самой резинки чулок, пока не обожгли легким касанием кружевное нижнее белье.

— Не надо, — только и нашла я силы, чтобы выдохнуть ему в губы со стоном, а парень вдруг дернулся и как из транса вышел.

Тут же отпустил меня и сделал шаг назад. Оглядел с ног до головы натуральным зверем.

А затем дернул на себя ручку двери и без единого слова покинул комнату, оставляя меня один на один с моим шоком, недоумением и полнейшей растерянностью.

Господи, что это только что было?

Яна

Сказать, что меня трясло — это ничего не сказать. Внешне — айсберг, но внутри...

Он просто сделал это со мной и ушел? Серьезно?

Да он там сохранился, что ли? Или из ума совсем выжил? Со мной так нельзя!

На мгновение коснулась губ и снова вспыхнула, все еще перекатывая на языке вкус парня, с дымными нотками шоколада, цитруса и перечной мяты. А в воздухе до сих пор витал его аромат, дразня рецепторы и добивая меня окончательно. Он не подходил гадскому гаду совершенно: цветы, фрукты, теплое дерево и бергамот.

Не может такой, как этот противный Тим, пахнуть вот так вкусно и сладко...

Не может!

И целоваться мне с ним совсем не понравилось. Это просто шок так сказался. Он же как схватил, как крутанул, как прижал меня! Немудрено, что я растерялась и ненадолго вылетела в астрал. С каждым может случиться. А то, что в голове помутилось, так это банальная защита организма от стресса.

Вот и все!

Тщательно, дрожащими пальцами одернула на себе задранный подол платья и лиф, поправила прическу и по максимуму подняла нос выше. Хвост пистолетом. Походка от бедра. И улыбаться! Улыбаться всем назло и вопреки всему.

Я — Яна Золотова!

Мне вообще на всё и всех фиолетово. А уж на какого-то там Тимошку с гармошкой, так и подавно. Пусть теперь вспоминает себе этот поцелуй бессонными ночами и вздыхает, что у него в принципе все это случилось в эго унылой жизни.

А я дальше пойду. И никогда более не сяду играть во всякие там глупые игры...

Покинула комнату, уверенно преодолела коридор и вошла в ярко освещенную гостиную, где все тут же повернули ко мне головы и загудели, наперебой осыпая меня дурацкими вопросами:

— Как это было, Яна? Давай, колись...

— Тебе понравилось?

— А вы только целовались или...

— Нам нужны подробности!

— Он хорош?

— Тим умеет работать языком, Золотова?

Боже...

Я же только отмахнулась от всех, как от назойливых навозных мух, и уселась в свое кресло, закидывая ногу на ногу и позволяя себе наконец-то посмотреть на того, кто засунул мне свой язык в рот и облапал едва ли не с головы до ног.

Сволочь!

Один взгляд — и меня вынесло на раз. Будто бы током шарахнуло. И чертовые мурашки медленно, но неотступно поползли вдоль позвоночника. Уф, какая гадость...

А Тиму будто бы и плевать было на все движения. Он о чем-то лениво переговаривался с Летовым и хмуро поглядывал, но не на меня, а в свой телефон. Стойко делал вид, что Яны Золотовой нет в этой комнате и в этом мире, в принципе. И между нами только что не произошло ничего такого из ряда вон выходящего.

Скотина!

— Не было никакого поцелуя, — завила я громко, но при этом в упор глядя на хозяина квартиры.

Но по нулям. Даже Захар посмотрел на меня насмешливо, будто бы я сморозила чушь несусветную, а затем перевел вопросительный взгляд на своего друга. Но тот только продолжал флегматично с кем-то переписываться в сети, никак не реагируя на мои слова.

Подлец!

— Как это не было? — охнула Плаксина.

— Совсем не было? — заломила руки Хлебникова.

— Ну, почему же совсем? Все, на что меня хватило — это чмок в щеку.

— Щеку? — едва ли не хрюкнул Летов и заржал, да так громко, что половина компании покатилась со смеху.

А этому черноволосому упырю хоть бы хны. Глянул мельком на меня исподлобья, пожал плечами и снова утонул в своих архиважных делах. А я не отказала себе в удовольствии топить дальше.

Ну а чего, не оставлять же дело на полпути?

— Тим, на мое удивление, оказался умным мальчиком и понял, что совершенно не в моем вкусе, а потому не стал меня пытать. Вот мы и разошлись полюбовно.

— А зачем вы тогда уходили в другую комнату? — резонно спросил кто-то.

— Ага, еще и дверь закрыли...

— И не было вас уж больно долго...

— Пыталась все это время преодолеть тошноту, — подмигнув и с лучезарной улыбкой, ответила я на все эти глупые замечания.

И я бы еще болтала и болтала, подливая в этот вечный костер добрую порцию язвительного керосина, но меня нагло и беспардонно прервали. Тим заполировал меня пустым взглядом, скривился, словно бы моя болтовня его до ужаса утомила, а затем выдал:

— Так, ребзя, объявляю низкий старт. Каха — мой хороший друг приедет через пятнадцать минут. Он с парнями будет на двух тачках, так что до клуба сможет кого-то подкинуть. Остальные на такси — бомбил я уже вызвал.

— Ура! — завопил кто-то.

— Клуб! А-е!

Я же только закатила глаза от такого бурного энтузиазма, но выдохнула, радуясь, что наконец-то уеду из этих неприветливых стен.

Тут же вспыхнула бурная деятельность. Девчонки поправляли макияж, а парни заряжали себя оставшимся горячительным. Кто-то громко врубил музыку, подпевая любимой группе:

Я разобью твоё сердце, ты не успеешь опомниться.

Я разобью его так, что тебе это точно запомнится.

Ты же сама показала мне, где оно у тебя находится.

Тогда почему удивляешься то, что оно не заводится?

Я же только покорно ждала, когда эта вся вакханалия закончится, стоя у входной двери и сложив руки на груди. Мякиш обводила губы алой помадой, танцуя у зеркала, а вот Плаксина заглядывала в рот Летову и позорилась.

— Ну, Захар, ну, можно я поеду вместе с тобой.

— Рит, кончай косить под банный лист, — рявкнула я, приводя подругу в чувства, но та лишь отмахнулась от меня.

— Ну, пожалуйста...

Но парень только вяло кивнул Ритке, а у той перед глазами все их совместное будущее пробежало: свадьба, дети, смерть в один день и держась за руки. Дура!

— Топай, — услышала я голос сбоку и вздрогнула. Это Тим подошел ко мне почти вплотную и кивнул на входную дверь.

— Что?

— Никак корона прижала, принцесса? Малость оглохла? — поиграл он издевательски бровями, а я только фыркнула. Тоже мне, Петросян нашелся.

— Ты сам себя не бесишь, мальчик? — прищурилась я.

— Нет. Все силы бросил, чтобы выбесить тебя, детка. А теперь шевели отсюда своими ажурными чулками.

— Пф-ф-ф, — задрала я нос еще выше и наконец-то перешагнула порог. Сразу за мной поспешила Машка, Ритка и другие девчонки. Все оживленно и пьяно переговариваясь в лифте, а еще, снова дергая меня и требуя выдать правду, целовалась я все-таки с Тимом или нет.

Затем посыпались охи и вздохи, влажные девичьи мечты о том, что вот если бы они попали в темную комнату вместе с этим парнем, то уже просто так из нее бы не вышли, а урвали свой кусочек улетного женского счастья и парочку оргазмов.

— Меня сейчас вырвет, — скривилась я, а девчонки рассмеялись.

— Яна у нас любит только себя и не потерпит конкуренции, — ухахатывалась Хлебникова.

— Ей принца на белом коне подавай, а не какого-то там замшелого Тимофея, да, Золотова? — поддакивала ей Плаксина.

А я чуть с ума не спятила. И едва ли не перекрестилась счастливо, когда мы все гурьбой оказались на улице. Я целенаправленно села в одно из ожидающих нас такси, но уже спустя минуту практически уронила челюсть на пол, когда увидела, что Машка села в машину с Тимом, а Ритка с Захаром.

— Предательницы! — отвернулась я, чувствуя, что вечер продолжает все больше и больше походить на какой-то фильм ужасов, а не самую долгожданную вечеринку года.

Знала бы я, что это еще не конец...

Яна

Машина, в которой мне посчастливилось ехать в клуб, набилась девчонками под завязку. А те, в свою очередь, допытали водителя до такой степени, что он сдался и все же включил им Тейлор Свифт и Майли Сайрус на репите. И начался хор резаных поросят, иначе и не скажешь.

Короче, я медленно сходила с ума.

Когда же злосчастное такси прибыло к крыльцу заведения под названием «Хутор Дэнс», то вся наша группа была уже в сборе. Машка и Ритка моментально и с фальшивым раскаянием в глазах подскочили ко мне, начиная, заламывая руки, рассказывать, как так вышло, что мы ехали не вместе. Я же только отмахнулась от этого вранья и, аки королевишна, пошла внутрь клуба, где нас уже ждал услужливый администратор. Он же выдал нам всем золотые браслеты и проводил не просто на танцпол, а в зону для почетных гостей клуба.

А я по сторонам украдкой крутила головой, потому что уже давно мечтала побывать в таком пафосном месте, которое по праву носило почетное звание одного из лучших ночных заведений столицы. Интерьер поражал: высокие потолки, арочные окна, винтажный декор в виде старинных зеркал и подсвечников, бархатная обивка мебели, а еще картины с сюжетами явно не для детских глаз.

— Господи, — прошла я мимо одной такой, таращась на то, как девушка наслаждается плотскими утехами сразу с тремя любовниками.

— Миксер мне в глаза, — приложила к вспыхнувшим щекам ладони Плаксина.

— Ой, девочки, надеюсь, наши родители никогда не узнают, что отпустили нас смотреть на такое непотребство, — покачала головой Хлебникова и нервно хохотнула, но тут же закатила глаза.

И вот мы на месте.

Верхняя площадка. Мягкие диваны. Собственное пространство для отвязных танцев, струящийся по полу дым и неоновые огни сразу же привели всех в неописуемый восторг. На полную катушку долбила танцевальная музыка, которая нехило раскачивала публику. Мало того, официанты уже накрыли стол на всю нашу огромную ораву, но с приличным запасом мест. И вскоре я поняла почему.

— О, это же Каха Царенов, девочки, — пискнул кто-то из одногруппниц, кивая в сторону высокого парня кавказской внешности, что прямо в эту минуту тепло приветствовал Захара и Тимофея.

— Кто это? — скривилась я.

— Да вы чего? Это же старший сын хозяина этого клуба — Шато Царенова.

— А я думала, что мы в клуб к Летову едем. Разве нет? — потянула Плаксина.

— Ну так «Хутор Дэнс» — это их совместное детище. Царенов и Летов держат крупнейшую клубную империю в столице. Как про такое можно не знать?

— Очень просто, — огрызнулась я, — когда интересуешься чем-то нужным и важным, а не танцульками под веселые биты, такое случается.

— Ой, да подумаешь...

Но я уже не слышала, что мне там хотели донести, а просто отпустила себя и позволила насладиться этой ночью, не обращая внимания на Тима и его дружков. Их было немного, всего человек пять парней, с которыми все уже перезнакомились. Но я приказала себе не смотреть в их сторону.

Пф-ф-ф, уж больно надо. Есть дела и поважнее.

Мы что-то быстро выпили. Потом еще и еще. И вспыхнувшее адреналином тело взяло свое — мы с девочками двинули на танцпол, крутя задницами восьмерки и вскидывая руки над головой. Выгибаясь провокационнее. И проводя ладонями по телу, обрисовывая каждый изгиб.

Жара!

И все бы было хорошо, если бы я не чувствовала лопатками прожигающий взгляд черных глаз. Или я только себе это придумала? Не знаю. Но каждый раз, когда я украдкой смотрела в сторону Тима, он лишь оживленно беседовал со своими друзьями. Смеялся, откинув голову назад. Но в мою сторону даже мимолетного взгляда не допускал.

Но стоило мне только отвернуться, как меня снова накрывало от стойкого ощущения, что на меня смотрят. И будто бы раздевают взглядом. Догола!

Хотя парней тут было достаточно, и я знала, что добрая половина мужского состава моей группы пускала на меня слюну, если не сказать больше. А тут ночной клуб и посторонние люди на соседних диванах. Но я так чувствовала, а потому танцевала все жарче и раскованнее, невольно представляя себе, как Тим смотрит на меня и сходит с ума.

Так, кажется, меня куда-то унесло. Пора бы немного освежиться.

— Я в уборную, — сообщила Ритке, перекрикивая басы орущей музыки, и двинула в поисках дамской комнаты.

Нашла. Чуть отдохнула в тишине от гвалта и огней стробоскопа, поправила персиковый блеск на губах, кивнула своему отражению в зеркале и потопала обратно. Но не успела я даже и половины расстояния преодолеть до ВИП-зон, как меня вдруг схватили под живот и затащили в небольшой альков, отделённый от посторонних глаз тяжелой бархатной портьерой.

— Привет, красавица. Не напугал?

Я вздрогнула, но первым делом огляделась по сторонам. Ничего особенного — диванчик, столик, зеркало напротив. Такая себе крохотная зона для уединения. Подняла глаза на парня, на того самого, что только час назад мы обсуждали с девчонками, и поджала губы, показывая этим, что он совершил большую ошибку.

— В каком горном ауле тебя учили так вести себя с девушкой?

Парень тут же громко рассмеялся, а затем дружелюбно протянул мне ладонь.

— Если что, я Каха. Будем знакомы?

Но я только вопросительно приподняла бровь и сложила руки на груди.

— Я жду.

— Чего именно? — не прекращал улыбаться парень.

— Извинений. Я тебе не предмет мебели, чтобы меня таскать туда-сюда без спроса.

— Ауч! — поднял тот руки вверх. — А я думал, что романтично украду красавицу, и между нами вспыхнет искра, любовь, все дела.

— Пока у меня вспыхнуло только недоумение, — пожала я плечами, а через секунду охнула, так как парень в моменте поменялся в лице и подался ко мне чересчур быстро. Так, что я даже понять, что происходит, не успела.

А затем ошарашенно посмотрела на парня, который в два счета прижал меня к стене и теперь нависал надо мной скалой, обдавая слишком тяжелым восточным ароматом духов и жаром мужского тела.

— Ты мне понравилась. Как зовут? Говори.

— А ты мне — нет.

— Ну так это я быстро поправлю, малышка.

И парень еще сильнее навалился на меня, пока я судорожно думала, что же мне делать дальше. Дерзость — это, конечно, прекрасно. Но так-то этот Каха — сын хозяина клуба и ему законы морали и правила приличий не писаны.

Снова резкий напор и я успеваю отвернуться. А затем с колотящимся сердцем и трясущимися руками дергаюсь, пытаясь вырваться, но парень лишь хохочет над моими жалкими потугами. Во мне пятьдесят килограмм живого веса, а он в два раза тяжелее.

Вот черт, кажется, я в полной заднице!

А тем временем Царенов уже успел прихватить меня пальцами за скулы, насильно разворачивая к себе лицом, с очевидным намерением надругаться над моим ртом. И я почти запаниковала, решаясь заорать во всю глотку и вытворить еще что-то из ряда вон выходящее, но не успела.

Сердце пропустило удар, шарахнулось о ребра, и на мгновение отрубилось. Стало до ужаса страшно!

А сознание едва ли не выключилось, когда услышало до боли знакомый язвительный голос:

— Каха, дружище, смотрю, ты нашел себе новую игрушку?

— Да, брат, нашел, — оскалился Царенов, — самую красивую во всем клубе урвал. Зацени, а?

— Да, вижу. Но я бы советовал тебе сбавить обороты.

— Почему это?

— Потому что девчонка со звездой во лбу и перманентно поджимающей короной на голове. Так что, не стоит ее трогать, Каха.

Каждое слово Тимофея звучало как насмешка и пощечина в мой адрес, но я была до такой степени в шоке, что не нашлась, что и вымолвить в ответ. Зато Царенов после такой информации вдруг легко отпустил меня и развернулся к своему другу. Посмотрел на него вдумчиво, а затем захохотал.

Нет, прям заржал, как конь, да еще и в ладоши хлопал!

Боже, да они оба сумасшедшие!

А потом этот Каха подошел к Тиму и протянул ему руку со словами:

— Как скажешь, дорогой. Как скажешь..., — и черноглазый гад тепло ответил на это рукопожатие.

После же Царенов снова повернулся ко мне, подмигнул и, прежде чем покинуть альков, с улыбкой и подмигивая, выдал:

— Бесплатный тебе совет, красавица: конкретно этого кота лучше гладить по шерсти, а не против.

Бред какой-то...

Сморозил чушь и ушел. А я осталась стоять у стены и мстительно смотреть на Тима, который вальяжно подпер арку на входе в альков плечом и полировал меня снисходительным взглядом. Я же такого унижения уже пережить не смогла. Встряхнулась, брезгливо передергивая плечами, и скривилась.

А затем пошла прочь от этого гиблого места, но рядом с Тимом все же решила притормозить и выдать ему щедрую порцию яда:

— Конкретно этого кота мне бы хотелось кастрировать, а еще лучше отравить, чтобы не мучился.

И вышла.

А спустя уже четверть часа я наблюдала, как черноглазый гад обвешался размалеванными девками и теперь вольготно сидел на своем месте, похабно тиская прелести то одной, то другой. Спустя еще полчаса засовывал язык в рот какой-то блондинке, которую усадил прямо верхом на себя.

Гадость!

А еще через час вот такого веселья, откровенно приобняв еще какую-то рыжую девицу, распрощался со всеми и покинул клуб.

И продолжать танцевать мне отчего-то совсем расхотелось...

Яна

Разлепила глаза, но тут же тихо чертыхнулась. Жуть! Часы на прикроватной тумбочке показывали всего половину девятого утра. Ну и чего я, спрашивается, в такую рань-то проснулась? Все нормальные люди в воскресенье в это время еще задницей звезды фотографировали. А я...

Эх...

Нашла телефон под подушкой и проверила уведомления. Поджала губы, пролистывая пропущенные входящие звонки и сообщения. Негусто, конечно, но что я хотела от пьяного сборища студентов?

Отшвырнула от себя мобильный и тяжело вздохнула, накрываясь одеялом с головой и крепко зажмуриваясь.

Позор. Позорище!

Но да, давайте смотреть правде в глаза — я повела себя, как настоящая истеричка. И да, вчера из клуба я даже не банально ушла по-английски, а тупо сбежала. Нет, конечно, я какое-то время еще пыталась что-то из себя выжать на танцполе, смеялась, приказывая себе взять от этой ночи все, но спустя полчаса Яна Золотова закончилась.

И вот тогда, кивнув девочкам, что пошла в дамскую комнату, я вызвала себе такси, взяла верхнюю одежду в гардеробе и поехала домой. Нет, я не буду вспоминать, как потом, уже сидя в прогретом салоне автомобиля, кусала губы и костерила себя почем зря. А еще ни в коем случае не хотела признаваться самой себе в том, почему поступила именно так.

И из-за кого...

Нет, нет и еще раз нет! Я не буду думать об этом! Я запрещаю своему мозгу делать это!

Вот и отец, сидящий на кухне в столь неурочный час, но упорно меня дожидающийся, слегка, так сказать, удивился, когда я всего лишь в половину третьего ночи переступила порог нашей двухкомнатной квартиры.

— Привет, пап, — кивнула я родителю, замерев в дверном проеме.

— Все хорошо, дочь?

— А должно быть плохо? — рассмеялась я и сама поразилась тому, как нервно это у меня получилось.

— Кто обидел мою принцессу? — сразу же все понял отец, что в принципе было неудивительно. Полковник полиции — это вам не шуточки.

— Да никто не обидел, просто конфликт ожиданий налицо, — вздохнула я, стягивая с головы шапку, — я так ждала эту вечеринку, так к ней готовилась, а оказалось, что это еще один вечер с уже приевшимися мне за полгода одногруппниками. Ни больше, ни меньше.

Я врала напропалую, не моргнув и глазом, и отец это, конечно же, видел. Но не спорил, выжидая, когда я сама пущу его в свои мысли. Наверное, это и был секрет наших здоровых отношений. Он уважал меня, как личность и никогда не давил.

— А я думал, что буду с патрулем искать тебя по вытрезвителям в часов семь утра, — рассмеялся папа, а я фыркнула, стягивая с плеч пальто, а с ног сапоги и облегченно пискнув, разминая затекшие ступни.

— Прости, что разрушила все твои грандиозные планы.

— Ну и что там, клуб совсем не понравился?

— Да ничего, можно сходить разок, — ответила я, уже проходя на кухню и садясь напротив родителя, который все это время разгадывал сканворды.

Мы с минуту смотрели друг на друга, пока отец наконец-то не фыркнул и не потрепал меня тепло по щеке.

— Такая ты красивая и благоразумная выросла, девочка моя.

Ой, папа...

А я даже глаза закатила, так мне стыдно стало от такого определения в собственный адрес. Нет, я, разумеется, красивая, спору нет! Но ни фига неблагоразумная. Потому что иначе не позволила бы всяким там черноглазым подонкам пихать свои языки мне в рот!

Ой, все!

— Вся в маму...

А я вздрогнула и тут же на ноги подскочила, порываясь к графину с водой и наливая себе высокий стакан в моменте задрожавшими пальцами.

— Прости.

— Да, ничего.

Но я снова врала отцу, потому что до сих пор в груди было все раскурочено от этой утраты. Четыре года прошло, а боль так и не утихла. И в памяти еще свежи были воспоминания того, как она уходила от нас. Самый любимый человек на свете, самый родной. Мама, мамочка...

Она растаяла на наших глазах так быстро. И два года отчаянной борьбы за жизнь пролетели, как два часа. Мы всё знали, нас предупреждали, что пора прощаться. Но как это сделать, когда ты ребенок и совсем не готов отпустить на тот свет человека, который был всем в этом мире для тебя?

Никак...

Я узнала, что у мамы рак слишком поздно, когда уже лечение не помогало, а доктора развели руками, признавая неутешительный факт, что они бессильны перед этой страшной и жестокой болезнью. Вот тогда-то меня, еще тринадцатилетнюю девчонку, ошарашили новостью, что скоро моя жизнь изменится навсегда.

Что однажды наступит тот черный день, когда мама не придет. Не погладит по голове и не поцелует в щеку, желая доброго утра. И этот день настал. Ровно через год. Отца спасла его работа, а вот мне пришлось слишком быстро повзрослеть.

— К нам на поток новенького переводят, — сменила я тему, пытаясь тем самым убежать от страшных воспоминаний.

— Кто такой?

— Да кусок дерьма, пап. Аж бесит! — зарычала я.

— Подробности будут или только эмоции?

— Знаю лишь фамилию... а нет, блин, забыла, — потерла я ноющие виски, — какой-то Истомин или нет? Исаев? Исаков? Да, кажется, Исаков, но это не точно. Его из института поперли за какой-то там разбой, а к нам вот приняли. Злостный нарушитель правопорядка, пап!

— Мажор?

— Ну! — скривилась я.

— Неси полное имя, я посмотрю, так ли страшен черт, как его малюют.

— Так! — жарко выпалила я. — Вот я прям пятой точкой чувствую, пап, что так! А ты сам знаешь, что моя женская интуиция меня никогда не подводит.

— Знаю, — ухмыльнулся родитель и убрал со стола свои сканворды, а затем и сам поднялся на ноги.

— В нашу группу хотят засунуть мерзавца, — погрозила я кулаками неведомо кому.

А вот отец почему-то мои опасения сильно не разделял. Посмотрел на меня тепло, а затем вдруг рассмеялся. Да так заразительно, что я и сама улыбнулась.

— Ты чего?

— Бедный мажорик, — кашляя, хохотал отец, — он еще не знает, с какой змеей ему предстоит учиться.

— Папа!

— Закусает ведь насмерть или придушит!

— Очень смешно...

— Помянем его спокойную и развеселую жизнь, — не мог остановиться и все веселился отец, пока я хлопала недоуменно глазами.

— Да тише ты, соседей ведь разбудишь.

— Все, все, молчу..., — и еще прихохатывая, пошел к себе в комнату, на боковую, отец, пока я качала головой, не понимая до конца, что тут смешного.

И вот сейчас, лежа на своей кровати и глядя на хмурое столичное небо, я могла признать только один неоспоримый факт: спокойная жизнь кончилась лишь у меня.

Эх...

Но впереди была еще неделя каникул, а значит, я еще могла изменить ход ситуации и надавить на Летова. Ведь он мне обещал, что переспит с Кочетковой ради общего и, несомненно, благого дела. Да и сам Захар, будучи родом из благонадежной и влиятельной семьи, уж точно не захочет на занятиях дышать одним воздухом с каким-то там прибабахнутым мажором без стыда и совести.

И если уж смотреть правде в глаза и худо-бедно прогнозировать будущее, то этот Исаков (или как его там?) просто окажется аутсайдером в нашей группе, где все как на подбор приличные ребята. Никто не захочет водить дружбу с дегенератом и нарушителем закона. Его будут сторониться. Его станут обходить по широкой дуге. Смотреть с высока и пренебрежительно. Он превратится в посмешище!

Так что, пусть себе учится, но где-то не у нас.

И откладывать в дальний ящик я этот острый вопрос не собиралась, а потому снова взяла телефон и написала Летову, напоминая, что именно он обещал мне, да и всей группе сделать.

«Кочеткова, Захар!»

Конечно, я не думала, что парень ответит мне в такую рань, и была права. Лишь ближе к трём часам дня от Летова прилетело сообщение с единственным словом:

«Помню».

И только я уже было собиралась продавить одногруппника, дабы он как-то быстрее делал свою работу, но тут же прилетела еще она эсэмеска:

«Проблем не будет, не волнуйся».

И я выдохнула. Нет, правда. Ведь Летов хоть и был самоуверенным засранцем, но никогда не заставлял сомневаться в том, что его слова пустые.

И уже на следующий день я встретилась в кафе с Хлебниковой и Плаксиной, чтобы и обсудить как раз этот момент. И плевать, что там Ритка думает по этому поводу. А она, кстати, ожидаемо была не в восторге.

— Как ты могла вообще такое предложить ему, Яна? Ведь ты же знаешь, что я люблю Захара, — едва ли не стонала девушка, а я только закатила глаза.

Любит она! Ну и как бы до лампочки. Тем более, что шансы Плаксиной охомутать Летова категорическим образом стремятся к нулю. Так что, мне ее жаль, конечно, но не настолько, чтобы все переигрывать.

— А я знаю, что он никогда не посмотрит в твою сторону, пока ты не перестанешь вешаться ему на шею и бессовестно себя предлагать.

— Это не так! — горячо возразила Плаксина, но ее тут же осадила Хлебникова.

— Яна права.

— У Захара пунктик на прилипалах, Рита, и все в курсе насчет этого, — закивала я головой, — он просто ненавидит, когда телки на него вешаются. Вот и тебя терпит только потому, что хорошо воспитан.

— Вы жестокие!

— Мы твои подруги, Рит, — пожала плечами Машка, — а ты ведешь себя как попрошайка.

— Но...

— Начни себя уважать и, возможно, тогда..., — поджала я губы.

— Все равно, это не отменяет того факта, что ты сделала мне больно, Яна. Теперь я буду знать, что Захар был с Кочетковой и страдать. А тебе все равно?

— Пф-ф-ф, — рассмеялась я, — Летов перебрал добрую половину потока! Подумаешь, одной больше, одной меньше.

— Даже когда этот плюс один происходит с подачи лучшей подруги?

— Ладно, Рит, давай все отменим. Раз так, то пиши ему сама, что все — отбой, — и я протянула девушке свой телефон. — Хочешь учиться бок о бок почти пять лет с каким-то безумным полудурком? Да не вопрос вообще. Твои чувства в данный момент, несомненно, важнее, чем общее благо нашей группы. Только потом не обижайся, когда все на тебя будут смотреть с осуждением.

Плаксина долго глядела на мой мобильный, жуя нижнюю губу, но все же через какое-то время кивнула. И отвернулась, пуская одинокую слезу и дуя губы.

Обиделась. Ну, так кому сейчас легко?

— Кстати, — отхлебнув из чашки облепихового чая, кивнула Машка, — забыла тебе сказать, что после того, как ты внезапно уехала из клуба, вернулся тот парень.

— Какой? — удивленно приподняла брови, делая вид, что не понимаю, о ком идет речь, а я сама чуть воздухом не подавилась, и грудь вдруг сдавило, будто бы раскаленной колючей проволокой.

— Ну тот Тим, с которым ты целовалась.

— Я с ним не целовалась, — фыркнула я и словила горячий удар жара вниз живота, всего лишь от воспоминания того, как язык парня нырнул в мой рот. Как толкнулся внутри, вышибая из меня здравый смысл. А его руки...

Так, стоп!

— Неважно. Короче, он приехал примерно спустя минут тридцать, как тебя не стало. Пробыл еще пару часов и снова свалил, но на этот раз уже в компании Летова, Царенова и еще трех девиц сомнительной репутации.

Меня передернуло. Плаксина на этом моменте всхлипнула.

— А я так просилась с ними, но меня не взяли.

— Ой, дура! — закатила я глаза, а Машка покачала головой.

— Это, по ходу, не лечится.

Да уж, тяжелый клинический случай, но что уж тут поделать?

Поболтав еще какое-то время, мы с подругами распрощались. А уже дома я сделала кое-что совсем нелогичное: полезла на страничку Летова и зачем-то попыталась найти среди его знакомых того самого Тима, будь он неладен. Но провалилась по всем фронтам, обнаружив, что одногруппник ограничил доступ к спискам друзей.

Черт!

И вот тогда-то я все-таки достала свой личный дневник, который начала вести сразу после смерти мамы, чтобы хоть как-то выплеснуть всю свою боль, тоску и отчаяние. С тех пор прошло четыре года, а привычка описывать новый день безмолвному слушателю так и прикипела ко мне.

Вот и сейчас я решила поделиться своими настоящими воспоминаниями с тем, кто никогда не осудит. Открыла чистую страницу. Зажмурилась. Выдохнула. И только спустя пару минут принялась выводить каллиграфическим почерком букву за буквой, которые в итоге сложились в пугающий для меня смысл.

«Дорогой дневник, я согрешила.

Я поддалась на провокацию и позволила себе сделать то, что делать было категорически нельзя. Я поцеловалась с совершенно незнакомым мне парнем. Позволила ему прикоснуться к себе так, как никому еще не позволяла это делать. И что самое страшное — кажется, мне это все безобразие немного понравилось.

Но это не точно...»

Яна

Я сегодня проспала, а потому в первый учебный день нового семестра собиралась на пары как обезумевшая. Хорошо хоть вещи с вечера приготовила: мини-юбку в клетку, черный академический пиджак и белую блузку с галстуком. Сверху капроновых колгот натянула вязаные гольфы выше колен и высокие кожаные сапоги-трубы.

Накручивая шарф на шею и накидывая на плечи утепленное пальто, оглянулась на отца, который сурово окликнул меня из кухни.

— Яна, а завтрак?

— Некогда, пап.

— Я тебя подкину.

— Тогда ты опоздаешь, — сдувая со лба выбившуюся из прически прядку, нахлобучивала я себе на голову шапку.

— Ну так и ничего страшного, дочь. Я же начальник, а начальникам иногда и опоздать не грех, — улыбаясь от уха до уха, говорил отец, выходя ко мне с контейнером, очевидно, набитым бутербродами.

А я позволила себе на пару мгновений зависнуть в этом теплом моменте. Вот он мой любимый папочка, подумал обо мне, еды собрал. Ну вот какой еще мужчина будет меня так любить, как этот? Никакой!

— Ни слова больше! — выхватила я из его рук контейнер и запихала в свою сумку, а затем звонко чмокнула родителя в щеку и припустила на выход. Но едва переступив порог, оглянулась.

— Ян?

— М-м?

— Отлично выглядишь.

— Это я знаю, — рассмеялась я.

— Битые мальчишеские сердца домой не неси.

— Не буду, — подмигнула я отцу и наконец-то закрыла за собой дверь.

А там уж, не дожидаясь лифта, пулей погнала по лестничным маршам и в метро. Несколько станций с парочкой пересадок и вот я уже на месте — запыхавшись, снимала верхнюю одежду в гардеробе и краем уха слушала, как о чем-то спорят между собой Хлебникова и Плаксина.

— Золотова, вот ты где! — вздрогнула, услышав зычный голос нашего профорга, и закатила глаза. — Как славно, что я тебя нашел!

— Лёня, нет, — отрицательно покачала я головой, — ты опять сейчас меня заболтаешь, и я на пару опоздаю.

— Я быстро, — не унимался парень.

— Давай на большой перемене.

— Сейчас! — давил Лёня.

— У тебя есть минута, — красноречиво глянула я на наручные часы и приняла вид великомученицы.

— Ты у нас в прошлом месяце взяла титул самой красивой второкурсницы. А в прошлом году — первокурсницы.

— И? — выгнула я одну бровь, разглядывая свой идеальный французский маникюр.

— Теперь от тебя ждут, что ты заявишься и на «Мисс-институт».

— Ну, я даже не знаю. А что, кроме меня, больше кандидаток нет? Мне учиться, вообще-то, надо, — ответила я, замечая, как недовольно поджали губы Хлебникова и Плаксина.

— Золотова! — покачал головой Лёня.

— Вон Ритку возьмите. Или Машку, — указала я подбородком на подруг.

— Ритка с Машкой на «Мисс студенчество» не пробьются — и это факт. А вот от тебя любое жюри шеи посворачивает и придёт в восторг, — выдал профорг под хмурые и явно недовольные взгляды моих одногруппниц.

— Я подумаю, Лёня, — отряхнула я с его пиджака невидимую пылинку, — ты только больше при Машке и Ритке такую чушь не неси, а то они на тебя порчу наведут. Да, девочки?

— Ага, — потянули подруги, и мы всем скопом направились на пару, оставив парня стоять и смотреть нам вслед.

А у меня от такого разговора с утра пораньше даже настроение поднялось. Улыбка прям на лице расцвела, и будто бы крылья за спиной расправились. Ну а чего? Я привыкла ко всеобщему вниманию и не собиралась от него открещиваться, вот и на школьном выпускном стала признанной королевой красоты со всех параллелей. Нет, конечно, слава ко мне пришла не сразу. Где-то до седьмого класса я была настоящим гадким утенком: слишком тощая, плоская и худая, с огромными глазищами и губищами, со светлыми бровями и ресницами на бледном, невыразительном лице.

Бр-р-р, такое себе зрелище.

Потом мамы не стало, и я год ходила перманентно опухшая от слез, которые не высыхали на моих глазах даже ночью.

И, ох, сколько же издевательств по поводу собственной внешности я пережила в то время. Открыто со мной никто не конфликтовал из-за отца, но в спину я всегда слышала обидные, режущие до костей прозвища: мумия, кикимора, тень, мышь, губошлёпка, пучеглазая уродина, тухлая доска и мое самое «любимое» — мокрица.

А потом одно лето изменило все, и я, как-то очень резко и незаметно для самой себя, превратилась из гадкого утенка в прекрасного лебедя. И грудь проклюнулась, и талия появилась. И парни вдруг перестали смеяться надо мной, но я ничего им не забыла. И научилась быть такой же, как все — злой, потому что других вокруг себя не видела.

Жизнь меня научила носить с гордостью титул самой обаятельной и привлекательной. Это была моя пуленепробиваемая броня от всех и вся.

Вот только недолго мне улыбаться пришлось. Вид подпирающего стену Захара Летова снова вернул меня с небес на грешную землю, и я вспомнила о том, что он должен был сделать и из-за кого именно.

Решительно направилась к парню, расталкивая себе дорогу через толпу его поклонниц, и сразу перешла к делу.

— Ну?

— Что? — улыбнулся мне одногруппник, вопросительно выгибая одну бровь.

— Ты переспал с Кочетковой?

— Переспал.

— И?

— Золотова, ну я же сказал уже тебе, что проблем не будет. Точнее, как? У кого-то будут, у кого-то нет...

Я нахмурилась, не понимая, куда именно он клонит, но тут же кивнула, решив, что Летов имеет в виду параллельную группу.

— Молодец, — хмыкнула я, — возьми с полки пирожок.

А в следующее мгновение прозвенел звонок, и весь поток студентов хлынул в аудиторию, занимая уже привычные места. Так и я уселась за свою парту и достала тетрадь, выводя на полях сегодняшнее число под голос преподавателя, уже входящего в помещение.

— Всем доброе утро!

— Доброе! — потянули мы хором все вместе, а я наконец-то подняла глаза от тетради.

И тут же выпала в нерастворимый осадок...

С ужасом понимаю, что у меня дрогнули руки и я изо всех сил стиснула в пальцах ручку, чтобы не выдать свое состояние и летящее под откос душевное равновесие. Какого черта он тут делает? Но пока мозг еще пытался осознать происходящее, сердце уже валялось в ауте. Оно от шока успело со всей дури пару раз вписаться в ребра и все — свет погас. И кровь заухала в ушах, едва ли не оглушая.

Клянусь, мир вокруг меня на какое-то время замедлился. Я смотрела на черноглазого гада во все глаза, едва ли дыша. А он...

А он, заложив одну ладонь в карман джинсов, а другой придерживая рюкзак на плече, лениво обводил взглядом присутствующих в помещении ребят. Когда же его глаза обожгли своей тьмой меня, то на лице парня медленно расцвела издевательская улыбка.

И он мне подмигнул. Подмигнул, Карл!

— Яна, это же тот самый парень, с которым ты целовалась на вечеринке? — прошептала с задней парты одногруппница, тыча мне в спину карандаш.

— Не напоминай, иначе меня сейчас вырвет..., — отмахнулась я, чувствуя, как по телу побежали бесконечные табуны мурашек.

— Капец, это реально он! — охнула рядом Хлебникова, пока я все еще пыталась привести мысли в кучку и понять, какого художника этот парень приперся в наш институт, к нам на занятие, в нашу аудиторию.

И пока я суматошно сортировала в мыслях удобоваримые варианты, Плаксина озвучила, крутящийся в моей голове вопрос вслух:

— Интересно, что он тут делает?

И как раз в этот самый момент и подала голос Юлия Юрьевна Ляхова, наша преподавательница, разбивая в дребезги все мои надежды хоть на какое-то благоприятное развитие ситуации. Просто взяла и отрезала.

— Познакомьтесь, ребята, это ваш новый одногруппник — Тимофей Исхаков.

Чего?

Да, нет!

Пф-ф-ф! До первого апреля еще почти три месяца, а потому это ведь не может быть дурно пахнущая шуточка за триста. Нет же, правда? А может, я просто сплю, да? Тут же со всей силы ущипнула себя за руку и прикусила губу. Ауч — больно!

Нет, это все реально. Чертов Тим здесь, и он именно тот самый маргинал, дегенерат и ошибка природы, который и должен был прямо сейчас прийти на пару, но не в нашу идеальную группу, а где-то на параллель. Да только этого не случилось.

Интересно, почему?

Я повернулась в сторону Летова и сразу же напоролась на лед его глаз и ехидную улыбку. Он сидел вполоборота ко мне и пристально следил за моей реакцией, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Собака сутулая!

Что ж...

Я лишь коротко кивнула, когда Захар глумливо отдал мне под козырек, признавая тем самым начало боевых действий. Петросяны! Ну ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последний — этому меня жизнь здорово научила. Я же буду хохотать в голосину, когда прижму этим двум гадам их самодовольные задницы.

А тем временем пока я уже крутила в голове план жестокой вендетты, вокруг меня одобрительно гудела группа. Особенно девчонки, кидая на парня жадные и жаркие взгляды.

— Он такой крутой!

— Симпатяжка!

— Теперь девочки будут влюбляться не только в Летова...

От этих восторженных шепотков меня едва ли не стошнило, но я смело глядела на парня и заставила себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри меня уже клубилась ядовитым туманом концентрированная ярость и ненависть.

— Мудак! — произнесла одними губами, но так, чтобы этот гад точно разобрал, что именно я о нем думаю. А затем прижала средний палец к губам и послала ему воздушный поцелуй.

Вот только вместо ожидаемого негодования, встретила равнодушный взгляд черных глаз и омерзительно довольную улыбку. Этот подлец радовался, что ему удалось позабавиться за мой счет. Что ж, это он зря!

— Тимофей, ну же, расскажи ребятам немного о себе. Откуда ты к нам пришел в середине учебного года, чем занимаешься?

— Я с ребятами уже знаком, — хмыкнул Исхаков, а группа дружно загудела. И даже Плаксина с Хлебниковой что-то там запищали восторженно, пока я на них не глянула строго.

— Неужели?

— Да, — кивнул парень и, поигрывая бровями, выдал из необузданного, — кое с кем даже очень близко.

Хтонь бессовестная!

— Ну, мы опустим это, молодой человек, — рассмеялась Ляхова, но вся группа уже подхватила веселую волну, кто-то улюлюкал, кто-то одобрительно засвистел, пока я мысленно высверливала дыру в черепушке Исхакова.

А ему и плевать будто бы. Он на меня больше не смотрел, очаровательно скалясь в сторону педагога, которая теперь вся сияла и лучилась от внимания этого черноволосого мажора. Ну, конечно, он же весь такой на стиле: черные кеды и джинсы, белые носки и футболка, поверх которой был накинут модный графитовый бомбер — все, очевидно, что дорогое и из престижных бутиков. На запястьях массивные часы и феньки. На лице выражение зажравшегося кота.

Так бы и поправила лопатой.

— Откуда к нам перевелся? — не унималась преподавательница.

— Высшая школа экономики.

— У, неплохо! Но, держу пари, что у нас в МГУ будет получше.

— И повеселее, — хмыкнул Тим, а мне этот смех все равно, что на подкорке клеймо выжигал. И слушать его было невыносимо. Каждое слово — стрела, бьющая на вынос.

— И чем же ты, Тимофей, занимаешься в свободное от учебы время?

— А Тим у нас мастер спорта по боксу, — со своего места заголосил Летов, а меня снова передернуло.

У нас...

Застрелиться можно!

— Вау! — прокатилась по аудитории восхищенная волна.

— А еще он профессионально занимается спортивной стрельбой — бьет точно в цель, — все также продолжал топить за друга Захар.

— Ну, я смотрю, наш Тимофей еще и скромный ко всему, коль сам этими достижениями не хвастается, — рассмеялась Ляхова, а Исхаков лишь пожал плечами и кивнул.

— Не то слово — прям мальчик-зайчик.

И направился за свободное место рядом с Летовым. Проходя мимо меня, поджарил мои рецепторы ароматом сладкого бергамота. А я поняла, что все это время практически не дышала, пытаясь сдержать внутреннюю бурю.

А-а-а!!!

Они все знали с самого начала! Знали! И сделали из меня дуру намеренно!

Ну, ничего. Мы еще посмотрим кто кого...

Тимофей

— Ну, если объективно, то так: я бы вдул, — пристально рассматривая фото рыжеволосой девчонки, хмыкнул мой лучший друг Захар Летов и облизнулся.

— Вот и я вдул. Как видишь, до сих пор отдача мучает, — пожал я плечами, натягивая на голый торс черную футболку и чуть проводя пальцами по щекам. Нормально, сегодня еще можно не бриться.

— Кто же знал, что она такая шизанутая окажется?

— Никто.

— Вот и я о том же. А что теперь девчонок не портить, что ли, Тим?

— Вопрос риторический, — хохотнул я, надевая на запястье массивные часы.

— Так и я о чем. Сначала они сами перед нами задом крутят, а потом плачут и волосы на голове рвут, что мы их не так охмурили, как они этого хотели.

— Кто кого еще охмурил в таком случае, — поиграл я бровями, а Летов заржал.

— Вот! Они же сами на грех напрашиваются!

— Как бы то ни было, но не всякий грех приносит соответствующее удовольствие, — развел я руками и хмыкнул.

— Так она реально, что ли, что-то с собой сделать хотела? — скривился Захар.

— Да откуда мне знать-то? Я уже через пару минут, как кончил в эту Олю, забыл, что она в принципе существует на планете Земля. И она ведь, когда трусы снимала, точно знала, что все веселье будет в демоверсии и без возможности продления. А потом, как гром среди ясного неба: отец орет, наш юрист какими-то бумажками передо мной машет, а я только и могу понять, что эта дева чего-то там наглоталась с горя, когда видео нашей совместной постельной зарядки слили в сеть.

— А кто слил, кстати?

— Кто-то из ее полудурошных подруг, скорее всего. Ну, или она сама, когда поняла, что продолжения банкета не предвидится, — похрустел я костяшками пальцев.

— М-да, дела...

— И все бы ничего — откупились бы и забыли. Но Оля разобиделась и давай жечь. Ну и понеслось: все поборники нравственности и чести нашего института подключились к этой истории, раздувая из мухи слона. И вуаля — я уже виновник всех бед на земле и вообще планомерно довел девчонку до необдуманных поступков, совратил на спор и бросил.

— Ну, Тим, так-то ты ее действительно совратил и бросил, — улыбнулся криво друг, но я только отмахнулся от этого замечания.

— Я, конечно, мудак и все такое, но девчонок еще никогда не насиловал.

— Хэй, я на твоей стороне, — улыбнулся друг, приподнимая вверх ладони. — Тем более что, как по мне, так все закончилось удачно. Дело замяли, эта Оля без царя в голове успешно угомонилась, папаня твой тоже остыл и более не собирается ссылать тебя в мужской монастырь, а мы теперь будем учиться вместе. Видишь? Все, что ни делается — все к лучшему.

Я же только закатил глаза.

— Куда орать от счастья?

— Да, брось. Ты разве не рад, что все так чудесно закончилось? — нахмурился Летов.

— Ладно, расскажи лучше, что там за персонажи ждут меня в моей новой группе?

— Сегодня сам увидишь же...

— Телки хоть зачетные есть?

— Вот ничему тебя жизнь не учит, Исхаков, — в голосину захохотал Летов, а я скривился.

— Так есть или нет?

— Конечно, есть. Даже одна королева красоты имеется.

— Покажи, — кивнул я на телефон, который все еще держал в руках друг, и тот сразу принялся искать одногруппницу в сети.

— Вот — Яна Золотова. Но учти, сначала в комнату заходит корона Яны, а потом уже она сама.

— Да срать мне на ее корону, Захар. Как показывает практика, она слетает одновременно с трусами.

— Точняк, — кивнул друг, и мы дали друг другу «пять».

А я впился глазами в экран, где была изображена блондинка с ангельской внешностью и улыбкой Мона Лизы.

— А без фильтров фотка есть? — спросил я, вопросительно выгибая одну бровь.

— Не веришь, что она настоящая? — хмыкнул Летов.

— Ну, ничего такая, — покачал я головой, мысленно соглашаясь с тем, что девчонка из высшей лиги: пухлые губы, голубые глаза, высокие скулы и овал лица сердечком. Прямо эдакая няша, с которой можно неплохо зависнуть. Но не более.

— Нравится?

— И что у такой Барби нет Кена?

— Я же сказал: все люди как люди, а Яна у нас королева.

— С прибабахом, значит? Ну, спасибо, друг. Я только от одной звезданутой отбился, так ты мне другую подсовываешь, да?

Летов снова начал смеяться, пока я продолжал листать фотки еще незнакомой мне девчонки, зависая на некоторых особенно долго, замечая, что помимо красивого лица, тут еще и формы не дурные имеются. Задница, грудь, тонкая талия — ну прямо зачет.

— Ты просто спросил, а я ответил. Потому что, по факту, так и есть — Золотова в авангарде всего потока, если не всего института.

— Сам не пробовал? — прищурился я на один глаз.

— Боже упаси! — и Летов даже перекрестился.

— А кто пробовал?

— Никто, Тим. Держу пари: между бедер этой венценосной особы еще ни один мужик замечен не был.

— Как интересно, — передал я Захару телефон и зевнул, тут же забывая о блондинке и ее бездонных голубых глазах.

— Не впечатлила?

— Нет, — совершенно честно ответил я, потому что просто красивой мордашкой меня удивить было практически невозможно. Ну, сколько я их уже перебрал? Прилично. Но так, чтобы зацепила? Увы...

Все телки были одинаковые. Пресные. Скучные. Ревнивые. Эгоистичные. Надоедливые, как навозные мухи. Бзззз...

Да и у меня всегда была за пазухой пара боевых подруг, с которыми не нужно было озадачиваться вечным поиском компанией на сон грядущий. Так что, сначала необходимо было посмотреть, что там за контингент в новом учебном заведении, а потом уже выбирать, кто будет глядеть на меня влюбленными глазами на временно постоянной основе.

Но спустя несколько часов, когда наступил вечер и мою квартиру заполнили будущие одногруппники, которые еще не подозревали, что именно я пополню их ряды с нового семестра, мне пришлось в корне пересмотреть свое первоначальное мнение насчет белокурой королевы красоты.

Она ворвалась в мою гостиную, как разъяренная валькирия, с ходу принимаясь сыпать нелицеприятными характеристиками в мой адрес. А я лишь сидел, смотрел на нее во все глаза и, кажется, даже не дышал.

Внутри резонировало не по-детски.

С одной стороны — прямо ВАУ! Меня даже повело. Грешным делом, я на краткое мгновение решил, что это не просто приступ восхищения, а нечто большее, что может случиться с парнем в моем возрасте при виде хорошенькой попки и губ, напрашивающихся на грех. Ибо там было на что поглазеть от души и до самого утра. А ночной клуб? Да и шел бы он лесом!

Передо мной уселась натуральная блондинка, вся точеная, как на заказ. Даже руки зачесались, так захотелось ее во всех стратегических местах потрогать как следует. Как змея, короче: красивая до гипнотического транса, но лучше пока не прикасаться, чтобы тебя не закусали до смерти.

Но все так, как и на фотографиях в сети, без обмана и приукрашивания. Глазищи на половину лица — голубые-голубые. Губы — сочные ягоды — так бы и сожрал. Вся аккуратная до безобразия, что даже зацепиться не за что. Вот обычно как бывает? Смотришь на девчонку — нормальная, можно пробовать, но что-то, да не так, до ста баллов явно недотягивает. Какая-то изюминка найдется все равно: маленькая грудь, задница или мозг, чересчур яркий макияж, крашеные волосы, ну или писклявый голос на худой конец.

А тут прям едва ли слюна не закапала.

И это у меня-то?

Пф-ф-ф...

И пока я откровенно залипал на фасад девчонки, она сама щедро награждала меня титулами. Кем я у нее только не был.

Маргинал.

Отрыжка этого мира.

Дегенерат.

Надо ли говорить, что первое очарование от такой неоспоримой красоты у меня быстро сошло на нет? Переглянулся с Летовым, и мы поняли друг друга без лишних слов. Как говорится: если уж носить корону, то с честью.

Конечно, друг малость подретушировал историю обо мне и моих подвигах, но Яне Золотовой и того хватило. А уж вид ее расширившихся от шока глаз и рдеющих щек и вовсе привел меня в неописуемый восторг.

Такая наивная.

Такая святая.

И как бы было по кайфу с ней грешить, м-м...

Жаль, очень жаль, что эта горделивая идиотка сама все испортила. Конечно, у нее еще был шанс на спасение, но девчонка его эпически профукала, когда не пожала мне руку. Знакомое чувство накрыло в моменте. Так со мной уже случалось в детстве, когда мать на мое пятилетие заказала огромный и невероятно красивый торт, с объемными фигурками. Я так радовался, когда задувал свечи, а через пару минут скис и скривился, потому что бисквит оказался сухим и приторно-сладким. До тошноты. Вот и в этом случае магия момента развеялась как дым, а я сделал свои окончательные выводы.

Да — Яна потрясающая.

И да, — Яна потрясающая дура.

Вывод? Проехали. Кто там следующий? И я тут же оглядел несколько пар глаз, которые заинтересованно обгладывали меня с головы до ног. О! А вот это уже мне знакомо и привычно, не то, что брезгливое выражение лица у блондинистой королевишны, которая до сих пор восседала передо мной с кислой миной.

Ну и сиди дальше...

И я тут же забыл о существовании звезданутой красотки, принимаясь очаровывать всех особ женского пола, которые мне только попадались под руку. Особенно выделялась одна из подружек блондинки. Имя я ее, конечно, не запомнил, но все вокруг упорно называли девушку Мякишем. Ничего такая, симпатичная, стройная. И смотрела на меня уже с изрядной поволокой в глазах, такой знакомой, но давно приевшейся и набившей оскомину, если честно.

Хотелось какого-то перца.

И взгляд как по заказу возвращались туда, где сидела Золотова, аки царица египетская. Нос задрала, губы надменно выпятила. Аж, бесит! И платье напялила на себя, как на панель — ярко алое, экстремально короткое, с низким декольте, в котором можно было все без труда рассмотреть.

Нет, ну правда бесит!

— Классная у тебя квартира, Тим, — отвлекла меня от разглядывания стройных бедер блондинки ее подружка.

Как же ее зовут? Саша, Глаша, Маша? Хоть убей, не помню.

— Я знаю, — кивнул я вяло, но тут же заставил себя широко улыбнуться, отчего девчонка тут же покраснела.

М-да, готов клиент. Можно брать.

— У нашего Тима и дом классный, — подошел к нам Летов и приобнял меня за плечо. — Да, Тим?

— Да, — закивал я.

— На берегу озера стоит, — не унимался рекламировать меня друг, хотя тут было уже и без надобности, — из бани выходишь и сразу в купель нырнуть можно. И на плюшках-ватрушках кататься там же. И на девчушках. Прикинь, Маш?

— Что? — затроила брюнетка, а мы дружно рассмеялись.

— Приедешь ко мне в гости, Маша? — поигрывая бровями, спросил я у девчонки, пытаясь запомнить ее имя.

— Я? — еще больше покраснела та.

— Ты, — улыбнулся я, медленно облизывая нижнюю губу.

— Что-то я даже не знаю, — принялась заправлять стыдливо за ухо прядку моя будущая одногруппница, а я решил пока сжалиться над ней.

— Страшно?

— Ну чуть-чуть.

— Тогда нужно всех твоих подруг с собой брать. И друзей тоже. Да, народ? — оглянулся я, и все тут же одобрительно загудели, загалдели, передавая приглашение из уст в уста. И заливая все это дело приличной дозой огненной воды.

Градус всеобщего веселья с каждой минутой только крепчал. Вот уже посреди гостиной кто-то начал исполнять странные танцы и коряво подпевать заезженным по радио хитам. И вроде бы даже и мне в один момент стало весело, но я снова зачем-то перевел взгляд на Золотову и скривился. Ну до чего же красивая, аж придушить хочется!

Черт!

— Ты ее взглядом сейчас расчленишь, Тим, — ощутимо толкнул меня в плечо Летов, а я недовольно поджал губы.

— Дегенерат? В натуре? Меня сейчас просто порвет к чертям собачьим! — прошипел я, передергивая плечами.

— И что думаешь? — словно Доктор Зло, рассмеялся Захар, а я долго смотрел на него, а затем хмыкнул и кивнул.

— Думаю, что орех сам напросился на грех.

— Сбивать корону собрался или только чуть поправить? — прикусил губу Летов и вопросительно на меня посмотрел.

— Сама слетит, когда бессонными ночами наша Яна будет вспоминать, как сладко ее целовал отбитый на голову маргинал.

— Отдача не замучает, Тим? — усмехнулся Летов, а я лишь фыркнул.

— Вот уж не думаю.

М-да, если бы я только знал...

Хотя развести на поцелуй Золотову получилось с полпинка. Я думал, она будет умнее, но нет, девчонка тупо пошла на принцип. Ах, как я, смерд паршивый, посмел у королевишны всякую чушь спрашивать? Бла-бла-бла...

На позорный столб меня!

Тем не менее Яна, как наивная мышь, сунула нос в мышеловку, в которой даже сыра не было. Но сама суть оставалась прежней — она меня чертовски бесила. Своей позой — нога на ногу так, что выглядывал краешек ажурных чулок. Я таких картинок в реале перевидал столько, что и не счесть, но конкретно эта вносила капитально. Даже в голове звенело и мотор за ребрами то и дело троил или вовсе глох. А чего стоила ее надменная улыбка, манерная жестикуляция и неприязненный взгляд голубых глаз будто бы свысока?

Не нравлюсь я ей, видите ли.

Ну прямо разочарование века. Пойду порыдаю в подушку и папе пожалуюсь, что плохая девочка и не хочет со мной играть.

— Я бы на тебя не клюнула никогда, даже если бы ты был последним парнем на земле. Ясно?

Это был стопроцентный вызов. Все равно, что красная тряпка для быка. Я в моменте сделал стойку на то, чтобы доказать — ее болтовня не стоит ровным счетом ничего, когда дело доходит до более близкого общения.

И конечно же, Яна сдалась.

Но надо сказать, что у нее и альтернативы-то особой не было. Правда, когда она сама вызвалась целовать меня не на глазах у всех присутствующих, я чуть не завопил от восторга. Глупая рыбешка сама поплыла в мои сети, радостно накручивая хвостиком.

Чума!

А затем, когда мы оба оказались в полумраке спальни, мое сознание практически потухло, передавая бразды правления инстинктам и оголенным эмоциям. Золотова что-то там еще лопотала возмущенно, пыталась дерзить, а я не слышал ни слова. Гул ее голоса и ноль понимания смысла. Ответы на автопилоте.

А в голове только команда набатом билась: «фас»!

Когда она подошла ближе и я повел носом, хапая щедрую дозу ее аромата, то и вовсе испытал что-то странное. Не знаю, будто дури хапнул какой-то забористой: по позвоночнику ток, волоски по всему телу встали дыбом и кончики пальцев загудели страшно, так захотелось к ней прикоснуться. Немедленно!

Вот же змея.

И да, я не знал, какими такими духами она облилась. Я абсолютно в этом не разбирался. Но мог сказать лишь одно — это была чистая эйфория. Сладкая. Обволакивающая. Бессовестная. Вот как пахла Яна Золотова.

И я почти возненавидел ее в тот момент, потому что захотел так, как никого и никогда прежде. Страшное чувство. Изматывающее. Оно скручивало тело колючей проволокой и давило, требуя своего, пока в лёгких не закончился воздух.

Я даже не понял, как и когда набросился на нее. Вот она еще что-то злобно шипела рядом с моими губами, а потом все — и вот уже я фиксирую ее лицо своими ладонями, языком пробуя ее на вкус. Крышу сорвало тут же. Я весь прижался к ее стройному телу, совершенно не заботясь о том, что могу напугать ее своим напором и откровенными движениями, которые совсем не скрывали, чего именно я от нее в тот момент хотел.

Всего!

Как минимум: забить на все и выйти из этой комнаты только к утру.

Как максимум: выгнать всех отсюда к чертям собачьим, и окопаться в квартире до тех пор, когда я снова не смогу связно мыслить.

И, клянусь, я бы затормозил где-то. Остановился, но Яна сама подкидывала дрова в, и без того, раскочегаренную печь моей обезумевшей похоти. Тихий стон. Тонкие пальчики, вцепившиеся в мне футболку. Язык, который отвечал на каждую мою ласку. И уже не осталось сил жать на тормоз. Полный вперед и погнали, забивая совершенно на все причины, почему мы оказались вдвоем в этой комнате.

Плевать!

Оказались? Ну так мы тут и останемся!

Вот же — мои руки везде! И эта совершенная девушка вся горела, потому что я чиркнул спичкой. Грудь, задница, бедра — оно все мое! Я так решил...

Подол платья вверх. Ладони уверенно пробежались в опасной близости от нижнего белья. Коснулись тонкого кружева, и я едва не сошел с ума, понимая, что не смогу быть нежным.

Я чертов псих сейчас! И все это из-за нее!

Мне не хватило всего одного движения, чтобы навсегда подписать себе смертный приговор. Секунда — и можно было бы заказывать реквием. Я был так близко к тому, чтобы самому подставить шею под укус смертельно ядовитой змеи.

Я дебил.

Эпический!

— Не надо, — выдохнула она, а я как будто бы проснулся.

Ушат ледяной воды на голову, за шиворот и в штаны, где все стояло колом. Жесть! Да я рехнулся, не иначе!

Шаг назад и в глаза ее впился льдистые, качая легкими наэлектризованный воздух и не понимая, что в этой девушке такого особенного вдруг нашлось, что у меня пробки враз вышибло и, кажется, даже проводка перегорела. И что самое ужасное — мне было одновременно больно смотреть на ее разнузданный вид с истерзанными мною губами, но в то же время, я почти презирал ее за то, что она позволила мне зайти так далеко.

Винить себя я не собирался.

Пф-ф-ф, хрен там! Она сама исправно выпрашивала, чтобы ее, в этой комнате так распяли. Вот, только сбегая с места казни, я с ужасом понимал, что легче мне не стало. Наоборот, я будто бы вляпался в какое-то феерическое дерьмо, но еще сам не понимал, насколько серьезно.

Нет!

Я улыбался, когда вышел из комнаты. Даже умудрился как-то добраться до своего места на диване, где удержался от того, чтобы залпом не закинуться чем-то безумно крепким и оглушающим. Я нацепил на себя покерфейс и делал вид, что ничего не случилось.

Ничего, я сказал!

— Ну и как это было? — спросил Летов после того, как все вокруг уже успели задать тот же самый вопрос.

— Скучно, — сдался я, отвечая так тихо, чтобы это слышал лишь Захар.

Даже не догадываясь, что вечер еще только начинается...

Тимофей

Иррациональное, совершенно тупое чувство пилило меня изнутри и мешало легким в нормальном режиме качать кислород, но, да — я совершенно точно не успокоился, а желание разносить в щепки вселенную неугомонной блондинки, кажется, стало только крепче. И мозг словно бы со свистом вылетел из черепной коробки лишь от одного вида, как Яна Золотова, словно венценосная особа голубых кровей зашла в комнату, уселась в свое кресло, как на трон, и насмешливо обвела взглядом присутствующих, словно преданных вассалов.

И вот тут меня приколотило правдой, ибо я не хотел тормозить. Наоборот, меня давило ощущение, что я как-то маловато разогнался.

Мне определенно нужно еще! Дальше бесить ее!

Персональный триггер — вот кем я хотел стать для Золотовой, и меня накрыло этим ужасным и разматывающим желанием. Чтобы она не смогла уже жить спокойно, зная, что я вращаюсь в ее периметре. Чтобы по венам ток простреливал, а волоски по всему телу приподнимались, вызывая волны колючих мурашек, когда ее глаза смотрят на меня.

Только на меня одного.

О, это будет весело.

Это уже и сейчас было весело, когда Золотова принялась загонять пургу про то, что никакого поцелуя между нами не было. А у самой губы искусаны и венка на шее, как оголтелая билась. Но придушить ее хотелось за каждое лживое слово. И встать на ноги, а затем схватить ее за хрупкую шею и снова показать, как быстро может схлопнуться весь этот ее карточный домик гордости и неприступности.

Я бы мог это сделать.

Но не стал, бесконечно пытаясь доказать самому себе, что я не соврал Летову.

Мне скучно. Было. Есть. И будет!

Кажется, хватит глупостей. Я и так потратил на эту блондинистую королевишну слишком много времени.

Точка!

Быстро списался с друзьями из моего уже бывшего института и договорился, что этот вечер будет куда веселее, если мы немного скооперируем наши силы. И уже через пятнадцать минут карета была подана, а я подмигнул темненькой Маше-Глаше, чтобы она усадила свою симпатичную попку рядом со мной. И пока мы ехали в ночной клуб, я основательно успел полапать девчонку во всех интересующих меня местах, причем не встретив никакого сопротивления. Итоги? Ну, восторга бурного она не вызвала, конечно, но и не отвернула окончательно. Так что можно брать.

А дальше на какое-то время телки вылетели у меня из головы. Старые добрые друзья сумели занять мозг. Тут был и Каха Царенов, с которым мы были знакомы еще с детского сада. Парни, с коими я занимался боксом и стрельбой. Мы какое-то время обсуждали свои терки, ржали над всякой ерундой, и я уж было решил, что меня попустило.

А потом как кувалдой по мозгам — БАМ!

— Кто такая? — заорал рядом Царенов, замечая мой пристальный взгляд и кивая в сторону изгибающейся в танце Золотовой. А та будто специально восьмерки бедрами накручивала, гадина.

Я поджал губы и дернул подбородком, давая понять, что Яна — никто. И звать ее — никак.

Полнейший ноль.

— Первый номер, — перекрикивая музыку, ответил Летов, а я кинул на него недовольный взгляд, но в разговор не полез, продолжая раздраженно полировать девчонку глазами.

— Вау! — хлопнул в ладоши Каха. — И чья будет?

— Пока ничья, — развел руками Захар, а мне вдруг захотелось рявкнуть на него, дабы он заткнулся и желательно, уже до утра.

Знал же, что девчонка с основательным таким выстрелом в голове, так он еще и рекламировал ее направо, налево, привлекая алчные взгляды таких плохих мальчиков, как я или Царенов. Ладно, мне она до лампочки, а вот Каха ее сломает чисто по приколу и выбросит за ненадобностью уже через секунду после того, как от души позабавится за ее счет, напрочь забывая имя этой симпатичной куклы.

— Ну, так и чудесно, — облизнулся Царенов и хрустнул пальцами, — если желающих больше нет, то моя будет.

Да и плевать. Мне ведь все равно? Пф-ф-ф, конечно, мне все равно!

Гуляем дальше. Вот же, по кайфу все: вип-зона, девчонки на все согласные и на любой вкус крутятся рядом, музыка долбит бит, прокачивая настроение до максимума. Все так, как надо. Так было всегда, сколько я себя помню. Так будет и дальше, и весь мир станет принадлежать нам, если мы этого только захотим.

Расслабься, Тим. Давай...

Но тело вопреки всем этим увещеванием натянулось струной, когда Яна кивнула своим подружкам и направилась на выход. Спустя всего минуту Царенов последовал за ней, хищно улыбнувшись. И я совершенно точно знал, что будет дальше.

Сколько раз мы проигрывали здесь все эти сценарии, да? Я, он, Летов. Слово «нет» переставало существовать, когда нам тупо приспичило. Никаких табу. Никаких отпоров. Мы знали, что нужно сказать и сделать, чтобы любая крепость пала. Даже такая неприступная, как у Золотовой.

Меня хватило на пятнадцать минут. А потом кто-то из друзей подкинул оправдание, за которое я с радостью ухватился.

— Парни, я отлить.

— Я с тобой, — поднялся я с мягкого дивана, еще толком не понимая, что собираюсь сделать.

Но когда увидел, как в алькове скрылась блондинистая макушка Золотовой, а вслед и мощная фигура Царенова, то меня моментально снесло каким-то ужасным чувством, имени которому я еще не знал. Оно не понравилось мне до жути, но и просто игнорировать я его уже не мог.

С меня будто бы чеку сорвало.

И да, я сам себе был противен, но и допустить, чтобы эту блондинистую дурочку лапал кто-то другой, отчего-то уже был не в состоянии...

М-да, если бы Золотова была чуть умнее, чем тыква, и сообразительнее кузнечика, то она бы сразу все поняла. Да и корона, очевидно, так сильно сдавливала ее мозги, что девчонка была уже не в силах отличить очевидное от невероятного. Она хлопала своими голубыми глазищами, слушала, что я говорю Царенову, но не слышала.

На мое счастье.

Однако посыл был и ежу понятен. Да и Каха вкурил все с полпинка, хотя и сделал свои дурацкие выводы, обвешивая их розовой ватой, романтичными финтифлюшками и тем, чего тут и отродясь не было. Но да, эту куклу если и будет кто-то ломать, то только я.

Точка.

И плевать мне, что Царенова вся эта ситуация лишь позабавила. Мои глаза смотрели на него, но видели одну Золотову, которая едва ли не срослась с отделкой стены. В этом своем невозможном платье, которое больше открывало, чем прятало.

Ну какая же бесявая, а!

Каха что-то еще болтал, засоряя эфир. Я ему отвечал на автопилоте, но только и выжидал, когда же он наконец-то оставит нас наедине с блондинкой. У меня аж пригорало, так хотелось основательно вынести ей мозги, а еще объяснить, что в таком виде по ночным клубам лучше не шляться и так задницей на танцполе крутить тоже не стоит. И вообще, предпочтительнее бы ей сидеть дома, а не напрашиваться на неприятности.

Но ведь она уже. И я не планировал упрощать ей жизнь. Хотя и не знаю, чтобы я сделал, если бы вдруг Яна переключилась из режима «стерва» на «хочу все знать» и принялась бы задавать мне неудобные вопросы по типу:

— Почему твой друг так сказал?

— Что он имел в виду?

Нет, наверное, я бы посмеялся над ней и снова опустил ниже плинтуса. А может, пошел бы дальше. Например, сделал бы то же самое, что только что делал Каха. Или больше: увозя ее из этого клуба, дабы научить, как именно нужно гладить одного конкретного кота.

От этой мысли стало плохо. Но в то же время очень-очень хорошо. И я бы был в одном шаге от пропасти, если не знал наверняка, чем все это может закончиться. Как в случае с парадоксальным раздеванием, когда человек уже не осознает опасности, но продолжает снимать с себя одежду, пока не получает летальное обморожение.

А назад дороги уже нет...

Так и эта блондинка действовала на меня. Я мог ее получить по щелчку пальцев. Я бы даже, наверное, хотел этого. Очень. Но я ведь не самоубийца, верно?

А затем она сама поставила точку в этой дилемме.

— Конкретно этого кота мне бы хотелось кастрировать, а еще лучше отравить, чтобы не мучился.

Ну вот и ладушки.

Выдыхаем. Не огнем, а спокойствием. Разворачиваемся и идем наконец-то получать наслаждение от этого долбанного вечера. Да!

И понеслась...

Я клеил все, что двигалось и принадлежало женскому полу, вообще без разбора. В темноте ведь все кошки серы. Одна даже ничего такая попалась: и пахла классно, и формы зачетные под руки подставляла, и налицо приятная, вот только один недостаток — пургу вдруг нести начала.

— Кто это? — извиваясь на мне сверху и покорно подставляя губы для поцелуев, спросила новая знакомая, имени которой я не запомнил, да и, кажется, даже не спрашивал.

— Где?

— Вон там, — кивнула себе за спину девчонка, — та блондинка в красном платье? Она твоя бывшая?

А я даже и что ответить не нашелся. Завис в ступоре и все.

— Ты меня целуешь, а смотришь на нее. Так себе, знаешь ли, — и губы надула, очевидно, ожидая от меня каких-то разъяснений.

Вот только я не собирался их давать. Я больше скажу, меня выбесили в моменте! Я улыбнулся, прихватывая девчонку за волосы и подтягивая ее лицо к себе. Затем нежно лизнул и прикусил ее мочку, замечая, как податливое тело в моих руках покорно выгибается, негласно давая мне зеленый свет.

Вот только мне было уже неинтересно.

— Пошла отсюда, — произнес я ей на ухо, не убирая из голоса шаловливых нот.

— Что? — отпрянула она тут же, смотря на меня вопросительно и обиженно.

— Ножками, — подмигнул я ей и закатил глаза, когда девица, ругаясь трехэтажным матом, слезла с моих колен, поправляя юбку и уматывая к чертовой матери.

— Чем не угодила любопытная Варвара? — ткнул меня в бок Летов, но я только еще больше раскалился.

— Слишком длинным носом, — буркнул я и снова принялся сканировать толпу в поисках новой жертвы. И как же меня бесило, что собственные гребаные глаза, то и дело, ввинчивались в фигуру Золотовой, которая по-прежнему наяривала задницей восьмерки, даже не догадываясь о том, как сильно я мечтаю ее придушить голыми руками.

Хотя справедливости ради, стоит сказать, что я не один страдал. Захару тоже досталось от его неугомонной рыжей одногруппницы. Казалось, что девчонка взяла за цель довести Летова до ручки или нервного тика, или всем вместе разом, не знаю.

— Ну, Захар! Ну, пожалуйста, потанцуй со мной!

— А давай выпьем на брудершафт?

— А у меня сегодня родителей дома нет, представляешь?

— Ой, что-то я напилась, Захар. Голова кружится. Отвезешь меня домой?

Странное дело: позорилась эта рыжая чучундра, а стыдно почему-то было мне. И даже когда Летов по жести ей задвинул идти по определенному маршруту, она и тогда не отвалила, а продолжала сидеть напротив него, раболепно смотреть в его равнодушные глаза и ждать, когда же ей кинут кость со стола.

Спустя еще час такого «веселья» мы оба едва ли не рычали. Но я был настроен решительно хотя бы закончить этот вечер прилично. А потому уже облюбовал себе новую красотку, которая привычно была согласна на любые подвиги. Терять время попусту я более не стал. Приобнял за талию свою «волшебную пилюлю» от всех бед и печалей и поволок к себе в берлогу делать хорошо.

Но уже спустя полчаса, когда моя терапия была в полном разгаре, меня бессовестным образом прервали. А еще через десять минут я, как придурочный, мчал обратно в клуб. Причина?

А-а-а!

«Блонда твоя пропала, а куда именно даже подружки не в курсе».

Вашу ж маму!

Гребаный Каха! Вот на хрена спрашивается, а?

Вот только, когда я весь в мыле и на какой-то тупой измене снова появился в заведении, то вместо ожидаемого кипиша лишь увидел, как заливисто принялся хохотать Царенов. У этого говнюка даже слезы на глазах выступили!

А затем он шагнул ближе, похлопал меня по плечу и сказал так, чтобы слышал только я:

— Осади, дружище. Домой на такси твоя кошечка уехала. А я просто хотел убедиться...

— Вот скажи мне, Каха, ты дебил?

— Добро пожаловать в клуб, мой дорогой, — не переставал веселиться Царенов, а я только скрипнул зубами.

— Черта с два...

Тимофей

— Какого художника, сын? — услышал я ор отца где-то из глубин моей спальни и зажмурился, подставляя лицо горячим каплям воды и даже не дергаясь.

Достал.

— Тимофей, я тебя спрашиваю! — его голос прозвучал ближе. Заперся прямо в душевую.

— Прости, пап, но я не вычленил конкретики из твоего вопроса. Что именно ты хотел у меня уточнить своими воплями?

— Мало я тебе зад драл в детстве!

— Смею заметить, это не вопрос, — выключил я воду и шагнул за полотенцем, даже не смотря в сторону недовольного родителя.

— Это что за очередная шаболда в моем доме?

— Прости, я забыл уточнить, как ее зовут, — пожал я плечами, — не думал, что ты захочешь познакомиться.

— Тим, вот скажи мне, ты специально меня драконишь?

— Нет, это у меня получается само собой. Гены, знаешь ли, не пропьешь.

— Господи, вот за что мне это все? — оглаживая лысую башку и дергая густую бороду, прорычал отец.

— Если батюшка сказал, что отпустил все твои грехи, то знай — он жестоким образом тебя обманул.

— Тим, я тебе квартиру для чего купил? — вздохнул отец, а я скривился. Ведь он сам меня вчера выдернул ночью, да еще и посреди трассы, приказывая срочно ехать домой, потому что у него, видите ли, ко мне неожиданно возник неотложный разговор, а к обеду следующего дня он ждет важных гостей и я, кровь из носу, должен быть паинькой и поприсутствовать за столом.

А мне, куда девицу нужно было высаживать? Держу пари, что остановка «Дерево» ей пришлась бы не по вкусу.

Вчера беседы между мной и отцом так и не получилось, но почему красота-то должна пропадать, если знакомился я с ней по одному и очень конкретному поводу? Пришлось осваивать. Ну не пропадать же добру, тем более такому, с красивой грудью и ногами от ушей?

Вот!

Но ответить все это отцу я так и не успел.

— Доброе утро, мальчики! — появилась в проеме ванной комнаты вышеуказанная красотка, укутавшись в одну лишь легкую простынку. Подмигнула нам и потопала в душ, по дорого потрепав меня по щеке, за что схлопотала смачный шлепок по упругой заднице.

Ойкнула, рассмеялась, откинула в сторону ненужную более тряпку и, в чем мать родила, вошла в кабину под упругие капли воды.

Отец закатил глаза. Я же только развел руки в стороны, мол, ну а что еще с меня взять? Все же и так понятно...

— Ладно, Ромео, мой свою Джульетту поскорее и увози ее из этого дома к чертовой бабушке. А потом быстро обратно. Понял?

— Чего уж тут непонятного, — хмыкнул я, взглядом провожая мощную спину отца, а затем крутанулся и решил, что неплохо бы было еще раз принять водные процедуры.

Спустя два часа я уже снова был в доме отца, сидел напротив него в его кабинете и приготовился слушать ту самую важную новость, которую мне должны были сказать еще вчера.

— К нам на обед приедет Гурский.

— Кто? — скривился я, немного не понимая, куда мы свернули и зачем.

— Михаил Алексеевич Гурский. Помнишь такого?

— Ну, допустим, помню, — кивнул я, припоминая старого хрыча, который совсем недавно отчитывал меня в своем красивом кабинетике с пеной у рта за то, что я посмел опозорить его альма-матер.

— Ну вот радуйся теперь.

— Позволь уточнить чему? — криво оскалился я, так до сих пор и не постигнув сути происходящего.

— Мне все-таки удалось уломать мужика, дабы он сменил гнев на милость. На днях же ездили с друганами на охоту, а там он. Оказывается, знакомы мы через моих корешей. Хряпнули малость, перетерли за одного дурня по имени Тимошка и пришли к выводу, что грехи твои не так страшны. Особенно, если у Михаила Алексеевича появится в коллекции ружей премиальное оружие от Меркель.

— Губа не дура, — хмыкнул я, но тут же нахмурился. А затем дернулся оттого, как мотор в груди со всей дури впечатался в ребра, едва ли не выламывая их.

Так, стоп! Давайте-ка уточним пару деталей!

— Еще раз, пап, для особо одаренных, пожалуйста. На что конкретно ты уломал Гурского?

— На то, чтобы тебя не отчисляли из института.

Что?

— Нет! — даже не успев сообразить, что именно говорю, выпалил я.

А затем провел ладонями по своему «ежику» на голове и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза и недовольно поджимая губы. Черт! Я целую неделю ее не вспоминал. Клянусь, даже забыл, что эта придурковатая девица вообще существует во вселенной. Я жил, дышал полной грудью, портил девчонок и максимально наслаждался своим существованием, в праздном ожидании нового занимательного квеста под названием «Яна Золотова».

А теперь как? Зина, у нас отмена? Ну, уж нет!

— Чего ты там пробормотал? — скривился отец, но я лишь упрямо покачал головой.

— Пап, нет.

— Это что еще за кино?

А я вдруг как-то даже замер. На секунду ушел на перезагрузку, за которую пропустил через себя все, что предшествовало этому разговору и стало его причиной. И вроде бы вот, еще только неделю назад я был бы рад остаться в своем институте, в своей группе, где мне было максимально комфортно учиться, продолжать заниматься спортом и ничего не переворачивать с ног на голову.

Но сейчас, в этот самый момент, я понял, что прежняя жизнь мне больше неинтересна.

— Нормально, пап. Осади.

— У тебя температура, сын? — едва ли не зарычал отец, а я поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате, ища для себя и родителя какие-то удобоваримые причины оставить все как есть.

— Да из принципа уже ничего не хочу, пап. Этот хренов Гурский вопил как резаное порося, когда меня отчислял. А теперь что? Виртуозно переобулся, когда ему под алчный нос сунули ружье за несколько лямов. Да пусть сосет, старый пердун!

— Тим!

— А что, я разве не прав? — оскалился я.

— А кто девчонку изнахратил?

— Ну, положим, что я, — пожал я плечами, — но, а кто не без греха? Ты, что ли?

И отец сразу сдулся, отворачиваясь и многозначительно нахмуриваясь. Понятное дело, он уже вписался за меня, посулил подгон, а теперь так выходит, что все эти танцы с бубнами никому не нужны. Ну разве что самой Золотовой, если бы она пронюхала каким-то образом про этот разговор. Но я не собирался облегчать ей жизнь.

Наоборот! Я собирался максимально ее усложнить.

Зачем? Да просто мне приспичило!

— Ладно, — спустя, кажется, бесконечность, за которую я едва ли не сгрыз себе на нервяке нижнюю губу, все-таки согласно кивнул отец.

А я даже не заметил, с каким облегчением выдохнул и улыбнулся.

Ну, вот и ладушки...

Перед парами завис в деканате. Получил на руки новую зачетку и студенческий билет. Выцепил взглядом ту самую Кочеткову, которую должны были со свистом натянуть, дабы меня перевели в другую группу. По факту же получилось все с точностью, да наоборот. Зная ослиное упрямство Золотовой, мой друг решил на всякий случай перестраховаться и мадаму сделал счастливой только затем, чтобы я остался в нужном месте, как приколоченный.

Снова вспомнил тот вечер, и внутри с полпинка завелось раздражение. Бесило всё: ее ледяные глаза, искривленные в саркастической усмешке губы, неправдоподобная красота, вызывающе манящая фигура и голос, что до сих пор надоедливой навозной мухой звенел в моей голове.

— Ко-ко-ко, дегенерат, маргинал...

Ну, невозможно же просто!

— Тимофей?

Оглянулся. Передо мной стояли две женщины. Одну из них я уже видел прежде — замдекана моего нового факультета. Старушка совсем с седыми волосами оттенка потрепанного баклажана. А вот вторая значительно помоложе и еще мне незнакомая.

Кивнул обеим.

— Это твой педагог по макроэкономике, — продолжила пожилая женщина, — Ляхова Юлия Юрьевна. Она познакомит тебя с группой и кратко введет в курс дела.

— Да меня как бы уже..., — подбородком указал я на Кочеткову и получил одобрительный кивок замдекана.

— Чудесно. Тогда вперед грызть гранит науки, молодой человек.

— Так точно.

— Дайте нам повод гордиться вами.

Я же удержался от того, чтобы не закатить глаза к потолку, а затем поплелся за преподшей в нужную аудиторию, с каждым шагом замечая, как меняется мое состояние: по телу будто бы забродил ток, волоски приподнялись в ожидании первого и теперь уже настоящего знакомства, я весь покрылся колючими мурашками. И только сердце билось ровно, с каждым ударом доказывая, что мне все равно.

Но жутко интересно.

Восторг — это был он. Чистый. Незамутненный. И неописуемый. Никогда прежде меня так не перло просто оттого, что чьи-то глаза расширяются от недоумения, а затем и от ужаса. Клянусь, меня чуть не вывернуло наизнанку от эйфории, когда наши взгляды врезались друг в друга, высекая искры.

Кайф! Кайф!

А я не смог не улыбнуться. Подмигнул этой гадине блондинистой и на душе прямо розы расцвели. Ну до чего же зашибись, а?

И только одно обстоятельство не давало мне сполна насладиться всей прелестью ситуации.

Яна Золотова сегодня была еще красивее, чем то, как я ее запомнил в вечер нашего знакомства. Почти без косметики, в строгой белой блузке с галстуком и заплетенными в косу волосами, она была похожа на гребаного ангела, спустившегося с небес по мою грешную душу.

Чем снова выбесила меня до невозможности! Но тут же и порадовала.

— Мудак! — произнесла она беззвучно и прижала средний палец к губам, посылая мне воздушный поцелуй.

Наверное, она думала, что выведет меня из себя этим глупым поступком, но получилось совершенно диаметральное. Я понял, что этот день уже прожит не зря.

Ну а дальше закрутилось. Ляхова что-то у меня спрашивала, я что-то ей отвечал. Летов на максималках меня рекламировал, пытаясь еще больше раскалить местную королеву тем фактом, что никакой я не маргинал и вовсе не ошибка природы, а очень даже милый мальчик, почти колокольчик. Спортом занимаюсь, учусь неплохо, да и поступил в престижный вуз не потому, что у меня папа камин наличкой топит, а потому что в черепушке у меня, в отличие от некоторых, не кисель, а мозги.

— Клянусь своим левым яйцом, тебя только что прокляли, — тихо рассмеялся Захар, когда я рухнул на стул рядом с ним.

— Думаешь, мне не плевать? — вопросительно приподнял я одну бровь и фыркнул.

— М-м, думаю, нет, — почесал подбородок друг.

— В таком случае, не вижу смысла, чтобы отказывать себе в удовольствии.

— Что задумал?

— Ничего такого, чтобы не принесло мне душевного умиротворения, — пожал я плечами.

— И почему тогда ты смотришь не на Золотову, а на Машку Хлебникову?

— Потому что, — многозначительно улыбнулся я, — и да, спасибо, что напомнил ее имя.

Мы понимающе переглянулись, наконец-то сосредоточиваясь на паре и макроэкономических понятиях. Скука смертная, но, а куда деваться? Так пролетела половина учебного дня. Все стандартно, в общем-то, и так как я себе это и представлял.

Парни притирались. Девчонки заинтересованно косились в мою сторону. Кто-то особенно смелый подходил представиться. Пара красоток с параллели даже оставили свои номера и адрес аккаунтов в сети. Летова передернуло.

— Ну никакого же спортивного интереса.

— Согласен, — кивнул я, но записанные на листке явки и пароли демонстративно засунул в задний карман джинсов и лишь потому, что в это самое время в конце коридора отиралась Золотова и делала вид, что не замечает меня.

Но на большой перемене я понял, что пора действовать. Проходя мимо стола, где сидела блондинка вместе со своей свитой в столовой, я замедлился и кивнул Летову. А затем выдвинул стул рядом с Яной и первым же делом жадно потянул носом, вычленяя из ароматов выпечки и жареной капусты тот самый, от которого меня так торкнуло совсем недавно.

Черт!

Зачем я здесь?

Ах, точно...

— Девочки, — улыбнулся я всем присутствующим и Хлебниковой в особенности, — напоминаю, что в эти выходные я устраиваю тусу у себя в загородном доме.

— Будет жарко, — кивнул Захар.

— Приглашаю всех...

— Никому не интересны твои тупые вписки, Исхаков, — голос Золотовой шибанул меня током, но я лишь оскалился и впился в ее ледяные глаза насмешливым взглядом.

— Кроме тебя, Золотова.

— Что? — скривилась она.

— Что? — в точности повторил я ее интонации, а затем от души рассмеялся, пока эта, красивая как смертный грех, дурочка, непонимающе хлопала ресницами и в гневе поджимала губы.

— Тим, осади. Не видишь, наша Яна ушла на перезагрузку, — хохотнул Летов.

А я встал, еще раз всем лучезарно улыбнулся, любуясь порозовевшими девичьими щеками и блеском в их глазах, а затем удалился, будучи уверенным в том, что этой блондинистой гордячке максимально доставило.

— Что дальше? — пихнул меня в бок Захар.

— На тебе рыжая, на мне Мякиш.

— Ну что за жизнь? — застонал Летов.

— Артхаус, — фыркнул я и пошагал вперед, ища в сети Хлебникову и добавляя ее в друзья.

Яна

Два дня в институте только и разговоров было что про новенького Тимофея Исхакова. Об этом придурке не болтал разве, что только ленивый. Но я дала себе установку: этот парень для меня никто — ноль без палочки! И неважно, что он весь такой в модные шмотки разодетый, гоняет на крутой тачке и очаровывает девчонок целыми пачками. Мне и дела нет.

Я в вуз поступила, чтобы учиться, а не на всяких дегенератов смотреть.

И нет, я своего мнения об этом куске отборного дерьма не поменяла. Почему? Да все очень просто: нормальный парень никогда бы не исполнил то, что позволил себе сделать этот новенький отморозок. А глумиться за счет девчонки? Ну это вообще дно, если не хуже.

Вывод? Я приду сегодня домой и еще раз помою рот с мылом. И буду делать это каждый день на протяжении всей жизни, пока у меня не пропадет едкий привкус чего-то тухлого после того, как язык этого морального урода побывал внутри меня.

Фу!

До сих пор передергивает.

— С кем ты там так рьяно переписываешься уже второй день к ряду? — спрашиваю я Машку, которая, казалось бы, перестала кого бы то ни было замечать вокруг себя.

— А-а? — подняла подруга на меня взгляд и непонимающе скривилась, а я и вовсе закатила глаза.

— Б-э! — фыркнула я.

— Наверное, обсуждает в чате предстоящую вечеринку, — передернула плечами Ритка.

— Ты пойдешь туда? — охнула я, едва ли не роняя челюсть на стол.

— Я? — прищурилась на один глаз Хлебникова.

— Ну не я же.

— Кстати, — дернула меня за руку Плаксина, — Тим сказал Захару, что просто хотел немного тебя побесить, а так просто пошутил вчера в столовой.

— И что это значит? — вопросительно приподняла я одну бровь.

— То и значит, что ты можешь прийти к нему на вписку. Он и слова тебе не скажет.

— Куда орать от счастья? — рассмеялась я, но тут же стихла и внимательно посмотрела на одногруппницу. — Рит, я не пойму, у меня с лицом что-то не так? — выудила я из сумки карманное зеркальце и принялась внимательно в нем себя рассматривать.

— В смысле?

— Ну, в том, как если бы оно вдруг перестало быть обременено интеллектом.

— А-а, да нет.

— Ну, вот и я тоже думаю, что нет и с лицом моим все в порядке. И с мозгами тоже. И себя я не на помойке нашла, чтобы по доброй воле и своими ногами идти в дом к этому отбитому на всю голову кретину, — выдала я, уже слабо контролируя свое возмущение.

И именно на этом месте в аудиторию вошел Исхаков. В неизменной компании Летова и еще нескольких парней с потока и нашей группы. Весь такой с иголочки разряженный. Сплошь в брендах, в глазах тотальная скука, а на губах кривая саркастическая улыбка. Одним словом — мажор.

И мои последние слова он наверняка услышал, явно и совершенно точно принимая их на свой счет. Склонил голову на бок, посмотрел на меня, как на блоху, и язвительно усмехнулся. Мол, ну и что с этой дуры взять?

И плюхнулся на свое место, собирая вокруг себя толпу прихлебателей.

— Ненавижу, — прошипела я.

— Ну, Яна, — потянула Машка.

— Чего?

— Ну давай сходим на эту вечеринку. Ну, пожалуйста!

— Захар обещал нас подкинуть, — вмешалась Плаксина, а мое терпение окончательно кончилось.

— Девочки! Читаем по губам, если со слухом проблемы — нет!

— Но почему? — едва ли не в унисон захныкали подруги, а я сложила руки на груди и подытожила этот бесперспективный разговор, объясняя этим двум дурам реальное положение вещей.

— Маша и Рита, вы на самом деле думаете, что на этой вечеринке вас кто-то ждет, м-м? Нет, ну серьезно? Тут ведь и ежу понятно, для чего затевалось все веселье. А иначе, для чего Исхаков сделал из этого приглашения целый спектакль, да еще и с упором на мне? Ну давайте, соображайте уже.

— Ты что думаешь, он в тебя втрескался? — насупилась Ритка, а меня от ее слов едва ли током не ударило.

— Вот уж не думаю, — фыркнула Машка.

— А я думаю, что все ясно, как белый день, — упрямо стояла я на своем, чувствуя, как по телу вдруг поползи мурашки, зарываясь в волосы и растекаясь теплом по венам. И только потому, что я принялась и так, и эдак, крутить в голове предположение Плаксиной.

А что, если она права?

Боже, кажется, у меня случился приступ тахикардии...

Я сглотнула громко, скользнула быстрым взглядом по широкой спине новенького, ловя судорожные спазмы внизу живота. А затем подвела черту.

— Этот дебил, как истеричная мелочная бабенка, обиделся на то, что я про него сказала при встрече, а еще, что не сошла с ума от его персоны, как большинство особей женского пола. И теперь Тимошка добивается лишь одного — рассорить нас. Мелочно? Ну так, а что вы хотите от него? У него же от мужика разве что пара яиц между ног болтается и все, а в остальном бутафория.

— Яна...

— Я все сказала. А дальше принимайте решения сами, — отмахнулась я.

Плаксина потерла виски и насупилась, а Хлебникова недовольно скривилась. И я увидела, с каким жаром она смотрит в сторону Исхакова. А еще я была готова руку дать на отсечение, что она именно с ним так жарко переписывалась уже второй учебный день к ряду. Да, меня это бесило до зубовного скрежета, если не сказать больше. Но я была уверена, что подруги против меня не пойдут, а потому немного отпустила ситуацию.

Пока не наступила последняя пара — физкультура.

Нас, девочек, сепарировали от парней. Но сегодня что-то пошло не по плану, и тренер как-то забил на устаканившийся порядок и весь словно бы порхал вокруг Исхакова. Я изобразила рвотный позыв и плюхнулась на скамейку, ныряя в телефон и полностью забивая на происходящее, но некоторые фразы все же не прошли мимо меня.

— Мне сказали, что ты у нас профессионально занимаешься боксом, парень?

— Кикбоксингом, — долетел до меня ответ Тимофея, а меня передёрнуло. У него был самый раздражающий на свете голос. Низкий. Глубокий. Тягучий на каких-то определённых словах. В такие моменты мне хотелось его ударить, потому что от этих рокочущих интонаций волоски на теле вставали дыбом. От омерзения!

— Разряд?

— Мастер спорта.

— Давно получил?

— Еще два года назад.

— Красава! — группа одобрительно загудела, а мне стало так муторно. И голова разболелась.

Все было ясно без лишних слов — я органически не переваривала Тимофея Исхакова. У меня была на него острая аллергическая реакция. Спасайте! Так и до отека Квинке недалеко.

Я, не предупреждая тренера, встала и вышла прочь из зала, направляясь за водой и немного перезагрузить мозги. А когда вернулась, девчонок уже отделили от парней и заставили играть в волейбол. Дело не шло, но многие очень старались эффектно упасть, отклянчивая выгодно зад и издавая томные охи, вздохи.

Срамота!

Пришлось парочкой язвительных выражений пристыдить этот поплывший от дурмана сброд и привести девок в чувства. А иначе все тут как спелые груши в сети Исхакова и попадают.

— Позориться прекратили, живо! Сидорова, слюни подотри! Калинина, у тебя такими темпами косоглазие разовьется! Шишкина, перестань так блаженно улыбаться или мне придется вызывать дурку! Собрались! Играем!

Но Исхаков будто бы слышал меня и делал только назло! Под дружное улюлюканье парней, он снял с себя спортивную футболку. И наша игра тут же встала колом. Как и я. У многих пооткрывались рты, а я отвернулась и сжала кулаки, не в силах смотреть на все эти литые, рельефные мышцы. На идеальные восемь кубиков пресса. И на самодовольное лицо Тимофея, который совершенно точно знал, как выглядит в глазах окружающих.

Но ему и этого было мало.

Он, словно бы играючи встал в планку, а затем в прыжке перенес вес своего тела только на руки.

По залу прокатился удивленный рокот. А меня словно бы кипятком обварило.

И глаз не оторвать...

Упал. Отжался лишь на руках. И снова подпрыгнул, становясь теперь только на кулаки.

Боже...

Еще секунда и Исхаков каким-то непостижимым образом вытянулся вертикально, принимаясь отжиматься вверх ногами под бурные восторги всех присутствующих в спортивном зале.

Девочки завизжали от экстаза. Парни снимали Тимофея на телефоны, а я стояла, забыв, как дышать. И все смотрела на него, пока он не перенес вес тела только на одну правую руку.

— Терминатор! — заорал кто-то из ребят.

— Машина!

— Мощь!

— Сила!

— Вот же тип, а...

— Тима, выходи за меня! — пропищала Шишкина, но тут же заткнулась, когда увидела мой, полный бешенства, взгляд.

Все!

Вот ровно на этом месте я и закончилась. Я же говорила — аллергия! И как кстати я стояла на подаче, правда? А потому я подбросила вверх мяч, а затем со всей дури лупанула по нему ладонью, прицелившись в одну конкретную напыщенную задницу.

И попала! Да как смачно!

Бам!!!

Исхаков пошатнулся и тут же потерял равновесие, группируясь и падая на корточки. Я же лишь весело рассмеялась и пожала плечами, видя, как горят гневом его наглые, черные глаза. А затем и вовсе отвернулась, давая понять, что он для меня пустое место.

— Золотова! — с укором завопил на меня тренер.

— Упсик, Иван Саныч! Уж не обессудьте, просто рука дрогнула, — улыбнулась я ему из-под ресниц, и мужчина тут же укоризненно покачал головой, но больше ничего не сказал. Молодец! Вот бы и Исхаков у него поучился, как правильно на меня реагировать.

Но этот волшебный персонаж, так уж вышло, уродился гадом, а не нормальным человеком.

— Ну надо же, какие бурные реакции на мою скромную персону. Даже не знаю, что сказать, меня прям терзают смутные сомнения, Яна.

Все в зале хором смолкли, и даже стало слышно крик птиц за окнами, так все стремились ухватить суть зарождающейся перепалки.

— Никаких сомнений быть не может, Тимошка. У меня на пафос острая форма аллергии. Терпеть не могу чванливых петухов.

— Чего? — ломанулся тот в мою сторону, но тренер тут же его тормознул, да только зря. Исхаков словно бы играючи отбился от его захвата и двинул ко мне.

— Иван Саныч, родной, это всего лишь предварительные ласки. Не лишайте молодежь радости, м-м, — залепетал Летов, отвлекая преподавателя. Но я уже была не здесь. Не в этом мире. Сознание сузилось только до фигуры Исхакова, который решительно приближался ко мне, с перекошенным от гнева лицом.

А у меня аж давление подпрыгнуло до запредельных значений. И на душе райские птицы запели. Господи, как же хорошо и расчудесно было бесить эту заносчивую задницу!

Ай, да я!

— Ой, ой, посмотрите-ка, правда, как глаза режет, да, Тима?

Буквально через секунду он уже был рядом со мной. Нависал сверху горой мышц. Без футболки. В одних лишь спортивных штанах, неприлично низко висящих на узких бедрах. И пах так, что впору было надевать противогаз. А иначе как все это стерпеть, когда от него разит этими невозможно обманчивыми ароматами? Такой мерзкий тип просто обязан был вонять до рези в глазах, а не пахнуть спелыми фруктами, цветами и долбанным бергамотом.

Рот резко наполнился слюной.

За ребрами так забабахало, что аж голова закружилась.

И каждый волосок на теле встал по стойке смирно, реагируя на эту нежелательную близость.

А ему будто бы и мало. Парень подался ближе, замирая в жалких миллиметрах от моего лица, и буквально зашипел мне в губы.

— Ты фильтруй, что болтаешь, Золотова. Иначе я решу, что у тебя в моем присутствии конкретно так начинает течь фляга.

— Моя твоя не понимать, убогий, — фыркнула я. — Ты, вообще, в каких трущобах рос?

— Я смотрю, ты прям выпрашиваешь, — оскалился он, а у меня взгляд неожиданно с его глаз съехал на его рот, и я только сейчас поняла, что сам Исхаков все это время полировал взглядом исключительно мои губы.

На что намекает эта сутулая кобелина? Да он совсем там, что ли, ошалел?

— Тошнота. Да, согласна. Месть что надо, — скривилась я.

— Тошнота? — обдал он меня мятным дыханием, и сознание резануло воспоминаниями, как Исхаков целовал меня. И что именно происходило со мной в тот момент.

Слишком ярко! Эти картинки резали мое самолюбие похлеще острой бритвы. Но что я могла? Только похоронить их под толстым слоем пепла собственной памяти и никогда больше не вспоминать.

— Именно.

— Да ты бы мне отдалась прямо там, посреди вечеринки, если бы я не тормознул, — едва слышно прошептал парень, а у меня низ живота прострелила раскаленная стрела.

Сильно!

И навылет. Обжигая внутренности и оседая между ног бурлящей лавой.

Скотина!

— Утешай себя этими мыслями, — фыркнула я.

— А ты себя тем, что мне это оказалось не нужно. Окей, принцесса? Ты на большее и не годишься, только попортить разок.

Глаза в глаза и что-то внутри меня с треском лопнуло. Наверное, терпение.

— Скажи, спасибо, что я хорошо воспитана, иначе бы двинула тебе как следует по твоей наглой роже!

— Ой, ой, посмотрите-ка, правда, как глаза режет, да, Яна? — моими же словами ужалил меня Исхаков, а затем последний раз окинул с ног до головы уничижительным взглядом, развернулся и медленно пошел прочь, пока я показательно отряхивалась с видом королевы, которой пришлось терпеть временные неудобства общения с челядью.

Дождевой червь, а не человек!

— Яна, что он тебе сказал? — подбежала ко мне Плаксина.

— Извинился, — пожала я плечами и, даже не задумываясь, соврала.

— Что-то непохоже было, — возразила Хлебникова, но я только смерила ее насмешливым взглядом.

— Хочешь со мной поспорить, Маша?

Подруга тут же отрицательно качнула головой, а я хлопнула в ладоши и в приказном тоне рявкнула.

— Играем!

Остаток физкультуры я на Исхакова более не смотрела. Клянусь, даже мельком не глянула. Зато чувствовала, как скребет затылок чей-то злой взгляд, но от этого только выше поднимала голову.

Пусть хоть сдохнет там от негодования. Мне и дела никакого не будет. Наоборот, хоть кутьи поем. Ха-ха! Боже, я никого и никогда так еще в своей жизни не ненавидела, как этого идиота. Он переплюнул даже мокриц, двухвосток и крыс.

Я же говорила — ошибка природы!

Последующие дни до выходных я стойко делала вид, что Исхакова не существует, но не отказывала себе в удовольствии что-нибудь выдать эдакого, когда он оказывался рядом. Например, такое:

— Фу, девочки, мертвечиной прям пахнуло. Чувствуете?

Но у гадского гада ни один мускул на лице не дергался от моих слов. И я даже в некотором роде завидовала, что у него так играючи получается держать лицо. Спокойный, как покойник. А у меня от этой такой вот никакой реакции только еще больше разгоралось желание его извести.

— Ну, как там твой новенький мажорик, еще жив? — спросил папа, когда мы вечером в субботу вместе сидела у телевизора и смотрели первые серии «Друзей». Я корчила бурный интерес, а сама шерстила аккаунты одногруппников, в поисках фото-отчётности по уже начавшейся в доме Исхакова вечеринке.

— Вроде бы дышит, — пожала я плечами, замечая на странице Летова уже целую батарею снимков.

Черт!

Горка. Плюшки. Мясо жарилось. Баня топилась. Весело. Тут и там мелькали знакомые лица не только с нашей группы, но и со всего потока. Слава богу, хоть Плаксиной и Хлебниковой не было в этих бесславных рядах. А иначе я бы не знаю, что с ними сделала!

Хотя они же мне клялись и божились, что в это логово порока и разврата ни ногой...

— Как, говоришь, его фамилия?

— Исхаков, — буркнула я.

— О! Я в школе с одним Исхаковым учился. Мерзкий тип.

— Наверное, родственники, — хмыкнула я.

— Мы были лучшими друзьями.

— Чего? — меня едва ли нервный тик не пробрал.

— Я так-то, если что, тоже не подарок, дочь. А ты думаешь, в кого характером уродилась, а? — пожал плечами отец, а я закатила глаза.

— Все, пап, побереги мою тонкую душевную организацию и давай больше без подробностей, ладно?

— Идет. Значит, пробивать не надо парня?

— А прибить можешь? — вопросительно выгнула я бровь.

— Увы...

— Тогда я сама. Птичка-мозгоклюйка отличается жаждой крови и особой жестокостью.

— Бедный Йорик...

Мы еще какое-то время смотрели сериал, вяло переговариваясь и решая, когда у отца появится вразумительный выходной, чтобы съездить к бабуле в Питер. А глубоко за полночь разошлись по своим углам, пожелав друг другу спокойной ночи. Но уснуть сразу у меня так и не вышло.

Я, хоть и пообещала себе этого не делать, все же вновь полезла в сеть. А через секунду буквально зарычала от ярости и злости...

Тимофей

— Повыпендривался? Полегчало? — ржет Летов в раздевалке, пока я сижу неподвижно, полируя невидящим взглядом свои вытянутые ноги. У меня внутри до сих пор словно бы все залито средством для розжига, а оно все никак не может перегореть.

Я на взводе.

Давно ли вообще было так, что девчонка выносила меня с полпинка? Пф-ф-ф, да в принципе же никогда. А тут на какую-то дурость повелся и рванул к Золотовой, как в зад ужаленный. Стоял рядом с ней и перся. Нет, реально! Сраные миллиметры между нами били током, а я только и думал, как бы сделать так, чтобы их сократить и снова смять эти наглые губы.

Так что, нет. Мне не полегчало. Вот если бы я снова изнасиловал рот Золотовой своим языком, то да — хоть какое-то успокоение получил бы. А так, только хуже стало.

— Не забудь напомнить мне пригласить на выходные парней из Вышки, — намеренно перевожу я разговор, но Захар знает меня как облупленного, а потому снова смеется, садится напротив и пинает мою ногу.

— Хэй, Исхаков.

— Что?

— Из меня дурака-то не лепи.

— Сдался ты мне.

— Я же вижу, что ты на Янку сделал стойку.

— Я на каждую более или менее красивую телку ее делаю, и что теперь?

— А то.

— Это все лишь когнитивный диссонанс. Мой парень, — и я указал себе на пах, — просто не может сопоставить увиденное с услышанным.

— Ах, вот оно что, Михалыч.

— Ладно, — встаю я и снимаю в одно движения штаны с трусами, прихватывая полотенце и направляясь в душевую.

— А я думал, что ты все-таки затащишь ее к себе на вечеринку и научишь, как правильно использовать голосовые связки, — слышу позади себя, как бормочет друг, и начинаю улыбаться.

Обожаю этого озабоченного придурка. Просто потому, что я сам озабоченный придурок. Ну а что душой кривить-то. Нам восемнадцать и в нас дури до талого. Молодые. Горячие. И никому ничего не должны, даже собственной совести.

— Оглянись вокруг, Захар. Ни один нормальный парень по доброй воле, если только он не самоубийца, не полезет в эту трансформаторную будку на стройных ножках. Бесить Золотову — это, конечно, чудесно, но что мне юбок мало? Оторвался, и в утиль. А тут вынос мозга на всю жизнь будет обеспечен. Ты посмотри, что она на стадии аперитива творит. Нет, к черту это горячее...

— И то верно. Кстати, все хотел спросить: твой же отец после прошлого раза категорически запретил тебе отжигать в семейном гнезде. Если ты ему опять дом разнесешь, он тебя по головке явно не погладит.

— Не ссы. Особняк останется стоять неприкосновенным. А вот банный дом можно будет немного пошатать. Да и отец вернется только через неделю. Еще успею все привести в божеский вид.

— Потом не говори, что я не предупреждал, — но я только улыбнулся и шагнул под горячие капли воды, заставляя себя забыть обо всем и не думать о том, как оголтело билась на тонкой лебединой шейке Золотовой синяя венка, как пылал ее взгляд, когда она шарила глазами по моему телу и сглатывала. Черт! И уж тем более я не должен воскрешать в памяти ее запах. Дерзкий. Вызывающий. Опьяняющий.

За один только этот аромат можно было ее ненавидеть.

Что я и делал...

Но я ей соврал. Одного раза мне бы точно не хватило. Я бы портил ее снова и снова, пока бы совершенно не погубил. И себя. И ее. Только поэтому я и держался на расстоянии. И буду делать это дальше.

Остаток дней до субботы убил на усыпление бдительности. Вообще в сторону этой змеи не смотрел. Ходил и не видел. Да, чувствовал загривком, тянул носом воздух, оставляющий шлейф ее духов, скрипел зубами от бешенства, но даже бровью не вел. Чертов айсберг, которому на все плевать — это был я.

В выходные чуть попустило, когда услышал краем уха, как Золотова муштрует своих верноподданных, которых я собирался толкнуть к измене. Она строго выговаривала Хлебниковой и Плаксиной, наказывая им, ни в коем случае не появляться на устраиваемой мной вечеринке, дабы не позориться, и не слушать наши с Летовым лживые речи, так как мы хотим просто использовать девчонок в своих целях.

Как фантастически она была права.

Да только, что нам было за дело до этих речей?

Уже вечером того же дня я был под окнами Мякиша. Она ответила на звонок и, запинаясь, принялась выдумывать разные отмазки, чтобы не выходить и никуда со мной не ехать. А ровно через пятнадцать минут я уже вез ее за город.

Девушки. Как все просто было с ним. Я валяюсь...

Почти нос к носу на подъездной дорожке встретился и с Летовым, рядом с которым в тачке сидела и Плаксина. С кудрями. Напомаженная. Макияж, как на парад. И в глазах незамутненная уверенность, что именно это дерьмо сможет растопить бесчувственное сердце ее любимого Захара.

Эпическая дура.

Мне даже стало жаль ее ненадолго.

Ну а потом закрутилось. Народ повалил толпой, и вот уже двухэтажный банный дом был забит под завязку. Музыка гремела на всю катушку. С верхнего балкона в бассейн фигачила пена. Сверкали стробоскопы. И бесконечной рекой текла огненная вода в глотки всех присутствующих.

Развезло не по-детски.

И вот уже взрослые игры не заставили себя долго ждать. Тут и там целовались парочки. Грязные танцы привлекали к себе влажные взгляды. А я смотрел на все это форменное безобразие и улыбался.

Молодость!

Кайф!

Жара!

А когда же еще вот так нам сходить с ума?

Калейдоскоп ярких картинок закружился перед глазами. Вот мы с парнями жарим мясо. Вот Летов свалил жарить какую-то красотку в верхние комнаты для отдыха. Вот Плаксина зарыдала, пока все над ней смеялись. Ибо не было никому дела до ее разбитого сердца. Потащились парнями в парную. После в одних лишь купальных плавках принялись крутить с балкона вертушки в снег.

А-е!

С ором и остывшими причиндалами забежали обратно в дом. Я схватил первую попавшуюся под руку девчонку и усадил себе на поясницу, а затем с победным рыком залетел в бассейн. Вынырнул, улыбнулся, предпочитая не замечать обиженный взгляд Хлебниковой. Затем намотал волосы моей новой знакомой на кулак и впился в ее рот поцелуем, игнорируя тот факт, что меня совершенно не вставляет.

Плевать! Сейчас вставит. Главное — не останавливаться и продолжать!

— Сливаем в сеть? — сильно позже спросил у меня Летов, показывая нащелканные кадры на собственном телефоне, а там было все, если не сказать больше.

— Сливай, — кивнул я и довольно улыбнулся.

Хорошо-то как...

— Тебя отметить на фотках, чтобы уж наверняка? — приподнял вопросительно одну бровь Захар, а я хмыкнул.

— А давай. Пусть дева красная будет у маргинала и дегенерата частым гостем на странице, — прищурился я на один глаз.

— Как она тебя задела, а, — заржал друг, но я только недовольно дернул подбородком.

— Золотовой повезло, что она уродилась девчонкой, иначе бы сразу словила отдачу за свои необдуманные слова.

— Ну, тогда тебе мои поздравления, Тим. Ты победил. Смотри-ка, — и друг обвел взглядом орущую толпу, кучу девчонок в одних купальниках, зажигающих в бассейне, и танцующие тела под модный, развеселый бит. — Наша Яна ведь как думала или как хотела? Чтобы ты, весь такой у папы дурачок, стал аутом на новом месте учебы. Чтобы с тобой никто не общался. Чтобы тебя не звали на вечеринки. А оно вон как все получилось, да еще и без особого напряжения. В твоем доме кайфует не только те, кто раньше заглядывал Золотовой в рот, но и почти весь поток. И единственный, кого не пригласили на эту тусу, оказалась наша миленькая блондинистая курочка.

— Не такая она уж и курочка, раз не пришла сюда, — хмыкнул я, чувствуя за ребрами легкое разочарование. А ведь я, несмотря на свою первоначальную браваду, что ничего не хочу от нее и не буду, все же постарался закинуть удочку. И даже уверовал в то, что спровоцирую девчонку на чистых эмоциях и банальном женском любопытстве все же наступить на глотку своей непомерно раздутой гордости и прийти сюда.

И, глядите-ка, Яна Золотова оказалась чуть умнее водоплавающих.

— Что бы ты сделал?

— Утопил бы, — прорычал я, — во всех смыслах.

— А если конкретнее? — не унимался Летов.

А я вдруг до боли прикусил щеку изнутри. Я ведь думал об этом. Фантазировал, как она придет сюда вся такая расписная и напомаженная, будет делать вид, что я гребаное ничто в собственном доме. А потом снова примется танцевать, извиваясь своими идеальными формами. Наверное, назло мне и всем вокруг попытается склеить какого-то придурка, как это было в клубе. И уж тогда-то я окончательно ее спишу в утиль для каждого экземпляра мужского пола, который только посмеет посмотреть в сторону этой прекрасной змеи.

Я бы разнес ее репутацию в клочья, а потом бы перся оттого, что она стала игрушкой в моих руках.

Моя кукла Яна.

И почему меня так штырит от этих мыслей?

Я гребаный идиот!

Так, мне срочно нужно отвлечься от всего этого дерьма.

— Никакой конкретики, Захар, — отмахнулся я все же от друга, — мне не нужна Золотова. Ни в каких смыслах. Не явилась, ну так и хрен с ней.

И я, упершись рогом, принялся жечь вокруг себя все, лишь бы была жара! Снова баня, с парнями угорали, как упоротые, после принялись играть в настоящие взрослые игры, где не существует правил, стыда, норм морали, и оттого только веселее.

Кайф нон-стопом! И мне бы расслабиться, а я не могу. Гладко, а я все равно чувствую шероховатости, и это бесит. Нещадно. Оскалился недовольно, а затем отправился на поиски свежей крови, дабы остудить свою. Вскипевшую уже давным-давно. Она бабахала мне по мозгам, выводя из равновесия и не позволяя до конца насладиться этим вечером.

Хорошо же вон как, а!

Хо-Ро-Шо, я сказал!

А затем как удар с ноги под дых.

Навынос!

И меня словно на адской карусели за секунду раскрутило. Повернулся резко, непроизвольно прижимая руку к груди, и задохнулся слепым узнаванием. А затем как одурманенный двинулся в беснующуюся человеческую гущу, не разбирая дороги.

Перекрыло в моменте!

Потому что именно там и танцевала девушка, которая так напомнила мне ее — ту, которую я так хотел сломать. Она была там, в одних лишь коротких джинсовых шортиках, низко сидящих на крутых бедрах, и алом топе от купальника. Ее мокрые светлые волосы в такт провокационным движениям раскачивались из стороны в сторону, гипнотизируя меня. Она самозабвенно отплясывала, оглаживая ладонями свои формы и накручивая восьмерки задницей.

И я все шел, и шел на эту, мигающую в стробоскопах и цветомузыке, картинку.

Мотор за ребрами с каждым моим шагом глох, но почти тут же снова заводился, чтобы с удвоенной силой попытаться проломить грудную клетку. И легкие здорово троили, не в состоянии перекачивать раскаленный воздух, что накалился вокруг меня за краткое мгновение и до предела.

Не может быть...

Как я проглядел, что она все-таки пришла сюда?

Почему мне не сказали? Почему не предупредили?

Почему...

Последние шаги преодолел едва ли не бегом, а затем резко дернул стройное тело на себя и, не думая более ни о чем, впился в губы блондинки яростным, наполненным ненавистью и злостью, поцелуем. Чувствовал, как внутри меня все рычит и плавится, но остановиться уже не мог.

Даже, если бы от этого зависела моя жизнь.

И только спустя несколько секунд, когда на мой напор ответили и язык коснулся языка, обжигая похотью, до меня наконец-то дошло, что я где-то свернул не туда. И поцелуй кислый. И Золотова будто бы всего лишь фигура из музея Мадам Тюссо. И этому столику больше не наливать.

Однозначно!

Оторвался, за волосы оттягивая от себя девчонку и вглядываясь в черты ее лица.

И капитально так приуныл.

Ну, жесть же!

Нет, она была хорошенькая. Даже милая такая. Но совсем не Она. Совсем, черт побери!

— Классно танцуешь, — просипел я новой знакомой на ухо.

— А ты классно целуешься, — ответила девчонка и захихикала, словно дурочка, что я страшно не переваривал. Но я был решительно настроен отыграть этот акт до конца.

— Хочешь, я еще покажу, что умею классно делать?

И тут же получил карт-бланш.

— Хочу.

Я без промедления схватил девчонку за руку и потащил наверх. Психанул, что она не поспевает за мной на своих невообразимых ходулях и закинул ее к себе на плечо, звонко шлепая по заднице и слыша заливистый смех. Улыбнулся сам, предвкушая то, как меня сейчас отпустит.

Должно! Потому что это была беспроигрышная пилюля.

И вот я уже преодолел последний пролет. Почти зашел в комнату, залитую полумраком, где стояла лишь двухспальная кровать и пара тумбочек, забитых до отказа латексными изделиями номер один. Я почти убежал от своих мыслей...

И тут — нате.

Приехали. Остановка — дерево.

— Тим!

— Свали, Захар! — гаркнул я.

— Свалю, — кивнул он, добегая до меня в два прыжка по лестничному маршу, а затем сунул мне под нос свой телефон, — только вот это тебе покажу и свалю.

Пару секунд ушло у меня на осознание того, что именно я вижу на экране. А когда это случилось, то я едва ли не уронил свою ношу, но почти тут же сам ее с себя ссадил, затолкал в комнату и гаркнул на автопилоте:

— Жди!

Захлопнул за девицей дверь и принялся листать снимки один за другим. И с каждой прошедшей секундой зверел все больше и больше.

Пока окончательно не взорвался...

Яна

— Пап?

— М-м?

— Ну, пап? — снова трясу я родителя, понимая, что он слабо реагирует на мои поползновения в сторону его спокойного сна.

— Ну, чего?

— Ну, просыпайся.

— Зачем?

— Надо!

— М-м?

— Папа! — не выдерживая промедления более ни минуты, рявкаю я, и отец с кряхтением взвивается на постели, включает прикроватную лампу, глухо бранясь, а затем смотрит на меня сонным взглядом, но с предельным осуждением.

— Ну ты чего пристала, дочь? Время видела? Первый час ночи уже!

Но мне до его негодования и дела не было. У меня тут печаль, беда, кручина приключилась. И как бы надо спасать дочь. Без вариантов!

— Пап..., — склонила я голову набок и заискивающе улыбнулась.

— Ты белены объелась, что ли?

— Ну, пап...

— Яна, ты меня пугаешь!

— Ты меня любишь, пап?

— Конечно, я тебя люблю, господи ты, боже мой!

— Сильно? — проигнорировала я его сердитое рычание.

— Очень!

— Преочень?

— Яна! — теперь уже отец поднял голос, и я поняла, что прогрев до максимума закончен, а значит, можно раскачивать родителя, пока он не даст то, что мне было нужно кровь из носу. И он даст! Потому что, во-первых, он меня любит, а, во-вторых, очень хочет спать.

Поехали...

— Папулечка! Любименький мой, родной, хороший, самый сильный, самый лучший...

— Яна!

— Самый-самый! — лепетала я сахарным голоском, складывая руки на груди и блаженно улыбаясь.

— Боже, за что мне это все? — взмолился родитель и с укором посмотрел в потолок, будто бы мечтая узреть того, кто ниспослал на его седую голову такую кару в виде меня.

— Пап!

— Ну что?

— Мне срочно нужно в ночной клуб.

— Куда? — прищурился на один глаз отец, а затем хохотнул, но тут же сделался серьезным, как никогда.

— Пап, это вопрос жизни и смерти.

— Чьей жизни?

— Моей!

— Чьей смерти?

— Всего моего потока, пап, вместе с мажористым мажором, который посмел сделать из меня дуру и аутсайдера.

— Так, я ничего не понимаю, но продолжай, — улыбнулся вдруг мой старик, но я только закатила глаза.

— Больше серьезности, пап!

— Но я не вижу причинно-следственной связи, дочь. Одно дело вывезти твоего врага в лесополосу и заставить копать себе могилу под дулами пистолетов. И, прости, совсем уж другое, организовать тебе сейчас танцы. Что к чему, вообще?

— Лесополоса — это прекрасно. Но клуб — намного проще.

— Не факт.

— Ты мне зубы не заговаривай, дорогой папуля. Ты ведь мне только что сказал, что любовь твоя ко мне не знает границ, а значит, тебе для меня ничего не жалко, даже похода в клуб прямо вот сейчас.

— Дочь!

— Ладно! Пусть это будет мне подарком на день рождения.

— Я схожу с ума..., — схватился за волосы мужчина, но меня уже было не остановить.

— И на Новый год. Пап, но в клуб мне по-любому сегодня надо. Я готова сидеть тут до утра и жрать твои мозги чайной ложкой, только пожалуйста, помоги мне!

— Что он сделал? — нахмурился отец, а я без слов поняла, о ком он говорит.

— Организовал у себя дома вечеринку, позвал весь поток, моих подруг, но только не меня. Точнее, как? В последний момент, как собаке, кинул кость: мол, могу прийти, он возражать не станет.

— Каков подлец!

— Так и я о чем, пап! — хлопнула в ладоши я, а затем подскочила с кровати и заметалась по комнате. — Но и это ведь не все! Он выставил фотографии в сети, как ему там весело, только чтобы меня за пояс заткнуть. Показать, что я осталась за бортом их очаровательной лодки счастья и мне только и остается, что с тоской смотреть на то, как все они проплывают мимо, веселясь и отрываясь без меня!

— Сколько усилий и лишь для того, чтобы твой мозг вскипел, — хмыкнул папа и улыбнулся.

— Да потому что он на всю голову отбитый дегенерат! — не переставала бушевать я.

— Показать, кто ему всю голову отбил?

— Кто? — нахмурилась я.

— Ладно, это мы пока проехали... рановато...

— Пап, короче, мне нужен ночной клуб. Я не собираюсь становится жалкой терпилой в глазах этого мажористого недоумка. Это вопрос чести! Я обязана показать ему, что мне с самого начала и дела не было до его тухлой тусовки. Что у меня были другие, более грандиозные планы. Что я выше всего этого пьяного сброда. Что у меня свой пьяный сброд есть, вот так-то!

— А он у тебя есть?

— У меня есть кое-что покруче, папа! — подняла я нос повыше и подбоченилась.

— И кто же?

— Ты!

— Я? — ужаснулся отец. — Яна, я, конечно, тебя очень люблю и все такое, но в ночной клуб я не пойду ни за что и никогда. На рыбалку? Это я хоть сейчас. На охоту? Тоже можно. Но о большем даже не проси.

— Сдался ты мне, — хмыкнула я и сложила руки на груди, а затем многозначительно посмотрела на отца. — Что у тебя верноподданных нет? Вон сколько молодняка по осени набрали на службу.

— Ты на что меня подбиваешь, безумное чадо?

— А что? Пусть рейд внезапный по злачным местам устроят, типа как под прикрытием, малолеток наловят, торчков, шалупонь всякую, и в штатское переодеться не забудут. А ты им премию выпишешь за труды и рвение! Круто же я придумала?

— Не помереть бы от счастья, — крякнул отец и сделал вид, что разрыдался, а я тут же к нему подлетела и порывисто обняла да затискала.

— Папа, папочка, папуля, не подведи, родненький!

— А-а-а!!!

Но как бы отец ни негодовал, не отпирался и не называл меня сумасшедшей, но все ж таки пошел мне навстречу, вызванивая ребят, которые были у него сегодня на дежурстве, да еще выдернул нескольких с выходного, посулив им прекрасное. А я, едва ли не заплетаясь в собственных ногах, кинулась в свою комнату, где трясущимися от счастья руками принялась за сборы. Натянула на себя джинсы в обтяжку, расшитую пайетками майку. Собрала волосы в пучок на голове и в максимально короткие сроки нарисовала себе новое лицо косметикой.

Никогда прежде я не выглядела лучше, чем сегодня. И то был абсолютный успешный успех!

А уже спустя сорок минут я спускалась вниз, где меня ждал полицейский воронок, куда я со скоростью света и запрыгнула, здороваясь с ребятами, которых уже хорошо знала, частенько бывая у отца в отделении. И какая замечательная компания у нас тут собралась: четверо бравых парней и три очаровательные девушки. Ну просто прелесть!

Злачное заведение для дела выбрали не рандомное, а частенько попадающее под пристальное внимание правоохранительных органов за вовлечение несовершеннолетних к употреблению алкоголя, табака и наркотиков. Сначала притерлись к толпе, корча из себя развеселую компанию, что мне и было нужно. Нащелкали несколько отличных кадров, где мы отрываемся на полную катушку, танцуем и в принципе прекрасно проводим время.

Ладно, ладно! Я танцую. Я отрываюсь. Ха-ха!

Но на фото я не одна, а с очаровательными парнями. Мужественными. Взрослыми. Красивыми! Не чета тем малолетним дебилам, которые посмели злить Яну Золотову.

А когда дело было сделано, мне осталось только подождать, когда бравые молодцы сделают и свою работенку, которая, ух как, удалась. На славу!

Ай, да я!

Правда, уже спустя полтора часа пришлось собираться и сматываться восвояси. Да и отец переживал и названивал, дабы дочь привезли домой в целости и сохранности.

Но на обратной дороге меня снова клинануло, и я едва ли не закричала, видя круглосуточный салон цветов.

— Стойте!

И машина тут же притормозила. А затем я со всех ног понеслась в киоск и прикупила себе на всю месячную стипендию букет. Не ахти какой, но это ведь неважно. Главное, чтобы эффект был.

Так вот!

С этим цветочным веником я и вернулась обратно в воронок, а затем обратилась к парням.

— У кого из вас девушки нет, пацаны?

— У меня нет, — поднял руку один из них: темноволосый, статный брюнет с бесконечно голубыми, как небо, глазами.

— Моим ненадолго побудешь?

— Побуду, — кивнул он.

— Тогда иди сюда фотографироваться, — поманила я его пальцем.

И давай щелкать без конца затвором, пока не получились отличные снимки для моей коллекции:

Веник.

Веник крупным планом.

Я и веник.

Я, веник и мой «новый парень».

Отлично, как по мне! А теперь все в сеть. Вот! Получи, фашист, гранату! И выдохнула, с чувством выполненного долга.

В эту ночь, приехав домой и завалившись в постель, я уснула как никогда быстро, а затем до самого утра проспала беспробудным, крепким сном. Да и проснулась я невероятно отдохнувшей, счастливой и выспавшейся как никогда.

Вот она что творит, месть животворящая...

Тимофей

— И зачем ты мне это показал? — едва ли не кроша зубы, спросил я у Летова, протягивая ему телефон.

Весь вечер мне обосрал, придурок блондинистый. Ну вот зачем, а? Кто его просил?

— А не надо было, да, Тим? — криво усмехнулся, Захар.

— Я что-то никак не пойму, друг мой сердечный, я что похож на влюбленного идиота? Или того, чья жизнь вдруг начала вращаться вокруг придурковатой королевы красоты? С чего ты взял, что мне не хватило вот этого всего? — и я указал в сторону первого этажа, где до сих пор вовсю гудела беснующаяся толпа.

— Осади, Исхаков, — рассмеялся Летов и похлопал меня по спине, — для равнодушной скалы в тебе слишком много эмоций.

Но я только наклонился к нему поближе и пощелкал пальцами возле его чересчур смазливой рожи.

— Алё, прием, как слышно? Вот тут, прямо за этой дверью, меня ждет зачетная телка, согласная на любые подвиги. Как думаешь, есть ли мне дело до кого бы то ни было еще, кроме мое личного наслаждения, м-м? И да, Захар, это риторический вопрос, — прорычал я, а затем многозначительно нажал на ручку, собираясь заняться более приятными вещами, нежели разглядывание Яны Золотовой в компании какого-то великовозрастного ушлепка.

Да пусть хоть с бомжами отирается, мне до нее и дела нет.

— Принято, — издевательски подмигнул мне Летов, развернулся и быстро сбежал вниз по лестнице, пока я смотрел ему вслед и мечтал придушить.

Всех!

Лучшего друга. Эту хренову блондинку, что ждала меня в спальне. И новоявленную одногруппницу, которая почему-то не могла, как нормальная размазня остаться в эту ночь дома, пустить скупую слезу в подушку и понять, что теперь я и только я заказываю музыку. Нет же! Ей приспичило понести свой очаровательный зад по ночным клубам, а потом и похвастаться этим.

На, мол, смотри, Тимошка, мне до твоих вписок и дела нет. Меня и тут неплохо кормят.

Кто он, мать его за ногу? Я почему-то думал, что у этой змеи никого нет. Я был готов поставить любой свой внутренний орган на то, что Золотова девственница. Об этом буквально прокричало ее тело, когда я целовал ее. А теперь вот как, значит? Какой-то взрослый мужик трется рядом с ней и ему точно будет недостаточно прогулок за ручку под луной.

Нет...

Мне все равно на это. Все равно, я сказал!

Хватит! Сильно много чести!

Шагнул в полумрак комнаты и почти сразу нашел свою жертву, без лишних расшаркиваний переходя к делу. Там ведь и раздевать было нечего. Раз и полный доступ: сразу развратные поцелуи и позы, стоны громче, прикосновения наглее. Без слов. Без эмоций. Только голая похоть, которая не знает границ.

Но я оступился. Этот вид сзади — он со свистом вынес мои мозги. Напрочь.

Бам!

И вот уже со мной не какая-то там безымянная девчонка, а она — Яна Золотова. Кайфует в моих руках. Выгибается от каждого моего жесткого и жадного движения. Стонет. Улетает от наслаждения. А у меня почти сердце отказывается качать лаву-кровь. Глохнет от того, как кроет. По жести.

Прикрываю глаза и слепну. Легкие в истерическом припадке качают раскаленный воздух, а я валюсь на кровать и ничего не могу поделать.

Я себя ненавижу! И ее тоже! Так люто, что из последних сил удерживаю себя от необдуманных поступков: сорваться с места, поехать в город, найти эту гадину и сделать с ней ужасные вещи. Боже, в моей голове столько черни, что мне самому становится страшно.

— Тим, — пробормотала рядом девчонка, все еще не в силах отдышаться после того марафона, что я нам устроил, — это было классно. Не обманул.

— Не благодари, — отмахнулся я, не открывая глаз. Мне не хотелось видеть ее лицо, но я зачем-то продолжал заниматься гребаным мазохизмом. Я представлял себе страшное: накручивал свой мозг, приказывая думать так, как мне это было нужно в данный конкретный момент.

И не спрашивайте меня почему. Просто надо и все.

Вот, прямо сейчас это Её ладошка ведет по моей спине, спускаясь к пояснице, проходясь кончиками пальцев по ягодицам и царапая их ноготками. И меня плющит эта сладкая, но лживая картинка.

Стройное тело льнет ко мне теснее, взбирается на меня и садится верхом, начиная проминать плечи. А я не выдерживаю и тихо выдыхаю. Голосовые связки от кайфа срываются в стон. Позорный. Капитулирующий.

И я сам себе противен.

— Как там тебя?

— Катя, — замерла на мне девчонка.

— Катя, надо меня оставить сейчас одного. Лады?

— Почему? — дернулась она недовольно, но мне было лихо по хер.

— За труды. Ок?

— Некрасиво, знаешь ли.

— Знаю...

Спустя пару минут дверь с треском врезалась в косяк, а я остался один. Лежал, боясь пошевелиться. Внутри меня бродило бешенство. Я ни черта не разрядил свою обойму. Я собрал фуллхаус, а все равно проиграл.

Дерьмо!

Потянулся до своих джинсов, достал телефон из заднего кармана. Занырнул в сеть. Нашел те самые снимки и снова вонзился в них взглядом. Внешне спокойный, но внутренне меня разорвало. Не хило. Почему?

Блин, стремно признаваться, но меня размотало оттого, что Золотова могла не врать. Я не ее триггер номер один. Я ее не раздражаю так, как мне бы этого хотелось. И ненависть ее ко мне не на максимум. И ночи не бессонные. И пустота. Абсолютное тотальное безразличие.

Да к черту!

Как на ускоренной пленке встал, оделся, побрел в вниз. Голодный. Злой. Но заставил себя веселиться. Снова зажал ту девчонку, что поимел и обидел. Пару раз вновь оторвался с ней по каким-то углам. Но голод только вырос. И злость тоже.

Ночь без сна. Утром красные от напряжения глаза заполировали собственное отражение в зеркале. И где-то мои пробки окончательно выбило, а я вдруг потух. Превратился в айсберг, которому на все плевать. Не до пенсии мне же газовать, в самом-то деле?

Она этого просто недостойна.

И мне удалось удержать этот внутренний дзен. В понедельник я пошел на учебу эмоционально настолько стабильным, что даже не дрогнул, когда на первой паре мои глаза вскользь мазнули по Золотовой. По ее длинным и стройным ногам, затянутым в черный капрон и почти неприлично короткую юбку. Я прошел мимо и даже не дернулся, потянув носом ее сладкий аромат.

Сел за свою парту и продолжил жить. Минуту за минутой, вращаясь в параллельной галактике, где нет никаких королев красоты. Ни единой. И даже столкновение нос к носу не заставило меня дышать чаще.

— Яна, ну, прости ты нас, — заслышал я голос Хлебниковой из-за поворота и замедлился.

— А я вам говорила, что этот дегенерат Исхаков и его верная шестерка Летов просто разведут вас как двух дурочек. Но нет же, вы решили, что нужны, важны и умнее всех, да? Вот вам и результат. Нравится чувствовать себя использованными, м-м?

— Нет, — потянули подружки.

— Чего вы вообще ожидали от такого мажористого полудурка? — и на этих словах Золотова наконец-то вывернула из-за поворота. И замерла, не ожидав, что навстречу ей выйдет тот самый ужасный Я.

И пройдет мимо, совершенно никак не реагируя на ее слова. Будто бы она — пустое место.

Хотя, почему это будто бы?

И на моем лице расцветала коварная улыбка...

Яна

"...той ночью мне впервые приснился Эдвард Каллен...

Ха-ха! Нет, это не пересказ сумеречной саги, это моя гребаная жизнь!

Я схожу с ума, дорогой дневник. С тяжелым сердцем и неимоверным стыдом спешу признаться тебе, что сегодня во сне я увидела страшные вещи, если не самые настоящие ужасы. И да, лучше бы за мной гонялся Фредди Крюгер или Джек Торренс с топором и еще кто похуже, но только не Тимофей Исхаков. И ладно бы я в этом сне ему делала трепанацию черепа наживую, а затем отрезала кусочек мозга и поджаривала его на сковороде, словно Ганнибал Лектер, ну или хотя бы варила его в адском котле, приправляя эту бренную тушку хмели-сунели.

Так нет же!

Я будто бы пришла на ту самую памятную вечеринку в честь успешного закрытия сессии. Вот только никто не рассказал мне про новенького, который должен был перевестись в нашу группу с нового семестра. Никто не предупредил, что он — мажористое отребье, подонок и моральный урод. А я зашла в эту обитель зла и уселась в кресло в полном неведении, чувствуя, как в меня впился чей-то черный, совершенно непроницаемый взгляд.

Такое странное чувство. И зашкаливающее ощущение реальности.

Я подняла на него глаза и задохнулась, пугаясь этого неприкрытого темного внимания, словно бабочка огня. Отвернулась с колотящимся в груди сердцем, но не перестала ощущать, что меня нагло разглядывали. Медленно. Со вкусом. И будто бы раздевая.

А затем случилось то же, что и тогда. Игра в правду или действие. И вот уже я иду по темному коридору вслед за Тимофеем Исхаковым, вхожу в его спальню, тонущую в полумраке, и вся покрываюсь огненными мурашками, когда дверь за моей спиной закрывается с тихим, но зловещим щелчком.

И между нами нет ненависти. Руки трясутся, а по телу бродит пьяный ток, но только потому, что я, кажется, с самого начала вечера мечтала оказаться с этим парнем здесь, вдали от шумной компании и лишних взглядов. А он так нежно дотрагивается до моей щеки и шепчет, что никогда не видел никого красивее в своей жизни.

И наверное, уже влюбился на всю голову.

А я улыбаюсь от его слов, как клиническая дура, но мне почему-то даже не стыдно. И я не сопротивляюсь, когда губы парня накрывают мой рот, а его язык смело и дерзко толкается внутрь. Накачивает собой. Пока его руки шарят везде, оглаживая каждую черточку моего вибрирующего от шкалящих эмоций тело. И это все непотребство продолжается так долго...

Так чертовски долго, что у меня вскипает в венах кровь и плавится мозг в черепной коробке. Я вся горю и не знаю, как погасить в себе это вдруг из ниоткуда вспыхнувшее пламя. Мне плохо, что оно бушует во мне. Мне хорошо, что оно безжалостно сжигает меня в своих объятиях.

Вместе с ним. С парнем, которого в реальной жизни я люто ненавидела!

Но даже не это было самое страшное. Ох, нет! Оно случилось позже. Когда поцелуй все-таки закончился. Когда мы всей шумной компанией собрались ехать в клуб. Вот тогда-то Тимофей Исхаков и усадил меня в машину рядом с собой, переплел наши пальцы и посмотрел в мои глаза так, что я в моменте забыла, как дышать. А затем он спросил то, что я никак не ожидала услышать:

— Ты теперь со мной?

А я, идиотка стоеросовая, ему кивнула, не зная, куда деть свою счастливую улыбку...

Когда же он снова накрыл мои губы поцелуем, я, кажется, ошпарилась счастьем. И вздрогнула, проснувшись в мокром поту, отряхиваясь, словно бы по мне ползали тысячи, если не миллионы кусачих и мерзких насекомых.

А после, возликовав оттого, что это был всего лишь жуткий кошмар, я повалилась на подушку и прикрыла глаза, едва ли не расплакавшись от радости. Сон...

Это был всего лишь сон.

Боже...

Спасибо!

А теперь, дорогой дневник, у меня к тебе вопрос на миллион: как мне все это развидеть, а? Ну, вот как? Мало мне было настоящего, так мне еще подсунули говна на лопате. Что ж, сознание мое шальное, от души просто! Вот прям услужило.

Ладно, пошла собираться на учебу. Скоро вернусь. И да, благодарю, что выслушал..."

Написав последнее слово, я захлопнула пухлую тетрадь и спрятала ее под подушку. А затем тяжело вздохнула и поплелась в душ, дабы собраться на пары, коих никто не отменял. Хотя, положа руку на сердце, мне этого делать не хотелось страсть как. После таких безумных выходных не было желания встречаться, ни с милыми подружками, не со всеми прихвостнями Исхакова. Хоть я и оторвалась на полную катушку, но все же чувствовала внутренний дисбаланс.

Да и момент один настораживал — а вдруг никому не было дела до моего аккаунта в сети? Вдруг никто не увидел тех фотографий, которые мне таким тяжелым трудом достались? Вдруг ненавистный одногруппник и мой враг до сих пор ходил по этой планете с четким знанием, что поимел меня?

Что тогда?

Правда, лайки под опубликованными постами все же, хоть и немного, но грели мое самолюбие. Даже предательницы Хлебникова и Плаксина отметились с вопросами о том, кто это со мной такой красивый рядом?

А я, честно сказать, и имени этого милого мальчика не помнила...

И все же я лишь загадочно молчала, предпочитая без извинений не возобновлять общение с теми, кто говорит одно, а делает совсем другое. Так и вышло...

Придя на занятия, я стойко игнорировала всех. Хотя и была немного озадачена тем, как именно вел себя конкретно Исхаков. Я-то думала, что он распушит павлиний хвост и начнет гарцевать передо мной, хвастаясь своей вечеринкой и тем, что меня там никто не ждал, а я, слава богам, не додумалась туда явиться. Что я больше не королева, что меня разжаловали. Что теперь он диктует правила.

А нет.

Тимофей ходил мимо меня и будто бы не видел. Совершенно!

Раз, другой, третий. Я даже начала переживать, не опечалился ли чванливый мажор по тому случаю, что расчет у него был немного иной. Ну такой, где я все-таки заглатываю отравленный крючок и как тупая рыбина плыву в его сети. Прихожу на вечеринку, где он позорит меня перед всеми и окончательно измазывает в дерьме, от которого уже никогда не получится отмыться.

Но мне пришлось отложить эти мысли на потом, ибо по мою душу перед последней парой все же нарисовались Машка и Ритка. Все такие несчастные и с повинной головой, что мне аж тошно стало.

Шучу! Не стало, конечно. И, разумеется, я не отказала себе в удовольствии немного проехаться по ним катком. От души так, с чувством и расстановкой. Ссориться с ними совсем и прекращать общение не входило в мои планы вовсе, ибо тогда мне пришлось бы признать самой себе да и всем вокруг, что выходка Исхакова меня все-таки задела за живое.

А это было совсем не так! Неприятно, конечно, но не смертельно.

И давай я их трепать, как Тузик грелку.

Вот только я никак не ожидала, что где-то в середине моей эмоциональной речи, из-за поворота вывернет тот, кого я отчаянно костерила направо и налево. Не описать, что произошло со мной в следующий момент. Я вся натянулась как струна — до предела. Меня кинуло в бурный восторг оттого, что вот сейчас-то мы и выскажем друг другу все, что накипело за выходные. Снова от души пособачимся с этим мудаком и дышать будет в разы легче.

О да!

Я уже хаотично начала перебирать в голове все те язвительные слова, которые выскажу ему, высмеивая его жалкую персону. И уже было набрала в легкие побольше воздуха, приготавливаясь к старту нашей стычки...

Но тут же замерла, наблюдая за тем, как Тимофей Исхаков, абсолютно не заинтересованно прошел мимо меня. Просто прошел и все! Даже взглядом не удостоил, уткнувшись в экран своего телефона. Да так и скрылся за очередным поворотом, оставляя меня ни с чем.

— Кстати, Катька Кирьянова с параллельной группы всем рассказывает, что они с Тимом встречаются, — видя мой пристальный взгляд, устремленный в спину Исхакова, потянула Ритка.

— Мало ли кто и что говорит, — фыркнула я, удивленно прислушиваясь к себе. Мне почему-то определенно не понравилась эта новость. От слова «совсем».

— Скорее всего, это правда, — уныло потянула Машка, — я видела, как они на вписке поднимались наверх, в спальню. А потом остаток вечера Тим почти от нее не отходил, все зажимал и тискал, пару раз таская по темным углам и...

— И что? — нахмурилась я.

— Соображай, Золотова, — развела руками Хлебникова, — когда девочки дают, мальчики не теряются.

А мне вдруг захотелось ударить, и Машку, и ту самую Катьку, которую я даже не помнила, как выглядит. Сильно! Наотмашь! Вот прям аж руки затряслись. И в голове вдруг зароились ужасно неприятные мысли, одна хуже другой, но все они были только про моего заклятого врага.

В таком разнузданном состоянии я и провела остаток перемены. Слушала подруг, но не слышала, уже даже забывая, что должна была на них злиться и игнорировать, наказывая за их проступок и непослушание мне. А там уж мы вошли в аудиторию, а я украдкой принялась искать в сети ту самую неизвестную мне Катьку Кирьянову.

Кто такая?

Что вообще за девушка, на которую обратил свой ужасный взор Исхаков?

Кому это так чертовски не повезло?

Бедняжка...

— Ребята, все внимание! — где-то на периферии моего сознания послышался голос нашего преподавателя.

— Чего?

— Кто это вообще?

— Ну, ни фига у нее прикид..., — проносился по аудитории гул голосов, и я всего на мгновение отвлеклась, поднимая глаза на девушку, которая стояла рядом с преподавателем. А тот уже представлял ее.

— Внимание! В вашей группе вновь пополнение. Знакомьтесь — это Ангелина Стужева, и теперь она будет учиться вместе с вами.

— Хера себе ангелочек, — скривился Летов, а затем брезгливо поджал губы.

И я с ним в принципе была согласна: на голове у новенькой дреды, левая рука полностью забита замысловатой цветной татуировкой, тут и там виднелся пирсинг, огромные уродливые очки в роговой оправе закрывали едва ли не половину лица, да и сама она одета была по максимуму странно, если не диковато. Но при всей этой странности и нелепости я точно могла сказать, что девчонка была очень даже хороша собой, если бы озадачилась навести марафет, снять с себя мешковатые тряпки и безобразные окуляры с лица.

— Итак, Ангелина, расскажи своим новым одногруппникам немного о себе: откуда ты, чем занимаешься?

— А бы с удовольствием, — пожала плечами новенькая, — но это ведь никому не интересно. Так что давайте опустим.

По группе тут же пронесся одобрительный гул. Летов заржал. Исхаков усмехнулся, даже не глядя на девчонку. И с кем-то рьяно переписывался. Неужели с той самой Катей с нашей параллели?

Блин...

— Ну, почему же никому? — Пытаясь замаскировать неловкую ситуацию, произнес миролюбиво преподаватель, — мне вот, к примеру, очень интересно.

Но девчонка с дредами и тут не растерялась. Хмыкнула и улыбнулась, будто бы ничего и не произошло, а затем выдала базу:

— В таком случае не переживайте, я на перемене подойду к вам и все расскажу, — кивнула, а затем без разрешения двинула вперед, пока не достигла под улюлюканье всей группы задней парты, за которую и уселась с видом абсолютной невозмутимости.

Но никто не собирался ее жалеть. Тут и там, пока она гордо вышагивала, слышались злые смешки и обсуждения. Кто-то из девчонок даже пошел дальше и предложил поставить ставки, как быстро новенькая потеряет голову от первого красавца потока — Летова.

— Исхакова забыли, — выкрикнул кто-то, а меня передернуло.

— Тогда принимаем ставки, на кого первого эта Геля пустит слюну...

— Сто процентов, что на Тимку.

— Не, точно на Захара, тут и к гадалке не ходи.

— Бедные пацаны. Нет, ну вы только на нее посмотрите! Чучело же...

— А ну, тихо! — рявкнула я, не выдержав всего этого бабьего бунта, и аудитория разом стихла.

Но я даже внимания на это не обратила, привыкнув к тому, что мое слово всегда авторитетно. А спустя всего пару минут и вовсе позабыла обо всем, наконец-то отыскав на просторах интернета ту самую Катю Кирьянову, и до боли прикусила щеку изнутри.

Черт, я надеялась увидеть какую-нибудь страхолюдину, а тут...

Блондинка. Красивая. Стройная. Яркая. С белозубой улыбкой и ногами от самых ушей. Она, безусловно, притягивала к себе взгляд. Нет, до меня ей, разумеется, было как пешком до Китая, но все же...

Вот только ужасное дело: смотря на бесконечные безупречные селфи на странице девушки, я почему-то потонула во внутреннем стыде.

Какой позор, Яна Золотова!

Значит, что у нас получается? Пока я упрашивала в ночи своего отца организовать мне ночной клуб, дабы хоть как-то достать Тимофея Исхакова, он сам совершенно не парился. Он отрывался с вот этой самой девчонкой на полную катушку. Он смеялся. Он кайфовал.

Он обо мне и не вспоминал...

Яна

Остаток недели до самых выходных ничего такого из ряда вон выходящего не происходило. Ну, кроме того, что я действительно застала Тимофея Исхакова в компании той самой блондинки — Кати Кирьяновой. Уже на следующий день, чуть задержавшись после пар, я вышла на институтское крыльцо, да так и вросла ногами в каменные плиты.

Да, мой новоявленный ночной кошмар стоял возле своей крутой и, конечно же, баснословно дорогой тачки, и отвязно лапал девушку, которая нисколько ему не возражала. Напротив, она смеялась, чуть откинув голову назад и подставляя шею для поцелуев.

Дебилы доморощенные!

На улице февраль месяц, ветра завывают, столбик термометра жмет почти десять градусов со знаком минус, а они разврату прямо на улице предаются! Нет, ну вы на них поглядите!

Дурында! Джинсы в облипочку нацепила и короткую стеганую курточку — а себя задницей на ледяной металлический капот усадить позволила. Еще и ноги раздвинула, как конченная...

Просто как конченая, да!

А этот! Грабарки свои так и тянет к ней, под куртку руки запускает.

А-а-а! Да у меня опять кошмары будут сниться после просмотренного!

Нахлобучила капюшон пониже и вчесарила, сетуя на то, что к метро придется пройти мимо этих двух недалеких личностей. Ну а иначе как? По широкой дуге огибать их? Так еще решат, что я от них двоих шарахаюсь. А мне до этих презренных персон и дела нет.

Одно жалко — святой воды с собой не прихватила, а так бы окропила эту нечисть, так может быть Господь бог им мозг ниспослал, хоть крошечный, чтобы более не позорились тут.

— Привет, Яна, — поравнявшись с парочкой, услышала все-таки оклик и подняла глаза на Кирьянову, которая смотрела на меня с лучезарной улыбкой и обнимала Исхакова.

А тот даже вниманием меня не удостоил. Присосался, как клещ, к шее Катьки, да так и замер, наминая своими ручищами задницу девчонки, да настолько сильно, будто бы пытался по меньшей мере удержаться в этой реальности.

— Угу, — кивнула я, не припоминая, чтобы вообще когда-то знакомилась с этой девицей, — привет.

— Слушай, тебя Лёня Катков искал.

— Я вроде бы от него и не пряталась, — пожала я плечами, стараясь смотреть девушке в глаза, а не на Исхакова, который все лобызал блондинку, то тут, то там. Ну и говорить старалась нормально, а не цедить слова раздраженно, потому что да, черт возьми, хотелось взять какую-нибудь кочергу и отходить этих двоих как следует.

Ну, а чего они тут расселись?

— Наверное, насчет «Мисс студенчество» переговорить хочет, так как до сих пор заявки от тебя не получил.

— М-м...

— Кстати, я тоже участвую, представляешь? — во все свои тридцать два зуба улыбнулась девица, а я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза и не хмыкнуть.

Нет, ну куда ей? С ее мозгом куриным ей не на конкурсы красоты надо ходить, а в спецлечебницу, дабы хоть как-то связь с реальностью наладить.

— Ну, удачи, — отмахнулась я и припустила к метро, чертыхаясь через шаг и гневно зыркая по сторонам.

Даже не посмотрел на меня!

Даже внимания не обратил!

Слова не вымолвил!

Собака сутулая! Гнусь бесхребетная! Гад ползучий!

Порог родного дома перешагнула, практически полыхая праведным огнем. Руки тряслись, и за ребрами так странно что-то подвывало. Скорее всего, жажда убийства Тимофея Исхакова, причем с особой жестокостью. Но это не точно. Ибо хотелось многого. Не просто ему тупую черепушку проломить, а планомерно пить кровь, причем не год и не два, а всю жизнь.

Чтобы он, сволота такая, знал, как Яну Золотову до белого каления доводить!

Но что бы вы думали?

Уже на следующий день, я увидела этого придурка в компании совсем другой девчонки. Я торопливо перебирала ногами, держа курс на библиотеку, когда едва ли не споткнулась и не подавилась удивлением, увидев Исхакова. Вот только целовался он совсем не с Кирьяновой.

— Катя хоть в курсе, что ты культяпки свои налево потянул, Тимошка? — злобно, но с изрядной долей превосходства, выплюнула я, но тот лишь глянул на меня нечитаемым, равнодушным взглядом и скривился, будто бы увидел толстого, рыжего таракана, а не первую красавицу института.

— Шурши отсюда, Золотова.

— Какая же ты скотина, — процедила я, но в ответ не услышала ни слова. Он просто потянул в бешенстве воздух носом, затем приобнял свою очередную игрушку и потопал прочь, ни разу на меня не оглянувшись.

А я как-то даже потерялась в моменте, забывая, куда шла и зачем. У меня вдруг разрыв шаблона случился. Нет, ну что это вообще, а? Со мной так нельзя разговаривать. На меня нельзя так смотреть. Я — Яна Золотова и фамилия у меня говорящая!

А этот хрен с горы упал и выпендриваться удумал! Ну ничего, я еще заставлю его бить челом в мою честь, пока он себе лоб не раскроит. Хотя мне это вовсе и не нужно.

Но спокойной жизни мне не светило. Спустя всего лишь сутки я вновь наткнулась на Исхакова в компании уже третьей девки — на этот раз рыжей Маринки со старших курсов. Я ее знала, уже даже не помню откуда и зачем.

И вот нате — зрелище не для слабонервных. Все равно, что картина маслом: «Петух и простушка». Тьфу! Прошла мимо и только брезгливо передернула плечами, когда мои глаза встретились с черными, словно ночь, шарежками Исхакова. Мы расстреляли друг друга взглядами и разошлись, каждый по своим делам.

Вот только дома, выливая все произошедшие события на страницы своего дневника, я не могла унять негодования и костерила новоявленного одногруппника почем зря.

Боже, боже...

Да я ведь даже не догадывалась, что слова такие гадкие знаю. А вот, оказывается, очень даже и все они были в честь Тимофея Исхакова. Который до сих пор по необъяснимой причине снился мне по ночам в ужасных кошмарах. После них я просыпалась, мелко дрожа всем телом и в холодном поту, а затем половину ночи не могла уснуть, боясь снова закрыть глаза и увидеть его — моего заклятого врага.

Колобродила по комнате, смотрела в темное окно и перебирала в голове подернутые мутной пеленой образы. Вот Тимофей целует меня. Вот уже свою Катьку жулькает. Вот сосется еще с кем-то, насмехаясь надо мной. Потом на какой-то черт признается мне в любви. А затем хохочет оттого, что я отвечаю ему взаимностью.

Мне казалось, что я форменно схожу с ума. И болезнь моя с каждым прожитым днем только прогрессирует. И этот, казалось бы, уже очевидный факт невероятно меня бесил, если не сказать больше. Да и нос Исхакову утереть хотелось как никогда.

Не все же ему по темным углам девочек щупать.

Вот и ждала я четырнадцатого февраля, как манны небесной, совершенно точно зная, что институтская почта снесёт мне целую прорву валентинок от тайных и не очень поклонников. И вот этот день наконец-то настал. И нет, я не ошиблась в своих ожиданиях. Потому что действительно, уже перед первой парой, Лёня Катков, тот самый профорг, доставил в нашу аудиторию целую коробку посланий «Почты любви».

И львиная доля была адресована, разумеется, мне.

Все это добро мне вывалили на парту, но я лишь отодвинула высокую стопку в сторону и принялась ждать главного зрителя, дабы вместе с ним полюбоваться на то, насколько я популярная среди парней. И только он один дурак!

Но время шло.

Часики тикали.

Вот и звонок на первую пару прозвенел, а Исхаков так и не появился на пороге аудитории. И лишь Летов в компании самого себя нарисовался, а затем и огорошил всех новостью, обращаясь при этом к преподавателю, который уже писал тему занятия на доске.

— Исхакова не будет.

— Причина? — хмуро покосился на того педагог.

— Родился он сегодня, — отрапортовал Захар, а я сжала руки в кулаки.

Вот же черт!

Яна

— Даже не посмотришь, кто тебе валентинки надарил? — спросила Машка, отираясь рядом и с ярым интересом косясь в сторону стопки поздравительных открыток, которую я запихивала в сумку.

— Дома разберу урожай разбитых сердец, — пожала я плечами, а затем кивнула на конверт, который она держала в руке. — У тебя-то самой от кого вестимо?

— Не знаю, но догадки есть, — загадочно улыбнулась Хлебникова, а вот Плаксина подошла к нам уже с подпорченным настроением.

— От Захара ничего, — потерянно выдохнула она.

— А была надежда? — намеренно посыпала я ее душевные раны солью, не в силах более смотреть на то, как подруга топит себя в этой безответной любви, заранее обреченной на провал.

Летов — бабник. Прожженный. Махровый. Неисправимый.

Ему что Рита, что Маша, что Глаша — все одинаковы и только на одну ночь. А он, как доморощенный султан, привык своих наложниц выбирать самостоятельно, важно расхаживая перед батареями на все согласных дур с куриными мозгами и полным отсутствием самоуважения. А до тех, кто не ждет барской милости и сам ему в ноги бросается, Летову и дела нет.

Конечно, на мой риторический вопрос Плаксина ничего не ответила, лишь зыркнула с изрядной долей обиды во взгляде и поджала губы. Девушку бесило, что никто не рассматривал в серьез ее кандидатуру на пост единовластной владелицы сердца главного сердцееда курса.

Исхакова, в отличие от некоторых, я на эту должность даже не рассматривала. Слишком уж вызывающим было его лицо, за счет беспредельной печати самоуверенности во всем его образе, и извечно ленно прикрытых век. Будто бы ему все опостылело в этом мире. И губы кривил он так саркастически и на постоянной основе, что становилось тошно. И смотрел он вечно с явной насмешкой. Пф-ф-ф, этому недоделанному павлину точно не место среди первых. Просто новизна момента берет свое, вот девчонки и очаровались, но пройдет время и все станет как прежде...

Но, как бы то ни было, краски этот день для меня однозначно потерял. Моего главного раздражителя сегодня не было. Бесить было некого. Вот и пришлось немного разочарованно взгрустнуть, не замечая ровным счетом ничего. Смешки по поводу новенькой неформалки-замухрышки остались за фокусом моего внимания. Два букета подаренных цветов от мальчишек со старших курсов тоже не привели меня в восторг. Приглашение сходить в кино от кого-то точно так же осталось за кадром, как и еще несколько попыток пригласить меня на свидание.

Я мечтала очутиться поскорее дома, потушить себя тишиной и спокойствием.

Мне было до лампочки, кто там и как сильно передо мной выгибается. Вот был бы Исхаков рядом, вот тогда бы я зарядила ему по полной программе, чтобы видел этот гад, какая я всем нужная и желанная. Недостижимая звезда в небе! Мечта!

А так, пресно и невкусно...

И сразу же по приходу домой, отодвинув в сторону все важные дела, я уселась за свой дневник, да хорошенечко и от всей души вылила на его страницы все негодование по поводу того, что сегодня на занятиях не объявился персонаж, которому хотелось сделать одновременно лоботомию и харакири.

Вот только успокоиться оттого, что я таким образом выговорилась, не вышло. Не утешил меня и просмотр любимого сериала. Готовка тоже не привела мозг в состояние привычного эмоционального пофигизма. Время шло, наступила полночь, а я все больше бурлила изнутри, пока не дошла до точки кипения.

И все-таки полезла привычным образом на страницу Летова в социальной сети, а там уже зачем-то перешла на аккаунт Исхакова, который в этот раз оказался нараспашку.

Будто бы ждал, когда же я приду и загляну на его страницу.

Да, пришлось отодвинуть свои принципы в сторону.

И мораль тоже.

И даже позабыть, что такое совесть. Уж очень хотелось мне посмотреть, что там да как в персональном котле варится у этого демона во плоти. И плевать, что я некогда самой себе обещала никогда этого не делать.

Не стыдно. Надо!

А там...

Содом и Гоморра!

Ни капли скромности...

Тот самый, уже известный мне клуб. На шестах, закрытые в клетках, извивались полуголые девушки. Тут и там взрывались бутылки шампанского. Дым кальяна стелился по полу. Довольные, пьяные рожи улыбались в камеру. И даже сам виновник торжества выскочил на сцену, где под восторженные вопли толпы, стащил с себя футболку, гарцуя своим идеально вылепленным торсом.

А затем, как сраный Тони Старк, развел руки в стороны с нахальной улыбкой на скуластом лице, чем дал отмашку, и с потолка на толпу танцующих приглашенных обрушился дождь из разноцветной конфетти, а на сцену вышел известный на всю страну рэпер, чьи хиты взрывали чарты и нон-стопом крутили по радио. Он-то и привел собравшуюся массу людей в неописуемый экстаз.

Последним кадром на опубликованном видео показали самого Тимофей Исхакова. Он был в дугу — это видно. Глаза его пьяные от вседозволенности. Он плотоядно и сыто от такой сладкой жизни облизнулся, а затем самодовольно показал в камеру «козу».

И я зачем-то перемотала эти последние секунды раз пять, а то и шесть, просматривая их снова и снова. И наполняясь яростью и оглушительной ненавистью к этому парню...

— Что, дочь, сегодня снова в ночной клуб поедем костями трясти, да? — послышался за спиной голос отца, и я тут же свернула все вкладки, заодно и захлопывая крышку ноутбука.

— Папа!

— Мышку жалко, — голосом Шурика произнес родитель и покосился на компьютерный девайс в моей руке.

— Тебя стучать учили? — фыркнула я, отшвыривая от себя беспроводное устройство.

— Я по дому уже минут пятнадцать, как расхаживаю!

— Да я просто тут..., — отмахнулась я.

— Ну, хочешь, поедем искать в места не столь отдаленные слезы единорога, кровь дракона, крысиные хвосты и глаза летучих мышей?

— Чего? — нахмурилась я и непонимающе скривилась.

— Для зелья колдовского. Нашлем там на твоих недругов недержание до конца их дней и диарею в одном флаконе. М-м, прикольно я придумал?

— Я валяюсь, пап, — рассмеялась я и покачала головой, а затем встала и обняла своего старика.

— Знаю — я лучший.

— И я знаю, что ты лучший, пап.

— Что там опять твой недруг накуролесил? — поглаживая меня по макушке, осторожно спросил отец.

— Родиться удумал, — буркнула я.

— Гад, да?

— Не то слово...

Тем не менее отец как-то стразу потушил меня. Напомнил, где я, а где этот мажористый сброд. И даже сон наконец-то пришел. И спалось мне всю ночь хорошо, без ужасных сновидений, в которых долбанутый Исхаков лез ко мне целоваться и с признанием в любви до гроба. О нет! Сегодня я бегала всю ночь напролет за ним с бензопилой и изредка даже догоняла, отрезая то одну, то другую его шальную конечность.

И хохотала, хохотала, хохотала...

А дальше наступило утро. И я даже не полезла разведывать новости минувшей ночи. Собралась и пошла на пары, как на парад. Красивая, словно смертный грех: макияж, короткая юбка, прическа. Не девочка — подарок небес.

Да только зря старалась. Уже после звонка на первую пару я поняла, что сегодня на занятиях в связи с прошедшей отвязной вечеринкой в ночном клубе, в институте не объявится не только Исхаков, но и Летов тоже.

А еще не было Хлебниковой. И на наши с Риткой сообщения она почему-то не отвечала, лишь к концу учебного дня черкнув сухо, что ей сегодня нездоровится.

Короче, еще один день в трубу и прожит зря!

Так психанула, что на последнюю пару забила и не пошла. А уже сидя дома, за своим письменным столом и медитируя над личным дневником, я вдруг оглянулась и увидела в валяющейся на полу сумке стопку валентинок, которые не разобрала еще со вчерашнего дня.

Вытащила все это добро и вывалила на крышку стола. Но взглядом зацепилась только за одну.

Черный конверт.

В нем точно такое же черное сердце.

Развернула и дернулась, как от выстрела, едва ли не роняя из рук открытку. Ибо то, что я там прочитала, почему-то резануло меня по живому.

Больно...

«Люблю тебя ненавидеть».

Яна

Сегодня прошла ровно неделя после того, как неизвестный хейтер подарил мне ту самую черную валентинку. Не знаю почему, но именно ее я вставила в раму своего зеркала. Остальные же просто выбросила в мусорное ведро за ненадобностью.

А тут рука не поднялась.

И каждое утро, собираясь на пары, я на нее медитировала, представляя себе того, кто мог настолько из-за меня порваться. Такие сильные чувства, такие разрушительные, такие сводящие с ума. Насколько же я вынесла этому человеку мозг, что он возненавидел меня за свои чувства?

Ну да, да!

Просто ненависть я не рассматривала даже близко. Это было бы слишком просто и банально, чтобы вот так заморочиться, верно?

А еще это черное сердце до сих пор было тут, потому что я нет-нет, да представляла себе, что подарил его именно Тимофей Исхаков. От этой мысли с моим организмом происходило нечто странное: сердце будто бы напрочь забивало глотку, заставляя бессильно хапать воздух, но без толку. И всю мою сущность топило ледяное цунами, вынуждая тело форменно трястись от непонятных мне эмоций.

Черт возьми, да!

Мне нравилось думать, что этот черноглазый гад от ненависти так тронулся головой, что принялся строчить мне открытки на память. Что угодно, только не равнодушие, коим он меня пичкал за всю прошедшую неделю.

Да и, чего греха таить — я тоже.

Ходили мимо друг друга, но даже не видели. Я в его сторону вообще смотреть перестала. Да и дела на небосклоне появились важные. Все ж таки на носу был мой день рождения — уже в грядущее воскресенье наступит двадцать третье февраля, а мне исполнится девятнадцать лет.

Чем не повод, чтобы выбросить Тимофея Исхакова из головы? Самый что ни есть подходящий.

Пригласила девчонок сходить в боулинг: Хлебникову, Плаксину, кое-кого с курса и пару знакомых со школы, с которыми еще тесно поддерживала общение. Так что, должно было быть весело. Ничем не хуже, чем у Исхакова на его вечеринке с известными реперами и голыми профурсетками, извивающимися на шестах.

Но папу по такому грандиозному случаю я поздравить все же собиралась как полагается. Огорчало лишь то, что его в мой день рядом толком и не будет, лишь с утра чай с ним попьем и разбежимся. Все его проклятая работа виновата, авралы и нераскрытые висяки. Да и бабушка прилететь не сможет — слегла с простудой. Но я не унывала и вопреки всему держала хвост пистолетом.

С начала недели штудировала социальные сети в поисках кулинарной кудесницы, которая бы смогла испечь мне какой-то необычный и, главное, вкусный торт. И так нашла, зачитавшись восторженными отзывами. А уже в субботу вечером я ехала за несколько станций метро от своего дома забирать сладкий шедевр.

Остановилась возле обычной панельной девятиэтажки, отряхнула с шапки снежинки и нажала на домофоне нужные кнопки. Спустя всего пару секунд мне без лишних вопросов открыли. А еще через несколько минут я переступила порог среднестатистической с виду квартиры, в которой между тем просто божественно пахло сдобной выпечкой, бергамотом и корицей.

Отвечаю, я чуть слюной не захлебнулась. Чистый кайф!

— Вы, наверное, к Геле за заказом, да? — спросила меня миловидная женщина неопределенного возраста с коротким ежиком волос на голове, высвеченных почти до идеальной белизны.

— Угу, — кивнула я.

— Дочь, тут к тебе! — крикнула та в сторону кухни.

— Иду! — послышался звонкий голос в ответ, а спустя минуту передо мной появилась девчонка, которая оказалась мне знакома. Я больше скажу — эта была та самая Ангелина Стужева, странная неформалка с дредами и пирсингом, которая совсем недавно перевелась к нам в группу.

И теперь она стояла передо мной с моим заказом в руках и улыбалась мне, демонстрируя милые ямочки на щеках. А я впервые позволила себе ее рассмотреть как следует.

Мелкая. Ниже меня сантиметров на пятнадцать, если не все двадцать. Но тоненькая, как тростиночка, что было незаметно под всеми этими ее объемными юбками и кофтами, за которыми она мастерски скрывалась от окружающего мира. Талия тонюсенькая, зато грудь! Вау — полная троечка на зависть любой девушке. Левая рука целиком от плеча и до запястья в ярких цветных татуировках.

Но самое удивительное, что я заметила, были ее глаза.

В институте, под капюшоном, дредами и за толстыми стеклами очков было так сразу и незаметно, что у этой девчонки гетерохромия. А теперь мне это стало очевидно. Один ее глаз был ярко-голубым, а другой — карим.

И это было нереально красиво.

— Какие люди и без охраны, — усмехнулась Ангелина, наконец-то узнавая меня и пожимая плечами.

— Ага, привет, — кивнула я.

— Так это твой заказ, значит? — указала она на торт в своих руках.

— Мой.

— Ну, принимай тогда работу, — и передала мне коробку, в которой лежал небольшой тортик с надписью: «19 лет выдержки, пап. Знай, ты — герой!».

— Круто! — кивнула я, радуясь, что все получилось так, как мне того хотелось.

— Он еще и вкусный, — надула огромный пузырь из жвачки Ангелина и со смачным звуком его лопнула.

— Охотно верю.

— Деньги на карту можно.

— Сейчас переведу, — полезла я в куртку за телефоном, а Стужева пока перехватила из моих рук коробку и принялась ее надежно паковать, перевивая алой лентой. А затем еще и в пакет водрузила, чтобы мне было удобнее нести свою поклажу.

Ну прямо сервис. Надо бы не забыть и отзыв оставить.

— И да, поздравляю, — улыбнулась мне одногруппница, блеснув двумя ямочками на щеках, а я даже как-то зависла, рассматривая ее снова и понимая, что она реально очень хорошенькая, просто старательно это прятала от всех подряд. Зачем-то...

Хотя не все ли мне равно? Так абсолютно. Хочет ходить, как страхолюдина, ну так кто же ей может это запретить, верно?

— Спасибо, — кивнула я и наконец-то вышла за дверь.

И честно сказать, тут же позабыла о том, где только что была и кого видела. В голове были уже новые мысли. А там и новый день наступил...

И мне стукнуло девятнадцать.

Отец с утра пораньше разбудил меня непривычными в нашей семье тисканьями и обжиманиями. Я пищала и брыкалась, а потом радостно вскрикнула, когда увидела, что именно он мне подарил.

— Пап, спасибо! — крутила я в руках коробку с наушниками, на которые давно заглядывалась в витринах магазинов, но даже и мечтать не смела о покупке, так как они стоили просто космических денег.

А тут!

— Вау, пап! Ты — топчик! — кинулась я обнимать родного человека и едва ли не расплакалась, что было мне совсем несвойственно. — Ну как ты узнал, а? Боже, я так рада, папа...

А потом мы пили с отцом чай с тем самым тортом, что испекла для нас странная девочка Геля. У моего родителя чуть уши в трубочку не свернулись, так он расхваливал десерт, причмокивал и закатывал глаза. И слал восторги в честь его создателя.

Не обманула.

После же мы по обыкновению засели вспоминать ту удивительную женщину, что меня родила. Достали пузатый альбом с фотографиями и медленно перебирали каждый снимок, с дрожью в сердце воскрешая в памяти все те счастливые моменты, некогда проведенные рядом с ней.

Пока мама еще была жива. Улыбалась нам. И просто еще была. А сейчас нам ужасно ее не хватало. Но мы с папой научились жить с этой нестихающей болью в сердце, а еще попытались найти утешение в том, что там, в другом мире ей больше не больно.

Чай кончился. Как и торт. Наш с папой ежегодный ритуал подошел к концу, а мы нашли в себе силы жить дальше, как бы того и хотела мама.

— Какие планы на вечер, дочь? Снова ночной клуб планируешь и танцы на костях своих недругов?

— Был бы повод радоваться, пап, — пожала я плечами, — ведь я еще на один год ближе к старости и дряхлости? Ну, так себе повод прыгать на танцполе от счастья.

— Вот ты дурья башка, — рассмеялся отец, лохматя мои волосы, но я только фыркнула, — а я думал, опять все отделение на уши подымать придется для массовки.

— Он только этих соревнований от меня и ждет, — буркнула я, складывая руки на груди и хмурясь, — кто кого переплюнет. Но я решила быть выше всего этого дерьма.

— А вот это уже по-нашему, дочь моя. Ничего не ранит больше, чем равнодушие, верно?

— Да. Это я знаю...

Ну а дальше был день, полный забот и хлопот. Встреча с подругами. Замечательные посиделки и игра в боулинг. Вкусный ужин в кафе, где девчонки, по классике жанра, надарили мне кучу милой, но ненужной ерунды. Но я была не в обиде, я брала от этого дня по максимуму и не допускала ни на секунду дурных мыслей.

Даже близко.

Никаких черноглазых монстров не существовало более в моей жизни. Они все сдохли, потому что я давно потравила их забористым дихлофосом. И теперь я — новая Яна, которой было плевать на всяких там мажористых придурков.

Я выросла!

Всё!

Правда, после увеселительной программы, девчонки не спешили расходиться, и я всех пригласила к себе на продолжение банкета. Ну а чего? Было же весело, и вечер заканчивать не хотелось, несмотря на то, что завтра на календаре был понедельник и четыре бесконечных пар в институте.

Мы предпочли жить одним днем. Тем более что папа был на работе и не планировал портить своим присутствием нашу малину.

И вот уже мы у меня. Кто-то принялся потрошить запасы надаренного отцу горячительного. Кто-то полез включать ужасы на проекторе. Кто-то достал «Имаджинариум», с явным желанием напрячь мозги. Кто-то просто болтал без умолку и травил байки.

Короче, классно было. До поры до времени...

— Ян? — одернула меня Машка, когда мы с Риткой пытались на кухне открыть трехлитровую банку с томатным соком.

— Ась? — повернулась я к подруге.

— Ты не обидишься, если я сейчас уеду?

— Я? Обижусь? Да ты чего, Хлебникова, перепутала меня с кем-то? — хохотнула я и снова принялась ковырять открывашкой крышку банки.

— Нет...

— Ну вот и осади, — сдула я с лица выбившуюся из прически прядку.

— У меня свидание просто, — пробормотала Мякиш, а я глянула, как она заламывает руки, и фыркнула.

— Парня завела, что ли?

— Ага, завела, — часто-часто закивала она и совсем по-дурному улыбнулась.

Ну, все понятно. Диагноз, как говорится, на лицо.

— И кто такой? — крякнула я, психуя, что банка так и не поддавалась мне.

— Ну... блин, ну...

— Загну, Машка! Чего блеешь, как овца? Давай, тащи своего ухажера сюда, будем смотрины ему устраивать, знакомиться и выносить вердикты, можно ли тебе вообще с ним встречаться или лучше сразу в утиль списать, — выдала я эту речь, и все девочки на кухне мне согласно закивали.

Ну еще бы.

— Да можно, Ян. И нужно. Он ведь такой! Такой...

— Нитакуся, да? — рассмеялась я, поражаясь этой удивительной человеческой метаморфозе, когда влюбляешься и одновременно энцефалопатию себе приобретаешь в одном флаконе.

— Ага. Вот только...

— Что? — свела я брови хмуро.

Но Хлебникова лишь зыркнула на меня во все глаза и принялась нервно грызть нижнюю губу.

— Ай, все равно же когда-то надо..., — тяжко вздохнула Машка, а я пожала плечами, не совсем понимая ее метаний.

— Ну так зови сюда своего Ромео, — подмигнула я подруге, и она чуть расслабилась. Но только немного.

— Ладно. Зову, — застрочила что-то в своем телефоне девушка.

А в следующий момент открывашка из моих рук вырвалась, соскочив с неподдающейся жестяной крышки, которая все же каким-то чудесным образом наконец-то выгнулась над горлышком. Вот только банка выскользнула из моих рук. Я попыталась ее ухватить, чтобы она не упала на пол и не разбилась вдребезги, заливая всё и всех алой жижей.

И почти справилась с этим, да только не сразу. А лишь тогда, когда часть содержимого банки все-таки пролилось на светлые блузки Машки и Ритки.

— Ой, — с сожалением выдала я, а все в кухне начали хохотать, кроме Мякиша и Плаксы.

Но я тут же взяла дело в свои руки и потащила подруг в ванную, дабы замыть следы преступления. А там уж, почти сразу Хлебниковой позвонил ее ухажер, мол, явился — не запылился.

— Как я к нему такая выйду? — захныкала Машка. — У меня томатный сок в волосах, блин! Через футболку даже лифчик испачкался. Засада!

— Секунду! Без паники! — попыталась успокоить я подруг и закричала из ванной остальным девчонкам. — Хэй, откройте дверь, там жених пришел! И предупредите, чтобы ждал свою принцессу и не высовывался лишний раз! Мы скоро...

И вернулась к делу, пытаясь как-то решить вопрос с испорченной одеждой девчонок. Да только ничего не вышло, ибо ядреный бабушкин томатный сок не желал выводиться с белых блузок и футболок. Категорическим образом!

Спустя минут десять, а то и все пятнадцать, мы все же смирились с неизбежным провалом. А я вздохнула и выдала:

— Ладно. Мой косяк, мне и решать. Сейчас я вам что-то из своих запасов принесу. Пока тут сидите и ждите, — строго наказала я подругам, которые в одних бюстгальтерах восседали на крае ванной и с укором смотрели на меня.

Но я только отмахнулась от этого всего, а затем вышла за дверь и двинула прямоходом в свою комнату, дабы быстренько отыскать замену испорченным вещам в своем шкафу.

Перешагнула порог да так и замерла истуканом, не веря в то, что вижу. Потерла глаза, но картинка не изменилась. Стояла, как приколоченная, убивая меня своей реальностью и неизбежность.

Душила.

Топила.

Резала на живую!

Да не может этого быть...

Я открыла рот и только уж было возмущенно выкрикнула, какого художника эта сутулая собака рыщет и вынюхивает по моей комнате, но голос подвел меня. А уж если быть точнее, то совсем мне отказал. Ни звука произнести не вышло. Лишь стояла, открывала рот, словно тупая рыбина, выброшенная на берег, чувствовала, как сердце колошматит где-то в горле, и в ужасе смотрела на Тимофея Исхакова.

В моей спальне.

Он стоял ко мне спиной, рядом с кроватью и кончиками пальцев водил по подушке.

— Миленько тут у тебя, — услышала я его голос, чуть хриплый и насмешливый. И он искромсал меня не хуже острой бритвы.

А я едва ли впервые в жизни не схлопотала апоплексический удар от обуявшей меня паники. Потому что именно там, под этой чертовой подушкой лежал мой личный дневник, половину страниц которого уже были вдоль и поперек исписаны мною. И все бы ничего, да только текст был слишком личным, таким, с которым даже к священнику на исповедь не пойдешь.

Да и как?

Святой отец, простите, я согрешила. Во снах я уже не раз с радостью отдавалась на милость своего злейшего врага. Я стонала под ним. И позволяла ему всякое. А еще вытирала с глаз неожиданно набежавшие слезы счастья, стоило лишь этому гаду признаться мне в любви.

Тут никакая епитимья не поможет. И индульгенции бессильны.

Тут только может быть назначена лоботомия и принудительное лечение.

Но это ведь только мои проблемы. И Исхакова они никак касаться не должны. Начитается мемуаров от Яны и вообразит еще, что он не просто первосортная скотина, но еще и пуп земли.

Вот только пока я пыталась вновь накачать легкие спасительным кислородом и найти в себе силы для достойного отпора, Тимофей уже успел хорошенечко осмотреться в моей комнате и почти вплотную подойти к зеркалу, пристально рассматривая то самое, подаренное мне неделю назад черное сердце.

— Смотрю, ты заблудился? — сипло прокаркала я и сама удивилась, услышав этот изуродованный нервами голос.

Да что со мной, черт возьми? Давай, Яна, иди на кухню, возьми отцовский тесак для разделки мяса, а еще лучше достань охотничье ружье из сейфа и покажи этому недоноску, где раки зимуют.

Стоишь, блеешь, как мышь потыканная. Тьфу...

— Я? — будто бы искренне удивился Исхаков и театрально прижал руки к груди. — Я приехал тебя поздравить, Яна. От всей, так сказать, души. Не веришь?

— Убирайся отсюда, — прошипела я змеей, но этому персонажу было плевать на мои речи.

У него там была своя волшебная атмосфера.

— Слушай, никак не пойму, чего ты в этот день знаменательный такой гарем девиц вокруг себя собрала, м-м? А где же твой парень? Неужели он не поспешил поздравить свою любимую девушку с днем ее рождения?

— Не твое собачье дело, как и с кем мне отмечать такой день, — огрызнулась я.

— Ну, да. Не мое. Ты права. Вообще насрать, но все же...

Он глумился надо мной, а я велась. И мне бы высмеять его за то, что он всё-таки рыскал по моим страницам в социальных сетях и разглядывал те самые постановочные фото, которые я с таким усердием добывала. Но нет! Я зачем-то позволяю себя топить...

Понимаю, да.

А ничего с этим поделать не могу.

— Избавь меня от своих умозаключений, Тимошка. Но сделай милость: собери руки в ноги и вали на хрен из моего дома. Выход — там! — улыбаюсь я, указывая ему направление и складывая руки на груди, но между тем чувствую, как внутри у меня все дрожит. Вибрирует. Резонирует. Трескается в его присутствии.

Королева или нет, но я живая. И что-то рушится внутри меня, когда этот парень рядом, и смотрит на меня вот так...

Будто бы я никто — ноль без палочки.

До расплавленного серого вещества наконец-то начало доходить почему он тут. Из-за чего. Из-за кого.

Вот только отчего мне так трудно дышать в эту самую минуту? Почему тело покрывается липкой испариной жуткого трепета? Почему мне хочется ударить этого парня прямо сейчас? То неведомо...

— Как грубо, Золотова. Но позволь заметить кое-что, ок?

— Не позволю...

— И все же, — снова, подобно Чеширскому Коту улыбнулся Исхаков, — спаленка твоя симпатичная, конечно, и все такое, но уж прости, не смахивает на ту, в которой водится даже паук по имени Иннокентий в темному углу за шкафом. Что уж говорить про других особей мужского пола, да? Никаких фотографий. Милых рамочек в виде сердечек. Подарков. Цветов. И прочей хрени, коей пичкают себя влюбленные сердца.

И он непонимающе развел руки в стороны, смотря на меня исподлобья, но так бессовестно. И торжествующе.

Тварь!

Ненавижу!

— Итак, где же он, этот твой рыцарь на белом коне, м-м? Или постой..., — и Исхаков наигранно прижал ладонь к губам, выпучив на меня черные глаза, — неужели бравый молодец сбежал от тебя, не выдержав тяжелого характера? Ах, бедняжка...

Бах! Бах! Бах!

Одновременно с оглушительными ударами сердца я представляла, как в упор расстреливаю этого мудака. Опустошая обойму. Опустошая себя.

Но ведь надо было ответить. Причем так, чтобы у него случился нервный энурез как минимум. А потому я заставила себя откинуть голову назад и рассмеяться, а затем впиться в его глаза уничижительным взглядом и максимально пренебрежительно процедить, игнорируя то, что внутри меня все крошилось и разрушалось от иррациональной боли.

Страшное ощущение...

Шаг.

Еще один.

И еще. Пока мы не оказываемся друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Я напрягаюсь до предела, но все же пру как танк по этим зыбучим пескам. Потому что знаю: если драка неизбежна, нужно бить первым.

— Жаль.

— Что? — улыбается он мне и чуть подается ближе, но я не отступаю ни на миллиметр.

— Очень жаль тебя расстраивать, Тимофей, но так уже вышло, что мне нет особой надобности, в отличие от некоторых, самоутверждаться за счет противоположного пола и засорять каждые пять минут эфира собственной жизни общением с поклонниками. Тут бы как-то найти время от них отдохнуть, знаешь ли.

А теперь улыбку в студию.

Победную! Наглую! Очаровательную! Ту самую, от которой парни сходят с ума и теряют сон.

Но долбанутый Исхаков ничего не потерял. И даже лицо держал кирпичом. Оскалился беззаботно и медленно облизнулся, почему-то смотря не в мои глаза, а на мои губы. А затем окончательно сократил расстояние, разделяющее нас.

Наклонился ко мне совсем уж близко. Так, что показалось, еще немного и между нами влупит со всей дури молния.

— В отличие от некоторых, Золотова? — усмехнулся он мне в губы, чуть прикрывая веки, а меня пронзила дикое ощущение дежавю. Из моего сна, где этот самый парень стоял рядом и собирался сделать со мной что-то очень страшное.

И очень пошлое...

— А не ревнуешь ли ты часом, детка? — его слова, как отравленные стрелы. Выносят враз. Крутят! Насилуют! Заставляют смотреть правд в глаза.

Но я сильнее!

Я же Яна Золотова, верно? А не девочка для битья.

И я поднимаю руки, и начиню аплодировать. Громко. И смеяться. Смяться. Смеяться!

И плевать мне на то, что его слова как-то по-особенному метко бьют в мое сердце. Разрывают плоть. Уродуют. И делают нестерпимо больно.

Мне фиолетово. Я в домике!

— Вау, Исхаков!

— Скажешь, не так? — парирует он, а я зачем-то замечаю, как часто он дышит, как бьется на его виске синяя венка. Как нервно от сглатывает, когда окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Скажу, — киваю я, — а еще скажу, что ты некстати пукнул в лужу и сидишь теперь довольный своим дебилизмом, Исхаков. Ну, и как ощущения, м-м?

Глаза в глаза, и слышно, как рвутся внутри меня нервные окончания. Мои ладони сжимаются в кулаки. Желваки на его скулах предупреждающе играют. Воздух будто бы клубится тьмой. Потрескивает от электричества.

Клянусь, еще бы секунда и мы поубивали друг друга взглядами. Или не только ими, кто знает? Если бы не воля случая...

— Яна, ты чего так долго? — как-то слишком запоздало услышала я торопливые шаги по коридору и голос Хлебниковой. — Не можешь найти ничего подходящего?

Я отшатнулась от Исхакова, как от прокаженного. Пока он сам тряс своей тупой башкой, как от морока и непонимающе косился в сторону дверного проема.

Идиот!

— Тим! — заголосила Машка и расплылась в улыбке от уха до уха, едва ли не обсираясь от счастья. — Ты приехал!

А меня подорвало.

Пиу! Пиу! Пиу!

И термоядерный пепел накрыл все вокруг, не позволяя даже дышать нормально.

— Маш!

— М-м? — недоуменно глянула на меня подруга, хлопая глазенками. А меня уже тошнило от нее.

— Уходи. И не забудь прихватить с собой своего пуделя.

Исхаков заржал. В голосину. За это я возненавидела его еще сильнее.

— Ян, ну я же твоя подруга, — увещевала меня Машка, но мне было уже до звезды на ее слова, — а Тим теперь мой парень. И вам придется как-то начинать общаться вместе.

— Не придется, — улыбнулась я изо всех сил, хотя у меня все внутри натужно скрипело от всей этой ситуации.

Еще и Исхаков полировал меня таким насмешливо-снисходительными взглядом, что сдохнуть хотелось. А вот хрен им всем!

— И знаешь почему, Маш? — начала суетиться я, открывая шифоньер и доставая оттуда пару свежих футболок. Швырнула их Хлебниковой с явным психом и подвела итог. — Потому что я друг, а не раб. А теперь вон из моего дома. Оба!

Молчание разбило напряженную атмосферу еще больше.

— Ой, а чего вы тут? — немного разрядила ситуацию появившаяся на звук голосов Плаксина, но ничего не спасла. Мы по-прежнему смотрели друг на друга с явной жаждой крови.

— Ладно. Я быстро, — потрясла в воздухе свежей футболкой Мякиш и вновь скрылась вместе с Риткой.

А мы с Исхаковым остались одни. Гипнотизировали друг друга взглядом. Пока меня не припекло окончательно.

— Ненавижу тебя...

Но Тимофей лишь снова оскалился равнодушно, затем еще раз провел ленивым взглядом по моей комнате, задел пальцами черное сердце. Цепанул его. Развернул и прочитал содержимое.

Хмыкнул весело. Затем вернул открытку обратно.

И припустил весело на выход, по пути припечатывая меня злыми, хлесткими словами:

— Что ж... С Днем рождения, Яна...

Яна

Внутри меня творилось ужасное. Никогда прежде я ничего подобного не испытывала, ибо это был какой-то новый уровень ненависти, закрученный на чем-то слишком личном. Будто бы мне в лицо плюнули. Будто бы макнули в чан с перебродившими помоями. Будто бы за волосы изваляли в грязи.

Руки тряслись — я видела их предательскую дрожь. Позорную. Жалкую. Ущербную.

Грудь невыносимо сдавливала невидимая колючая проволока, заставляя задыхаться и корчиться от воя глупой сердечной мышцы, которой почему-то было больно.

О боже...

Она скулила, как побитая собака. Забивалась в угол и рвалась прочь, словно бы ее до сих пор пинали обидными словами. Да только мне не было дела до того, что творилось у меня за ребрами. Я упорно делала вдох за вдохом и суматошно перебирала в голове возможные варианты дальнейших действий.

Что еще я могла? Что?

Взять и просто так сожрать вот это все дерьмо я не имела права. Я не терпила! Я — Яна Золотова. Мне все нипочем и на всех плевать! Тем более на какого-то там Тимофея Исхакова. И уж тем более фиолетово на то, с кем он там встречается. Да пусть хоть всех девчонок в этом городе переберет, мне и тогда дела не будет.

Где-то в глубине квартиры наконец-то хлопнула входная дверь, а меня как с цепи сорвало. Но все, мать вашу, вы сами напросились!

Вот я сейчас достану из заднего кармана джинсов телефон и сделаю вещи. Сделаю! Так, что всех этих сволочей отдача замучает за то, что мне посмели испортить мой день!

— Яна, что-то случилось? — уже после первого гудка послышался из трубки голос отца, а я чуть ли не расплакалась. Почему-то. Сдержалась в последний момент, прижимая пальцы к губам и ругая себя почем зря за то, что подбородок задрожал.

— Пап...

— Малышка?

— Пап, мне нужна помощь зала, — шепотом и на всхлипе все же выдавила я из себя.

— Что он сделал?

— Пап...

— Я кастрирую этого засранца! — форменно зарычал родитель, но я только кровожадно улыбнулась, игнорируя то, как яростно скребут за ребрами метафизически кошки, усердно закапывая насранное мне в душу.

— Я сама, — прохрипела я, — я сама... Ты только чуточку мне помоги, ладно?

— Что нужно?

И я сбивчиво, но вполне доходчиво объяснила, чьи именно явки и пароли мне нужны прямо сейчас. А уже спустя пару минут я их получила и прикусила губу, уповая на то, что со всеми своими коварными планами придусь ко двору. И, дабы не тянуть кота за яйца, я тут же набрала номер, с визжащим сиреной сердцем, слушая длинные гудки.

— Алло, — наконец-то услышала я мужской голос.

— Дань, привет.

— Эм-м-м...

— Это Яна Золотова. Помнишь такую?

Смех резанул слух, но не обидел. Наоборот, чуть придал сил. Теплый такой, добрый.

— Тебя хрен забудешь.

— Сочту за комплимент, — хмыкнула я.

— Где мой номер раздобыла?

— У отца.

— Оу, — чуть поперхнулся собственным дыханием, но тут же пришел в себя парень и рассмеялся, — значит, опять нужно деву красную спасать?

— Ага. Хочешь?

— Хочу, если папка твой мне за эту трепанацию черепа не сделает.

— Он у меня воспитанный, — бурчу я и нервно закусываю подушечку большого пальца.

— Слушай, Ян, я в целом не против, а и даже за. Но у меня первый нормальный выходной за почти две недели службы выдался. И мы тут с пацанами в кино собрались. Сеанс через сорок минут.

— Супер, Дань. А у меня тут как раз целый табор нетрезвых девиц под боком кукует.

— Тогда зачем тебе я?

— Дань, не тупи...

— А-а-а...

— Возьмем на буксир подруг? Мне нужны свидетели.

— Еще спрашиваешь? — фыркает мой собеседник, а я наконец-то облегченно выдыхаю.

— И запомни: ты — мой парень. Лады?

— Лады. Собирайтесь, будем через пятнадцать минут...

И вот тут у меня окончательно от сердца отлегло. Вернулась прежняя Яна. Воинственная и уверенная в себе. А затем я стряхнула с рук остатки презренной дрожи, развернулась и пошла к девчонкам. А они чего-то притихли на кухне и при моем появлении смотрели на меня настороженно. И удивленно, видя, как лучезарно я скалюсь и потираю руки, предвкушая свою сладкую месть.

— Ян, — подскочила с места Плаксина, а я нахмурилась, замечая на кухонном столе огромную коробку роз.

Черных!

— Это Тим тебе притащил, — пояснила Ритка, видя мой вопросительный взгляд, но я только пожала плечами, призывая себя делать вид, что мне фиолетово на этот веник и того, кто его мне приволок. Совершенно!

Сейчас есть дела поважнее!

А то, что сердце ёкает в груди и едва ли не подлетает к горлу? Ну так и черт с ним!

— Девочки, чья душа требует продолжение банкета? — оглядела я всех присутствующих, которые заметно оживились и принялись поднимать одну за одной руки вверх. И Ритка тоже, смотря на меня с восторгом.

— Ян, ну не томи! Что там у тебя! Говори скорее! Скорее!!!

Я же в последний раз повела игриво плечами, кусая губу, а затем выдала:

— Парень мой все-таки вырвался со службы, девочки. Чтобы лично меня поздравить. И друзей с собой своих шикарных прихватил. Ну, так что, гуляем?

— Да! — оглушительно завизжали подружки, а я зажала уши ладошками, но улыбаться не прекратила. Только приказала всем быть на низком старте уже через десять минут.

И все были, да. И я была. И даже Ритка, с сомнением дергаясь, все же собралась и решила ехать с нами, хотя и причитала о том, что Летову такое ее поведение может не понравиться. Она же его преданная фанатка. Я не стала ей говорить, что она просто преданная дура. Зачем лишний раз человека драконить. Ибо она была мне нужна, как никто.

И вот уже парни прикатили под мои окна. Все такие вау. Все такие взрослые. Статные. На трех машинах, по которым рассадили моих краснеющих подруг. А я не знала, куда орать от внутреннего торжества, потому что все получилось. И нос утереть Исхакову все же выйдет. Да так, что всеми его умозаключениями противными можно будет разве что подтереться. Парня у меня нет? Ну, сейчас посмотрим...

А дальше было кино, где мы расселись все на последних двух рядах. С попкорном, со смехом, с бурлящей по венам кровью. И принялись смотреть какую-то зажигательную комедию, под которую едва ли не надорвали свои животы от смеха.

— Ладно, кто он? — на ухо спросил у меня Даня, а я натянулась в моменте струной.

— Кто?

— Тот, из-за кого мы снова безудержно веселимся?

— Мудак, — прошипела я.

— Это я уже понял, — хмыкнул парень, а я скосила на него глаза и подняла телефон с включенной камерой, фотографируя всю дружную компанию ребят. И тут же сливая все в сеть с задорными смайлами.

— Мне больше нечего добавить, — пожала я плечами.

— Жалко, — покачал головой Даня, — а я-то думал, что можно будет попытать счастье.

Я же только хмыкнула и покачала головой.

— Папа, Дань. Секатор. Яйца. Чик-чирик. Логическую цепочку сам составишь или помочь?

И парень захохотал так громко, что на него тут же зашикали с соседних рядов. А я лишь покачала головой и улыбнулась, когда заметила внимательный взгляд Плаксиной.

Да, детка, запоминай...

А запоминать много чего пришлось. После просмотра фильма, ребята вывалили из кинотеатра и никак не хотели расходиться по домам. Там уж, уже не помню кто, предложил сначала зайти в какой-то бар, затем нас занесло в караоке, а после и вовсе в ночной клуб, в который нас пропустили без фейсконтроля, стоило кому-то из парней лишь засветить корочки.

На этом месте девочки совсем разомлели. А дальше понеслась душа в рай. И молодые сердца, поддавшись искушению ночи, позабыли обо всем, в том числе и про то, что завтра с утра всем нужно на пары. Мы танцевали, смеялись и продолжали отмечать день моего рождения, а я практически потухла, чувствуя внутреннее удовлетворение.

И почти не думала о том, что где-то там, мой враг прикасается к Хлебниковой. Обнимает ее. Целует. Так, как когда-то целовал меня. Стискивает в своих ручищах до хруста косточек и легкого, счастливого писка. И шепчет на ухо всякий романтический бред, заставляя щеки наливаться багрянцем, а кровь в венах вскипать до состояния лавы.

Пофиг! У меня тут прямо по курсу жара!

Вот только, как будто бы чей-то пристальный взгляд бесконечно царапал мне затылок. Снова, снова и снова. Я крутила головой, но никого не замечала. А потом и вовсе решила забить на эту глупость, и вся растворилась в танце, музыке и клубах дыма, стелящегося по полу.

Пока не стало совсем уже поздно, да и отец настойчиво пытался достучаться до меня, чтобы я не делала глупости, пускаясь во все тяжкие, идя на поводу у своей мести. Пришлось подчиниться, а уже ближе к четырем утра все-таки покинуть стены увеселительного заведения.

И уже на выходе почти нос к носу столкнуться со знакомыми темными глазами, полными насмешки, праздного интереса и пафоса. Холодный кивок в мою сторону не заставил себя долго ждать. И большой палец издевательски взлетел вверх. А затем, полные пренебрежения слова, попытались меня ужалить. Да не вышло.

— Хорошо погуляла, принцесса? — это был Каха Царенов, друг моего злейшего врага. А потому и ответ мой ему был соответствующий.

Улыбнулась. Подмигнула. Гордо проплыла мимо, даже словом его не удостоив.

И ушла в закат.

А утром вместе с Плаксиной пропустила первые три пары, сумев добраться на учебу только к последней — четвертой. И то лишь для того, чтобы с торжеством и вызовом взглянуть в глаза своему злейшему врагу.

Выкуси, падла!

Тимофей

Голос Хлебниковой, как надоедливый писк комара, звучал где-то на периферии моего сознания, пока я сам неотступно полировал дверь в лекционник, в который неиссякаемым потоком входили студенты и занимали свои места. Вот только неизменно пунктуальной Золотовой все никак не было видно.

Ну и где же эта блондинистая гадина прохлаждается?

Я лично, прямо ждал, что она сегодня что-нибудь, да отчебучит. Как минимум: притащит на пары ту самую коробку с розами, что я ей подарил, и от души меня ею отметелит. Я был бы рад. Ну или как максимум: сведет очевидное с невероятным и наконец-то сообразит, что то самое черное сердце, которое она так трепетно хранила за рамой зеркала в своей спальне, тоже от меня вестимо.

Мне зачем-то до зуда в костях хотелось, чтобы она узнала, насколько я ее ненавижу. По-черному!

И ее тупые выгибоны тоже. Ее вранье совершенно не к месту. И ее взгляды в мою сторону, полные запредельного превосходства и бесконечной спеси. Я бы многое отдал, чтобы стереть все это из ее бесстыжих глаз и заменить на что-то другое. Раболепное. Покорное. Кроткое.

Зачем мне это всё было нужно? Не знаю...

Просто надо. И все.

Вот и вчера я упорно гнул свою линию. Подбирался к Золотовой, словно хищник к своей жертве. И даже не оставлял для себя шансов, что что-то пойдет не так. Знал, что все равно попаду на этот праздник жизни, чего бы мне это не стоило, заранее подготавливая свой подарок. И бурля внутренним нетерпением поскорее добраться уже, глазами своими увидеть, какого это — быть в логове кобры.

Но, конечно же, больше всего меня волновало совсем другое...

И за мысли эти хотелось самому себе врезать. От души так, чтобы звон в ушах наконец-то хоть как-то привел меня в чувства, а я перестал сам себя закапывать. Но тщетно.

Прикрыл глаза и позволил себе всего на секунду потонуть в воспоминаниях вчерашнего вечера. А мне и того хватило. Раз — и навынос. Тут же с головой ушел в какое-то иррациональное, но уже хорошо знакомое мне чувство, подобное бешеному трепету, восторгу и почти нестерпимому раздражению. Хотя с чего бы правда? Что я в девчачьих спальнях никогда не был?

Был. Много, много, много раз...

Да только лишь в ее почему-то схлопотал выстрел в голову. В упор! И будто бы мозг со свистом из черепной коробки вылетел, раскрашивая все вокруг уродливыми кровавыми разводами, стоило мне сжать ее шелковую пижамку в кулаке, а затем поднести к лицу. Тут-то и накрыло. Всего лишь один вдох полными легкими, и аромат этой прекрасной дряни словно бы паутиной меня укутал...

И вот я уже лишь жалкая блоха, которая трепыхается в сетях смертоносной черной вдовы. И рваться прочь не хочется, ибо как же она пахла...

Кайф! Чистый кайф!

Не знаю, сколько бы я так простоял, словно конченый токсикоман, накачивая себя любимой дурью, если бы не услышал торопливые шаги по коридору. Именно они привели меня в чувства и заставили ужаснуться собственному поведению.

Боже, какой же я конченый дебил!

Да только чертову благоухающую тряпицу от себя не откинул в гневе, а поспешно сунул в карман куртки и напрягся всем телом до предела, предвкушая нашу встречу. И я ликовал! Черт возьми, никак иначе я бы не смог назвать то чувство, что обуяло меня, когда глядел по сторонам, шарил глазами по каждому укромному уголку ее спальни, а присутствия парня обнаружить так и не смог. Даже близко. Ни единого чертового намека на то, что он вообще здесь когда-либо был.

Забавно, да?

А я-то успел поверить. И малость впечатлиться. Даже, грешным делом, размышлял пару бессонных ночей, гадая, что именно Золотова нашла в этом великовозрастном увальне, фотографиями с которым был переполнен ее аккаунт в сети? Потом почему-то взбесился. Сильно. А затем плюнул на все и подкатил к Хлебниковой. После сам себе, конечно, мысленно сотню раз втащил за это малодушие, но отказаться от бесплатной поставки инсайдерской информации уже не смог.

— Странно, Яна трубку не берет, — нахмурилась Маша, а я напрягся и перевел на нее вопросительный, но будто бы непонимающий ничего взгляд, — и Рита тоже.

— И? — дернулся я всем телом, но Хлебникова только покачала головой.

— Не знаю, но...

— Иди на свое место, — рявкнул я, разгоняясь от нуля до сотни всего лишь за жалкое мгновение.

— Но, Тим..., — обиженно поджала губы девушка, да только мне сейчас было вообще не до нее.

— Топай.

Мякиш тут же подхватила свою сумку и побежала на первую парту, где и засопела показательно оскорбленно. Но я лишь пожал плечами, зная, что уже на следующей перемене она будет, словно обезьяна, виснуть на мне и преданно заглядывать в рот.

Скука.

— Не жалко тебе ее? — буркнул Летов, плюхаясь рядом со мной и лохматя свою белокурую башку одновременно с прозвеневшим звонком.

А Золотова так и не появилась, чем привела меня в высшую степень недовольства, если не сказать больше. Что вообще за фигня?

— А должно быть? — удивленно скривился я, запоздало отвечая на вопрос друга.

— Она ж в тебя влюбилась, как кошка.

— Не моя заслуга. Я виду себя как конченый мудак.

— Это им и нравится. Ну, девчонкам.

— И? Я ее к чему-то принуждал? Или, возможно, что-то обещал? Вот уж не припомню. Зато точно знаю, что Хлебникова — девочка взрослая, а потому вольна сама принимать решения. А я? Ну как я могу ей запретить ошибаться в собственной жизни? Пусть косячит на здоровье. Еще вопросы?

— Да ладно тебе на меня так пялиться, — рассмеялся Захар, — я ж просто спросил. А так-то мне вообще насрать.

— То-то же...

Отмахнулся я и наконец-то понял, что Золотова на первую пару уже не попадает. Преподаватель вошла в аудиторию и закрыла ее на ключ, отсекая доступ для опоздавших. А меня в который раз за это утро бомбануло.

Знал бы я, что это только начало...

— А звезда пленительного счастья у нас сегодня где? — покрутил головой Летов по сторонам, выискивая Золотову, но я сделал морду кирпичом.

— Не понимаю, о ком ты толкуешь.

— У нее же вчера днюха была. Ты в курсе, вообще?

Конечно, я в курсе, мать его ети! Даже успел накуролесить по этому поводу знатно и поздравить именинницу от души. А-а-а, как же все это бесит! Невероятно просто!

— Наверное, ушла в крутое пике, — не дождавшись моего ответа, сделал умозаключение Летов.

— Не ушла, — выдавил я из себя сипло, будучи совершенно уверенным в том, что у Золотовой все закончилось пуританским чаепитием дома с подружками.

— Почему?

— Потому что, Захар, — с приличным давлением осадил я друга и на этом месте заставил себя выкинуть все мысли о Золотовой из своей головы к чертовой матери. Да только они, как вездесущие тараканы, каким-то неведомым образом проползали в мою черепную коробку и плодились, словно гребаные кролики.

Ко второй паре прогресс уже был на лицо, и я форменно рычал на все, что попадалось мне под руку: Летова, Хлебникову, и даже Каху, который все пытался ворваться в эфир, оголтело написывая мне в мессенджере.

А я туда вообще соваться боялся, потому что сам себе пообещал, что больше ни за что и никогда не пробью дно, и вообще личная страница Золотовой для меня теперь табу. Все, умерла так умерла...

Но после третьей пары терпение мое лопнуло.

Пиу-пиу-пиу, мать вашу!

Гребаная королева красоты так и не снизошла сегодня до пар в институте, но я еще пытался скормить себе удобоваримую версию, где ее, разорванная в клочья гордость после разговора со мной, просто требует немного покоя и времени на зализать раны.

Вот и все!

А потом Царенов зашел с черного хода и позвонил Летову. Тот тут же принял вызов и поставил его на громкую связь.

— Захар, как жизнь, дорогой?

— Твоими молитвами, дружище.

— А Исхаков, где от меня прячется, м-м? Трубку не берет, на сообщения не отвечает.

— Каков подлец, — заржал Летов.

— Да! А я ведь тут чахну. И изнемогаю. Хирею. Вяну. Жухну...

— Давай я за него?

— Давай, — довольным и сытым котом потянул Царенов, а затем причмокнул, — лови пасхалочку. И не забудь этому хмырю бритоголовому ее показать, я же так для него старался, всю ночь не спал.

И отключился. А на телефон Летова тут же полетели снимки, которые он, падла, смотрел, но мне не показывал. И улыбался все шире и шире. А по итогу так вообще рассмеялся в голос, приговаривая:

— Ай, красава!

И я ведь знал, что не нужно не все это смотреть. Знал! Но все равно сунулся. За минуту до того, как в аудиторию перед четвертой и последней на сегодня парой зашла она — змея белокурая. Помятая вся. Почти без косметики. Но почему-то еще более красивая, чем когда была при полном параде.

А я на нее смотрел и не видел — перед глазами лишь красная пелена и мертвые с косами стоят. Не заметил даже, как карандаш в руках переломил, представляя, что это хрустит тонкая шейка этой гадины. Та самая, что сейчас была предусмотрительно обмотана ядовито-розовым шарфиком.

И в моей голове вдруг мысль проскочила, что если она вот так засосы от своего пихаря прячет, то я бы не прочь ее прямо сейчас придушить на глазах у изумленного студенческого сообщества. Зато бы выдохнул. И перекрестился, радостный, что ее наглую и такую нереально прекрасную физиономию никогда в жизни более не увижу.

Не залипну на все эти идеальные изгибы.

Не вдохну ее дурманящий аромат и не слечу из-за этого с катушек.

И спать по ночам буду спокойно, а не вот так, когда абсурдная бессонница шарашит по мозгам.

Да к черту это все!

Не знаю, как высидел пару и никого не убил. Чудо-чудное, диво-дивное — не иначе. А затем закинул Хлебникову на буксир и потащил ее в свою квартиру, где глушил и тушил себя до следующего утра всеми возможными способами, как заводной кролик Роджер.

Да только не помогло. И с каждой минутой будто бы хуже становилось. И снимки те, присланные Кахой из ночного клуба, как прибитые стояли перед глазами. И данное себе слово нарушить пришлось — полез к ней все-таки. И совсем закончился, потому что сил не было смотреть на все это сказочное дерьмо.

Яна и ее мужик...

А-а-а!!!

Эти картинки словно серной кислотой выжигали во мне все живое. Травили меня. Подкидывали по ночам страшные образы, от которых хотелось рычать и рвать невидимого врага на куски. Рвать! Зубами, черт возьми!

И чтобы хоть как-то убежать от этих чудовищных желаний, я и скатился во все тяжкие. И да, Хлебниковой я не ограничился. Я вообще берегов уже не видел. А когда одной девушкой не мог хоть как-то привести себя в чувства, то брал сразу двух. К концу недели у меня, кажется, капитально протекла крыша, но с выбранного пути я не свернул.

Я планомерно шагал к своей цели и почти достиг ее.

Я больше не думал о Яне Золотовой. Совсем. Несколько десятков раз на дню ведь не считается. Просто афтершоки былого маразма, вот и все. Спасение из лап этой паучихи было так близко.

Всего лишь руку протяни — и вот оно.

А потом случилась ХОБА.

Субботний день. Я заехал к отцу за кое-какими вещами после пар и тренировки. И уже собирался было убраться из дома куда подальше, но не успел. Выходя из своей комнаты и спускаясь по лестнице вниз, неожиданно застопорился и едва ли не проглотил собственный язык от шока.

Потряс башкой.

Протёр глаза.

Но картинка так и не дрогнула. И не осыпалась пеплом.

Хотя клянусь, я готов был дать руку на отсечение, что просто дошел до ручки и Яна Золотова все-таки начала мерещиться мне в позорных галлюцинациях. Дожился, черт возьми...

Но нет, она все же была реальна. Стояла внизу. Живая. Улыбалась, как грешный ангел. И вела заинтересовано взглядом по сторонам.

Даже не подозревая, что попала в логово к спятившему от ярости зверю...

Яна

— Может быть, завтра после пар в кино сходим, м-м? — предложила Плаксина и покосилась в мою сторону. Хлебникова тоже замерла, смотря на меня вопросительно, но я лишь пожала плечами, совершенно не зная, что ответить.

Нет, с Машкой я все-таки продолжила общаться. Если у Исхакова была цель рассорить меня с подругой, то он знатно обосрался. Но вот в остальном наблюдалась существенная напряженка. Мякиш начала меня раздражать, буквально всем своим существованием. Меня бесило то, как она смеется, как постоянно жеманно поправляет волосы, как грызет ручку на парах и стучит ногой, как шумно сёрпает из кружки чай на большой перемене и как бесконечно переписывается со своим долбанутым парнем.

Пару раз я ловила себя на мысли, что хочу встать и со всей дури ей втащить. Вот прям от души и не жалея сил, потому что ее дебильная влюбленная улыбка уже начала вызывать у меня изжогу.

И не было сил более это терпеть!

Клянусь, я бы вообще перестала с ней говорить, если бы не Исхаков и его самодовольные глаза, которые, кажется, преследовали меня повсюду. И даже во все. Особенно во сне! Смотрел на меня и плакать хотелось, а еще кричать. Кричать во все горло, что я его ненавижу!

Что мне в его присутствии даже дышать сложно. Что я вся покрывалась мурашками отвращения, стоило ему только появиться в моем периметре. И кровь будто бы вскипала тотчас в венах, когда наши взгляды скрещивались в непримиримой схватке.

— Ну, можно в принципе, — без особого энтузиазма все-таки выдавила я из себя, — а что там хоть идет сейчас?

— Ужасы! — захлопала в ладоши Ритка. — Там что-то забористое про церковь, грешных монашек и демонов.

Супер, только ужасов мне для полного счастья не хватало. И так жизнь моя полна мрака, а тут еще и деньги за соус в виде демонов дополнительный платить. Хотя постойте, у меня же уже есть один демон в жизни, причем на постоянной основе, верно?

Тогда мимо!

— А комедий нет? — уточнила я на всякий случай.

— Есть, но рейтинг паршивый, — поджала губы Плаксина.

— Я подумаю, — без особой конкретики заключила и натянула на себя пуховик, кутаясь в шарф и нахлобучивая на голову вязаную шапку. Для последнего дня зимы на улице было чересчур холодно. Да и я сама, кажется, с каждым днем все сильнее промерзала изнутри.

Гадство!

Я потопала к метро, стараясь не смотреть в сторону Хлебниковой, которая вышла на институтское крыльцо вместе со мной, но тут же с воплями припустила к хищной и баснословно дорогой тачке Исхакова.

— Тимочка!

— Да что б мне удавиться, — закатила я глаза и посильнее натянула на лицо капюшон, чтобы ненароком не зацепить взглядом по этой сладкой парочке. Иначе, тошнота на пару часов к ряду будет мне обеспечена. И так внутренности все в морские узлы скрутило...

Вот только и дома мне легче не становилось. Чертов черноглазый дегенерат и тут нагадил своей тлетворной энергетикой. Заходила в комнату и током било, от воспоминания, как он здесь стоял и прикасался ко всему, если не пальцами, то взглядом. Вот, например, к подушке, на которой мне приходилось спать и видеть кошмары с его участием.

Еще и цветы эти...

И сердце...

И ведь надо было бы все это выбросить, да рука почему-то до сих пор так и не поднялась это сделать. Вот и стояли теперь черные розы на моем столе, маня меня карточкой, вложенной между бутонами, которую я все еще не рискнула прочитать. Да и чего он мне может там написать? Еще раз, что самое веселое занятие в его жизни — это ненавидеть меня?

Вот уж новость.

А вот то, что Исхаков до моего дневника не добрался было настоящим счастьем. Вырванное из контекста предложение — и мне конец. Этот доморощенный понторез еще бы решил, что я по нему сохну. И вообще, что именно он — причина моих бессонных ночей.

И тогда бы мне была только одна надежда, чтобы враг мой от такой новости просто подавился, а потом бы и сдох на радостях от чувства собственной значимости. Я бы ему на могилку такой же веник черных роз приперла в этом случае и поставила свечку за упокой его грешной души.

Но и это было не все, разумеется. Мой мозг и душевный покой клевал вот еще какой момент — Тимофей Исхаков изменял Маше Хлебниковой. Напропалую. И я сама это видела! Собственными глазами. За прошедшую неделю уже дважды.

Мерзавец!

Первый раз он прямо перед парами и никого не стесняясь затащил какую-то неизвестную мне девчонку в пустой лекционник и пробыл там с ней довольно продолжительное время, а когда появился, то спутница его была уже почему-то без капроновых колгот, покрасневшая и растрепанная.

Второй раз я засекла его на институтской парковке. Прямо между парами к его автомобилю подбежала незнакомка, воровато оглянулась по сторонам, а затем запрыгнула в салон. После чего оба скрылись в неизвестном направлении. И на занятия так и не вернулись.

Мне же почему-то, видя все это свинство, хотелось взять поганую метлу и как следует отжарить ею этих бесстыдников. Но я лишь оставила себе на память фотографии в обоих случаях, и на том угомонилась. Но вот показать их Машке так и не решилась, полагая, что это не мое дело. Однажды она и сама поймет, что влюбилась в мудака.

А затем наступила очередная суббота, и папа объявил мне, что у него сегодня настоящий, полноценный выходной, который мы могли бы провести вместе. Например, сходить куда-то, в честь уже прошедшего дня рождения.

И, конечно же, я согласилась.

Принарядилась. Волосы завила. Нанесла на лицо немного косметики, дабы подчеркнуть свою природную красоту. А после мы вместе с папой отправились в центр города, чтобы развлечься в лазертаг-клубе. Крутая штука — игра с актерами, которые были переодеты в зомби, а наша задача была всех их технично перестрелять.

И у меня это почти получилось, так как я в каждом своем противнике видела Тимофея Исхакова и все мои пули были только для него. Бам!

Аж дышать легче стало.

Дальше мы с папой сходили в милое кафе, где перекусили и поболтали о разном. Кстати, отец передал мне привет от Дани и низкий поклон от него же. Видите ли, именно благодаря мне при последнем походе в клуб он там познакомился с какой-то официанткой, с которой позже и закрутил шуры-муры.

Я же только пожала плечами и вздохнула, а затем изрекла:

— Спасибо в карман не положишь. Пусть хотя бы не сразу в сеть сливает фотографии со своей пассией. Иначе, мне конец.

Папа же в ответ на мои слова лишь покачал головой и засмеялся. Причина? Да кто бы знал. Но вопрос, что последовал точно после моих слов, заставил меня в максимально короткие сроки выпасть в нерастворимый осадок, а затем ловить тарахтящее от шока сердце где-то в горле.

— Дочь, а ты этого своего нового одногруппника точно ненавидишь, м-м?

— Сто процентов, — без промедления выдала я ответ.

— А может так быть, что это вовсе не ненависть, а кое-что совсем другое?

— Что, например? — нахмурилась я.

— Ну, не знаю, — пожал плечами отец, — возможно, что симпатия? Или даже любовь?

У меня челюсть отвисла. И глаза из орбит повылазили. И волосы дыбом встали не только на голове, но и во всех других местах. Ну точно! И как я сразу не догадалась, да? У меня же не ненависть, а любовь к придурку Исхакову!

Эврика!

— Пап, ты явно заболел и бредишь, — хохотнула я, между тем чувствуя, как затряслись мои руки, — пора домой ехать. Принять успокоительно и чуть поспать. А то, как бы не осложнилось вот это все безобразие у тебя...

И встала со своего места, принимаясь показательно натягивать на себя пуховик. Папа возражать не стал. А уже спустя минут пятнадцать мы тащились через вечерние пробки в сторону своего дома, весело подпевая голосящему по шансон-радиостанции Михаилу Кругу и его «фраеру».

За окном крупными хлопьями валил снег, но нам было тепло и весело.

До поры до времени...

А потом нас вдруг резко подрезал чей-то тонированный в хлам внедорожник. Загрубил капитально так, с крякалками. И отца припекло. Он чертыхнулся грязно, а затем выжал педаль газа в пол. Пара минут игры в «шашечки» и вот уже оба автомобиля притормозили на обочине.

Мне же осталось только сидеть в машине и наблюдать за тем, как отец принимается отчитывать водителя джипа, который тоже не сдавал назад и упорно напрашивался на знатные люли. А потом произошло странное...

С пассажирского сидения внедорожника вдруг вышел мужчина. Высокий и крепкий, как и отец. Представительный. Что-то говорил моему родителю, чуть нахмурившись, а затем они оба вскинули руками. И двинули друг к другу.

И не то, чтобы морды бить. Нет! А чтобы зачем-то начать обниматься, как минимум так, будто бы являлись молочными братьями. А я глядела на это все и ничего понять не могла. Только таращилась на то, как мужчины тепло общались и смеялись.

Спустя пару минут отец кивнул на нашу машину, но его собеседник лишь поднял руки вверх, что-то усердно доказывая. А затем они обменялись рукопожатиями и наконец-то разошлись.

Но рано я выдохнула с облегчением. Стоило только папе вернуться в салон, как он ошарашил меня занимательным предложением:

— Ян, хочешь за город сгонять, а? По озеру на коньках покататься, шашлыка поесть, из ружья по тарелкам пострелять и все такое?

— Эм-м-м...?

— Или могу тебя прямо сейчас домой отвезти, конечно, а там уж я сам. Правда, блин, пробки эти. Пока туда, пока обратно, пока из города выберусь...

— И за руль ты потом сесть не сможешь, — подсказала я, понимая, куда отец клонит. Ему нужен был трезвый водитель, да и мне он клятвенно обещал, что мы проведем этот день вместе. Но видно было, что родителю уж больно хотелось пообщаться с тем мужчиной, но и меня не опрокидывать.

— Мы с Пашкой со школы не виделись, — заискивающе посмотрел на меня папа, а я улыбнулась и протянула руку, чтобы потрепать его седеющую шевелюру.

— Ни слова больше, пап. Так уж и быть, верну тебе долг за ночной клуб и Даньку, — кивнула я, улыбаясь от уха до уха.

— Вот всегда знал, что у меня лучшая дочь на планете! — хохотнул папа, а затем посигналил и отморгался аварийкой.

И тут же обе машины сорвались с места, держа путь на выезд из города. И вот уже мы погнали по скоростному шоссе, а еще спустя время свернули к элитному коттеджному поселку, где за высокими заборами стояли такие роскошные дома, что было сразу и непонятно, сколько миллионов в секунду нужно зарабатывать, чтобы их отгрохать.

Наконец-то мы притормозили и въехали на частную территорию, где стоял большой двухэтажный дом, а в отдалении еще один поменьше — прямо на берегу озера. Я завертела головой и почти не слышала, что происходило за пределами моего мира.

Мне представили друга отца, но я даже имени его не запомнила. Только улыбалась натянуто и кивала. А затем вошла в дом, осматривая безусловно шикарный интерьер, картины на стенах, репродукцию Венеры Милосской, стоящей в углу с накинутой на нее кожаной курткой.

Нахмурилась, словно бы от дежавю. Кажется, где-то я такое уже видела...

Но где?

А затем перевела взгляд на лестницу, уходящую на второй этаж, и едва ли не упала в обморок от шока. Потому что прямо по ней спускался не кто иной, как Тимофей Исхаков. И улыбался мне, словно сам Сатана...

Все дальнейшее было словно рябой картинкой неисправного лампового телевизора, не иначе. Вот кошмар всей моей жизни спустился к нам, вот протянул руку, дабы пожать ее моему отцу. Что-то кивал со звериным оскалом и сделал вид, что нисколечко не удивлен меня встретить здесь и сейчас.

В своем доме, мать его так!

И тут же сразу почему-то слова отца вспомнились о том, что в школе он учился с каким-то там Исхаковым, который ко всему был мерзким типом. И его лучшим другом.

Ну все понятно. Сушим весла и сматываем отсюда удочки. Желательно, сверкая пятками.

И как манна небесная — в кармане моей куртки вдруг завозился телефон. На автомате вытащила его и глянула на экран — Плаксина. Оказывается, за последний час она мне позвонила уже три раза и написала два сообщения, справляясь о том, где меня черти носят и пойдем ли мы сегодня в кино, как договаривались или нет?

Теперь точно да! Вот прям бегу, аж спотыкаюсь.

— Слушай, пап, — игнорируя все на свете, многозначительно посмотрела я на отца, — тут такое дело, совсем запамятовала твоя дочь, представляешь? Обещала быть сегодня в одном месте кровь из носу. Пропустить встречу никак нельзя. Так что, прости, но мне срочно нужно уехать. Прямо сейчас!

И ввинтилась в глаза отца так, чтобы он понял, что приключилась ситуация. Что тут не только сарай горит, но и хата полыхает. Но родитель мой, на редкость понимающий и сообразительный, сейчас почему-то в крайней степени тупил. Улыбался, смотрел на меня, как баран на новые ворота, но ничего толкового выдать был неспособен.

Зато Исхаков сподобился. Впился в меня своими чернющими зенками и сморозил чушь:

— Я как раз в город собирался. Могу подбросить тебя, Яна.

Только через мой труп!

— Я сама за рулем. Да же, пап? — улыбнулась я родителю чуть извиняющейся улыбкой.

— Вы знакомы? — проигнорировал напрочь мой вопрос отец, а мой враг тут как тут, чтобы меня забодать.

— Мы с Яной учимся в одном институте.

Ах, вот как? Ну что ж, он сам напросился. Я не виновата.

— Правда? — вопросительно приподняла я брови и хмыкнула. А затем перевела полный недоумения взгляд на Исхакова, провоцируя его опозориться окончательно. Ну давай, расскажи нам всем тут сказку про белого бычка, мальчик-зайчик.

Но он молчал. Смотрел на меня так, будто бы мечтал расчленить на живую, но позорно держал язык за зубами. Слабак!

— Никогда тебя там не видела.

— Я новенький, — пояснил он, а я пожала плечами.

— Ясно. Держи в курсе, — заставила я себя улыбнуться ему в ответ, а затем повернулась к отцу и требовательно протянула руку, нетерпеливо передергивая пальцами, — пап, ключи.

— Ой, там такая метель страшная разыгралась, — словно старая бабка запричитал Исхаков, глядя в окно и качая головой, а мне его покусать захотелось, — надеюсь, ваша дочь опытный водитель. Там, наверное, трассу уже подзамело...

Гад! Сволочь! Ненавижу!

— Он прав, Яна. Если тебе так срочно надо вернуться, то пусть Тимофей тебя до города подкинет. Так мне будет спокойнее.

А я ушам своим не верила просто! И такого предательства от отца тоже никак не ожидала. Я ведь намекала ему взглядом, что тут давно уже запахло керосином и горелой плотью. А он чего?

— Я вызову такси, — упорно стояла я на своем.

— Такси сейчас сюда два часа ехать будет, — развел руками Исхаков, а его отец согласно кивнул, подтверждая, что так оно и есть, — да и стоить будет, как крыло самолета.

Звери!

Думали, загнали меня в угол? А вот и фиг вам! Собрался в город ехать? Ну так и катись — скатертью дорога.

— Ну, раз так, то я все-таки останусь. Да и Тимофея напрягать не хочется, пусть едет без меня. Итак, наверное, уже опаздывает. Верно?

И только я решила, что выиграла эту войну, как Исхаков поставил мне шах. А затем и мат.

— Пап, а у вас какие на сегодня вообще планы были?

— Шашлыков поесть — Гурам уже угли приготовил, по тарелкам пострелять, да наболтаться с Андрюхой как следует. Сколько лет не виделись же.

— Слушай, а останусь-ка я сегодня дома. Давно мяса жареного не ел. Да и Яне с вами, двумя старыми пердунами, наверное, скучно будет. Да, Яна?

Мой отец заржал. Вот прям в голос. А к нему и друг его подключился. Да так заразительно они это делали, что я и сама улыбнулась нервно, мечтая прямо здесь и сейчас выцарапать глаза этому болтливому имбецилу.

Что ему от меня надо?

Вон, там целый город девок не порченных пропадает. Вали к ним! Или к Машке своей!

Но Тимофей Исхаков зачем-то стоял здесь и смотрел на меня так, будто бы я ему сдачу с рубля не дала. И все играли ему на руку. Просто все!

А дальше я вообще как-то перестала понимать происходящее. Ко мне вдруг пришел адреналиновый откат: руки тряслись, сердце за ребрами едва ли не вопило, захлебываясь кровью, а по вискам стучал отбойный молоток в ритме похоронного марша.

Я не замечала ничего. Ни огромной застекленной веранды, где был накрыт стол, уставленный разнообразными закусками. Ни ароматного шашлыка, что с нашим появлением внес в помещение какой-то мужик. Ни веселой болтовни наших отцов, которые уже, кажется, забыли обо всем на свете. Ни взгляда своего врага, который пытался высверлить мне дырку в черепной коробке.

Я же даже не поднимала на него глаз. Лишь ответила Плаксиной, что в кино не пойду, так как появились неотложные дела. Прямо такие срочные, что поубивать всех охота к чертовой матери!

Спустя словно бы вечность такой веселой жизни мне хотелось выть. Не радовал уже ни шашлык, ни стрельба по тарелкам, в которой я даже участвовать не стала. Ибо всем в этой комнате было расчудесно, кроме меня. Я же не могла уже выносить то, как меня, словно муху под микроскопом, рассматривал мой заклятый враг. Со мной от этого творилось что-то очень страшное.

Меня кидало, то в жар, то в холод.

В животе спазмами скручивало внутренности.

То и дело по коже пробегали табунами наэлектризованные мурашки.

И вишенка на торте — легкие, кажется, не справлялись с нагрузкой, качая воздух, наполненный ароматом тела Тимофея Исхакова. Он ведь сидел так близко — только руку протяни и можно придушить. А вот и нет — приходилось тянуть носом и всем телом ощущать его, парня, которого я ненавидела так, что невозможно было и описать.

Он будто бы давил меня своей энергетикой. Давил так, что я начала задыхаться. И подумывала о том, чтобы позорно выкинуть белый флаг, а затем ретироваться отсюда хоть куда-нибудь уже, но неожиданно пришло спасение.

И я зацепилась за него, как за хотя бы небольшую какую-то передышку в этих нескончаемых боевых действиях.

— Дети, пойдите там прогуляйтесь, что ли. Нам тут с Андрей Андреичем нужно бы важные дела перетереть с глазу на глаз, — чуть поплывшим от алкоголя голосом произнес отец Тимофея. — Сын, покажи Яне кино. У нас на втором этаже как раз специальный зал для таких дел оборудован.

И мне бы напрячься. Или хотя бы задуматься над тем, что это все совершенно плохая идея идти куда-то один на один с человеком, которого я органически не переваривала. Но случай распорядился иначе...

Да и, в конце концов, что он мне сделает? Пф-ф-ф...

Яна

Я встала со своего места без возражений, а потом пошла вслед за Исхаковым. Молча на второй этаж. И дальше — в комнату, обитую темно-синими панелями и с огромным диваном посередине. Вот именно на него я и опустилась, а затем подняла усталый взгляд на парня. И отрезала:

— Стоит ли надеяться, что ты оставишь меня здесь одну? — помолчала секунду и добавила. — Мне неприятно быть в твоем обществе, Тимофей.

Но этот мерзопакостный персонаж ничего мне не ответил, только смерил высокомерным взглядом с головы до пят, включил огромный экран и кинул рядом со мной пульт, а затем молча вышел из комнаты.

Ну что к чему, а?

Почему с его уходом у меня вдруг так заломило в груди? А, знаю! Это же от облегчения. Точно! От него и разреветься вдруг захотелось, хотя мне было это совсем несвойственно. Но подбородок дрогнул, и даже пришлось чуть задрать голову вверх и проморгаться, дабы ненужная соль из глаз ушла навсегда.

А что мне еще оставалось от этого вечера?

Только задрать хвост пистолетом, повесить барабан на шею, а затем усесться поудобнее и приступить к выбору фильма на вечер. И плевать, что вокруг враги. Вот плевать!

Да только не получалось у меня что-то до конца держать лицо и марку. Я то и дело куксилась и чувствовала, что за ребрами у меня творится неладное. Тянет. Ноет. Свербит. Неприятно покалывает. Боже, да это же на меня дом этот так тлетворно влияет, пропитанный губительной энергетикой Исхакова. А потому, чтобы перед самой собой не было мучительно стыдно, то решила я врубить самый сентиментальный фильм за всю историю кинематографа.

Буду сидеть, реветь и причитать, что мне собачку жалко. Вот так вот!

Да только ненадолго хватило моих потуг. Я успела посмотреть лишь минут двадцать фильма, как вдруг дверь в комнату открылась, а на пороге появился кто?

Правильно, дети! Конь в пальто!

С двумя глубокими тарелками попкорна, газировкой, соком и еще какой-то невиданной, но вредной до ужаса хренью. Выставил все это сомнительное добро на столик, а затем, будто бы так и надо, развалился на диване.

Рядом со мной.

А меня будто током шарахнуло. Сильно!

И сердце мое тут же совершило сальто-мортале, а затем попыталось выскочить через рот и убежать отсюда куда-нибудь в Тимбукту. Но у него не было выбора, пришлось только оголтело трепыхаться в груди и истошно подвывать.

— «Хатико»? — хмыкнул Исхаков, блеснув идеальный белозубым оскалом. — А почему не «Техасская резня бензопилой»? Мне кажется, что это больше подходит для нашего с тобой вайба, Яна.

— Не говори со мной, — огрызнулась я тут же.

— А что так? Не нравлюсь? — жестко ухмыльнулся он, ощутимо подавшись в мою сторону, нарушая все нормы приличия и мою зону комфорта.

Категорическим образом!

А у меня снова руки предательски затряслись. И в горле запершило, но я все-таки нашла в себе силы, чтобы выйти из всего этого дерьма с честью. Ибо я поняла, что с меня хватит на сегодня.

Просто хватит и все!

И я не отклонилась от него, нет. Хоть рецепторы и вопили пожарной сиреной, забитые жаром его тела, ароматом и энергетикой. Я просто равнодушно смотрела в его черные, как ночь глаза, а затем подняла руку и коснулась его лица ладонью.

Нежно.

Ласково.

Наблюдая, как стремительно расширяются зрачки моего соперника. Как часто и глубоко он начинает дышать. Как медленно облизывается, не выдерживая напряжения этого момента.

Удовлетворилась полученным результатом.

А затем проникновенно и шепотом произнесла: хоть и приходилось себя практически ломать изнутри, чтобы сделать это.

— Я тоже, Тима..., — голос все-таки подвел, и я заглохла. В душе — ураган. И мне так больно было делать все это. Так больно...

— Что? — тяжело сглатывая, поторопил он меня, но руку мою не убрал. Ждал. Ждал, пока я его убью.

Хладнокровно.

И я сделала это.

— Я тоже люблю тебя...

Исхаков дернулся, как от пули, выпущенной в упор в его голову. Замер. Даже дышать перестал, кажется. И жадно шарил по мне взглядом, пытаясь, то ли понять мою игру, то ли постичь степень моего безумия. И вроде бы силился мне что-то ответить.

А я что? Ничего...

В последний раз провела пальцами по его скуле, чуть задевая четкую линию рта, а затем зарычала ему прямо в губы, выплескивая из себя всю свою ярость и боль:

— Я тоже люблю тебя ненавидеть!

И стремительно сорвалась с места, мечтая навсегда убраться из этой комнаты, из этого дома и подальше от этого демона. Навсегда!

Да только дверь, перед самым моим приближением тихо щелкнула. И закрылась. Я дергала за ручку, но она мне не поддавалась. А тяжелые шаги, словно смертный приговор, звучали за моей спиной. Все ближе, ближе и ближе...

И вот уже мускулистая рука уперлась в стену рядом с моим лицом.

А всего через секунду горячее мужское тело буквально расплющило меня о полотно двери, заставляя чувствовать спиной каждый его мускул, каждый изгиб, каждую выпуклость. И кажется воспламениться за секунду от такой близости. И сгореть, задыхаясь от беспомощности и паники! Но добило меня и парализовало инстинкты самосохранения все же другое — жаркий шепот прямо на ухо:

— А ну-ка, повтори, что ты сказала?

И мне бы молчать, но я решилась идти до конца в этой игре. Повернула голову и почти столкнулась с его губами. Меня пронзило молнией! Меня опалило огнем! Но я предпочла пренебречь всем этим. Я смело встретила его взгляд и медленно, так чтобы он понял, процедила с максимальной долей яда:

— Я сказала, что ничего не может быть лучше в этом мире, чем презирать тебя, Тимофей! Ясно?

— Да, — улыбнулся он хищно, — но я бы предпочел это проверить.

И не успела я пикнуть, как мой рот буквально запечатали алчным, жадным поцелуем...

Я помнила, как это было в первый раз. Переживала это снова и снова в своих снах. Прокручивала это на репите в голове и многократно воскрешала в памяти ту картинку, где Тимофей Исхаков почти точно так же, как и сейчас, прижал меня к стене и надругался над моим ртом. Это было так давно, но будто бы только вчера.

Тогда это показалось мне ураганом безумия. Сейчас же...

Это стало атомным взрывом.

Никак иначе невозможно было бы описать все то, что я ощутила, когда его наглый язык беспардонно вторгся в меня, принимаясь накачивать своим вкусом и запахом, своей энергией и жаром. Килотонны концентрированной ненависти смешались сейчас с тем ядом, что бушевал в моей крови, и произошла детонация.

Душу взрывной волной вынесло в астрал.

А тело...

А тело выло пожарной сиреной, сигнализируя о том, что ему срочно нужен ледяной душ. Срочно! Сутки где-то на Северной полюсе, чтобы хоть немного остыть. Годы в бескрайнем космосе, чтобы хоть чуточку потушить тот пожар, что вспыхнул слишком быстро, сжигая меня дотла.

Пожалуйста!

Кто-нибудь!

Спасите...

А в ответ только тихий стон. Его? Мой? Я не знаю...

Боже...

Собрала остаток слишком быстро угасающих сил в кулак и рванулась отчаянно прочь, да только еще сильнее была утрамбована в дверь. Зарычала и извернулась, кусая Исхакова за нижнюю губу, но в ответ получила только тихий смех повернутого на всю голову маньяка и новую порцию глубоких толчков в меня. И вглубь моего рта.

Таких запретных. Таких ненавистных. И таких желанных.

Боже...

— Пусти, — едва ворочая языком, прошептала я, изловчившись увернуться от его натиска. Но передышка оказалась слишком скоротечной. Уже спустя секунду рука Исхакова властно стиснула мой подбородок, заставляя открывать рот.

Вынуждая меня принимать его в себя. Всего...

Пока вторая рука удерживала меня за шею, не давая возможности даже дернуться. И если я имела хоть какие-то еще надежды, что выйду из этой комнаты живой, то уже в следующий миг они растаяли как дым.

— Нет.

Это было сказано тоном, не терпящим возражений. Это прозвучало как приговор. Как выстрел, прогремевший в абсолютной тишине и прилетевший точно мне в голову.

Бах! И все...

И вот тогда-то мне и стало до безумия страшно! Ибо вместо отвращения, оттого что ненавистный одногруппник ритмично вколачивался в меня пахом и форменно насиловал мой рот, целуя жадно и требовательно, я вдруг почувствовала, как позвоночник прошила молния.

Жаркая.

Раскаленная.

Ослепительная.

И она растеклась по телу пьяным электричеством, оседая в низ живота горящими углями. И заставляя хотеть большего. Всего!

Стало до безумия холодно. А затем нестерпимо жарко. И мне казалось уже, что если я не сгорю в этом огне дотла, то просто умру! А между тем легкие уже захлебывались, истошно качая сгустившийся между нами воздух. Он превратился в приторно-сладкий кисель. И явственно пах надвигающейся грозой.

Нет — бурей!

А дальше мир и вовсе сошел с ума, потому что руки Исхакова крутанули меня вокруг собственной оси, с треском снова вколачивая нас вдруг в друга. А затем подхватили под задницу и куда-то понесли. Но уже через пару секунд опустили спиной на диван. И вот тут-то и начался самый настоящий ад.

Потому что теперь не только губы Тимофея творили со мной непозволительные вещи. Но и его руки. И мне так хотелось кричать ему, орать и вопить во всю глотку:

— Остановись. Ты мне противен!

Но вместо этого я почему-то лишь позволяла делать с собой все: трогать, гладить, сжимать. И только где-то далеко-далеко на задворках моего сознания тихо подвывала тревожная сирена, да мигал ярко-алым светом маяк, призывая меня прийти в себя.

Но мозг, кажется, совсем отключился. А тело ослепительно-сладкими спазмами скручивало в морские узлы от каждого прикосновения сильных и уверенных рук. Оттого, как проворные пальцы за доли секунд расстегнули пуговки на моем пуловере и развели его полы в стороны. Как ладони стиснули через тонкую ткань лифа грудь до невероятно сладкой боли. Как отлетела благодаря им кнопка на джинсах.

Так быстро...

Так чертовски быстро!

А вслед за ней и молния поддалась, но не отрезвила мое поплывшее сознание, а наоборот, только еще сильнее принялась меня раскручивать на адской центрифуге. Сводя с ума. Убивая. Заставляя ощущать то, на что я не имела права.

Эйфорию!

А между тем рот Исхакова наконец-то оторвался от моих истерзанных губ, но тут же набросился на шею. На тонкую синюю венку, оголтело бьющуюся в такт с моим обезумевшим дыханием. На мочку уха. И ниже...

И ниже...

Там, где все ныло, разбухнув от желания.

И при этом Тимофей не переставал легко, но настойчиво наглаживать меня между ног. Водил ладонью там, где мне этого с каждой секундой хотелось все больше и больше, пока желание не стало таким безумным, что тело выгнуло дугой. Тут-то я и услышала свой тихий стон. Сама себе ужаснулась, но остановиться уже была не в силах.

Меня мелко трясло. Я была словно взведенный курок. Словно туго натянутая струна.

Я сама себе была противна оттого, что позволяю с собой делать. Но тормозить даже не собиралась. Уж лучше сдохнуть потом, чем сейчас перестать вжимать педаль газа в пол. И я позволила себе больше.

Да, спятила! Но поступиться желаниями уже не могла. Провела пальцами по коротко стриженной макушке парня и почти расплакалась от наслаждения. Ибо это было в миллионы раз круче, чем в моих снах.

Такое простое прикосновение и такое важное!

Всхлип сорвался с моих губ. А через секунду Тимофей подтянулся и снова набросился на меня в оглушающем поцелуе. И теперь это не было насилие — это была маленькая смерть, которая ведет в рай. А помогали ей его пальцы, которые неожиданно нырнули под джинсы и нижнее белье. И прикоснулись ко мне.

Там!

Прямо там!

Напористо. Пошло. Но так чертовски правильно.

А у меня не хватило ни сил, ни гордости, ни желания, чтобы прекратить эту сладкую пытку. Каждое новое круговое движение выворачивало меня наизнанку, заставляло гореть и извиваться, словно бы на раскаленной сковороде.

А потом оцепенеть в шаге от пропасти, в которую было так страшно падать, но в то же время, я бы отдала все на свете, чтобы столкнул меня туда именно он.

Мой самый страшный враг.

И он сделал это. Последнее движение. Нажим. Удар языка об язык, высекающий искры. Рычание, когда мое тело дернулось от первой молнии, пронзившей меня насквозь.

И я сорвалась вниз.

А затем упала и разбилась, разлетаясь на вопящие от экстаза осколки. Сознание кануло во тьму. Осталась только душа, которую все еще рвали афтершоки пережитого наслаждения.

И я не знаю, чем бы все это закончилось для меня в этой комнате сегодня. Ибо то, что последовало дальше, чересчур было похоже на фильм ужасов. Или самый страшный кошмар.

Или что еще похуже...

Но Тимофей Исхаков, пока я все еще плавала на эфемерном облаке эйфории, вдруг наконец-то оторвался от моих губ. Поднялся надо мной победителем. Улыбнулся мне так обманчиво задорно, но самоуверенно. Одной рукой стянул с себя худи вместе с футболкой, ослепляя меня своим идеально вылепленным торсом, кубиками и косыми мышцами живота.

Расстегнул ремень и ширинку.

Достал из заднего кармана джинсов пачку презервативов.

А затем сказал то, от чего мое сердце покрылось сантиметровой коркой льда...

Яна

— Ну вот видишь, ненавистью здесь даже и не пахнет, да, Яна? — произнес с улыбкой Исхаков, проводя той рукой, что творила со мной безумие, по своему лицу, и полными легкими жадно вдыхая в себя ее запах. Закатил глаза, словно бы кайфуя. А затем впился в меня таким взглядом, будто раздумывал, что сделать в первую очередь: придушить меня к чертовой матери или еще раз наброситься с поцелуями.

А мне от его слов в грудь кувалдой садануло. Сильно. Ломая и дробя кости, раздирая плоть. Зачем он так? Зачем?

Я дернулась, как от пощечины, почти в моменте приходя в себя, но этот гад не дал мне подняться. Толкнул в грудь жестко, так, что я снова повалилась на диван, и навис надо мной скалой, буквально шипя мне в лицо, напитанные ядом слова.

— Или что, принцесса, при живом парне ты всем даешь вот так вот себя трогать, м-м?

Меня затрясло. В душе поднялся ураган такой силы, что казалось, я сама себя изнутри уничтожаю. За то, что позволила ему с собой сделать. За то, что посмела рядом с ним пережить. За все, черт возьми! И в особенности за то, что именно сейчас мне почему-то хотелось расплакаться в голос.

— Или это только мне такая честь выпада? — продолжал злобно цедить Исхаков. — Ну так давай доведем дело до конца, Яна. Поверь мне, я смогу наставить твоему любимому расчудесные ветвистые рога, а тебе подарить еще один оргазм.

Тварь!

Стопроцентная махровая скотина!

Я подняла руки и со всей дури саданула этого гада по груди. Обожглась, конечно, но своего достигла. Исхаков отстранился, а я успела каким-то чудом из-под него вылезти, но далеко ретироваться не смогла. Он тут же прихватил меня за руку и потянул на себя, едва ли не сталкивая нас лбами.

— О, что я вижу? Обиделась, что ли? Или правда глаза колет?

— Ты не дегенерат, Тимофей, — прохрипела я, не в силах справиться с эмоциями, которые форменно душили меня изнутри, — ты просто конченый моральный урод!

Дернула из его жесткой хватки руку, принимаясь дрожащими пальцами торопливо застёгивать пуговки на своем пуловере. И на джинсах тоже. И уже было бросилась бежать прочь, но очередная волна ярости застелила мне глаза.

— А кто тогда ты, принцесса, раз только что кончала под этим самым моральным уродом?

Глаза в глаза. И что-то внутри меня с треском разбилось. И умерло. А я подняла руку и наотмашь врезала по наглой физиономии Исхакова. Но тот даже не шелохнулся, только продолжал жечь меня своим черным взглядом, полным какого-то невообразимого бешенства. И улыбался. Улыбался так, будто бы сделал меня, будто бы указал мне мое место и было оно не на троне, а у параши.

Мерзавец!

И мне так захотелось стереть эту подлую усмешку с его холеного, скуластого лица, что нервы окончательно сдали. Я с рычанием на него набросилась, повалив на диван. И опять занесла руку, а затем и вторую. И снова замахнулась. А там уж заколошматила его куда придется и не жалея сил, едва ли не вонзаясь ногтями в наглую рожу в бессовестные глаза. И била, била, била...

Пока сам Тимофей лежал подо мной и даже не сопротивлялся. Наоборот, он не отрывал от меня горящего взгляда и хохотал, словно безумный. Будто бы окончательно тронулся головой и слетел с чертовых катушек. Вместе со мной!

А затем в моменте стих, поднял руку и вдруг схватил меня за шею, резко дергая на себя. И зашипел мне прямо в губы, пока я задыхалась от ужаса, боли и иррациональной безысходности.

— Давай, Яна. Давай — бей. А я еще раз проверю, так ли страшна твоя пресловутая ненависть.

И столкнул нас лбами, жаля взглядом и убивая все живое внутри меня своей энергетикой. Заставляя рецепторы истошно визжать от аромата горячего мужского тела. Вынуждая презирать его еще сильнее, потому что он подмахнул бедрами и впечатался мне между ног пахом, явственно намекая, как низко я пала в этом противостоянии!

Вот только я даже не думала выбрасывать белый флаг. Я — Яна Золотова и последнее слово всегда будет за мной! А потому я аккумулировала оставшиеся душевные силы и пошла с ними в бой. Снова! Выжала из себя беззаботную улыбку ему в ответ, хотя за ребрами у меня все рыдало и корчилось от нестерпимой обиды, а затем отрезала:

— Ну попробуй, Тимофей, только потом не плачь, когда в голове не останется ничего и никого, кроме меня.

— У-у, как страшно, — тихо засмеялся он, — продолжай, мне так нравится. Какими еще бурными фантазиями ты меня сегодня порадуешь?

А между тем его губы снова были в миллиметре от моих. И казалось, что между ними пробегает электрический ток, раскручивая какую-то адскую карусель, откуда не было уже спасения сойти.

— Молчишь? Тогда порадую я...

И он снова почти надругался своим ртом надо мной. Почти присосался ко мне, как мерзопакостная пиявка. Но я успела увернуться, а еще с рычанием вцепилась в его ненавистное лицо, брыкаясь и царапаясь. Крича, как он мне противен. Как я мечтаю, чтобы он сдох! Как радовалась бы я, если вдруг узнала, что в этом мире больше нет Тимофея Исхакова.

И я боюсь предположить, что бы было дальше. Возможно, мы просто поубивали бы друг друга в этой самой комнате, если бы неожиданное спасение не снизошло на нас в лице моего отца. Я как раз уж было изловчилась, дабы резко поднять колено и как следует врезать одному бессовестному шакалу по яйцам, как в дверь кто-то затарабанил. А через секунду послышался приглушенный ор отца:

— Яна! Яна, на выход! Живо!

Боже...

У меня в ту же минуту чуть не случился сердечный приступ, клянусь! Вся растрёпанная, разнузданная, с покрасневшими от ярости глазами, с дыханием едва ли не с сиплыми хрипами, вырывающимися из груди — я была похожа на пациентку клиники для душевнобольных. Без шуток!

И все это из-за него — Тимофея Исхакова, будь он проклят!

Я соскочила с дивана пулей, а затем также поспешно принялась поправлять волосы и одежду. Глянула на своего врага, но тот лишь сидел на диване, уперев локти в колени, и смотрел на меня так, будто бы пытался расстрелять взглядом.

— Открой дверь, — просипела я.

— Яна..., — снова послышался стук и голос отца.

— Тим..., — а вот и второй папаша подоспел.

Но он все смотрел и не двигался, а мне пришлось буквально заорать, чтобы привести этого придурка в чувства:

— Открой дверь, я сказала!

И только тогда Тимофей взял какой-то круглый пульт в руку и нажал на нем кнопку. Раздался тихий щелчок, а я уже бросилась на выход, едва ли не заплетаясь в собственных конечностях.

— Папа, — рухнула я отцу в руку, стараясь тут же оттащить его подальше от входа в кинотеатр, переживая о том, что Исхаков так и остался сидеть там с голым торсом и с расстегнутой ширинкой.

Падла!

Но зря я волновалась, потому что родитель даже не стремился заглянуть в комнату, а без промедления потащил меня вниз, явно чем-то озабоченный, а я не сразу поняла смысла его слов. А когда поняла, то тут же припухла и волосы на моей голове встали дыбом.

— В город мне надо срочно, Яна, не тупи! Режим ЧС, всеобщий сбор!

— Но ты ведь выпил, пап...

— Да какой там, — отмахнулся мужчина, — протрезвел пять минут назад. У нас на районе торговый центр заминировали.

— Ой...

— Шевели колготками, дочь.

И я шевелила. Пока торопливо одевалась, пока шла к нашему автомобилю и устраивалась за рулем, настраивая зеркала, пока приказывала себе не дрожать и хоть немного прийти в чувства. А еще не реветь! Ни в коем случае, потому что Тимофей Исхаков не стоит моих слез.

Я ведь дала отпор! И ушла, ни разу не обернувшись, хотя и чувствовала, как жжет мой затылок чей-то черный, бесстыжий взгляд.

Но уже в городе, на особенно долгом светофоре я сдалась. Пришел откат и я, вцепившись в руль и опустив голову, судорожно вздохнула, не зная, сколько еще смогу продержаться, балансируя на тонкой грани произошедшего. А через секунду дернулась, потому что папа, до этого всю дорогу благоразумно молчавший, вдруг погладил меня по спине и тихо проговорил:

— Все будет хорошо, дочь.

— Сомнительно, — скрипучим голосом пропищала я.

— Обязательно будет, сразу, как только ты поймешь, что этот парень совсем не воевать с тобой хочет.

И вот где-то здесь терпение мое окончательно лопнуло. Я взвилась как разъяренная фурия, а затем зарычала:

— А я хочу с ним воевать, пап. И буду! Пока он не сдохнет. Ясно?

— Ясно..., — поджал губы отец и отвернулся от меня, бурча себе под нос что-то типа: «в таком случае помянем пацана».

Но мне уже было все равно. Я бурлила, кипела и планировала жечь вокруг себя все до тех пор, пока не испытаю долгожданное облегчение. Пока от Тимофея Исхакова не останется лишь истлевший остов, который со временем рассыпется жалким пеплом по ветру.

— Спасибо, что подкинула, дочь, — нарушил молчание отец, когда машина наконец-то притормозила у оцепленного лентой торгового центра.

— Не за что, — буркнула я, видя, как папа полез в бардачок и выудил оттуда пачку мятной жвачки, закидывая сразу несколько подушечек себе в рот.

— И да, — кивнул он мне, прежде чем выйти из машины, — дома приложи к губам кусок мяса из морозилки. Иначе они еще сильнее опухнут.

И хлопнул дверцей, оставляя меня один на один со своим стыдом. А я не выдержала и полетела вниз с той скалы, на которую сама же и взобралась. Разбилась. И до самого дома стирала бегущие со щек соленые дорожки. А уж там, лежа в своей комнате, так совсем расплакалась навзрыд.

Впервые со смерти мамы позволяя себе такую слабость.

И не могла остановиться. Обидные слова Тимофея ядом выжигали меня изнутри. Мучили. Низводили меня в ранг дешевки. В такую же доступную дрянь, как и все те девочки, что крутились с ним рядом. В еще одну постельную игрушку в руках зажравшегося мажора.

Каков итог?

Этой ночью я так и не смогла сомкнуть глаз. И причиной моей бессонницы был он — парень, которого я ненавидела так сильно, как это только было возможно. А на следующий день, уже ближе к обеду узнала новость, и она повергла меня в шок...

Яна

Я отскоблила свое тело с постели каким-то невероятными усилиями воли, а затем, словно дряхлая старушка, потопала в душ, где простояла под горячими и упругими каплями воды минимум полчаса, смывая с себя остатки бессонной ночи. А потом еще столько же я терла свое тело мочалкой, пытаясь навсегда вытравить с кожи прикосновения мои заклятого врага, которые, казалось бы, до сих пор жгли меня раскаленным тавро.

Но слез уже не было.

Они закончились еще ночью. У меня было время оплакать свою глупость и недальновидность. Анализировать, почему моя чувственность проснулась именно в руках Тимофея Исхакова, я отказалась напрочь. Отныне это была запретная тема, а мне теперь лишь нужно было впредь такой ошибки более не допускать.

Это ведь несложно.

Не оставаться с ним наедине. Не отвечать на его провокационные вопросы. Не смотреть ему в глаза. И бить сильнее, ежели его наглые грабарки посмеют потянуться в мою сторону.

А то, что он это сделает снова, я даже не сомневалась. Ведь какое удовольствие я ему доставила тем, что так низко пала. И теперь он может при каждом удобном случае трепать меня, как Тузик грелку.

Ярость ослепляла. Но мысли, как это было между нами, почему-то резонировали жаркими судорогами в моем теле, заставляя кровь превращаться в крутой кипяток. Не воспоминания, нет! Хуже! Персональный яд, который теперь травил меня всю, стоило лишь немного прикрыть веки.

И все — Исхаков тут как тут. Снова целует меня, словно одержимый. А затем убивает своими жестокими словами.

Никогда его не прощу за это! Сдохну, но заставлю этого гада пожалеть о сказанном. Отольются еще кошке мышкины слезки.

После душа потопала на кухню. Сварила себе кашу, хотя не чувствовала аппетита, и почти насильно запихала ее в себя. А затем целую бесконечность сидела за столом с кружкой пустого чая в руках и тонула в каком-то зыбком коматозе. И перебирала в голове миллионы идей, как бы я могла отомстить своему врагу за все, что он со мной сотворил.

Где-то здесь, когда я в красках представляла себе, как переезжаю туда-сюда-обратно на машине уже безжизненное тело Исхакова, смеясь в голос и улюлюкая, меня и потревожил мобильный, лежащий рядом. Пришло уведомление о новом входящем сообщении в мессенджере.

Открыла — Плаксина.

«У меня новость!».

Я же даже обрадовалась общению с подругой, потому как не пришлось бы в тысячный раз за сегодня снова думать про Тимофея Исхакова. Эх, знала бы я только, что разговор пойдет именно о нем, так не отвечала бы вовсе. Засада!

Я: «Заинтриговала».

Рита: «Короче, вчера мы же собирались идти в кино. И я, как порядочная подруга, в отличие от некоторых, знаешь, что сделала?»

Я: «Прости, у меня возникли непредвиденные обстоятельства непреодолимой силы».

Ответила, а сама резко под столом бедра свела, чувствуя, как меня буквально накачивает жаром, при воспоминании о том, с чем именно мне вчера пришлось столкнуться.

Рита: «Охотно верю. Ну так вот! Я купила билеты себе, тебе и Машке. Затем, я начала тебе звонить и писать, но ты сгасилась, как самая настоящая известь, Яна!»

Я: «А новость-то какая?»

Рита: «Слушай дальше. Короче, ты слилась, а мы с Машкой пошли за попкорном, газировкой и прочей вредной гадостью. И тут Хлебниковой вдруг позвонил Тим».

Я: «Дай угадаю — она сразу же тебя променяла на сомнительные удовольствия?»

Написала, а у самой руки затряслись, как у пропойцы. И в груди так отчаянно завыло, будто бы кто-то принялся тыкать прямо в сердце ржавой, грязной вилкой. Тык-тык, хэй, Яна, ты там еще живая?

Рита: «Именно. Нет, Машка, конечно же, извинилась передо мной и все такое, но тут же собрала ноги в руки и бежать к своему ненаглядному аж на другой конец города. Ну а я пошла смотреть фильм в гордом одиночестве».

Я: «Рит, не обижайся, но новость так себе».

Рита: «Я еще не закончила. Короче, спустя примерно полтора часа, когда я уже раздумывала о том, чтобы встать и уйти с сеанса, потому что фильм оказался полным дерьмом, мне вдруг позвонила Маша. Вся в слезах! И сообщила, что Тим ее кинул. Она у его дома топталась целый час, названивала ему и писала сообщения, а он тупо ее игнорировал. Прикинь!»

Да, потому что в это самое время он меня раскладывал на диване в своем доме.

Я: «Тварь!»

Рита: «Но это еще не все! Машка на этом не успокоилась. Она напридумывала себе страшную причину, сродни катастрофе, ибо не верила, что Тим может ее просто так жестоко прокатить. И вот она уже в мыле мотается по всему городу и пытается его найти. Даже Летову позвонила, представляешь! На тренировку к нему поперлась, еще так куда-то, а через несколько часов, несолоно хлебавши, снова явилась к его дому».

Я: «И что дальше?»

Рита: «А дальше она все-таки проникла к нему в подъезд. Под шумок прошла с какими-то соседями. Поднялась на этаж и давай к нему ломиться. И он открыл! А там...»

Я: «Что?»

Рита: «Тимофей предстал перед ней в одних боксерах на голое тело. В квартире музыка долбила нещадно. А сам он был весь расцарапанный, будто его кошка какая-то дикая подрала!»

Сердце у меня едва ли с цепи не сорвалось! И с такой силой врезалось в ребра, что мне физически стало плохо. Ибо последние слова Риты я не слышала, а только и вычленила суть, и она хлестко врезала мне по истерзанным нервам. Да что же это такое?

Я: «Он, что там с девчонкой другой был?»

Рита: «По всей видимости! Но в любом случае он прекрасно проводил время без Маши. А когда она начала на Тиму наезжать и предъявлять за то, как он с ней обошёлся, и что теперь она его после всего такого бросает, то Исхаков и вовсе поступил, как первосортная свинья».

Я затаила дыхание. Хотя куда уж мне дышать, если легкие вышли из строя, не в силах работать в нормальном ритме. Они, кажется, давно уже захлебнулись!

Я: «Что он сделал?»

Рита: «Он лишь сказал ей: окей. Просто — окей. И все! Прикинь! А потом закрыл перед носом Хлебниковой дверь, игнорируя ее вопли. Нет, ну ты представь, какой козел!»

Иррациональное и такой пьянящее облегчение смешалось с яростью. И случился долгожданный взрыв. Мои пальцы оголтело забегали по виртуальной клавиатуре в слепом стремлении выплеснуть все, что накипело в душе.

Я: «А я говорила Маше! Говорила! А она меня не послушала! И вот итог! Этот мерзкий дегенерат просто попользовался ей и списал в утиль. О, как же я его ненавижу!»

Рита: «Да не говори, блин. Не знаю, как теперь будет Хлебникова рядом с ним каждый день находиться. Это же пытка, Яна!»

А то будто бы я не знаю!

Я: «Мы должны придумать, как от него избавиться! Как-то подставить его. Подвести под монастырь!»

Рита: «Но как? Исхаков — мажор. Его отец в два счет подкупит кого надо и снова отмажет любимого сыночка».

Я: «Значит, нужно провернуть такое, чтобы не отмазал. Чтобы по-взрослому он встрял, капитально и надолго».

Рита: «Что ты имеешь в виду?»

Я: «Обвинить в износе, например».

Рита: «Так Машка его девушкой была, кто поверит, что она сопротивлялась бы? А я себя в жертву ни за что не принесу. Я Захара люблю!»

Я: «Ради благого дела и любовь можно было бы задвинуть куда подальше».

Рита: «Ой, какая ты умная. Что же ты свою девственность на алтарь в таком случае положить не желаешь, м-м?»

Я: «Положу, если надо будет».

Отписалась я наотмашь, а сама губу прикусила, раздумывая, как бы можно было реально подставить этого заправского мудака. Износ — дело серьезное, но, по правде сказать, его еще и доказать надо. Да и я ни за что на такое не пойду. Это я в переписке с подругой храбрая, но всему же есть предел.

И тут меня внезапно осенила идея!

Я: «Так-то можно у отца помощи попросить».

Рита: «О чем ты?»

Я: «Папа каждый божий день на районе барыг с весом принимает. Думаю, что не будет ничего криминального, если несколько пакетиков с отравой вдруг не попадут в рапорт, а пройдут мимо кассы. А дальше ловкость рук и никакого мошенничества. У Тимофея Исхакова найдут запрещенку в особо крупном размере — и вуаля. Вылетит он кверху задом из нашей альма-матер, а мы снова заживем себе припеваючи».

Рита: «Ты думаешь, твой папа ради твоих хотелось так подставится? Что реально?»

Я: «А почему нет? Ты ведь даже не представляешь, как он меня любит. Больше жизни!»

Рита: «Ну ты отчаянная, Янка! Но блин, я тобой восхищаюсь просто!»

Я: «Я сама собой восхищаюсь».

Отписалась я, а затем отложила телефон в сторону и пожевала губу. Нет, конечно, идея — шик и блеск. Но вот реализация — так себе. Да и надо понимать, что я тут могу подставить не только Исхакова, но еще и себя с отцом.

Нет, таких жертв эта сволочь черноглазая точно не стоит! Я придумаю для него другую, еще более лютую кару! Взяла в руки телефон и настрочила очередное сообщение:

«Надо Машку как-то поддержать, Рит. Ей, наверное, сейчас очень плохо».

И в ответ тут же прилетело:

«Поедем к ней прямо сейчас?»

И я более не медлила ни минуты. Все лучше ведь, чем сидеть дома и вспоминать бесконечно то, что вспоминать категорически нельзя. Организуем мозговой штурм и придумаем, как устроить «райскую жизнь» теперь уже нашему общему врагу!

Знала бы я только, что у Хлебниковой насчет чертового Исхакова совсем другие планы...

Квартира Машки, в которую мы вошли с Риткой уже спустя час после переписки, отчетливо пропиталась запахом валерианы и табачного дыма. Я скривилась и изобразила рвотный позыв, а Плаксина закатила глаза к потолку. Курить на подоконнике, когда на душе скребут кошки, под грустные и слезливые песенки — это было святое у нашей подруги.

Вот и сейчас она вышла к нам вся такая в образе великомученицы, всхлипнула и показательно разревелась.

— Маш, мать ведь тебя по головке не погладит за курево в квартире, — резонно заметила я.

— Яна, не душни, — осекла меня Ритка, — не видишь, человек страдает!

— Нашла из-за кого, — буркнула я, а сама впилась взглядом в стройную фигурку Хлебниковой, стараясь впервые оценить ее с точки зрения парня. А ведь ничего такая: грудь, талия, ноги длинные. У Машки был полный набор для привлечения мужского пола. Вот и Тимофей на нее клюнул: целовал ее, трогал, спал с ней, девушкой своей назвал.

А меня лишь потискал и опустил ниже плинтуса.

И снова пылающая булава ярости и обиды шарахнула в грудь, ломая ребра и перекрывая доступ кислорода к легким. Не вдохнуть. Не выдохнуть. И голова кружится...

— Мать на сутках в больнице. Ушла лечить народ. А мне кто поможет? — с трясущимся подбородком и в одном шаге от истерики глубокомысленно изрекла Машка. А я только плечами пожала. Пусть травится, в конце концов, девочка уже взрослая.

Мы дружно потопали на кухню, где разместились с Плаксиной за столом, а вот Мякиш снова уползла на свой подоконник. Наливать себе чай и доставать печенье пришлось самим, под нескончаемый монолог Хлебниковой о том, как она любила Исхакова, а он, гандон, ее высоких чувств не оценил.

— Сдался тебе этот паразит? — передернула я плечами на том самом месте, когда Машка принялась в красках вещать о том, как офигительно целуется черноглазый гад.

А то я не знаю...

— А вот и сдался! — в сердцах воскликнула Хлебникова. — Назло всем буду с ним и никому его не отдам! Ясно?

— Слышь, Мякиш, — хохотнула Ритка, — а в места не столь отдаленные ты к своему Исхакову тоже всем назло поедешь?

— Чего? — охнула девушка.

— Да вот, наша Яна за тебя мстить собирается, — кивнула Плаксина на меня, — хочет показать этому мудаку, где раки зимуют.

— Чего? — снова спросила Машка и глаза выпучила на нас, не понимая, что здесь, собственно, происходит. Но Ритка тут же вытащила телефон и нашу переписку ей под нос сунула.

А я в свой мобильный тут же полезла, перечитывая, что там в порыве негодования настрочила как не в себя. Фак! Вот это меня несло — не остановить. Сейчас же буря несколько поутихла и я, глядя на те слова, что выдавал мой воспаленный мозг, скривилась. Меня даже передернуло всю.

Нет, я, конечно, та еще стерва и порой отжигаю на максимум, но рисковать собой и родным отцом ради мести какому-то там Тимофею Исхакову точно не собиралась. Да, похвастаться перед подругой, что у меня папа весь такой крутой и всегда за меня заступится — это одно. Хвастануть серьезными намереньями — тоже понять можно. Но вот на самом деле все это провернуть — у меня пока еще все дома, и фляга не подтекает.

И я, пробежав по этим бредовым умозаключениям, отметила, что написала галочками, а затем просто снесла все, от греха подальше. Вон ведь уже и Машка на меня посмотрела глазами, полными откровенного ужаса.

— Яна, не смей!

— Да сдался мне ваш Исхаков, — фыркнула я. — Хочешь с ним дальше мучиться? Ну так вот тебе мое благословение.

— Обещай мне! — почти закричала Хлебникова.

— Вот те крест! — дурашливо усмехнулась я и отвернулась, снова наполняясь чувством тотального неприятия к этой девчонке. Просто потому, что она считала Тимофея Исхакова своим. С чего вдруг? С какой такой стати? И одно лишь это заставляло все внутри меня наливаться жаром и бурлить, грозясь подорвать все вокруг к чертовой матери!

— Ладно, — всхлипнула Машка и хлопнула себя по бедрам, спрыгивая с подоконника и принимаясь деловито расхаживать перед нами, — а теперь к хорошим новостям. Наши парни с потока готовят всем девочкам сюрприз в честь Восьмого марта.

— Откуда знаешь? — потянула Ритка.

— Подглядела у Тима уведомления на телефоне, когда он думал, что я не вижу. Но не суть. Короче, они там уже все сложились бабками, ну — парни, и выкупили какой-то там крутой загородный комплекс для вечеринки в честь нашего праздника. Приглашения разошлют всем уже завтра. Автобус будет ждать нас после пар, чтобы доставить на место. А утром всех развезут обратно. Вот!

— Круто! — охнула Плаксина.

— Но к чему я это вам все поведала? А к тому, что именно там, на этой базе я и заставлю Тимофея вернуть меня. У него просто не останется шансов.

А я представила себе это жалкое зрелище, где Хлебникова будет, словно надоедливая обезьяна вешаться на Исхакова. Мерзость! Но едва не стошнило меня уже от другой картинки, где сам мой заклятый враг вдруг решается сменить гнев на милость и все же дает Машке зеленый свет. И тогда...

В голове моей что-то щелкнуло и пошел обратный отсчет. Тик-так. Тик-так, Яна...

И тут же сцены в кинотеатре с моим участием поплыли и смазались, а на диване Исхаков принялся раскладывать уже не Яну Золотову, а Машу Хлебникову. Только в этот раз он не остановился лишь на поцелуях и грязных прикосновениях, а пошел дальше. Пока не довел дело до конца...

Я словно шальная сорвалась с места, схватила чистый стакан и наполнила его ледяной водой до краев, а затем жадно его выхлестала, дабы потушить в себе тот фитиль, что уже грозился сдетонировать и разворотить в очередной раз мои внутренности. А еще я мысленно поставила себе галочку, что ни на какую базу отдыха не поеду. Лучше уж удавиться, чем лицезреть влюбленных голубков весь вечер напролет.

К черту их!

— Ян, ты чего, — тронула меня за плечо Машка, — до сих пор бесишься? Да не переживай ты так из-за меня. Я, конечно, твою заботу ценю, как подруги, но поверь: Тима — хороший. И мы обязательно с ним помиримся, а там уж и вы общий язык найдете однажды.

Меня сейчас вырвет!

— Маш, — посмотрела я на нее с жалостью просто потому, что была уже не в силах ее держать внутри себя, — ты правда думаешь, что парень, который тебя любит, может поступить вот так?

— Как?

— Ну, во-первых, забыть о свидании с тобой.

— А, во-вторых?

Целовать другую девушку и бессовестно лезть ей в трусы! Вот только сказала я совсем иное:

— А, во-вторых, так легко тебя отфутболить.

— Наверное, у него просто что-то случилось..., — прошептала Машка, потирая виски, а я бросила попытки докричаться до абсолютно глухой подруги. И неожиданно мне прям захотелось, чтобы Исхаков ее как следует, образно говоря, об асфальт головой приложил, дабы мозги в ее черепной коробке наконец-то наместо встали. Чтобы нашлось уже уважение к самой себе, гордость, чувство собственного достоинства. А не вот это вот все, где из-за слепой любви она не видит, что рядом с ней моральный урод крутится.

Дура! Так ей и надо!

Отвернулась, но тут же Машка потянула меня за руку.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурилась она и всмотрелась в мое лицо, — а что это у нас здесь такое, Яна? Зажигала с кем-то вчера, да, а с нами не делишься?

— Что? — прикоснулась я к губам, переводя взгляд с одной подруги на другую.

— Да, я тоже заметила, что у нее все губы искусаны и подбородок щетиной зашлифован, — хохотнула Ритка, — но не стала акцентировать внимание. Решила, что это и есть то самое «важное дело», из-за которого наша Яна вчера с нами в кино не пошла.

Вау! Да Плаксиной на шоу экстрасенсов впору идти с такими дедуктивными способностями. Что б ее!

— Минус целка, да?

— Ты меня с кем-то перепутала, Маш, — натянуто рассмеялась я, — я после парочки поцелуев не даю.

— Допустим. И кто он? Твой Даня, да?

— Ага..., — отмахнулась я и поспешила сменить тему, так как почувствовала, что меня начало мелко трясти от ярости. Почему? Все просто! Если уж Машка и Ритка заметили на моем лице следы от поцелуев с Исхаковым, то и сам гад ползучий это тоже увидит. Увидит и будет смотреть на меня так, будто бы поимел меня, а я была не в силах дать сдачи.

А-а-а!!!

Вот только ни в понедельник, ни в последующие дни Тимофей в мою сторону даже не смотрел. Причем от слова «совсем». Он превратился в кусок равнодушной скалы, пока я сама ходила мимо него и внутренне тряслась от необъяснимого деструктива. Меня швыряло, то в жар, то в холод, стоило только его мощной, высокой фигуре появиться в моем периметре. Да и в течение пар приходилось несладко, когда мысли каким-то невообразимым образом соскальзывали в воспоминания.

А я с ужасом ловила себя на том, что облизываю губы, пытаясь воскресить вкус этого ненавистного мне парня. И у меня получалось это сделать. Сладкий, мятный леденец — вот каким мне запомнился Тимофей Исхаков. И как бы я ни травила его в своей голове, какой бы термоядерный дихлофос ни использовала, он появлялся вновь. И снова принимался мучить меня угрызениями совести оттого, что я себе позволила. И ему!

Так и тянулась эта неделя.

Бессонные ночи. Тревожные дни. Запретные воспоминания, за которые хотелось себя придушить.

Но всего хуже была боль — иррациональная и необъяснимая. Она словно бы вгрызалась в меня изнутри своими острыми, отравленными ядом клыками, оставляя от Яны Золотовой лишь оболочку.

Или просто ее блеклую тень. А я все силилась понять почему, но не находила ответа. А дома, уткнувшись в подушку, бессильно рычала и шипела, вспоминая, как безразлично смотрели на меня черные глаза моего врага...

Так бы все это, наверное, и длилось, как бесконечная поездка на адской карусели, если бы не наступила суббота, а там уж не грянула та самая поездка за город, на которую меня пригласили, а я не собиралась на ней появляться.

Вот только Плаксина внесла свои коррективы, а я на них зачем-то, как глупая рыбка Дори, повелась...

Яна

— Какие планы на вечер, дочь? — крикнул папа из коридора, в процессе бега по квартире и сбора на очередной внеплановый вызов с работы.

— Обожрусь мороженым, — безэмоционально пробухтела я, — и пересмотрю последний сезон «Секса в большом городе».

— А что мальчики вам никакой активности в честь праздника не приготовили?

— Я хотела активности с тобой, пап. А мальчики пусть идут лесом, — технично съехала я с темы, вырисовывая в своем дневнике каракули. Мне хотелось что-то выплеснуть на его страницы, поделиться сокровенным, но нужные слова не шли. Писала их и зачеркивала, чувствуя, что не могу ухватить суть за хвост.

— Охотно верю, но, Яна, тебе ведь всего девятнадцать. Это же самый чудесный возраст, чтобы отжигать на полную катушку и совершать глупости.

— Спасибо, но я уже отожгла и сглупила, — буркнула я себе под нос и тут же обварилась кипятком с головы до ног — это кровь неожиданно быстро прилила, кажется, ко всем частям тела разом, сбивая меня с толку и заставляя хотеть чего-то непонятного и запретного.

— Что ты сказала? — сунул нос ко мне в комнату отец.

— Говорю: жаль, что ты уходишь, пап!

— Прости, но у нас опять это гребаное минирование. Даю руку на отсечение, что там снова пустышка, как и в прошлый раз, но реагировать мы должны оперативно, ибо сегодня праздник, а значит, в местах скопления людей полна коробочка.

— Знаю. Понимаю.

— Ты тут не грусти, ладно?

— Пф-ф-ф, еще чего, — натянула я на себя вымученную улыбку и отдала под козырек родителю, а тот лишь подмигнул мне. И уже спустя минуты три я осталась в квартире одна. Вздохнула потерянно и на неопределенное время выпала из времени и пространства

Просто сидела и пялилась в одну точку, чувствуя, что каждый мой нерв звенит от внутреннего раздражения. Словно бы меня загнали в клетку и теперь рассматривали под микроскопом, тыкая палкой, то в один бок, то в другой, таким образом вызывая новые приливы тихого бешенства.

Но самой страшной была правда, ведь виновницей всего этого безобразия оказалась я сама. Другая Яна, та, которой раньше никогда не было. Потому что та безбашенная оторва, коей я была прежде, никогда бы намеренно не приговорила себя к домашнему аресту, в попытках спрятаться от внешнего мира.

От своего врага.

Та, старая Яна Золотова надела бы красивое платье и пошла веселиться назло всем. А новая сидела и понимала, что не получится у нее ничего. Видеть Тимофея Исхакова в компании собственной подруги, ну или любой другой девушки почему-то было смерти подобно.

И наступить себе на горло я тоже не решалась.

Чтобы хоть как-то скоротать время и поднять себе настроение, я долго принимала ванну с пеной. Затем кропотливо сушила волосы. И только после, когда часы пробили уже одиннадцать вечера, я, вооружившись ведром с мороженым, уселась перед телевизором с четким желанием закончить этот день на веселой ноте и в компании любимого сериала.

Но не удалось.

Экран мобильного загорелся, привлекая к себе мое внимание, и я вдруг с удивлением обнаружила на нем с десяток пропущенных звонков и сообщений от Плаксиной. Пробежала тут же глазами по содержимому эсэмэсок и нахмурилась.

О, как! Интересно...

Решила набрать в ответ, и на том конце провода тут же подняли трубку.

— Ну, наконец-то ты ответила! — форменно возликовала Ритка.

— Не могла говорить, была страшно занята, — тут же навалила я на уши подруги отборной лапши.

— Ты где?

— Дома. А что?

— А почему ты до сих пор не в «Сказке»? Все уже собрались, тут реально весело!

— Да как-то желания нет, слушай...

— Яна, ну так дело не пойдет! Ты не приедешь, Машка вон тоже ходит, как в воду опущенная! Весь праздник насмарку...

А я аж встрепенулась вся и приподнялась с дивана, пытаясь усмирить вдруг взбунтовавшееся сердцебиение.

— А что там с Хлебниковой? Не получилось Исхакова вернуть?

А сама пальцы на руках скрестила и зажмурилась, мысленно посылая во вселенную четкий запрос: пусть нет, пожалуйста, пусть нет!

— Да он вообще не приехал, — ответила мне Ритка.

— Как? — озадачилась я.

— Летов сказала, что его в принципе сегодня не будет.

— Почему?

— Так, откуда ж я знаю, нам причин не назвали. Но Машка считает, что это все из-за той девчонки, из-за которой он ее бросил. Она уже строит планы кровавого возмездия!

— Кому, Исхакову?

— Зачем! За него она замуж собралась и детей рожать, а вот сопернице своей точно все патлы повыдергивать намерена. И это как минимум!

— Понятно..., — потянула я.

— Яна, ну, пожалуйста, приезжай!

— Рит...

— Ну, будь ты человеком! Тут без тебя вообще тухляк!

— Ты же только что сказала мне, что там реально весело, — хохотнула я, а сама призадумалась тут же о том, что если утырка Исхакова не будет, то ничего не мешает мне поехать и как следует оторваться.

А с другой стороны, где гарантия, что этот придурок не нарисуется сразу же, как только и я туда сунусь. Закон подлости ведь еще никто не отменял.

— Ну, Яна...

— Ладно, я подумаю, — отмахнулась я и отбила звонок, а затем заставила себя включить все-таки телевизор, дабы не соблазняться никакими шальными мыслями.

Но ведь и Плаксина была не намерена так легко сдаваться. И теперь строчила мне без конца и края сообщения, пытаясь все же уговорить меня приехать в «Сказку». Вот даже предлагала вызвать мне такси и оплатить его за свой счет.

Каков итог?

Удручающий...

Я все же прогнулась. Да только не потому, что мне хотелось веселиться, а потому, что вид убитой от разочарования Хлебниковой должен был почти со стопроцентной гарантией поднять мое растерзанное в хлам настроение. Думать о том, что у Тимофея появилась ко всему прочему новая фаворитка, я себе категорически запретила.

Эти мысли отчего-то резали меня без ножа. Больно. До мяса. До кровавых всполохов перед глазами.

Поэтому я на них наложила табу. А затем все-таки отписалась, что буду готова через полчаса.

И кинулась одеваться, прихорашиваться и вообще делать из себя конфету. А когда была готова, то недоуменно посмотрела на экран телефона, на котором более не было ни одного уведомления от Плаксиной.

И под окнами моими меня не ждала ожидаемо машина с шашечками.

Я нахмурилась и пожевала губу, не зная, как быть. Но все же набрала номер Риты, дабы уточнить план наших дальнейших действий, но в трубке неожиданно услышала странное:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны обслуживания. Пожалуйста, перезвоните позднее».

И я перезванивала. Снова и снова. Но ситуация стояла на месте, как приколоченная, и не планировала меняться. И когда я уже малодушно решила, что меня таким образом разыграли и кинули, я получила сообщение с незнакомого номера:

«Яна, тут связь ужасно барахлит что-то. Но такси вызвать успели, и оно уже подъехало. Выходи! Тебя ждет черный TANK-700 госномер В700АХ-777».

Я же на нервяке прочитала это все и ни о чем таком не задумалась. Ничего не заставило меня насторожиться. Просто, ну, а зачем, верно?

Я все-таки решилась! Я еду веселиться! За город! С подругами!

Что мне еще для полного счастья-то надо?

Видимо, только этого...

Ибо стоило мне выбежать из подъезда и сесть в припаркованный впритирку к моему дому тонированный в хлам огромный внедорожник, который реально так был похож на танк, как сердце мое екнуло и подпрыгнуло к горлу. А затем свалилось замертво в пятки, да там и сдохло, более не приходя в сознание.

Раздался тихий щелчок. Двери заблокировались. Двигатель взревел. И машина с пробуксовкой сорвалась с места...

Вот же черт!

— И что это значит? — спустя целую вечность спросила я, преодолев скалящее напряжение и дрожь в голосе, когда огромный черный внедорожник уже сожрал своими гигантскими колесами несколько проспектов и уверенно вырулил на выезд из города.

Я порадовалась этой маленькой победе. Не стала паниковать и орать, как резаное порося, требуя немедленной остановки. Не сподобилась опозориться и на ходу выпрыгивать из мчащегося танка, лишь бы оказаться подальше от этого демона и его черных глаз.

Но зачем-то жадно хапала полными легкими запах, которым напитался дорогой кожаный солон. Так пах он — Тимофей Исхаков. Аромат уверенности, дерзости и разящей наглости: сладкий бергамот, фрукты, цветы и щепотка ванили.

Стыдно признаться, но мне нравилось это адское сочетание.

Но, черт возьми, как же я его ненавидела! Всем сердцем! Всей своей душой!

И ведь было за что. Было! Потому что Исхаков ожидаемо на мой вопрос не ответил, а лишь навалил погромче музыку, обозначая, что мой комариный писк ему по барабану в принципе! И полившийся из динамиков неразборчивый русский рэп, наполненный нецензурной бранью, будто бы оскорблял меня намеренно.

Или я сама себя уже накрутила?

Плевать!

— Хэй! — вдарила я рукой по спинке кресла водителя, но в ответ по-прежнему не получила ни слова. А музыка стала греметь еще громче.

Я недовольно засопела и принялась мысленно считать пресловутых овец, чтобы хоть как-то успокоиться. А еще все время набирала Ритку, дабы спросить, какого вообще хрена тут произошло, но ее телефон все еще был вне действия сети.

Что б ее!

А потом мой внутренний мир порвало. Вот вроде бы я спокойно вынесла эту насмешку судьбы и почти уже примирилась с тем, что мне придется какое-то время пострадать рядом с человеком, от которого у меня перманентные кишечные колики. А дальше — вспышка!

Поскользнулся, упал, проснулся — гипс.

Наши глаза встретились в зеркале заднего вида. И этот насмешливый, абсолютно уничижительный взгляд Исхакова словно отравленный тесак проломил мне голову, заставляя мозги растекаться в разные стороны.

Еще и машина с оживленного скоростного шоссе неожиданно съехала на неприметную улочку, а затем и вовсе принялся плутать среди лесной чащи. Какого черта? Плаксина ведь сказала, что загородный комплекс «Сказка» находится впритирку к городской черте.

И меня охватила паника. Леденящая душу. Кусачая. Отравляющая!

Я сорвалась и со всей дури заколошматила по водительскому креслу, призывая отвечать на мои вопросы. А иначе я разнесу здесь все! И этого дегенерата в том числе!

— Говори со мной! Эй ты! Сволочь! Почему ты не отвечаешь? Я вопрос тебе задала! Или ты настолько туп, что не можешь сложить пару слов в предложение? Какого хрена тут происходит, Исхаков?

Орала я, как не в себя, а затем ойкнула, потому что машина юзом и максимально резко затормозила, заставляя меня замолчать и охнуть. А затем и затаить дыхание, чувствуя, как наэлектризованные мурашки принялись курсировать по вспыхнувшему телу. И каждый волосок встал дыбом, предвкушая знатный скандал.

С ним!

Он развернулся ко мне, прожигая таким ядовитым взглядом, что мне было и больно, и прекрасно одновременно. И глаза его черные будто бы полыхали огнем. Чувственные губы кривились, словно бы ему было максимально некомфортно находиться в этом замкнутом пространстве вместе со мной.

Как будто бы для него это было пыткой.

— Какие интересные вопросы сыпятся из твоего очаровательного рта, Золотова, — процедил он, оскаливаясь на одну сторону, словно страшный Серый Волк.

— Отвечай, — подалась я к нему ближе и будто бы коснулась оголенных проводов. Эта близость с ним — она ранила меня, но в то же время отказаться от нее было выше моих сил.

И то, что мы больше не ехали просто молча, слушая дурацкий рэп, тоже стало словно глотком свежего воздуха. Я бы осталась вот здесь, посреди лесной чащи на целую ночь и собачилась с Исхаковым до тех пор, пока бы голос не потеряла.

— А то ты не догадываешься, да? — криво усмехнулся он, пока суматошно шарил яростным взглядом по моему лицу.

— Представь себе — нет! — прошипела я ему в ответ, а он только еще сильнее крутанулся в мою сторону и медленно облизнулся, а затем склонил темноволосую голову набок.

И принялся резать меня без ножа. Без анестезии. Даже не дав возможности как-то приготовиться к неминуемой боли.

— Ну, как же? Я же влюбился в тебя как сумасшедший, Яна. Прикинь, дела, да? Замутил аферу века и только чтобы твою симпатичную попку из дома выдернуть и на тусовку доставить, а там возможно снова попытать счастье. Украсть поцелуй и, может быть, даже вымолить свидание.

Бам! Бам! Бам!

Сердце в хлам! От каждого его слова хотелось даже не плакать, а реветь.

И легкие отказались делать свою работу, настороженно прислушиваясь к тому, что говорил Тимофей. Заставляли меня задыхаться. Или дернуться лишний раз, в бесконечном страхе оттого, что вся эта картинка потрескается и осыпется к моим ногам невесомым пеплом.

А я проснусь.

— Я же ни спать, ни есть — с ума схожу, только от тебе и думаю. Вспоминаю, как мы были вместе у меня дома, как ты горела в моих руках. Как кончала...

Бам! Бам! Бам!

Краска прилила везде! Жар сковал меня по рукам и ногам. Кровь за мгновение превратилась в бурлящую лаву. Пальцы дрогнули. Да что там — я вся изнутри вибрировала, напитывая себя тем, что он мне говорил. И как говорил! С придыханием. Томно. Проникновенно. Будто бы невидимой рукой потянулся и дотронулся до моего ледяного сердца.

Сжал его в своей горячей ладони. Согрел, обещая беречь его. Всегда...

— А я все испортил. И теперь не знаю, как все исправить, чтобы ты снова посмотрела на меня, как тогда. Чтобы только я и ты. Чтобы больше никого между нами...

А я смотрела в его глаза. Вглядывалась изо всех сил, пытаясь постичь, не очередной ли это розыгрыш. Но Тимофей не отводил глаз и не улыбался больше. Лишь поднял руку и кончиками пальцев нежно коснулся моего подбородка, задевая подушечкой нижнюю губу и чуть оттягивая ее вниз.

И я почти сдалась под этим натиском. Почти прикрыла глаза. Почти подалась в его сторону, подставляя всю себя под его атаку. Почти дала зеленый свет, ведомая какой-то непонятной бурей внутри себя и незнакомыми мне совсем чувствами.

Почти...

А затем Исхаков улыбнулся. И руки свои от меня убрал. Подался назад, откинул голову и рассмеялся. Громко. Пренебрежительно. Презренно.

И пустил контрольную пулю мне в лоб.

— Что, Яна, в твоем ванильном мире, наполненном розовыми пони и единорогами, именно такие ответы ты ждешь от парней, да? До твоих двух извилин от уха до уха все никак не дойдет, что человек может просто так помочь, просто подвезти тебя из точки «А» в точку «Б», м-м? Что твоя хреновая самодовольная персона тут совершенно ни при чём? Что это просто акт доброй воли, о которой я уже сотню раз пожалел? Ну же, Золотова, врубай мозг!

Он щелкнул пальцами перед моим носом и добил.

— Ты только не плачь от разочарования, ладно. Потому что утешать тебя тут будет некому, Яна. Ведь мне плевать!

И отвернулся, обхватывая ладонями кожаную оплетку руля с легким скрипом. А я поняла, что с меня хватит. Что я больше не вынесу всего этого и в принципе рядом с ним быть не могу. Что лучше сдохнуть одной в темном и холодном лесу, чем дальше все это терпеть.

Сильная и смелая Яна снова куда-то потерялась. Осталась только вот эта — у которой прямо сейчас было в груди все разворочено.

И я подхватила сумку, а затем дернула ручку двери, вываливаясь в темноту морозной ночи. И тихое матерное ругательство Исхакова уже не услышала. Вся моя сила воли, все мои внутренние резервы сейчас уходили только на то, чтобы бежать от него прочь. Бежать! И не реветь! Ни в коем случае, иначе я просто себя возненавижу.

Ведь я не слабая!

Ведь мне все равно!

Ведь его слова ничего не значат для меня!

Ноги заплетались. Сердце тарабанило на износ. Дыхание вырывалось из легких рваными судорожными хрипами, но я упорно шла прочь, гордо задирая нос выше. А затем приподняла правую руку вверх и выставила оттопыренный средний палец всему этому миру.

И Исхакову в том числе, машина которого все еще стояла где-то позади меня и не двигалась с места.

А уже в следующий миг мир мой неожиданно перевернулся вверх тормашками, а я завизжала. Это сильные мужские руки подхватили меня, закинули на плечо и потащили куда-то, словно куль с картошкой. Увесистый шлепок по заднице тоже не заставил себя долго ждать, как и гневное бормотание о том, что я кому-то словно кость поперек горла встала.

— Блядь, как же ты достала меня, Золотова, сил нет. Ты заняла все верхние строчки хит-парада моей ненависти. И я бы рад придушить тебя прямо сейчас и прикопать где-нибудь в стылой земле, да руки марать не хочется...

На последнем напитанном злобой слове дверь танка открылась, а меня зашвырнули в салон, как какую-то ненужную ветошь. Но и я сдаваться не собиралась. Во мне сейчас бродило столько адреналина и разрывной энергии, что можно было бы запитать электричеством целый город.

И я тут же бросилась в атаку. Подскочила и ринулась на Исхакова, намереваясь, как минимум выцарапать ему глаза, а еще просветить, что его чувства абсолютно взаимны. Но успела произнести лишь это:

— Ты! Гад...

А в следующую секунду я охнула и резко заткнулась, так как меня просто беспардонно дернули за куртку. Сильная рука стремительно обвилась вокруг шеи, чуть придушивая. А затем Тимофей обрушился на меня. Весь! Столкнул нас губами, да так стремительно, что перед глазами вспыхнули искры и голова закружилась в моменте.

А еще через мгновение горячий язык забил мне рот, вышибая протяжный стон.

Мой?

Его?

Да уже без разницы...

Это было так сладко. Так чертовски вкусно. Опьяняюще! Что тут же все мысли, как тараканы, разбежались по углам и осталась лишь какая-то бурлящая лава в моей голове. Она же заструилась по венам и опалила меня от макушки до пят. Заставила сердце трепыхаться птицей с обожженными крыльями.

И она будто бы понимала, что улететь прочь от этого разрушительного искушения никуда уже не получится, но все же осознавала, что если не вырваться, то можно окончательно себя потерять.

И это было страшно.

Когда ненавидишь, но горишь.

Когда не хочешь, но чувствуешь.

Когда каждая секунда в этом моменте дороже всей прожитой жизни.

Когда нужно оттолкнуть, но руки не слушаются. А ладони и кончики пальцев закололо от острого и почти непреодолимого желания вцепиться в крепкую мужскую шею, пробежаться по коротким волоскам на затылке, поцарапаться об жесткую щетину на его щеках.

А еще хотелось плакать. Оттого что слишком хорошо мне стало там, где должно было быть плохо. Где поцелуем унижали. Где о взаимных чувствах речи не шло. Где была только ненависть.

И боль, что почти сковала меня по рукам и ногам, душила!

Именно благодаря ей я нашла в себе силы не отвечать на это насилие над моим ртом. Только из-за нее одной я смогла поднять ладони и оттолкнуть от себя парня, который пах раем.

— Хватит, — рявкнула я и показательно брезгливо отерла пылающие губы, пока сам Исхаков со вкусом облизывался и смотрел на меня, как бешеный цербер.

— Что, не нравится? — прохрипел он, подаваясь ближе, а я тут же от него отшатнулась, предостерегающе выставляя перед собой руку.

— Нет.

— Тогда сиди молча, принцесса. А иначе мы закончим то, что начали в кинотеатре.

И только было я открыла рот, чтобы ответить ему что-то колкое и провокационное, как Тимофей жестоко усмехнулся и окончательно заткнул мне рот.

— Ну же, испытай меня, Золотова. Одно слово, и я уже не остановлюсь. Вот тебе мое слово.

А я смотрела в его бессердечные глаза, которые веяли холодом, и понимала, что он не шутит. Его ненависть вышла на новый уровень, где уже нет тормозов, жалости или сострадания. Он уничтожит меня, чего бы это ему ни стоило.

Просто потому, что может.

А я? А я уже не смогу сказать ему «нет».

Почему?

Не знаю. Не могу об этом думать. Не хочу. Страшно!

И я лишь вложила в свой взгляд максимальную дозу яда, на которую только была способна, а затем отвернулась, снова показательно вытирая губы и передергивая плечами, чтобы этот гад понял, насколько мне противны его поцелуи. До какой степени я не перевариваю прикосновения его языка к моему. Насколько он мне безразличен!

И я видела, как он испепелял меня взглядом, когда я делала все это. Как хмурился и поджимал губы. А затем и услышала, насколько оглушительно захлопнулась дверь с моей стороны.

Бах!

И это была словно жирная точка, поставленная в нашем противостоянии.

Остаток пути до загородного комплекса «Сказка» мы ехали в полнейшей тишине, нарушаемой лишь шорохом шин и урчанием двигателя. В остальном же — полный игнор. Я неотрывно смотрела в окно на то, как мелькают в темноте деревья, переживая внутренний десятибалльный шторм. Исхаков же упорно рулил, более не обращая на меня никакого внимания.

Пока мы не остановились у высокого бревенчатого забора. Дальше заехали на территорию, но машину Тимофей на общей парковке оставлять не стал, а проехал в крытый гараж, где и заглушил двигатель.

Тяжело вздохнул.

А затем снова повернулся ко мне, будто бы собираясь что-то сказать. Смотрел долго, а я загривком ощущала его пристальный, словно бы режущий взгляд, но реагировать на него не собиралась. Так и сидела, внутренне дрожа и безмолвно дожидаясь, что же будет дальше.

— Яна..., — наконец-то прервал раскалившееся добела молчание. А я дернулась, как от хлесткой пощечины и повернула к нему лицо, а затем усмехнулась и выдала максимально равнодушно, не предоставляя ему возможности закончить свою мысль.

Неинтересно, потому что.

— Можешь кое-что сделать для меня, Тимофей?

Он же лишь дернул подбородком в сторону, мол, продолжай. А я и не ждала другого разрешения, хотя говорить мне было в данный момент архисложно. И голос срывался. Дрожал. Выдавал меня с головой, но мне было уже плевать на все.

Абсолютно, черт возьми!

— Не говори со мной. Не смотри в мою сторону. Забудь мое имя. Выкинь из головы, что я вообще существую, Исхаков. Это будет лучшим подарком мне в этот праздничный день.

Глаза в глаза, и что-то лопнуло между нами. Невидимое, но важное. Отчего хотелось плакать. Но в то же время и вздохнуть облегченно, потому что точку всегда ставить было проще, чем смотреть в страшное будущее, покрытое мраком неизвестности.

— Это ведь тебе сделать несложно, верно?

Но Исхаков ничего мне не ответил. Лишь отвернулся и щелкнул по кнопке центрального замка, объявляя нашу дуэль законченной. И подвел черту.

— Иди.

И я сорвалась с места. А затем, не разбирая дороги и не понимая совершенно, куда мне идти, поспешила ретироваться от этого парня как можно дальше. Ибо более оставаться с ним наедине я просто не могла. Не выдерживала. Ломалась! И теперь я шла на звук громкой музыки. Столкнулась в дверях с Летовым и проигнорировала его усмешку, такую ехидную, такую все понимающую, что хотелось стереть ее с холеного лица звонкой затрещиной.

Но я не стала.

Я летела прочь, пока не добралась наконец-то до Машки и Ритки, которые невероятно мне обрадовались, а еще рассказали удивительную историю. Мол, сразу после нашего разговора с Плаксиной, у всех вокруг пропала связь, но Захар сказал, что он успел вызвать для друга такси и оно сможет меня подхватить, если так уж надо. А они и не отказались.

И вот я тут.

Только таксист — не таксист. И я вроде бы не дура, да?

Но, какого черта?

И смысла во всем этом нет совершенно!

А потом все обо мне забыли, когда в шумном зале, заполненном студентами под завязку, появился тот самый «добродушный бомбила», который так феерично доставил меня на этот праздник жизни. И тут же толпа народа одобрительно загудела, радуясь своему предводителю, да и Машка позабыла о моем существовании, облизывая влажным взглядом Исхакова.

И только Плаксина прищурилась, сподобившись задать правильный вопрос:

— Ты, что ли, с Тимофеем приехала?

— Что? — скривилась я. — Пф-ф-ф, конечно, нет!

Мы переглянулись с подругой взглядами. Рита смерила меня с подозрением. Я ее непонимающе. Но на том и закончили. А дальше...

Пошла жара...

Яна

Чувствуя, как скребет затылок чей-то пронзительный и давящий взгляд, я задрала повыше голову и походкой от бедра, которой бы позавидовала любая топ-модель, двинула в сторону беснующейся толпы. И плевать, что колени до сих пор были ватными. И фиолетово вообще, что поджилки тряслись. Вперед и с песней!

Дорогу королеве!

Хлебникова и Плаксина ожидаемо посеменили следом, а затем и замерли рядом, когда я с претензией оглядела открывшуюся передо мной картину маслом.

Ну, что сказать? Дорого, богато. Огромный банкетный зал вместил в себя весь поток студентов нашего отделения. На вертушках отыгрывал свой веселый сет настоящий диджей. Дым-машина, стробоскопы, цветомузыка и куча пьяной молодежи, отплясывающая на танцполе — вот где был полный комплект для разбитной тусовки.

Интерьер шикарный. Столы ломились от закусок и бутылок с выпивкой на любой вкус. Небольшая кучка ребят в одном углу безудержно придавалась пиво-понгу. В другом двое парней рубились в алкобокс, раздобыв где-то боксерские перчатки, кидали кости и месили друг друга, одновременно накачивая себя какой-то забористой огненной водой.

Народ истошно и счастливо вопил, видя все это безобразие.

Мимо нас с диким ором пробежал Юрка Сотников с параллельной группы, к рукам которого были скотчем примотаны две бутылки пива. За ним же припустил его закадычный друг Олег Устинов с такой же проблемой на конечностях, но еще и с надписью на лбу: «Олежа — баклан».

Я покачала головой и фыркнула, поражаясь той вакханалии, что развезли повсюду. И не заметила, как со спины ко мне подвалил Летов, приобнимая и крича на ухо сомнительное приглашение:

— Сразу пропустишь штрафную, Золотова, или сыграем в «Я никогда не...»?

— Я никогда не играю в глупые игры, — стряхнула я с плеча грабарки Захара и потопала вглубь толпы, а там уж приказала себе выкинуть из головы то, что случилось в машине между мной и Исхаковым. И вообще, постаралась более не смотреть в его сторону.

Забыть не получится, но игнорировать его я могу.

А для этого не хватает допинга. И побольше народу вокруг себя, который бы отвлек от всяких странных мыслей.

Да и в конце-то концов, ведь все это могло быть реально просто банальным совпадением. И без очевидного вранья я в машину к Тимофею никогда бы не села. А еще надо отдать ему должное — Исхакова вел себя как паинька, пока я сама не вывела его из себя.

Наверное, я ему и вправду, словно бельмо на глазу.

Эта мысль неожиданно ужалила, подобно ядовитой осе, и я поморщилась. А затем упрямо перевела взгляд на подруг.

— Есть в этой дыре что-нибудь, чем можно промочить горло?

И понеслось...

Шампанское. Танцы. Смех без причины, в обход тянущей сердечной боли, которая не желала покидать меня ни на минуту. И глаза вечно зачем-то искали его — парня, которого хотелось придушить. Но Тимофея нигде не было видно, что бесило неимоверно.

И танцы мои только поэтому становились все более раскованными, откровенными и жаркими. Отчаянными...

И лишь одно обстоятельство странным образом меня в этот вечер радовало — абсолютно убитая физиономия Машки. Глаза ее были на мокром месте и полны острого разочарования. Губы обиженно тряслась, а щеки пылали от плохо скрываемой обиды.

Тут было понятно без слов — Исхаков списал ее в тираж.

— Маш, ну не плачь, — сподобилась я на жалость, хотя и считала, что Хлебникова получила справедливо оттого, что сама сунулась к мудаку. Чего теперь локти кусать?

— Все равно я его дожму! — рявкнула девушка и сжала руки в кулаки.

— Что он тебе сказал? — спросила Ритка.

— Ничего. Даже слушать не стал, только отмахнулся и все. Я уже дважды к нему ходила, но Тима лишь предельно вежливо шлет меня по конкретному маршруту — куда подальше!

— Урод, — буркнула я.

— Но я ведь его люблю! Я не могу без него! И никому не отдам! — захныкала Машка, а Плаксина обняла ее и погладила по несносной голове.

Я же только закатила глаза и вернулась на танцпол, выкидывая из мыслей все и вся, чувствуя какое-то иррациональное внутреннее удовлетворение. И сразу кровь забурлила чуть тише. И вопли глупого сердца стали не такими пронзительными. И Исхаков почти оставил в покое мое сознание.

Осталась только я. И музыка, которая уносила меня все дальше от этой реальности.

Спустя, казалось бы, бесконечность, устав от оглушающего рева толпы и громкого бита, я по-английски покинула импровизированный танцпол и пошла в поисках обычной ледяной воды и тишины. Свернула в темный коридор. Минула несколько комнат, где ребята в более спокойной атмосфере рубились в твистер, карты на раздевание и просто предавались разврату, целуясь и тискаясь по темным углам.

Я же шла дальше, пока не наткнулась на небольшое помещение, где никого не было, кроме пары пустых диванов и кулера с водой. К нему-то я и двинула, а уже спустя несколько секунд едва ли не подавилась, когда услышала позади себя тихий, вкрадчивый голос:

— Удивлен на самом деле, что ты приехала, Золотова. Думал, твой парень не отпустит такую красотку на всякие там пьяные вписки.

— Ты напугал меня, Захар, — с осуждением посмотрела я на одногруппника, а затем уже планировала соврать в очередной раз про Данила, но проглотила язык. Потому что Летов, усевшись на подоконник и смотря на меня с насмешкой, снова заговорил, совершенно игнорируя мои слова.

— А потом я понял. Скролил сети, к тебе заглянул, дальше перешел на страницу к твоему Данилке. А там знаешь что?

Вот же таракан!

— И?

— Расстались, да? — жалостливо окинув меня взглядом, спросил парень.

— Я его бросила, — задрала я подбородок выше.

— М-м, ну мальчик страдал недолго, если хочешь знать. У него там вся стена усеяна снимками с новой возлюбленной.

Вот же падла! Просила же подождать немного! Блин...

— Ревность пытается вызвать, — нашлась я с ответом.

— И как, успешно?

— Пф-ф-ф, конечно, нет, — пожала я плечами и зачем-то добавила, — прошла любовь, завял помидор.

— Любовь..., — будто бы просмаковал на языке это слово Летов, а затем с усмешкой глянул мне за спину и добил. — Слышал, Тим? Наша королева умеет любить.

Меня словно кипятком обварило. И повернуться было страшно так, что руки дрогнули. В груди пожар вспыхнул и мозг оплавился. А между тем от дальнейших слов Захара хотелось отряхнуться. Или устроить истерику.

— А еще Золотова совершенно свободна. Прикинь? Только завявшие помидоры прополоть и в путь. Правда, наверное, придется бедному Тимошке встать в очередь. Да же ведь, Яна? — выпятил нижнюю губу Летов и посмотрел на меня так заискивающе, что я не выдержала и фыркнула.

А затем соврала. Безбожно. Бесстыдно. Но так мастерски, что комар бы носа не подточил.

— Помянем Тимошку, — смахнула я с плеча невидимую пылинку, — ибо придется ему в этой очереди сдохнуть. Какая незавидная и бесславная смерть. Плак-плак!

И только тогда, набрав в легкие побольше воздуха, я наконец-то повернулась к своему заклятому врагу. И меня, как лавиной снесли эмоции. Страшные. Пробирающие. Жгучие.

Но я пренебрегла ими всеми.

Подняла руку, выставляя перед собой средний палец, и вытерла им невидимые слезы с век, смотря прямо в черные глаза Тимофея Исхакова. А затем улыбнулась ему победно и пошагала прочь, слыша, как в спину мне ударяется громкий смех Летова.

Пока мне почему-то хотелось плакать...

Тогда я еще даже не догадывалась, что в этот вечер мой персональный кошмар все-таки сделает это — доведет меня до слез.

Вернувшись в большой зал, я принялась бродить от одной компании к другой в поисках наиболее забавного места, дабы разбавить свой явно испорченный вечер. Кислая рожа Исхакова, который смотрел на меня, словно на надоедливую и кусачую блоху, напрочь стерла остатки хорошего расположения духа и въелась на подкорку головного мозга, словно серная кислота.

И даже вид поникшей Хлебниковой более не радовал меня, а лишь вызывал раздражение. Что взять с дуры, кроме анализа? Да и тот плохой...

Я на какое-то время замерла рядом со столом, за которым играли в пьяную рулетку парни, едва ли уже ворочая своими языками от выпитого. Но азарта им было не занимать, и он, как ни странно, передался и мне тоже.

До поры до времени...

— Яна, золотце, сделаешь за меня ставку? — повернулась ко мне темноволосая макушка. Со спины я сразу и не признала давнего знакомого, с которым некогда тесно успела пообщаться в ночном клубе.

Каха.

— Осторожно, Царенов, у Золотовой тяжелая рука, — послышался за моей спиной ненавистный, пробирающий до костей голос Исхакова. И стоял он сейчас так близко ко мне, что позвоночник прошил разряд колючего электричества, а вслед за ним ледяные мурашки обсыпали меня с головы до ног.

— Личный опыт сказывается, да, Тимофей? — как-то уж слишком скабрезно улыбнулся Каха, а затем и глумливо захохотал, окидывая нас таким чертовски понимающим взглядом, что меня в моменте затошнило.

Вот только я собиралась назло всем и Исхакову, в частности, сделать эту долбанную ставку, а сейчас уже вся словно задохнулась от ментальной, хлесткой пощечины этой уродливой реальности.

Меня хватило только на то, чтобы усмехнуться и повыше задрать свой нос, а затем крутануться на месте и, толкнув плечом Тимофея, ломануться куда глаза глядят. Но этому гаду, видимо, мало было для меня унижений в сегодняшний вечер.

Уже через пару секунд его рука, будто бы клешня чудовищного краба, намертво вцепилась в мое предплечье, заставляя остановиться и развернуть в его сторону.

— Какой же ты..., — тут же пошла я в атаку и змеей зашипела ему прямо в лицо, силясь словить благословенную ярость, а не позорную капитуляцию, где обида выжимает влагу из глаз по щелчку пальцев.

А Исхаков между тем оскалился, суматошно шаря по моему лицу каким-то непереводимым взглядом, будто бы больным и уязвимым. Не знала бы я, что Тимофей самый гадкий персонаж на всей планете, то решила бы, что мне не привиделось. А так...

— Какой?

— Мелочный урод!

— Я ничего ему не говорил, — зарычал он, подавшись ко мне еще ближе и нависая, как скала, а еще ошпаривая своим особенным ароматом, от которого по необъяснимой причине плавились мои многострадальные мозги.

— Конечно, не говорил. И как я могла усомниться? Так, только чуть-чуть похвастался подвигами, да? — позорно дрожащим голосом вытолкнула из себя я.

— Яна..., — еще больше сократил расстояние между нами, а я закончилась.

Сразу перед глазами, словно чумное облако, восстали мысленные образы, как именно он мог бы облить грязью мои первые томительно прекрасные моменты близости. И наслаждение, которое я ни с кем до него не испытывала.

Поцелуи.

Прикосновения.

Безмолвное согласие на все.

А он просто взял и спустил все это в унитаз. Бравурно и кичливо, с пеной у рта, поведал своим прихвостням о том, как разложил «неприступную» Золотову легко и без напряга. Сунул ей руку в трусы без предварительных расшаркиваний и дополнительных стимуляций в виде конфетно-букетного периода.

— Грабарки свои от меня убери, — дернула я плечом, высвобождаясь из этой невыносимой хватки и тут же делая шаг назад, — и больше никогда не смей ко мне прикасаться.

— Что, у Бони и Клайда вышла небольшая размолвка? — материализовался перед нами будто бы из ниоткуда Церенов, но Исхаков тут же рявкнул, затыкая его.

— Каха, на хер иди!

— Не вопрос, — поднял тот руки вверх и тут же исчез, но мне уже хватило.

Я развернулась и двинулась прочь, не видя ничего перед глазами из-за пелены накатывающих, как цунами, слез и мучительной горечи какого-то иррационального разочарования. Где, словно глупая гусыня, думала, что Исхаков хоть на пять процентов не прогнил еще до самого основания.

Ошиблась.

Спустя минуты три, не соображая как, я оказалась сидящей в кресле рядом с группой студентов, которые играли «Я никогда не...». Прислушивалась ко всеобщему веселью, но не слышала. И старалась не обращать внимания на того, кто вольготно развалился на диване напротив меня к всеобъемлющей радости Хлебниковой.

Она сразу же приосанилась и оттянула майку пониже, почти до сосков оголяя грудь и стреляя глазами в сторону Тимофея. А меня от этого очевидного дешевого предложения себя на золотом блюде едва не вывернуло. Я содрогнулась от отвращения и закатила глаза.

Но Исхаков тут же поймал эти мои эмоции и чему-то ухмыльнулся, пока я с вызовом встречала неотступный взгляд его черных глаз.

— Ладно, теперь моя очередь спрашивать, — плюхнулся на единственное свободное место Летов, приобнимая с двух сторон девчонок, а одну смачно целуя в щеку, отчего Плаксина поджала губы и затравленно отвела взгляд.

— Ура! — взвыл хор голосов. — Давай, жги, Захар!

И я уж было хотела и отсюда сбежать позорно, но Летов взял меня на слабо, а я не в силах была показать прилюдно собственное уязвленное положение.

— Что, уже убегаешь, Золотова? Боишься, что своими вопросами я выведу тебя на чистую воду?

— Я же говорила, что не играю, — отмахнулась я от него, как от назойливого комара.

— Ну, я так и думал, в общем-то, — рассмеялся парень и тут же забыл о моем существовании, приступая к игре.

А я с ужасом смотрела, как опрокидывает в себя стопку за стопкой Машка, для которой все эти утверждения оказались ложными, и она все же имела указанные грехи. Провокационно и собственнически глядела на Исхакова. И будто бы невидимой рукой придушивала меня снова и снова своими действиями.

— Я никогда не занимался оральным сексом, — озвучил Летов.

Хлоп — это Машка приговорила порцию алкоголя.

— Я никогда не танцевал стриптиз для своего партнера, — поведал следующий игрок, а меня перекосило. От самого вопроса и оттого, что Машка снова выпила. Пока мозг услужливо выдавал картинки, для кого именно она делала все эти вещи.

И каждое следующее отверждение било меня наотмашь.

— Я никогда не соглашалась на секс на первом свидании, — смерив двух счастливо прильнувших к Летову девчонок, горделиво выдала Ритка. Но эффекта это, конечно же, не возымело.

Да и Хлебникова покрылась подозрительным румянцем, медленно облизывая губы и снова вливая в себя какое-то забористое пойло.

— Я никогда не отправлял дикпики, ну или нюдсы в переписках, — заржал кто-то из парней.

И снова Мякиш отличилась.

— Я никогда не занималась сексом втроем, — подала голос девчонка справа от меня, и почти все остались неподвижными, кроме Захара, который отсалютовал всем и влил в себя стопку залпом.

А мне страшнее всего было посмотреть в этот момент на Исхакова, да так сильно, что я наклонила голову и зажмурилась, а затем уверенно поднялась с кресла и все же покинула этот праздник жизни, дабы не видеть, как и он пьет.

К черту их все!

И снова на танцпол, где буквально силой заставляла себя танцевать и веселиться еще несколько часов кряду, не обращая внимания на то, что мозг до сих пор обрабатывал полученную совсем недавно информацию.

Тимофей и Машка. Она отправляет ему свои обнаженные фото в сети, а он принимает ее приглашение. И вот она уже танцует для него стриптиз, а затем берет в рот, радостно причмокивая и закатывая глаза от кайфа. Прямо как в порно, которое мы с девочками украдкой смотрели еще в школе, глупо хихикая и кривясь от брезгливости, не имея понятия, как так женщина в принципе может решиться на подобный порочащий ее шаг.

Вот и сейчас меня всю перекашивало от гадливости.

А еще что-то, словно раскаленным тавро, жгло изнутри. Прямо там, где трепыхалось мое глупое сердце.

Конечно, я могла бы не мучиться и вызвать такси, чтобы уехать отсюда на кудыкины горы, но подобным побегом от проблем я не собиралась радовать своего врага.

Обойдется!

У меня все зашибись!

И так я почти до утра внушала себе, что за ребрами у меня не ноет, голова не пухнет, да и по венам курсирует кровь, а не обжигающий кипяток. Потому что меня не сломить! И точка!

А уже ближе к шести часам утра в компании синих в хлам Плаксиной и Хлебниковой я покинула праздник и направилась в крыло, отведенное для ночёвки женской половины нашей многочисленной компании. Переоделась в пижаму и улеглась в койку, с головой натягивая на себя одеяло и делая вид, что сплю.

Пока рядом шептались подруги, рьяно мусоля сегодняшнее поведение Исхакова и Летова, будто бы только вокруг этих двоих крутился весь мир. Под это бормотание я и уснула.

А когда импульсным толчком вынырнула из сна, то девчонки уже сладко спали. Я покрутилась с бока на бок, но поняла, что уснуть уже не получится, ибо разворочанная грудная клетка требовала анестезии или хотя бы ледяной воды, чтобы чуть прийти в себя.

И я встала с кровати.

А затем пошла в поисках кулера, что видела на застекленной террасе, между женским и мужским корпусом. И за пару минут достигла цели.

Да так и застыла на пороге, а затем резко сдала назад и вжалась в стену, понимая, что из меня разом вышибли весь воздух.

И жгучие слезы.

Всего один кадр. Но четкую картинку будто гвоздями приколотило перед глазами.

И она ошпарила меня неожиданно сильно. Критически! С головы и до самых ног!

Но больше всего пострадало сердце, которое раненой пташкой билось теперь в груди, рыдая в голос. Скуля! И умирая от боли.

Потому что представлять — это одно. А видеть собственными глазами — это совсем другое.

Вот только ужаснее всего было даже не увиденное, а четкое осознание, что именно за чувство в одно мгновение перекрутило меня через мясорубку и выплюнуло кровавым суповым набором из переломанных костей.

Это была она — безрассудная и жгучая ревность к тому, кого я считала своим заклятым врагом...

Яна

Конечно, я могла бы в который раз за сегодня позорно поджать хвост и убежать в кусты. Пф-ф-ф, да любая пришибленная дебилка, умудрившаяся каким-то неведомым образом зависнуть на таком отбитом придурке, как Исхаков, поступила бы именно так.

И правильно бы сделала!

Но я не была серой массой. Да и бегать, поджав хвост мне тупо надоело. Не про меня такие убогие перформансы.

Уж лучше блистать, будучи белой вороной, нежели потерять лицо, слившись в сплошное грязное пятно серой массы.

Я — Яна Золотова.

И, когда меня бьют по левой щеке, я не подставляю услужливо правую для очередной хлесткой оплеухи. Нет! Я хреначу в ответ. Сильно! Потому что я не жалкая размазня и терпила.

Я — королева!

И сама буду определять своих фаворитов, даже если они мне не нравятся. Даже если умираю внутри оттого, что приходится ставить не на того короля.

Пофиг! Пляшем!

Хотя, скорее всего то, что я отчебучила дальше, было не смелостью, а просто последствием шока, который я испытала, в полной гамме прочувствовав, что есть такое душераздирающая ревность. Каждая ее грань меня опутала своими тлетворными щупальцами.

И высушила до донышка.

Я стояла, прислушиваясь к стонам, охам и вздохам, доносившимся с террасы, и безмолвно рыдала, глотая обиду и боль. Сама себя ненавидела за эти чувства постылые, но ничего поделать с ними уже не могла.

Они сидели во мне занозами!

И единственное, что сейчас было в моих силах, это не ударить в грязь лицом окончательно, а поднять выше нос. Вытереть слезы с щек и набрать в истерзанные легкие побольше воздуха, перед тем как шагнуть на раскаленные угли.

И пройти по ним не скуля, а походкой самой царицы египетской!

И я сделала это.

Отерла влагу с глаз, мысленно прописала себе волшебного пенделя, беззвучно отступила на несколько шагов назад, а затем принялась горделивой поступью идти к своей цели. Грудь вперед, волосы назад и все такое. Где-то на шее даже болтался метафизический барабан, в который я мысленно отбивала бравурный марш.

Ха-ха!

Сюрприз, мать вашу!

И вошла на террасу так, как могла сделать это только я — с помпой и походкой от бедра. Со смехом, который внутренне душил меня до черных мушек перед глазами. С ехидной улыбкой, которая меня же и жгла ядом. И с глупым сердцем, которое обиженно и надсадно стучало для парня, который был с другой.

— Надо же, а я-то думала ужасы только во сне показывают, а тут и наяву страшно за водичкой выйти, — скривилась я, но на последнем слове едва ли не дрогнула, задохнувшись от мучительной судороги, что колючей проволокой скрутила меня с головы до ног.

Ад где-то был здесь...

Внутри меня. И повсюду.

Потому что я видела все. Каждая деталь в сумеречной темноте, подсвеченной лишь светом луны и бликами уличных фонарей, врезалась мне в душу ржавыми кровоточащими ранами. Тимофей сидел на диване, широко расставив свои длинные, мощные ноги. Без футболки, красуясь четко вылепленными мускулами рук и пресса.

А сверху него извивалась девчонка в одном лишь бюстгальтере, чашки которого еще секунду назад были сдернуты вниз, оголяя пышную грудь. Под короткой юбкой едва ли вразумительные стринги были сдвинуты на задницу, на которой вольготно хозяйничала ладонь Исхакова.

Вторая шарила у девицы между ног.

— Какая гадость, доложу я вам. Ну ладно, общественное место. Для лиц, не обременённых интеллектом и толикой совести это, в принципе, не удивительно. Но я надеюсь, что вы хотя бы предохраняетесь. Хотя нет, — помахала я перед своим лицом рукой, — не отвечайте. Мне насрать.

Набрала до краев пластиковый стаканчик, а затем принялась хлебать ледяную воду, смотря в черные глаза своего врага пристально и максимально насмешливо. Пока девица на его коленях, чертыхаясь, пыталась безуспешно привести себя в божеский вид.

— Ой, не утруждайся, милая, все и так уже поняли, что ты та еще шлюха, — рассмеялась я, видя эти жалкие потуги, а затем смяла стаканчик и бросила его в мусорное ведро. После отдала Исхакову под козырек и двинула прочь.

Внутренне избитая и поломанная.

Визжащая от боли и ужаса.

И понимающая, что ничем не лучше, чем эта идиотка, которую я только что унизила ни за что. Она хотя бы напилась и сдуру наделала делов. А я? Я знатно накуролесила на совершенно трезвую голову, а затем еще и умудрилась влипнуть по самые помидоры.

И сразу как-то стыдно за себя стало. И за свое бессилие.

За чувство ненавистное, что клокотало в груди и рвалось наружу вместе с новым потоком слез.

Но я запретила себе плакать! Пошел он к черту! Если надо, то я выжгу себя до основания, но истреблю в своей душе все, что расцвело буйным цветом для этого мерзавца. Я засыплю внутренности химикатами, хлоркой и отбеливателем.

Я пойду на все, чтобы стать прежней Яной Золотовой, которая любит только себя одну!

Все эти черные мысли пролетели в моей голове за пару секунд, пока я покидала террасу и поворачивала вновь к своей комнате.

А затем мир начал стремительно рушиться под моими ногами...

— Золотова! — услышала я тихий рык позади меня и тут же ускорилась, подавившись собственным сердцем и таким ядреным выбросом адреналина, что вмиг закружилась голова.

— Да, пошел ты! — подняла я руку вверх с оттопыренным средним пальцем и ускорилась почти до бега.

— Стоять, я сказал! — рявкнул Тимофей, но я только рассмеялась и уверенно припустила еще быстрее.

А спустя всего пару мгновений сильные руки настигли меня. Оторвали от пола, обездвижили и прижали спиной к горячему телу, которое знакомо пахло чертовым раем.

Я ненавидела этот аромат!

Ненавидела этого парня!

Ненавидела дрожь собственного тела от этой грешной близости!

— Пусти! — зашипела я, паникуя оттого, как быстро меня крыло. Как молниеносно мозг плавился в его присутствии. И как неотступно я скатывалась в страх потерять рядом с ним саму себя.

Снова!

Но Исхаков и слова мне не ответил. Только стремительно двигался по коридору, проходя мимо моей спальни и дальше. Пока не добрался до самого конца, где распахнул створчатые двери и не переступил порог комнаты, заставленной каким-то хламом.

А там уж буквально швырнул меня на широкий подоконник, но сам не остался в стороне. Шагнул максимально близко, сокращая дистанцию между нами до преступного минимума. И вот уже снова мои бедра разведены в стороны, а бляшка его ремня упирается мне прямо между ног.

Обжигает. Но не дает протрезветь. Наоборот!

— Ну вот, я тебя и отпустил, Яна, — процедил он прямо в мои губы, — видишь, какой я послушный.

А я назад шарахнулась, чувствуя, как трещит между нами электричество. Искрит на кончиках пальцев. Скручивает внутренности в узлы. Кипятит кровь, заставляя ее оседать жарким комом в низ живота и бурлить там.

— Вижу, — тяжело сглотнула я, — а теперь разворачивайся и шурши отсюда, Тимофей.

Говорю, а саму внутренне колотит. Жутким образом! И сдохнуть хочется оттого, какие гиблые мысли бродят в моей голове и шепчут мне страшное. О том, что я на самом деле хочу.

И кого...

А этот гад будто бы все видит. И все понимает. А потому лишь улыбается похабно мне и выдает безапелляционно. Словно бы приговаривая меня к смертной казни.

— Обязательно. Но только после того, как мы с тобой поговорим, Яна...

— Але, гараж! Как слышно? — пощелкала я перед его самодовольным носом пальцами и скривилась. — Катись в ад, Тимофей! Потому что последнее, что я хочу сейчас делать — это болтать с тобой! Ясно?

Едва ли сдерживая внутреннюю дрожь, выдавила я из себя, ощущая, как медленно и неотвратимо поползли по телу мурашки. Горячие. Колючие. Жгучие.

Невыносимые!

Стандартная реакция на его близость дезориентировала меня и почти захватила власть нам разумом, но я еще могла сопротивляться ей из последних сил. Дерзость и дурость — вот что было моим главным оружием в борьбе с этим помешательством.

Жаль только, что я раньше не рассмотрела его как следует. Не придушила эти чувства еще в зародыше. Не потравила их на стадии зарождения. Не выкорчевала их из себя принудительно, когда еще можно было отделаться малой кровью.

Надо было еще тогда, на той самой первой вечеринке, не класть голову в пасть к этому крокодилу. Не играть в его смертельные игры. И конечно же, не позволять ему совать свой чертов язык мне в рот.

Тогда бы я была в более выгодной позиции, а не как сейчас, когда каждая клетка моего безумного тела дрожит, горит и одновременно корчится в агонии рядом с ним. Ненавидит, но нуждается в нем.

Ужас!

— Ах, какая досада, — медленно облизнул Тимофей нижнюю губу, а затем и прикусил ее, отчего внизу моего живота забурлил жидкий свинец, — не хочет она. Но, видишь ли, мне совершенно плевать на это, Яна.

— Сделай одолжение, изыди!

— Сколько всего ты просишь, Золотова. Уйти. Не сметь. Катиться в ад. Не говорить с тобой. Не смотреть в твою сторону. Забыть твое имя. Выкинуть из головы то, что ты вообще существуешь. Кажется, я ничего не пропустил, да? И я бы рад исполнить все твои желания, честно. Но вот незадача — ты мне не даешь этого сделать.

— Пф-ф-ф..., — закатила я глаза.

— Ну же, смелее, я никак не могу разгадать твоих метаний.

— Тебе срочно нужен галоперидол!

— Вот уж не думаю...

И резко подался на меня, бодая лбом и опаляя своими горячими ладонями, что прошлись по бедрам, оставляя ожоги даже через плотную ткань пижамы.

— Не смей трогать меня грабарками, которыми ты только что шурудил между ног той девки! — с максимальным ядом выплюнула я ему прямо в губы и почти потонула в очередной волне острой боли, которая накатила на меня убийственным цунами.

— Продолжай, мне так нравится..., — рассмеялся этот гад. И он был в таком небывалом сейчас восторге, что я отчетливо видела, как отчаянно бьется венка на его шее. Как нетерпеливо сжимаются его пальцы, прихватывая меня жестко и непослушно. Как блестят его черные блудливые глаза.

— Ты в натуре дебил или просто так мастерски притворяешься? — оттолкнула я его от себя, обжёгшись об голую грудь. Зашипела и стиснула пальцы, боясь вновь к нему прикоснуться и пропасть окончательно.

— Я в натуре дебил, Золотова. Сама посуди, чего бы мне еще стоять тут, между твоих ног, если бы я мог прямо сейчас весело насаживать ту телку на свой член, м-м?

Рука моя подлетела вверх, обхватывая шею, что сковало болезненной судорогой, снова выдавливая из меня слезы. Но я была бы не я, если бы прямо в этот самый момент устроила перед этим монстром мокроту.

— Меня сейчас стошнит, — отвернулась я, — меня от тебя стошнит, Исхаков!

— Ну да, ты же именно с этим прицелом и вошла к нам попить водички, верно? — словно питон, изогнулся он, пытаясь столкнуть нас взглядами.

— Что? — скривилась я. — Ты бредишь!

— У меня другой диагноз для нас с тобой, Золотова, — резко сместил он свои руки мне на задницу и потянул меня на себя.

Раз — и я охнула! Вспыхнула! А затем и завозилась, явственно ощущая, что он до сих пор не расслабился после своих страстных посиделок с другой девчонкой.

Подонок!

— Отпусти! — запаниковала я, совершенно не понимая, куда клонит этот клоун. А от следующих его слов буквально потеряла дар речи.

— Конечно-конечно, обязательно и пренепременно. Лишь проясню пару моментов, Яна, ок? Вот только знаешь, не думаю, что ты точно так же бы мироточила, если бы, скажем, в комнате с той девчонкой отжигал не я, а Летов. М-м, я же в верном направлении рассуждаю?

— Ты обкурился, я не пойму? — тело изнутри загудело от страха, что он чересчур быстро двигается в правильном направлении и совсем скоро сделает те самые выводы, для которых мне понадобилось столько времени.

И что тогда?

Он же меня просто уничтожит.

— Правда глаза колет?

— Какая еще правда, убогий? — фыркнула я.

— Такая, где у нас независимая и внезапная Яна Золотова устроила сцену ревности.

Он сказал это так легко. С улыбкой на устах. И с прищуром в равнодушных глазах. Так холодно и отчужденно, что мне захотелось завыть в голос. А потом, может быть, выпалить правду. Что да, так все и было, чтобы уже получить от него безразличием по кумполу и успокоиться. А дальше заползти в свою нору и вечно зализывать там незаживающие раны.

А не вот это вот все...

Где надо держать лицо, марку и снова не быть как все. И пусть я опять буду белой вороной, но выклюю ему все глаза к чертовой матери!

— Какое потрясающее самомнение, — откинув голов назад, заставила я себя хохотать в голос.

Ну же! Верь мне! Я ничего не чувствую! Ничего, кроме гадливости!

Но он не верил и за волосы топил меня в моем же дерьме.

— Слишком много эмоций там, где должно быть равнодушие, Яна.

— Это ненависть, придурок! — рявкнула я.

— Кончала ты тоже от ненависти? — зарычал Исхаков, толкаясь в меня пахом и высекая искры из глаз.

Боже, это же за гранью!

— Раз насилие неизбежно, нужно представить кого-то другого, Тимофей!

И новый поток самоуверенного смеха заглушил меня. Ударил наотмашь. Сильно!

— Какие еще фантазии посещают твою симпатичную головку, Золотова? Может быть, вернемся на ту террасу, и ты тоже попрыгаешь у меня на коленях? Держу пари, нам обоим это чрезвычайно понравится.

— Ты спятивший идиот! — зашипела я.

— Я спятивший идиот, да! — зарычал он, подавшись ближе, едва ли не задев мой рот своими губами.

— Только попробуй сунуть в меня свой грязный язык после той давалки! — предупреждающе выплюнула я и закрутила головой, пытаясь избежать очередного издевательства над собой.

Но Исхакову было фиолетово на мои причитания!

— Этот язык после тебя нигде не был, Золотова, — срывающимся с цепи голосом, выдал парень и прихватил меня за шею и волосы, пытаясь столкнуть нас ртами, а меня внутри коротнуло.

Сердце со всего размаху врезалось в ребра, кажется, выламывая их и пытаясь сбежать к дьяволу, который его укротил и привязал к себе. А мне невыносимо стало от этого. И самой себя, потому что, несмотря ни на что, хотелось снова окунуться в эту отраву с головой. Наглотаться ею! В последний раз...

— Не смей, — со стоном шептала я, когда его зубы прихватили мою нижнюю губу, прикусывая и всасывая в себя.

— Давай, попробуй меня остановить...

А потом все!

Как ураган. Как чертов торнадо, он набросился, впечатывая нас в друг друга. И заполняя меня собой до отказа. Запахом. Жаром. Языком.

Чувствами...

Такими сладкими. Такими горькими. Такими запретными.

Где хочется визжать от отчаяния и наслаждения. Где нет опоры. Где лава-кровь слишком быстро начинает курсировать по венам, сжигая все «нельзя» и оставляя после себя только одно сплошное «можно».

И вот уже кончики пальцев опаляет его раскаленная кожа. Я схожу с ума от кайфа, чувствуя, как мои ладони колет от коротких волосков на его затылке. А еще я ловлю электрические всполохи по всему телу и таю оттого, как запредельно правильно его язык толкается в меня. Накачивает чем-то страшным.

Чем-то прекрасным.

Боже...

Всхлипываю и ловлю пламенный толчок между ног, который рассыпается ворохом шипящих пузырьков удовольствия. Обещая большее.

Обещая все!

Если я только позволю себе дать слабину. Признаюсь, что давно зависима. Что подсела, как наркоманка, на этого парня, его поцелуи, прикосновения и эмоции, что способен подарить только он один. И так хочется прямо сейчас наделать самые большие ошибки в своей жизни.

Так хочется всего с ним!

Господи, мне любви его хочется!

Чтобы только я. Чтобы только он. Чтобы ночи без сна, но теперь уже зная, что он так же болен мной, как и я им. Чтобы умирать, когда он смотрит мне в глаза, а там целый океан чувств, точно таких же, что и меня топят.

Чтобы за руку и до самого конца...

Чтобы честно.

Чтобы люблю.

Чтобы я тебя тоже...

— Яна, — зашептал он, а мне так плакать захотелось, потому что я сама себе навыдумывала в звуке его голоса то, чего не было и в помине. Будто бы он устал сопротивляться себе. Точно так же, как и я.

И я бы поверила в это все дерьмо. Поверила! Если бы этот карточный домик разом не рухнул, оставляя меня лишь трепыхаться в его руках и понимать, что я дура. Махровая идиотка!

Влюбленная в своего врага...

— Тим, это ты? — послышался от двери звук слишком знакомого мне голоса, и я вздрогнула.

— Уйди! — не своим, каким-то звериным и надломленным рыком прохрипел Исхаков, оторвавшись от меня, пока меня глушили внезапность момента и шок.

— Но, Тим...

— Я сказал, свалила!

А я уж было набрала в легкие воздуха, чтобы заорать. Чтобы объяснить разбитой вдребезги Машке, что это ошибка. Досадное недоразумение. Но не смогла, потому что Тимофей за шею прижал меня к своей груди так, что, не то чтобы говорить, я вздохнуть не могла.

Лишь была обречена беспомощно принимать то, что разыгрывала жестокая реальность.

— Это Яна с тобой, да? — раненой птицей прошептала она.

— Да...

Одно слово. Две буквы.

Приговор!

Ей. Мне. Нам.

Я никогда его за это не прощу!

Хлебникова крутанулась на месте и со всхлипом метнулась от нас, пока я трепыхалась, пытаясь вырваться, а когда наконец-то сделала это, то замолотила по груди моего персонального дьявола ладошками. А затем и кулаками. Скатилась с подоконника и окончательно рассыпалась на части.

— Как же ты мог? Как...

— Яна...

— Ты чудовище! — закричала я. — Ты ведь специально все это сделал! Специально...

И побежала прочь, понимая, что Тимофей Исхаков сделал меня.

Поставил мне шах.

И мат.

Яна

— Пошла на хер отсюда! — полетела мне в лицо моя сумка, стоило мне только перешагнуть порог комнаты, в которой ночевали я, Ритка и Машка.

Пока я бежала сюда со всех ног, не слыша ничего вокруг от шумящей, пульсирующей по венам крови и ухающего сердца, то суматошно обдумывала, что скажу подруге и чем смогу оправдаться за свой ужасающий проступок. Ничем, по сути — я в край ошалела. Но черт возьми!

Не я одна была в этой ситуации отрицательный персонаж.

Давайте называть все своими именами. Если бы не Исхаков, то между нами никогда ничего не случилось бы. Тут уж и к гадалке не ходи. От и до — все его вина. Не сама же я, в конце-то концов, на него с поцелуями набрасывалась и руку его в свои трусы совала.

Он каждый раз делал это сам!

Провоцировал меня.

Загонял в угол.

Принуждал!

И теперь стало понятно почему. Зачем этому козлу понадобилось заводить сомнительные и явно ему ненужные отношения с Хлебниковой, а после лезть на меня при каждом удобном случае.

Чтобы лишить меня подруг!

Чтобы сделать меня аутом!

Чтобы всем показать, какая я дрянь!

У него с самого начала созрел кошмарный по своей сути план, целью которого было раздавить меня, как надоедливую муху. Перекидываться колкостями и смотреть друг на друга с презрением — это, конечно, весело. Но какой в том смысл, если я не понесу ответа за те свои слова, что сказала в нашу первую встречу про его гадкую персону.

И оказалась права! Абсолютно!

Как я тогда его назвала?

Отбитый на всю голову маргинал?

Отброс?

Настоящая отрыжка этого мира?

Дегенерат, которого с позором отчислили с прежнего места учебы за непростительное поведение?

Я каждый раз била в яблочко, сама того не зная, а теперь сама отведала все оттенки боли и презренной агрессии со стороны Тимофея Исхакова. Он мелочно мне мстил, попутно забавляясь за мой счет.

Тогда как я успела влюбиться в этого подонка. Господи...

За что? За какие такие волшебные качества? Что я такого рассмотрела в его грешных глазах, что повелась и увязла в его гиблом болоте? Варианта тут два: либо я конченая идиотка, ничуть не лучше, чем Машка, либо просто слепошарая мазохистка, которой банально по кайфу такие крылатые качели.

Боже, я пробила дно!

Но, как бы то ни было, проблему нужно было как-то решать.

— Маш, послушай, — отмахнулась я от своих джинсов, вслед за сумкой, летящих в мою сторону.

— Ты глухая! Я сказала, катись отсюда, тварь!

— Маш...

— Ноги перед ним раздвинула, да? Раздвинула, я тебя спрашиваю? Шлюха! — явно пребывая не в себе, орала Хлебникова, разбудив при этом половину девчонок с нашего этажа, которые принялись непонимающе выглядывать из своих комнат в поисках источника небывалого переполоха.

Они глазели на то, как в меня летели один за одним снаряды: моя футболка, худи и банка с кремом для лица, телефон и расческа. А я только и могла, что ловить это все на лету, с запредельной виной глядя на то, как рыдает моя подруга.

Я разбила ей сердце.

Предала ее.

Черт!

— Сука ты, Золотова! Конченая, мерзкая, двуличная мразь! — заходилась она все больше, пока Плаксина ошарашенно сидела на своей койке и переводила взгляд с меня на Машку и обратно.

— Успокойся! Я тебе все объясню, — попробовала было я пойти на мировую, но тут же получила жесткий ответ.

— В жопу себе засунь свои объяснения, гребаная ты крыса!

А затем, когда под рукой более не осталось метательных снарядов, она ломанулась ко мне и уж было занесла руку, чтобы со всей дури прописать мне по лицу, но не успела.

Ее руку перехватил в воздухе Исхаков, который материализовался рядом с нами будто бы из ниоткуда. А после ощутимо оттолкнул от меня Машку. Повернулся ко мне и коротко, но повелительно кивнул в сторону коридора, который забили разбуженные студенты.

— Иди на террасу и жди. Я сейчас приду.

И это было все, что он сказал, прежде чем захлопнуть перед моим носом дверь.

А меня затрясло!

Я форменно стала напоминать трансформаторную будку, которая гудит от перенапряжения, мечтая хоть кого-нибудь поджарить своей бушующей яростью. И беспомощностью от сложившейся патовой ситуации.

Но вместо этого мне и оставалось только, что стоять и слушать вопли смертельно раненной Машки, которая на все лады распекала Тимофея, желая ему заиметь импотенцию, а еще лучше прямо сейчас сдохнуть.

Однообразный репертуар оскорблённой подруги очень быстро меня утомил. И я решила, что хватит с меня этого балагана и нескончаемого потока лютой брани. Я отряхнулась от бесчисленного множества вопросительных взглядов. А затем быстро запихала в сумку все свои вещи и, как была в пижаме, потопала прочь из этой богадельни, на ходу пытаясь вызвать такси.

Уже в основном зале среди множества курток отыскала и свой пуховик, поспешно натягивая его на себя. Сунула ноги в ботинки и наконец-то вывалилась на морозный воздух. Вдохнула его полными легкими и уверенно припустила за пределы базы отдыха, намереваясь, если потребуется, дойти до дома пешком.

Ибо такси критически не находилось. Надо ли удивляться — начало седьмого утра. Воскресенье. Нормальные люди, в такое время еще задницей звезды фотографируют. Не то что я...

Правда, без носков и шапки, которая так и осталась утерянной где-то в основном корпусе, я быстро растеряла весь запас тепла, но на адреналине не замечала того, что стремительно замерзаю.

Я глотала наворачивающиеся на глаза слезы.

Я растирала грудь, которая бесконечно ныла.

Я кусала губы и перманентно терла их тыльной стороной ладони, пытаясь уничтожить следы пребывания на них чужих губ. Жадных, но таких жестоких!

И планомерно отходила от шокового состояния, неотступно скатываясь в паническую яму.

Боже, что же я наделала...

Очередной отказ от агрегатора такси заставил меня занервничать и крепко выругаться. А затем все-таки набрать номер отца, который ответил только со второго звонка и злым, предельно раздражённым голосом.

— Да?

— Пап, привет!

— У тебя что-то срочное, дочь?

— Нет, но...

— Яна, у меня тут три трупа за смену и поножовщина между женой и любовницей. Мне архи некогда вести праздные беседы.

— Ничего, пап, я просто позвонила узнать, как у тебя дела, вот и все, — решила я не волновать лишний раз отца из-за пустяков. Ничего, доберусь как-нибудь домой сама, чай уже не маленькая.

Пусть и раздавленная до состояния кровавой лепешки.

— Хреново у меня дела, Яна. Половина района решила сегодня ужраться в дугу и знатно накуролесить.

— Это мне знакомо..., — пробубнила я уже коротким гудкам в трубке, так как папа отбил вызов.

А мне осталось лишь потерянно вздохнуть и поднять полные слез глаза в бесконечное, еще совсем черное небо. Оно смотрело на меня бессчетным количеством тусклых звезд и, кажется, потешалось над моими печалями.

Глупая Яна.

Глупая...

— Вышла подышать свежим воздухом или замерзнуть насмерть?

Я даже на месте подпрыгнула, когда услышала этот насмешливый, чуть тягучий голос с едва заметным восточным акцентом. Повернулась резко, прижимая руку к груди и хмуря брови.

Каха Царенов стоял у своей черной хищной тачки, подпирая капот задницей, и с улыбкой смотрел на меня, жадно затягиваясь сигаретой.

— Что ты тут делаешь? — спросила я.

— Тебя жду, — подмигнул он мне, а затем блеснул в темноте белозубой улыбкой.

— Ну точно..., — фыркнула я.

— Сбегаешь?

— Типа того, — передернула я плечами, понимая только сейчас, насколько сильно замерзла.

— Подкинуть до дома?

— Ты пил...

— Никогда! Я спортсмен, комсомолец и...

— И врун.

— Ну, если только местами, — рассмеялся парень, смотря на меня исподлобья так пристально, что мне стало не по себе.

— Блин, такси не едет, — срывающимся в слезы голосом выдавила я из себя, а затем беспомощно огляделась по сторонам, совершенно не понимая, что же мне делать дальше и как быть.

Еще и телефон принялся неожиданно настойчиво разрываться от входящих звонков с незнакомого номера с семерками на конце. Ну да, ну да, кто у нас тут жавер модный?

Боже, только этого мне не хватало для полного счастья...

— Садись уже, горемычная, — приглашающе распахнул для меня дверцу пассажирского сиденья Царенов, а я, в последний раз покусав губу, все же решительно сделала шаг навстречу своей свободе.

И таки села в пахнущий кожей и табаком салон, предупреждающе выдав напоследок:

— И чтобы без глупостей. Ясно? Мой папа — мент, а я не из робкого десятка.

— Я в курсе, детка, — подмигнул мне Царенов, — на сегодня я всего лишь твой ковер-самолет и не более.

Я кивнула, чуть успокаиваясь. Пристегнулась. Вытерла с щеки внезапно набежавшую ненавистную влагу и отвернулась, в нетерпении ожидая того, когда же уже автомобиль тронется с места.

А спустя всего несколько секунд стремительно удалялась от кованых ворот, из которых в последний момент кто-то вышел...

И именно здесь Каха поднял свой смартфон и быстро щелкнул селфи, дурашливо улыбаясь на камеру.

— Что ты делаешь? — спросила я хриплым, убитым в хлам от всех потрясений вечера, голосом.

— Хвастаюсь уловом, — рассмеялся Царенов и сильнее вдавил педаль газа в пол...

Когда парковый массив остался позади, а впереди показались бесконечные огни города, извечно страдающего от бессонницы, Каха, до этого хранящий молчание, неожиданно подал голос.

— Причина марлезонского балета? — смахнул он очередной входящий на своем телефоне и шкодливо мне улыбнулся, прищуриваясь на один глаз.

А я усмехнулась, покачала головой, но все же выдавила из себя малопривлекательную правду:

— Бабы — дуры.

— Как самокритично, — пожал он плечами и рассмеялся.

А что тут еще было добавить? Критикуй нас с Хлебниковой или нет, но мы обе, как конченые идиотки, полезли в петлю, которую нам услужливо завязал Исхаков. Я еще чего-то рыпалась и пыталась протестовать, да только без толку. Машка же и вовсе не оценила всю прелесть сложившейся ситуации и поверила своему палачу.

Да еще и сердце ему подарила.

Она была слепа в своих чувствах и все мои поступки интерпретировала на свой извращенный больной любовью лад. Теперь во всем, даже в том, что Тимофей мудак и скотина, буду виновата лишь я. Видите ли, это Яна Золотова влезла в их «идеальный розовый мир» и облила его своим дерьмом.

Не близкий человек — вредитель.

— А, это была твоя лучшая подруга, да?

— Которая? — насупилась я, делая удивленный вид от нежелания беседовать на эту тему, но Царенову были до лампочки мои хотелки.

— Которая орала, как резаное порося, — закатил он глаза и дурашливо скривился.

— У нее была на то причина, — сложила я руки на груди.

— Ни единой, — фыркнул Каха, а я прикусила губу.

— Это еще почему?

— Ну, я даже не знаю..., — потянул он и рассмеялся, специально растравливая мой интерес. И я призывала себя к благоразумию. Упрашивала, не задавать дополнительных вопросов, но сама же себе проиграла.

— Решил побалаболить?

— Вау, твои способности вести переговоры впечатляют, Яна.

— Ну, как знаешь, — отвернулась я к окну, злясь на проявленную слабость.

Но спустя всего несколько секунд Царенов все же продолжил свою мысль: вот только, казалось бы, не со мной говорил, а сам с собой.

— Почему девочки не слышат мальчиков, когда мы просто решаем сделать им приятно на ровном месте без каких бы то ни было дальнейших обязательств? Наверное, потому, что они заняты в это время выбором имен для наших общих детей? У меня других вариантов нет.

— Это жестоко, — осадила я его тут же, понимая, куда он клонит.

— Это не делает никому чести, но! От бесплатного куска мяса ни один волк никогда добровольно не откажется, Яна.

— От охоты тоже, — огрызнулась я.

— От охоты тем более!

— Пф-ф-ф...

— Оу, дай угадаю, — снова захохотал он весело, — ты еще питаешь иллюзии, что от тебя что-то да зависит, верно?

— Куда ты клонишь? — окончательно вспухнув мозгом, спросила я.

— К тому, что за тебя уже все решили, детка. Тебе просто нужно расслабиться и получать удовольствие, а не вот это вот все...

— Удовольствие? — охнула я.

— Угу.

— Я похожа на ту, кто может кайфовать в подобной ситуации? — меня форменно перекосило всю от шока.

— Это потому, что ты не зришь в корень проблемы, Яна.

— Избавь меня от своей болтовни, ладно? — психанула я окончательно. — Ибо я категорическим образом не понимаю, о чем ты толкуешь. И при чем тут, вообще, моя подруга? — растерянно оглядела я парня, не улавливая вообще никакой сути. Он говорил ребусами, а я в своем взвинченном и разбитом состоянии была не в состоянии сложить их в одну четкую картинку.

— Ладно, давай так. Что ты сделаешь, если мы прямо сейчас свернем вот в ту милую подворотню и немного потремся друг о друга губами, м-м?

— Я убью тебя на хрен! — зарычала я, приготовившись к военным действиям, но Царенов неожиданно примирительно отмахнулся от меня.

— Я почему-то так и думал. Да и я молчу о том, что уже к завтрашнему утру, скорее всего, буду из-за этого поступка ходить кастратом, но...

— Но?

— Но! Вот твоя подружка в свое время такой прыткой не была и высокими моральными качествами не блистала. А виноват в этом теперь один бедненький и несчастненький Тимошка почему-то, да?

— Ты тоже обкуренный, я не пойму? — нахмурилась я.

— Нет, детка, я не любитель пичкать свое прекрасное тело гадостями. Но ты, кажется, слишком возбуждена, чтобы читать между строк мои тонкие намеки на жирные обстоятельства.

— Я с ума с вами всеми сойду, — устало потерла я виски и тяжело вздохнула.

— Не, это лишнее. Лучше лови от дяди Кахи дельный совет, детка. Не думай о своей подруге. Не думай, что о тебе скажут люди. Думай о себе. Только о себе! Ладно? И плюй на тех, кто напялит белое пальто и скажет, что ты эгоистка. Они не друзья тебе. Они друзья только себе. Вот и все, что нужно знать об этом гребаном мире.

— Ну ты прям реинкарнация Канта, не иначе, — рассмеялась я нервно и похлопала в ладоши, а Царенов неожиданно вместе со мной зашелся смехом и скинул на экране телефона очередной входящий вызов.

— Я круче, — и подмигнул мне, неожиданно резко сворачивая на ближайшем светофоре.

А еще минут через десять притормозил возле моего подъезда.

Подался чуть ближе, улыбнулся шаловливо-ехидно и с поволокой в глазах спросил.

— Может, пригласишь меня на утренний кофе, красавица?

— Может, тебе пойти на фиг? — в тон ответила я, благодарная парню за то, что он просто поговорил со мной, пусть и неведомыми загадками. Но не осудил же. Не ткнул мордой в мои же грехи.

А потом вдруг взял и скинул со скалы, пнув меня ногой в спину. Неожиданно и подло.

— И сдался тебе этот Исхаков?

— Что? — охнула я.

— Да, брось. Думаешь, я не видел, как ты на него смотришь? У мальчика поди уже кожа скрипит оттого, что ты его бесконечно вылизываешь глазами.

Меня тут же окатило ледяной водой. А затем и в жар кинуло. И паника напрочь вышибла все мозги. Ни одного дельного слова отрицания не приходило на ум. Я затряслась, как жалкая Каштанка, потрясенно глядя на Царенова и не понимая, что же мне теперь делать.

Если заметил он, значит...

О нет, нет! Господи, пожалуйста, я умоляю тебя, не надо!

— Некоторым людям был зря выдан на стадии рождения мозг, — пожала я плечами и отвернулась, — они все равно не понимают, как им пользоваться.

Громкий раскатистый смех едва ли не оглушил меня. И я вздрогнула, хмуро переводя взгляд на веселящегося парня. Внешне спокойная — а внутри ураган страха, неуверенности в себе и любви, которую я ненавидела.

И только глупое сердце за ребрами скулило жалобно, выпрашивая у меня слезно то, чего я ему никогда не смогла бы дать. Лучше сразу разбиться, но самой. Чем потом это сделает тот, кому я была все равно что одноразовая игрушка.

— М-да, теперь я все понял...

— Понял, что? — непонимающе развела я руками, но Царенов только вздохнул и кивнул на мой дом.

— Что тебе пора топать спать, принцесса.

Ну, я и последовала его совету, ибо была сыта по горло всеми этими бессмысленными беседами о бесконечном вечном. Открыла дверцу и буквально вывалилась из машины. И никак не отреагировала, когда в спину мне прилетел очередной насмешливый и тупой совет:

— Не забывай, что котов нужно гладить по шерсти, Яна, а не против!

Я же только фыркнула, закатила глаза и скрылась в темноте собственного подъезда. А спустя минуты две уже лежала на своей кровати и глотала жгучие слезы.

Ни черта не помог мне этот побег. И этот разговор. Стало только хуже...

Яна

Я горела.

Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.

— Я не виновата, — бормотала я, чувствуя боль во всем теле.

Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.

Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.

Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.

И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.

И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.

А я сама сходила с ума...

— Яна, девочка моя, — на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.

Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.

— Еще и окно открытым оставила. Ну, не дура ли, а? — каждое слово насиловало меня отбивным молотком, усиливая головную боль стократ. До такой степени, что из глаз все-таки брызнули слезы.

Не надо!

Пожалуйста, прекратите!

И снова тьма услужливо укутала в свои объятия, накрывая ничем и показывая ничто. Спасала от кошмаров, подсовывая мне иллюзию, что ничего не случилось. Что я все та же Яна Золотова, у которой нет зависимостей.

— Давай-ка, дочь, ну же! Давай температуру померим.

Вяло оттолкнула от себя руки отца. Ну или просто попыталась это сделать, но мне все же сунули электронный термометр в ухо.

А затем крепкое ругательство забило барабанные перепонки, и я снова застонала. Ну, за что мне это все?

Через пару минут под подмышку сунули ртутный градусник, который, очевидно, тоже не принес никаких хороших вестей. И снова родитель чертыхался громоподобно. Бранил меня за что-то и обзывал нелицеприятно.

А я расплакалась, потому что снова почувствовала внезапный и острый укол обиды. Потому что все меня тыкали в дерьмо, все журили и хулили. Все пытались обвинить в чем-то. Что я эгоистка. Что не умею ценить дружбу. Что влюбилась нарочно, совершенно специально, лишь бы крови испить у подруги.

Вот и папа нашел за что по мне проехаться: оказывается, я идиотка стоеросовая.

Эка невидаль.

А я не понимала за что отец на меня так. Ну, подумаешь, блондинка. Что же сразу меня под общие стереотипы причесывать? Несправедливо как-то...

Но только я было откинула от себя эти мысли и снова скатилась в кипучий адский котел, где надо мной хохотали черти с лицами моих одногруппников, как меня в очередной раз дернули к свету. Он резанул меня по глазам, заставляя снова расплакаться.

А после началось...

Меня слушали фонендоскопом, вынуждая громко дышать, отчего я вновь скатывалась в приступ кашля. Затем просили открывать рот и демонстрировать гланды. После я почувствовала укол в ягодицу и под папин деловой бубнеж попыталась вновь погрузиться в дрему. Но мне не дали. Что-то впихивали в руки и заставляли пить.

Много...

— Я устала! — сорвалась я на скрипучий хрип.

Но никто на него не обратил внимания. А там уж я, несмотря на все издевательства над моим телом, забылась в зыбком, наполненном темными и пугающими образами, сновидении. И не знаю, сколько я в нем дрейфовала, но когда проснулась, то чувствовала себя не иначе как отбивная котлета.

А папа сидел напротив меня в кресле и читал какую-то книгу, нацепив на нос очки, которые страсть, как ему не шли.

— Привет, — просипела я и тут же закашлялась, да так сильно, что едва ли не выплюнула свои легкие.

— Доброе утро, гулена, — поборов мой приступ и забрызгав горло чем-то с лидокаином, отец нежно потрепал меня по голове и приложил тыльную сторону ладони ко льду, бормоча себе под нос: «еще не поднялась».

— А ты чего тут сидишь? — непонимающе спросила я.

— Караулю.

— Кого?

— Чтобы температура снова не подскочила до сорока с уверенными копейками. Мое престарелое сердце таких потрясений больше не переживет.

— Пф-ф-ф, всего-то? А я думала, ты тут завис в ожидании принца на белом коне, который ко мне в окно полезет?

— Балагуришь? Ну, значит, еще не все потеряно, и жить будешь, — усмехнулся папа.

— Жить буду? — насупилась я, а затем перевела взгляд на свою прикроватную тумбу, которая была сплошь заставлена пузырьками и завалена блистерами. И форменно офигела.

— Дошло наконец-то? — вопросительно приподнял одну бровь родитель.

— Насколько все серьезно?

— Сегодня понедельник.

— Оу...

И понеслось!

Я то снова впадала в забытье, сжигаемая невероятной высокой температурой тела, то лежала в полумраке, боясь пошевелиться от неимоверной головной боли, что нещадно терзала меня. То плакала и тихонько подвывала, когда все тело начинало крутить от чего-то неведомого.

Антибиотики не помогали.

Язык облез и есть совсем не хотелось.

А на душе отчаянно скребли кошки, усердно закапывая все, что ни попадя, кроме моих дурных и совершенно необузданных чувств, которые даже спустя неделю постельного режима упорно проклевывались во мне, скручивая по рукам и ногам.

Ужас!

И только спустя неделю кромешного ада, бессонных ночей от приступов кашля и головных болей, я сколько-нибудь пришла в себя, чтобы снова вернуться к прежней жизни. И рискнуть заглянуть в мир, от которого я так пыталась убежать.

Встала, слегка пошатываясь, с кровати и двинула на поиски средств связи с реальностью.

Достала из сумки телефон, который давно уже растерял заряд, и подключила его к сети, нервно кусая губы. А спустя несколько минут, когда он ожил, с опаской, но трепетом полезла в сеть.

А там...

За бесконечным потоком сообщений спама и пожеланий скорейшего выздоровления я искала зачем-то только одно — от него. От моего врага.

Хоть что-то.

Хотя бы банальное:

«Ну, сдохла там, Золотова, или еще шевелишься? Повоюем снова или уже в утиль?»

Зачем мне это было нужно? Не знаю! Дура, потому что....

Но ни слова от модного номера с семерками на конце так и не нашлось.

И в социальных сетях тихо, что почему-то изрезало меня тут же острыми, отравленными бритвами. Ну а чего я, собственно, ожидала? Мальчик поигрался и получил что хотел. Да и Царенов это лишь подтвердил — охота у них в почете и от бесплатного мяса, даже такого раздражающего, как я, они никогда не откажутся.

Вот и все. Выводы напрашивались простые и понятные. Тимофей может меня испортить, но только лишь в угоду собственному удовольствию.

По щеке против воли скатилась слезинка. Сердце перехватил стальной раскаленный обруч и сжал его неимоверно. До тошноты от боли. До красных всполохов перед глазами. До судорог!

Невыносимо!

Что там еще? Ах, да...

Из ожидаемых новостей: из друзей у меня удалилась Хлебникова.

Из неожиданных: Плаксина написала, что, несмотря ни на что, понимает меня и поддерживает. И дружбу со мной терять очень не хочет.

И только это одно пролилось мне бальзамом на душу. Не всё еще потеряно. Не всё...

Я тут же взялась писать подруге ответ. Одно слово, но сколько в нем было признательности. Просто. Емко. По делу.

«Спасибо».

И почти тут же экран телефона сообщил мне о входящем вызове от Риты. Я чуть прочистила горло, хотя это было малоэффективно, а затем все-таки приняла звонок, чувствуя в груди тянущее и пульсирующее беспокойство. Будто бы готовилась спрыгнуть вниз со скалы без страховки, знала, что разобьюсь, на все же надеялась на долбанное чудо.

— Привет, — прохрипела я и сама скривилась от безобразного звука собственного голоса, который был изуродован болезнью до неузнаваемости.

— О господи, Яна! — охнула Плаксина. — Это точно ты?

— Я, — вздохнула я потерянно.

— Ужас какой. Ты где же так умудрилась-то простыть?

— Да вот, в то утро как раз. Вышла на улицу без шапки и носков, постояла там минут мять, ожидая такси, ну, может, десять — это максимум. И вот итог.

— В одной легкой пижамке, что ли?

— Ну...

— Ты дурында вообще?

— Получается, что так, — просипела я и снова раскашлялась, да так сильно, что на глазах проступили слезы.

— Это даже слушать больно, Золотова.

— Меня за неделю чуток попустило, но вот в первые дни я думала, что реально не вывезу.

— Да уж, представляю. Антибиотики глушишь?

— Конечно.

— М-да, ну ты крепись там, давай.

— Ага...

— Хочешь, я к тебе приеду, апельсинов привезу? Может быть, даже водочные компрессы или эти жуткие банки, которые придадут твоей спине уникальную расцветку. М-м, что скажешь? — подруга откровенно балагурила, а вот мне было не до смеха.

— Ну точно, чтобы и ты на две недели слегла с температурой? Не смей!

— Эх...

Мы несколько секунд молчали в трубку. Я жевала губу, не решаясь спросить самое главное, а Ритка просто охала и ахала, не зная, как еще меня поддержать. А потом все-таки сдалась.

— Ну же, спрашивай, Яна. Сомнительно, что тебе все до лампочки.

— Нет, но..., — замялась я, застигнутая врасплох тем, что ситуация в принципе понятна без слов.

— Тогда начну я: это правда, что ты целовалась с Исхаковым в ту ночь, как и сказала Машка?

— Правда, — потянула я.

— Эм-м... Слушай, я так-то рассчитывала на другой ответ.

— Врать не буду. Но я этого не хотела, Рит! Ясно?

Мне стало тошно от этого наглого вранья, но тяжелые времена требовали таких же непростых действий.

— А вот Хлебникова так все описала, что выражение «не хотела» в данном случае явно неуместно, — скептически проскрипела девушка, а я зажмурилась, приготавливаясь лгать на полную катушку.

А что еще мне оставалось?

От правды никому не будет легче. Ни мне. Ни Машке. В дамках останется лишь Исхаков, довольный, что всех поимел. Хрен ему моржовый на воротник!

И понеслось...

— Да что она там могла описать? Мы же в потемках были! У Машки, видимо, от ярости, фантазия и дорисовала ужасную картинку. И вообще...

— Что?

— Я тогда проснулась, потому что пить хотела. Пошла на террасу, где стоял кулер, а там Тимофей с какой-то очередной, слабой на передок, звездой отжигает, — тараторила я хрипло, краснея и бледнея от стыда, но уж очень хотелось отмыться от всего этого позора, — ну я и взбеленилась на него. Все же он только недавно с нашей подруги слез, а тут уже другую девчонку окучивает. Она без майки, трусами светит и у него на коленях извивается. Вот меня и подорвало...

— А дальше что? — спросила Плаксина, когда я снова закашлялась.

— А дальше я его покрыла толстым слоем дерьма и с чувством выполненного долга пошла спать, но он припустил за мной и стал руки распускать. Ну и все! Попробуй против такого шифоньера что-то сделать? Он меня за шею и волосы прихватил, а потом, как давай по ним губёшками елозить и до самой глотки язык мне свой засовывать...

— Капец...

— Да не говори, — в отчаянии потянула я, потирая виски от вновь вспыхнувшей головной боли.

— Но вообще странно, конечно. Ты не находишь? Вдруг ни с того, ни с сего и набросился на тебя, — задумчиво делала ненужные мне выводы Плаксина.

— Не заставляй меня искать смысл в поступках этого ненормального, — вздохнула я и откинулась на подушку, прикрывая веки в изнеможении.

Какого черта вообще?

— Да уж, а Машке он совсем другую версию рассказал...

— Что? — тут же встрепенулась я.

— Ну да. Я же в комнате осталась, а они между собой начали выяснять отношения и собачиться прямо при мне, когда тебя Тим выставил за порог.

— И? — сердце перестало биться за ребрами. Лишь ударилось раненой пташкой последний раз со всей дури и отрубилось.

И легкие отказались качать кислород, в ужасе ожидая продолжение этой истории.

И мне бы скинуть вызов, и никогда более не поднимать эту гнусную тему на обсуждение. Но откуда мне было знать, что именно поведает мне подруга?

Осталось лишь шокировано внимать. И корчится от внутренней ломки.

Как же он мог?

— Ну что, сначала поорал на Хлебникову, мол, она ему всю малину обосрала. А потом совершенно четко сказал, что ты сама его спровоцировала на все то, чему была свидетельницей Машка. И еще заметил, что это было далеко не в первый раз.

— Чего? — захлебнулась я от негодования и обиды.

— Это правда?

— Нет! — тут же вспыхнула я с головы до ног, чувствуя, как кровь вскипает в венах от ярости.

— Ну, я-то тебе, разумеется, верю. А Маша нет. И она все это дерьмо схавала.

— Что он еще сказал? — уже не видя берегов, прорычала я.

— Да ничего хорошего! Сказал, что все равно тебя трахнет за то, что ты про него на той самой первой вечеринке молотила с чувством и выражением.

— Сука!

— Ага.

— Еще что? — голос мой задрожал, а по щеке скользнула соленая и жгучая, как кислота, слеза.

— Ну Машке задвигал, чтобы она не смела больше вести себя, как собственница, потому что он ей никогда повода для серьезности не давал.

— Вот скотина, — беззвучно всхлипнула я, до крови прикусывая нижнюю губу.

— Да, прямо в цвет на нее вывалил, что она была настолько доступной, что он даже вспыхнуть не успел, как тут же потух. И дело тут не в том, что это он такой плохой, а это именно Хлебниковой нужно определиться в собственной ценности, перед тем как раздвигать ноги.

— Боже...

— Она расплакалась, — сочувствующе подвела итог Рита, но я еще не все для себя прояснила.

— А про меня, что еще говорил?

— Ну вот только, что ты сама на него кидаешься все время. Он бы и рад тебя не замечать, но ты, как надоедливая мошка, вечно норовишь его ужалить. А он против такого вызова устоять уже не может, хоть и, как мужик, девочкам мстить не привык. Но тут уж сам доктор прописал.

— Мстить...

— Да.

— Да он больной урод! — захрипела я, стирая соленую влагу с щек.

— Больной урод считает, что ты от него капитально поплыла, Золотова!

— Застрелите меня, — уткнулась я в подушку, беззвучно крича от переизбытка негатива.

Вот же самоуверенный козел!

— Яна, теперь пришла моя очередь раздавать тебе дельные советы.

— Рит...

— Яна, без шуток! Не суйся к этому Исхакову. Я прошу тебя. Он уже, как хищник, попробовал твоей крови и теперь не отступится, пока не перегрызет тебе горло. Возможно, навалит отборной лапши, как сделал это и с Машей. С него станется наобещать тебе ванильных берегов с три короба. А дальше? Дай угадаю — я буду вам подтирать сопли после того, как он вас обеих изваляет в грязи, да?

— Да мне на него насрать! — заставила я протолкнуть через себя эту ложь.

— Вот и ладушки. Ему и так все легко достается. Пусть хоть тут обломится.

— А Маша?

— А Маше ты больше не друг, Яна.

— Блин...

— Уж как есть, не обессудь. Но я попробую пересказать ей наш с тобой разговор, может, глыба льда начнет таять. В конце концов, ты ничего плохого не сделала. Это же все Исхаков на вас двоих свои опыты ставит. А вы ведётесь, как дуры!

— Я не ведусь! — зашипела я.

— Вот и не будь как Мякиш. Будь умничкой.

Умничкой?

Вот уж нет, кому-то явно не помешает как следует отбить яйца, до отчетливого колокольного звона. Яна Золотова я или где вообще?

Осталось только прожить еще одну неделю, окончательно встать на ноги и вернуться на учебу, чтобы там навсегда расставить все точки над и.

Вот только в институте меня ждал очередной и неприятный сюрприз...

Яна

— Я отвезу тебя, дочь, — крикнул отец с кухни, стоя перед столом и наскоро намазывая масло на хлеб.

— Оставь, — потирая пальцами ноющие виски, попыталась пресечь я его бурную деятельность, — я сейчас в порядок себя приведу, и сама приготовлю нам завтрак. И везти меня никуда не нужно, я на метро.

— Голос прорезался, смотрю? — будто бы не слыша моих слов, отмахнулся от меня папа. — Шевели колготками, дочь, опоздаем ведь.

Я же лишь пожала плечами и отправилась «чистить перышки», как и было велено. Хоть и чувствовала еще слабость в теле и эмоциональную опустошенность, но все же заточение в стенах собственной квартиры на целые две недели едва ли не свели меня с ума. Да и хотелось уже взглянуть в глаза всем тем монстрам, что загнали меня в угол.

И принять бой...

И только один мой личный дневник знал, насколько тяжело дались мне эти дни в почти абсолютной изоляции от внешнего мира. Таблетки, лекции и лишь изредка общение с отцом и Риткой. Вот и все.

Сны — вот где было интереснее и красочнее. Стоило лишь мне закрыть глаза и провалиться в глубокую кроличью нору, как приходил он — мой персональный ночной кошмар. Исхаков. И улыбался мне так, что хотелось упасть перед ним на колени и плакать.

В голос.

А потом просить того, что он никогда бы мне не смог дать. Я ведь точно знала это...

Но измучилась совсем со своими чувствами дикими и необузданными, что рвались из меня и ложились на бумагу личного дневника ровными строчками, но сколько в них было боли и обиды. Сколько сожаления, что я сама клюнула на отравленный крючок злостного манипулятора, а теперь металась, не зная, где взять противоядия. Да и существует ли оно?

Ведь я, даже понимая, какой Тимофей беспринципное и жестокое чудовище, скучала по нему. А потом лезла на просторы социальных сетей, чтобы вновь жадно прилепиться взглядом к лицу и фигуре, от которых мое сердце начинало биться чаще. И пульс шкалил. И румянец заливал с головы до ног.

И воспоминания, как это было между нами, добивали меня. Размазывали. Душили, требуя повторения.

Сколько страниц я исписала, изливая все эти запретные эмоции на бумагу? Много. Очень много...

— Яна, ну и чего ты тут замерла истуканом? Плохо тебе опять? Может больничный продлить все-таки? — окликнул меня родитель, когда я зависла, глядя на собственное отражение в ванной комнате.

— Нет, пап, — вздрогнула я, — все нормально, просто я...

Влюбилась...

— Точно?

— Точнее некуда, — едва ли не всхлипнула я, устав отрицать очевидное. Вот только родному человеку было невдомек, что творится на душе у его дочери.

А когда-то я с пеной у рта отрицала его догадки, что есть двойное дно в моем противостоянии с Тимофеем. Боже, как же эпически я заблуждалась! Ведь уже тогда на полной скорости в него врезалась.

Глупая, самоуверенная гусыня!

— Иди на кухню, Яна. Позавтракаешь и поедем.

— Иду...

А спустя полчаса мы уже мчались по запруженным утренним столичным улицам. А я все разглаживала подол своего шерстяного платья, да поглядывала в откидное зеркало, проверяя, сносно ли выгляжу сегодня. Не превратилась ли в мумию? Не смазались ли на глазах стрелки? Не растрепались ли тщательно уложенные волосы?

Все в порядке. Никакого отката к принцессе.

Я все еще королева. И точка!

— Вот же шакалята, — зарычал отец и чуть вильнул в сторону на дороге, а я в зеркало заднего вида заметила, как две спортивные черные тачки, играя в шашечки, торопятся показать, как им плевать на всех и вся.

— Летов, — прошептала я, когда с нами поравнялся один из автомобилей, из окон которого гремела до неприличия провокационная композиция:

Мало места, мне нужен воздух и бас,

Чтобы подорвать всё, как в последний раз.

Здесь не видно глаз, здесь не видно глаз.

Нас ненавидят копы, значит,

Мы наваливаем бас (копы так не любят нас)...

Я повернула к одногруппнику лицо и наткнулась на совершенно бессовестную физиономию. Но и того парню было мало. Он приступил на носу солнцезащитные очки, а затем залихватски подмигнул мне, улыбаясь абсолютно наглейшим образом.

И все это пока рядом с ним сидела другая девчонка.

Боже, этим монстрам уже ничем не поможешь.

И только я подумала об этом, как Летов притопил газ в пол и стремительно скрылся в плотном потоке машин. За ним уверенно поспешил и еще один болид, за рулем которого я заметила Царенова. И напряглась, ожидая, что вот-вот, из ниоткуда вырулит и их извечный друг Исхаков.

Вот только секунды шли, парни давно оторвались от нас, нарушая все возможные правила дорожного движения, но Тимофея так и не было видно, что неожиданно окатило мои внутренности серной кислотой. И захотелось себе втащить как следует за дурость эту и чувства, которые я уже ненавидела всей душой.

Я превращалась в тряпку из-за него!

— Пап, ну ты чего любуешься на все это? — возмутилась я, так как мне было необходимо хоть куда-то выплеснуть свою злобу.

— А что мне в погоню за ними кинуться, дочь? — хохотнул отец.

— Ну, как минимум!

— Вот уж не думаю. Пусть их родители, раз таких оболтусов настрогали, хоть штрафы заплатят, да бюджет страны пополнят. А так я их поймаю, они в обезьяннике отсидят несколько часов и выйдут. А в том какой практический толк? Разве что пары прогуляют...

— Пф-ф-ф, — закатила я глаза, понимая, что он прав. Но все же!

Они потому и наглые такие, что им все спускают с рук. Оправдывают. Отмазывают. Навешивают несуществующие титулы. Тошно...

— В пятницу бабушка прилетает, — отвлек меня от деструктивных мыслей папа, а я встрепенулась.

— Правда? Не шутишь?

— Уже билеты взяла. Я ей запретил приезжать, пока ты болела. Старенькая она. Но та так к тебе рвалась, да и с Нового года тебя не видела. Соскучилась старушка.

— И я по ней, — улыбнулась, радостная, что скоро представится возможность обнять женщину, которая подарила жизнь моей маме. Жаль только, что она жила так далеко. Но из Питера ее было выманить нереально, бабуля считала, что это лучший город на земле.

Этот разговор о близком человеке отвлек меня от всего, а потому я не заметила, как папа лихо зарулил на институтскую парковку. А там уж клюнул в щеку и распрощался, обещая, что заберет меня сам после пар или пришлет кого-то из ребят, дабы я не шаталась по общественному транспорту, ловя заразу на неокрепший еще организм.

Я соглашалась со всем, не желая его нервировать лишний раз.

А затем потопала к нужному корпусу, аккумулируя все внутренние резервы, чтобы встретиться лицом к лицу со своими персональными демонами: с Хлебниковой и Исхаковым.

Правда, первым на меня зачем-то напал совсем другое исчадие ада.

— Воу, воу, полегче! Мои глаза...

Я обернулась на этот знакомый голос с едва заметным акцентом и нахмурилась, когда парень тут же отлепился от своей машины и под взорами многочисленных студентов стремительно двинулся ко мне.

И обнял, пока я стояла и пыталась постичь, на фига он вообще это делает.

— Каха, какого черта? — непонимающе пробурчала я, когда меня заключили в такие крепкие объятия, что и вздохнуть стало трудно. Рецепторы обварило восточным ароматом его парфюма и запахом поджарого молодого тела.

Вот только я не почувствовала ничего. Ни одно нервное окончание даже головы не подняло и не дрогнуло, дабы отреагировать на эту близость. Зато зачем-то визжало в агонии, когда к нам прикасался Тимофей Исхаков.

— Хэй, сестричка, ты уже поправилась, м-м? — чуть отстранился Царенов и оглядел меня с ног до головы, пока я озиралась по сторонам, замечая удивленные взгляды Плаксиной. И Хлебниковой тоже, что стояла прямо сейчас на крыльце и смотрела на меня, как на кусок дерьма.

Летов закатил же глаза и отвернулся.

Странно. Очень странно, если не сказать большего.

— А я тебе говорил, надо было быстрее садиться в мою машину тогда. И греться. Рядом со мной...

— Избавь меня от нравоучений, Каха, — отступила я на шаг от парня и снова позорно закрутила головой, в жалких попытках высмотреть на парковке Исхакова. И ничего.

— Ну, тогда беги на занятия, сестричка, — только улыбнулся мне Царенов в ответ, — пока я не увез тебя распивать согревающие напитки.

— Дурак, — рассмеялась я, но все же шагнула прочь от этого самодовольного павлина, пытаясь ощутить затылком чей-то взгляд-паяльник.

И ничего.

Пусто!

Везде. Внутри. Снаружи. И только в кармане моей куртки вдруг обнаружилась плитка белого шоколада.

Вот же паршивец!

Покачала головой, но все же переложила сладость в сумку, а затем шагнула в сторону аудитории, где должна была начаться первая пара. Дрожала внутренне, конечно. Вся плавилась от нервного перенапряжения. И будто бы задыхалась, боясь наткнуться на черные, равнодушные глаза.

И почти скулила от внутреннего раздрая, потому что именно его — демона воплоти, мне и было необходимо увидеть.

Любить — это было так сложно.

Так больно.

И так бесконечно невыносимо!

Вот и звонок прозвенел, ударяя меня своей неизбежностью. Пора...

Я перешагнула порог уже давно переполненного студентами помещения. И пошла на привычное место, попутно шаря глазами по множеству одногруппников. И не находя главного, из-за которого страницы моего дневника были исписаны вдоль и поперек.

А затем наткнулась взглядом на то, как Хлебникова показательно поставила на стул свою сумку. Именно туда, где я обычно сидела, и посмотрела на меня так кровожадно, что мне стало смешно.

Дура! Нашла из-за кого пыжиться на ровном месте.

Ну, что мне еще оставалась? Только пожать плечами и пойти дальше. За последнюю парту, как будто бы, так и было задумано. Прямо туда, где сидела Ангелина Стужева. И место рядом с ней, на мое счастье, пустовало.

На него-то я и опустилась. А затем перевела взгляд на недоумевающее лицо девушки и улыбнулась.

— Привет...

Яна

— Осторожно, принцесса, — смешно скривилась Стужева, флегматично взирая на то, как я устраиваюсь по соседству, — не боишься испортить репутацию?

Я же только выше задрала нос и улыбнулась этой странной девчонке, хотя где-то глубоко внутри меня до сих пор скреблись кошки, остервенело закапывая насранное. Вот только черта с два я дам кому-то это увидеть.

— Здесь я задаю тренды.

— Вау, — удивлённо приподняла одногруппница брови, — как бы только отдача не замучила. Но знай: если меня завтра позовут на конкурс красоты вместо тебя, то я не скажу «спасибо».

Я захихикала и покачала головой, а затем присмотрелась к Ангелине. А ведь она правда не понимала, насколько хорошенькая. Вот и пряталась под всеми этими безобразными тряпками и дредами, что совершенно ее не красили. И эти глаза! Боже, они просто завораживали, даже несмотря на то, что скрывались под толстыми стеклами безобразных очков.

И я не покривлю душой, если скажу, что немного завидовала этой ее «изюминке». Один ярко-голубой. Второй — кофейный. В обрамлении густых, чуть подкрученных от природы ресниц. Просто пушка!

— А если честно, — кивнула я в сторону Хлебниковой, — то я думала, что тут и без меня постарались подмочить все, что только можно и нельзя.

— О, будь уверена: так оно и было, — поджала губы девушка, а я стиснула кулаки.

— Подробности? — процедила я свой вопрос.

— Последняя парта! — сурово гаркнул на нас преподаватель и посмотрел с укором. — Разговаривать будете в строго отведенное на это время! А пока все внимательно слушаем меня!

Мы же только услужливо покивали, но болтать не прекратили. Да и как можно, когда тут столько интересного накуролесили в мое отсутствие?

— Мякиш крыла твою венценосную персону в голос все две недели, пока тебя не было, да так красочно, что даже я уши развесила, — прошептала Ангелина, делая вид, что старательно конспектирует слова лектора.

— И что говорила? — прищурилась я, пытаясь взглядом пропаять дыру в затылке бывшей подруги.

Нет, я, конечно, не подарок, не сахар и не стодолларовая купюра, чтобы всем нравится. Но лить на меня грязь там, где наворотили дел все подряд, а не одна я, как минимум несправедливо. А, как максимум — низко.

— Ну, теперь все девочки в курсе, что ты подлая и завистливая дрянь. Что положила глаз на наивного увальня Тимофея Исхакова. Совратила его, бедняжку, а он и повелся на твою злобную красоту. И теперь целых два сердца было разбито, пока Яна Золотова, беспринципная и бессовестная сучка, забавы ради сгубила пацана.

— Однако..., — фыркнула я, потирая указательным пальцем переносицу.

— Забей, — передернула плечами Ангелина.

— Ну, как бы...

— А ты чего хотела, чтобы с таким фасадом, как у тебя, твои подруги исключительно дифирамбы тебе пели? Пф-ф-ф, ну, давай уж, наивную чукотскую девочку не врубай, пожалуйста.

— Эм-м...

— Хотя Плаксина, на мое удивление, тебя защищает.

— Да? — встрепенулась я.

— Ага, — активно закивала Стужева, — стоит только Хлебниковой хайло открыть и начать тебя поносить на все лады, так Рита тут как тут — кидается на амбразуру.

— То бишь?

— То бишь обвиняет во всем как раз Тиму, который, по мнению Машки, конечно же, ни в чем не виноват. Считай, что святой!

— Мексиканские страсти, — с придыханием и закатыванием глаза, прошептала я, и мы обе поспешно прикрыли рты ладошками, пряча свои улыбки.

— На минималках, — подняла вверх большой палец Ангелина и со знанием дела хмыкнула.

— Ну и где же сам Хуан Карлос? — делая вид, что мне все равно, спросила я, хотя едва ли не подавилась собственным сердцем. Оно, дурное и влюбленное, тут же радостно запрыгало и завизжало, приветствуя то, что разговор наконец-то пойдет про его кумира.

А мне тошно стало.

Умом я понимала, что клюнула на исчадие ада, но вот чувствам своим приказать не могла. Они во мне горели ярким пламенем, и, кажется, с каждым днем этот огонь только становился мощнее и губительнее.

Когда тоска глушит.

Когда ревность ослепляет.

Когда сознание подкидывает во снах вожделенные картинки, где между мной и Тимофеем нет ничего, кроме любви.

— Прости, но я не фанатка плохих парней, — пожала плечами Стужева.

— М-м, — стараясь скрыть разочарование в голосе, потянула я.

— Но, кажется, на прошлой неделе кто-то болтал в группе, что у него соревнования на носу, — добавила девушка, а я дернулась и резко повернулась к ней, выдавая с себя с головой. Свое очевидное отчаяние из-за того, что еще одна неделя пройдет в изоляции от черных глаз, глядя в которые дышать сложно. А без них и вовсе не реально.

И Ангелина это заметила.

Посмотрела на меня пристально и чуть прищурившись, а затем глубоко вздохнула, сочувственно поджимая губы. Но ничего по этому поводу не сказала, только покачала головой и отвернулась, принимаясь что-то усердно строчить в своей тетради.

Она тоже посчитала меня конченой идиоткой. Еще одной из бесконечного множества подстилок, которых в стенах этого учебного заведения уже успел пропустить через себя Тимофей Исхаков. И ладно бы я очаровалась по незнанию. Но ведь мне было достоверно известно, за что именно его турнули с прежнего места учебы. Во всех, мать его, подробностях.

И все равно сдулась.

И не знаю, чем бы завершилось наше рандеву на последней вечеринке, если бы Маша Хлебникова не застукала нас с поличным. И мне мозги не прочистила. За одно только это я была ей благодарна, а потому не собиралась отгрызать Мякишу голову за все те гнусные слова, что она додумалась про меня наболтать.

Пусть злословит — это меньшее, чем я могу отплатить ей за услугу.

Она меня от позора, в конце концов, спасла.

— Слушай, но мне все-таки интересно, что ты будешь делать с распоясавшейся подружкой? — спустя какое-то время все же спросила Стужева.

— Ничего. Есть такие люди, которых лучше не трогать.

— Как и дерьмо.

— Что? — обалдело перевела я глаза на девушку и ушам своим не поверила. Она реально это сказала?

— А что? — развела руками Ангелина. — Это ведь аксиома, Яна. Хороший человек, если даже его задеть, вонять не станет. А вот такие, как твоя дражайшая и милейшая Маша — да. А все почему? А потому что у таких личностей всегда виноват кто-то, только не он сам. И уже не важно, что там на самом деле между вами приключилось. Что бы ты ни сделала, как бы не попыталась в сложившейся ситуации быть хорошей подругой, оправдаться и дальше по списку, она бы все равно сделала из тебя козу отпущения.

— Наверное, ты права, — кивнула я, соглашаясь с этими доводами.

— Но главное, знаешь, что?

— И что же?

— Были ли вы подругами по призванию или просто так исторически сложилось? — хитро глянула на меня Стужева, а я фыркнула и закатила глаза.

— Мы же не на геометрии, чтобы я кому-то что-то доказывала, — отбила я этот выпад.

— Вот! — покивала мне с улыбкой девушка. — Значит, все же второе.

— Вот спасибо, — оскалилась я.

— Возьми с полки пирожок, — в тон мне ответила Ангелина, и мы снова захихикали, как две дурочки.

А она ничего такая — эта странная новенькая. Не лебезила и не заискивала передо мной, как остальные девчонки. Не отводила взгляд. Не лезла за словом в карман. Она была сама по себе и не стремилась выслужиться, в слепой погоне за общественным мнением.

Ангелина была как погода, которой было совершенно плевать, нравится она кому-то или нет.

Вот и Захар Летов, первый красавчик не только нашей группы, но и всего потока, не произвел на нее должного внимания. Обычно девицы рдели в его присутствии, но разноцветные глаза Ангелины Стужевой только полыхнули раздражением, а губы брезгливо поджались, когда после звонка мимо нашей парты прошел лучший друг моего врага, смеясь над какой-то забойной шуткой парней из своей свиты.

— Господи, какой раздражающий звук, — скривилась девушка.

— Это звук твоего голоса, детка, — осклабился в ее сторону блондин.

— Рот закрой, — не поведя и бровью, тут же парировала она выпад парня, а я улыбнулась, смотря за этой забавной перепалкой. Клянусь, я такое кино с Летовым в главной роли никогда еще не видела.

— А то что? — резко развернулся он и навис над ней, словно скала, оглядывая насмешливо и пренебрежительно.

Но девушка и тут не растерялась. Подняла руку и стряхнула с плеча Захара невидимые пылинки, а затем и похлопала его там же. И выдала иронично:

— Муха залетит.

Затем обогнула его ошарашенного по широкой дуге и пошла себе дальше, а я только рассмеялась и не удержалась от язвительного замечания.

— Видишь, Захар, не всем девочкам мира ты сладкая конфетка.

— Всем, — отмахнулся от меня одногруппник, — просто конкретно эта — не девочка. А Баба-Яга.

Подмигнул мне залихватски, за секунду вернув себе былое самоуверенное расположение духа, и был таков. Я же затолкала тетради в сумку и уж было припустила на следующую пару, как передо мной выросла Рита Плаксина. А я вздохнула, предвкушая очередной интересный разговор...

— Машка фингалеты не прибежит тебе бить за то, что ты со мной сейчас разговариваешь? — спросила я с ухмылкой, но подруга только передернула плечиками и развела руками.

— Яна, ну никто из вас двоих мне лично ничего плохого не сделали. И я не понимаю, как тут можно выбирать: с тобой дружить или только с Машей. Поэтому я ей об этом сказала сразу и тебе сейчас, что продолжу общаться с вами двоими, пока кто-то откровенно меня не пошлет. Там уж, само собой, другое дело.

— Ладно, — кивнула я, — и спасибо, что защищала меня от гнева бывшей подруги.

— Да она просто до сих пор порет белую горячку, вот и все! — отмахнулась Рита.

— Пусть лучше будет благодарна, что я все эти пердимонокли молча терплю, — закидывая сумку на плечо, заметила я, — но моя выдержка не железная. Да и я не девочка для битья.

— Кто же спорит?

— Поэтому и предупреждаю. Услышу еще что-то в свой адрес — и пусть бежит быстро, когда меня увидит, — назидательно изрекла я, задирая нос выше.

— Я, конечно, против рукоприкладства, но сама бы уже ей втащила за все, что она себе наболтала на пожизненный, — активно кивая моим словам, поспевала за мной Рита.

— Я руки марать не собираюсь, — хмыкнула я. — Да и зачем, когда можно цивилизованным путем человека образумить?

— Это как же? — на один глаз прищурилась Плаксина.

Я же только состряпала максимально суровый вид для острастки, хотя не имела пока не малейшего понятия, как буду затыкать помойный рот Хлебниковой. Но просто ходить и оглядываться ей не помешает. А то, смотрю, храбрая стала сильно. Сохранилась, что ли?

— Пусть это будет мой маленький, но убийственный секрет, — хмыкнула я и дальше поплыла, держа спину прямо, а хвост пистолетом, не обращая внимания на то, как до сих пор упорно ноет сердце.

Как же оно меня задолбало!

Окаянное!

— Слушай, а я тут немного подробностей разведала, — обогнала меня и чуть пошла на опережение Рита, пока мы лавировали в институтских коридорах, до отказа забитых студентами.

— О чем? — нацепила я на себя равнодушную маску, дабы не было заметно, как все внутри меня дрогнуло. Ведь и без лишних расшаркиваний было понятно, о ком именно сейчас заведёт со мной беседу Плаксина.

И я не ошиблась.

— Короче, Маша не знает, но Исхаков трахал ее на спор.

— Боже, ну что за тупость? — рассмеялась я, хотя внутри у меня все скукожилось, облитое кислотой ревности.

— А вот и ни фига! — покрутила лицом подруга туда-сюда, предвосхищая мои дальнейшие действия.

И я не сдержалась. Эмоции задушили все-таки. Я остановилась посреди бурлящей толпы и пристально уставилась на Риту.

— Говори!

— Короче, это было еще в первый вечер. Оказывается, кто-то из девочек слил на той вписке, что именно Маша разнесла сплетни про Тимофея. И он закусился. А потом и выдал, газуя, что за такой проступок найдет грязному рту Хлебниковой более эффективное применение, чем болтать про него всякое и непотребное.

— Сказать подобное в его духе, — прикусила я губу.

— Так и я о чем! Вот и получилось, что он поматросил ее и бросил, только бы потешить свое больное эго. Но это еще не все!

— Что?

— Говорят, что у Тима есть Машкины нюдсы.

— Чего? — охнула я.

— Да, он сам снимал, чтобы перед своими прихвостнями похвалиться, — часто-часто закивала Рита, воровато оглядываясь по сторонам в страхе, что ее услышат и донесут до кого нужно. А там уж и она сама под раздачу попадет.

— И откуда ты это все знаешь?

— Яна, ну сплетням керосин не нужен, чтобы гореть, — пожала плечами Плаксина, а я кивнула.

— Допустим, это правда, — приняла я ее слова на веру, хотя и сама уже понимала, что дыма без огня не бывает, да и Исхаков не безобидный Арлекин.

— Это правда, Яна. Но если Маша о ней узнает, то ее сердце разобьется окончательно. Мне так ее жаль, но...

— Что? Это еще не все?

— Нет, — утвердительно дернула головой подруга.

— Про меня тоже расскажешь? — устало усмехнулась я.

— С тобой он пошел дальше.

— Вау! — заставила я себя смеяться, хотя внутри у меня все умирало. — Ну не томи же. Что, у Тимошки и мои нюдсы в телефоне завалялись?

А сама дрогнула внутренне, понимая, что этот мудак мог запросто заснять нас в кинотеатре. С него станется...

— Нет, но..., — Рита закусила губу, осознавая очевидно, что я ни единому ее слову не верю.

Но я верила, черт возьми! Верила! И вся плавилась изнутри, сжигаемая обидой и разочарованием.

— Продолжай, — выдохнула я, уже готовая ко всему.

— Ты точно уверена, что хочешь это услышать, Яна?

— Да что мне будет? Разве что еще раз посмеюсь, — мои скулы заломило оттого, что я через силу растягивала губы в улыбке.

— Короче..., — сглотнула Рита и облизнулась, заламывая руки, но я только нетерпеливо притопнула ногой.

— Да не томи уже!

— Ладно! В общем, Тимофей поспорил, что ты ему не просто дашь, а влюбишься в него, а потом сама будешь за ним таскаться, слезно умоляя подарить хотя бы толику внимания: вот такому отбросу, маргиналу и дегенерату. Он решил наказать тебя за каждое слово, что ты тогда о нем сказала.

И замолчала, пока я взирала на девушку, как на второе пришествие. И мечтая прямо здесь и сейчас провалиться под землю, чтобы там свить себе нору и скулить до скончания времен, вытравливая из своего сердца все губительные чувства к тому, кто ни капельки их был недостоин.

А ведь Каха меня предупреждал...

Нет, не играл за мою команду, скорее потешался, что глупая мошка угодила в липкую паутину хитрого и жестокого паука. А там уж только и осталось, что барахтаться в паническом ожидании, когда он наконец-то нападает на меня и сожрет без предварительной термический обработки.

Или нет...

Ах, как мастерски он раскачал меня на своих эмоциональных качелях. Как сладко целовал, позволяя фантазировать о большем и представлять, что я все-таки могу свести его с ума. Что он влюбится в меня точно так же, как и я в него.

Что вот, это он с другими девочками вел себя по-свински. Но я ведь не такая, как все. Я — не серая масса! Я королева! Со мной-то он обязательно изменится.

Боже! Это же просто испанский стыд!

И если Царенов все про меня понял, лишь только заметив, как я смотрю на Исхакова, то и сам Тимофей уже давно в курсе моих чувств, а потому только продолжает со мной играть, как с тупой мышкой.

Как же все это гадко!

— Что ж..., — развела я руками и оглянулась по сторонам, — удачи ему в этом непосильном труде.

А затем сорвалась с места и на пятой космической вчесарила в сторону аудитории, где должна была проходить следующая пара. И старалась не слушать то, что монотонно продолжала пищать рядом Плаксина.

Ибо каждое ее слово меня буквально насиловало и душило!

— Яна, ну это же ни в какие ворота уже не лезет! Помнишь, ты как-то предлагала нам сплотиться и сделать все возможное, чтобы Исхакова выперли из нашего института? Тогда я была против разного рода радикальных мер, а теперь очень даже за! Потому что подобное спускать с рук нельзя. Он Машку поимел, так и на этом не остановился. Ему и тебя приспичило добить. Мы не должны так это оставлять! Пока этот гад неделю на соревнованиях чалиться будет, мы просто обязаны разработать план, а потом и реализовать его, чтобы навсегда выдохнуть и жить спокойно. Яна! Ну не молчи же! Ты согласна?

Я же только притормозила, понимая, что никаких душевных сил слушать это все больше у меня нет. Потому что внутри меня было все разрушено, изгажено и убито. Все, что еще было светлое, чистое и настоящее превратилось в сажу. В пепел. В ничто!

И мне хотелось не планы строить по уничтожению того, ради которого теперь билось мое сердце.

Мне хотелось покоя. Чтобы просто отболело. Затянулось коркой. А потом бы и отвалилось к чертовой матери. А пока не могу...

Сил нет.

— Мне плевать, Рита, — выдохнула я.

— И... что это значит? — насупилась она.

— Это значит, что пусть Маша со своими обидами разбирается сама, раз я ей больше не подруга. А Исхаков? Слушай, ну мне даже вспоминать о нем противно.

Прозвенел звонок, а я окончательно подвела черту под этим разговором:

— Что уж говорить о том, чтобы какие-то там планы разрабатывать? Мне это больше не нужно, — выдала я ошарашенной подруге, а затем перешагнула порог аудитории и снова уверенно направилась к Стужевой.

Пусть это язва меня своим сарказмом спасает, а иначе я просто не вывезу...

Яна

— Ты издеваешься, Стужа? — округлила я глаза, когда открыла коробку, в котором лежал, заказанный мной еще в понедельник бенто-тортик для бабушки. Она должна была прилететь в гости уже завтра, а тут такое.

— Нисколько, — пожала плечами Ангелина, отхлебывая из кружки чай и закидывая в рот очередную кунжутную печенюшку, которую сама же и испекла.

— Но тут написано: «Москва лучше Питера»!

— Но это же правда, — подняла девушка на меня свои глаза и подмигнула тем, что был голубым.

— Бабуля мне этого никогда не простит. Она обожает свой город, а тут такая откровенная провокация, — покачала она головой.

— Ей придется выбирать: любить Питер и дальше или все-таки попробовать самый лучший торт в своей жизни.

— Боже, ты просто не прошибаемая, — закатила я глаза, но все же не сдержалась и прыснула от смеха, а Стужева последовала за мной, показывая мне язык, в котором блеснула металлическая штанга ее пирсинга. И как раз в этот момент на ее теплую и уютную кухню вошла Регина Алексеевна — мама Ангелины.

Хотя теперь я знала, что на самом деле она ей родная тетка по матери, которая воспитывала девочку одна с пятилетнего возраста. Подробности я выведывать не стала, но боль в глазах новой подруги рассмотрела отчетливо, потому что сама же подобное пережила.

— Привет, девочки, — тепло улыбнулась нам женщина, потрепала Гелю по макушке и туда же поцеловала, а затем перекинулась с нами несколькими фразами и ушла в гостиную, вновь оставляя нас одних.

А мы все болтали обо всем на свете, пока не стало уже катастрофически поздно. Да и пора было отправляться домой. А так не хотелось! Мне в обществе Стужевой было тепло и уютно. Сердце за разговорами с ней билось почти ровно, а не захлебывалось от тоски и печали по несбыточному.

Вот так, всего за несколько дней мне с этим человеком стало комфортно настолько, что непонятно было, как и зачем я вообще водила дружбу с такими, как Хлебникова и Плаксина. В обществе последней стало совсем невыносимо находиться, потому что она сразу же заводила тему про Исхакова и эксплуатировала ее до тех пор, пока мой мозг не взбивался в крутую пену.

Вот только обманывать себя, и дальше я уже не могла. Ангелина — это прекрасно. Но что я буду делать потом, когда в мою жизнь вновь ворвется Тимофей, посмотрит на меня своими черными глазами, снова и снова разбивая мне сердце?

А после станет врать, изображать чувства, которых нет, но которыми я так бы хотела обмануться.

И я знала, что так однажды случится, потому что любовь убивает все: гордость и здравый смысл. И подталкивает творить глупости, после которых я себя прежнюю уже не соберу.

Там появится новая Яна — переломанная.

— Ты так и не сказала, пойдешь ли послезавтра на пейнтбол, — уже в прихожей, когда я накидывала на себя куртку, напомнила мне Стужева. А я скривилась.

— Не горю желанием, если честно.

— Жаль, — пожала худенькими плечиками девушка и разочарованно вздохнула.

— Ну а чего ты?

— Я без тебя не пойду, — решительно мотнула головой подруга.

— Блин...

— Но подстрелить задницу Летову уж больно заманчиво, — рассмеялась она, — уф, реально, гаже человека не встречала еще в своей жизни.

— И слава богу, — закусила я губу, стараясь игнорировать болезненный спазм за ребрами.

— Да и Хлебникова бесит, чего уж там, — и сложила руки на груди в умоляющем жесте. — Пошли, Ян. Ну, пожалуйста. Вангую: будет весело,

— Я подумаю, — расплывчато ответила я, хотя и знала, что эта девушка меня все-таки дожмет. Упрямая же до жути.

Правда, в этот конкретный раз я планировала согласиться совсем по иной причине. Потому что за прошедшую неделю уже все для себя решила. Долго изливала свои мысли и чувства единственному, кто бы меня ни осудил за эту любовь глупую — своему дневнику.

А после поняла, что не вывезу. И себя потеряю...

А потому уже на следующий день, когда приехала моя бабуля и мы уселись за стол, на котором уже стоял почти съеденный тортик, я и завела разговор, который не могла более откладывать в долгий ящик.

— Ба, — глянула я на родного человека с самым серьезным видом и выпалила, пока решимость моя еще не сдулась, — а ты не против, если я у тебя какое-то время поживу?

— Ну ты спросила, внучка? Конечно, не против, — потрепала меня по руке старушка, уминая за обе щеки торт, подпись на котором ее ничуть не смутила.

Наоборот, она посмеялась от души и нисколечко не обиделась на подобное наглое заявление.

— Ты на лето хочешь приехать, милая? О, это будет супер! Мы отправимся с тобой на мою фазенду за городом и будем там сутки напролет распивать чаи, объедаться малиной и смотреть старые фильмы на ламповом телевизоре. М-м, что скажешь? Нравится тебе мой план?

— Бабуль, я не на лето хочу приехать, — прочистив вдруг забившееся огромным прогорклым комом горло, просипела я.

— Не понимаю, — нахмурившись, всмотрелась в мои глаза вопросительно старушка.

— Я перевестись хочу учиться в Питер, ба, — рубанула я, а спустя пару секунд нашего общего шока, добавила, — я уже все разведала. Нашла институт почти с идентичной учебной программой, правила перевода и все условия.

— Яночка, девочка моя..., — прикрывая рот, покачала головой женщина. Но меня уже было не остановить.

— Проблем не будет, не переживай.

— Но, что случилось, детка? — схватилась за сердце бабушка, а я не стала юлить и придумывать того, чего нет. Тут мне могла помочь лишь правда.

И я ее выдала.

— Я влюбилась, ба. По-настоящему, но, увы, не взаимно.

— Но...

— И если я останусь, то этой любовью воспользуются, ба. Ей же меня и добьют. Пожалуйста, помоги мне...

И жгучая слезинка отчаяния все-таки скатилась по моей щеке.

Но другого выбора у меня и не было. Надо отрывать себя от Тимофея Исхакова. С мясом. Да, будет больно, но я справлюсь! И однажды проснусь, понимая, что я выздоровела.

Что я больше им не болею...

Яна

— Нет! — у отца даже руки дрогнули, когда бабушка на следующий день за обедом все же осторожно, но подняла тему о моих планах на дальнейшую жизнь, но уже не в этом городе.

— Но, пап..., — попыталась я хоть как-то прояснить патовое положение моих дел, да только родитель едва ли мне внимал, за секунду разогнавшись от нуля до сотки.

— Ничего слышать не хочу по этому поводу. Ясно? Все, закрыли тему. Никакого Питера. Точка!

— Андрюша, ну зачем ты так? — стиснула бабуля салфетку своими морщинистыми пальцами и с изрядной долей сочувствия глянула на меня.

— Как? — взвился отец из-за стола, а у меня сердце дрогнуло, потому что я знала, на что именно он будет сейчас давить, и не ошиблась. — После ухода жены у меня не осталось ничего, кроме Яны. Она — это последнее, за что я держусь в этом мире. Мой смысл жизни. И, видит бог, я потакал всем ее капризам, но этой блажи я хода не дам!

— Блажи? — горько прошептала я и подняла на отца глаза, не веря в то, что слышу. Он ведь даже слушать мои доводы не захотел. И заочно поставил свое мнение выше моих приоритетов.

— А что? — фыркнул отец. — Скажешь, причина у тебя есть веская, Яна, чтобы все бросать и мчатся сломя голову в другой город?

— А вот и есть! — тоже подскочила я на ноги, уперевшись ладонями в стол.

— Ну и какая же? Давай, удиви меня? Ногти лучше в Северной столице пилят или платья красивее шьют?

— Ты думаешь, это все, что меня волнует, папа?

— Девочка влюбилась, Андрюша, — качая головой и прижимая руки к сердцу, запричитала бабуля.

— Ах, влюбилась! Ну, тогда другое дело, — закатил глаза родитель, а у меня все внутри упало.

Будто бы вот совсем недавно он еще был родным человеком, а стал куском холодного гранита, который не чувствует ко мне ничего, кроме тотального равнодушия.

Пф-ф-ф, подумаешь, любовь. Приклей подорожник, и все заживет. Так, что ли?

Или взрослые и вправду не помнят, как это бывает, когда душу шиворот-навыворот от первых и самых ярких чувств выворачивает? Когда сердце покрывается ржавчиной, если его в ответ не любят? Когда страшно встречать новый день, потому что он приносит лишь боль? Когда ты разрушаешься каждую минуту, превращаясь в жалкую тень самой себя?

Это несправедливо!

— Я поняла, пап, — усмехнулась я грустно и едва ли не до крови прикусила губу, чтобы только не сорваться в позорную истерику, — можешь дальше не сотрясать воздух.

— Ну и кто он? — будто бы не слыша меня, все продолжал отец.

— Конь в пальто, — передернула я плечами, выходя из-за стола и направляясь прочь из кухни. Стараясь не бежать, чтобы это не было похоже на позорную капитуляцию.

Да только зря, ибо получила пулю в спину от того, от кого меньше всего этого ожидала.

— Исхаков, что ли?

Боже...

Да мне от одной только этой фамилии мозги вышибает. И уже не верится, что когда-то было иначе: легко и просто. А не как сейчас, где каждый шаг словно по минному полю идешь, опасаясь, что уже через секунду тебя не станет.

Просто бум — и нет больше Яны.

— Замолчи, — уперлась я рукой в дверной косяк, переводя дыхание. Но кто бы мне дал оклематься, верно? Кажется, в этом мире уже все были против меня.

— Понятно... Нашла из-за чего трагедию ломать. Яна, ну ты же у меня умная девочка и себя в зеркало видела. Ну, вруби мозги уже наконец-то! Тебе нужно этому парню просто улыбнуться. Один раз, черт возьми! И он будет, вопящей от восторга, лужей лежать у твоих ног!

Бах! Бах! Бах!

Как же ты мог, папа?

— Хватит этого с меня, — прошептала я и бросилась в свою комнату, где наскоро покидала в сумку кошелек, телефон и личный дневник, а там уж и припустила в стороны выхода, где за считаные секунды оделась и выскочила за дверь.

Останавливать меня никто не стал, да и слава богу.

А там уж мне только и осталось что нестись вперед, глотая обиду и разочарование, пока ноги не принесли меня к любимой кофейне на углу соседнего дома. Именно там я и заказала себе большой персиковый латте с малиной и уселась за самый дальний столик.

И принялась строчить в дневнике все свои мысли, без страха, что их вываляют в грязи или обесценят. И только когда очередной лист был исписан полностью моим идеальным каллиграфическим почерком, я немного выдохнула и откинула голову на спинку мягкого диванчика.

Прикрыла глаза.

А спустя несколько секунд вздрогнула.

— Вот ты где, Золотова, — напротив меня уселась Плаксина, а я молниеносно смахнула в сумку со стола дневник и вопросительно уставилась на девушку.

— Что ты тут делаешь? — нахмурилась я, переживая за то, что Рита могла что-то успеть прочитать на страницах, исписанных слишком личным.

— Ну, вроде бы как с тобой разговариваю. Разве нет? — рассмеялась рыжая, но я только оглянулась по сторонам, ожидая очередного подвоха от этого недружественного для меня мира.

Но ничего не находила. Вот только сердце тарахтело где-то в горле, будто бы чувствуя скрытую угрозу.

— Слушай, я тут с утра до тебя дозвониться не могла. Начала переживать, если что. Мы же дружим и все такое. И вроде бы как должны беспокоиться друг о друге. Вот я и решила нагрянуть к тебе без предупреждения в гости. Благо живу в одной станции метро от тебя. А там уж дверь открыл твой отец и сказал, что ты, скорее всего, будешь заседать тут — в своей любимой кофейне. И как видишь, не ошибся.

— С ума сойти..., — потерла я ноющие виски, но тут же вздрогнула, так как Ритка начала смеяться.

— Шучу, конечно. Еще бы я за тебя переживала. Ведь Яне Золотовой и ядерная война не страшна. На самом деле я хотела пораньше встретиться, чтобы вместе поехать на пейнтбол.

— Я Хлебникова чего?

— Пошла в отказ, — закатила глаза рыжая и изобразила рвотный позыв, — видите ли, там не будет Тимофея-Ясно-Солнышко.

— М-м, ну, понятно.

— А ты чего тут делала? — улыбнулась мне максимально доброжелательно Ритка, но я лишь отмахнулась.

— Доклад по экономике накидывала, — не моргнув и глазом, соврала я.

— А-а, ну ясно...

И принялась трещать без умолку о всякой несусветной ерунде, пока я сидела и делала вид, что слушаю ее бредни. Опять про своего Летова ненаглядного и его бесконечных баб, которых он портил пачками. Позже переключилась на Стужеву, делая абсурдное заявление, что та своей явной агрессией к Захару, просто пытается привлечь его внимание.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Поверь мне, Стуже твое холодное Лето нужно так же, как собаке пятая нога.

— Охотно верю, — поджала губы Плаксина, — вы же теперь подружки, да?

— Не ревнуй, — передернула я плечами, не собираясь ничего пояснять и доказывать, но тут уже Ритке стало не до моих слов.

Она подскочила как ужаленная и охнула.

— Мы должны поторопиться, если не хотим опоздать на игру!

— Слушай..., — начала я прикидывать различные предлоги для отказа от этого сомнительного мероприятия, но тут на телефон пришло сообщение от Гели:

«Если вы, Ваше Величество, даже еще не собираетесь, то я иду к вам...»

И следом прилетел смайл ведьмы на метле, а я хмыкнула.

— Ладно, — кивнула я Ритке, — закину домой вещи и поедем.

А спустя полтора часа я, в полном обмундировании стояла посреди огроменного полигона и слушала правила игры и полевой инструктаж: как пользоваться ружьем, что нельзя снимать маску и как отличить «чужих» от «своих».

Я же почти не слушала этот нудный бубнеж, а рассматривала окружающую обстановку: огромные вышки, надувные укрепления, металлические лабиринты и укрытия. В отдалении между еще голыми деревьями виднелся двухъярусный корабль, горы покрышек, парочка полусгнивших ЗИЛов, списанный самолет и самые настоящие каменные развалины какого-то недостроенного здания.

По ходу трескотни инструктора я узнала, что на огромной территории также имеются окопы, блиндажи и доты, для игры на полную катушку.

Я улыбнулась, предвкушая знатное побоище, а затем поймала мстительный взгляд Хлебниковой, которая все же явилась на мероприятие. И я без лишних пояснений поняла ее безмолвный месседж:

«Ты — моя цель номер один, Золотова».

«Смотри, не надорвись», — взглядом отвечала я ей с улыбкой.

А дальше закрутилось все как-то очень быстро. Нашу группу численностью почти тридцать человек простой жеребьевкой спичками поделили на две команды, где оказалось, что мы с Гелей будем играть за одну лигу, а вот Мякиш, Плаксина и Летов за противоположную. Не нужно, наверное, говорить, что от последнего факта Ритка чуть не спятила от счастья? М-да...

После нам кратко подытожили цель миссии:

— Итак, ребята «захват флага»! Ваша задача предельно проста и понятна: первым достичь знамени противника и донести его к себе на базу. Все ясно?

— Да! — заорали мы всем скопом.

И понеслось...

Мы отправились на исходную точку. Кто-то из парней по ходу движения объяснял наш тактический план игры. Кто-то сказал, что у нас уже на старте минус один боец, так как какой-то девочке внезапно стало плохо. Еще кто-то сообщил, что численного перевеса не будет, так как все же нашелся человек, который будет играть за нас.

А после мы все рассредоточились, в ожидании звукового сигнала. Поглядывали друг на друга нервно, на я даже не понимала, где есть кто. Маски, тонированные и с солнцезащитным покрытием, полностью скрывали лица. Так еще и эти объемные костюмы! Даже миниатюрная Геля была издалека похожа на борова в амуниции и с ружьем.

Атас!

И как тут кого различить? Я уже запуталась!

Но вот протрубил гонг, и в кровь выбросилась бешеная доза адреналина. Время замедлилось. Краски стали ярче. Дыхание сбилось. Тело кинуло в жар и прошило электрической волной азарта.

Хотелось победить.

Хотелось расстрелять всех противников в мясо и самой захватить флаг.

Хотелось вопить от восторга, поднимая знамя противника над своим опорником.

Хотелось снова почувствовать себя живой!

Но хрен-то там, как говорится.

Спустя уже три минуты мы оперативно и почти без боя потеряли пятерых бойцов. В последующие минут семь еще десятерых. Стремительное продвижение к штабу противника пришлось прервать и развернуться, а затем броситься в укрытие.

В этом отступлении я потеряла Гелю.

А после с ужасом наблюдала из окопа, как оставшиеся «в живых» соратники отбивают уже захваченный наш флаг. Забив на все, туда-то я и бросилась. А, будучи на точке, каким-то неведомым чудом схватила знамя и, виляя между деревьев и лабиринту покрышек, добежала до штаба, где и залегла, переводя дыхание.

Но уже спустя минуты три поняла, что вся моя команда «перебита», а я сама нахожусь почти в полном окружении.

Там, уверенный в своей победе, стоял мой враг: Хлебникова, Плаксина, Летов и остальные ребята из вражеской лиги.

А я была одна и не хотела проигрывать. Не хотела!

Яна Золотова ведь всегда на коне и в авангарде! Я так просто им не сдамся! Я буду сражаться до конца, черт их всех дери!

И только я уж было собралась выбраться из своего закутка на втором этаже бревенчатого сооружения, а там уже и открыть огонь на поражение, как передо мной мелькнула высокая тень. Жесткая рука вцепилась мне в плечо и резко дернула на себя.

А затем, приглушенный маской, рык, отдал мне приказ, которому нельзя было не подчиниться.

— За мной...

Думаю, не нужно дополнительно пояснять, что я тут же подорвалась и, прижимая к себе флаг, словно зеницу ока, припустила за своим спасителем, вдруг взявшемся из ниоткуда.

— Хэй, а ты как тут...? — крикнула я, но парень резко повернулся ко мне и прижал указательный палец к маске в районе рта, давай понять, чтобы я немедленно заткнулась, что я, разумеется, и сделала.

Ладно, пусть командует. Я разве возражаю? Главное — победа, а остальное я как-нибудь переживу.

И вот мы уже несемся по деревянной постройке прочь от противников. А когда достигаем края, то парень, не задумываясь, прыгает вниз и дает мне знак делать то же самое, но тихо. И я не смею возразить.

Сигаю и облегченное выдыхаю, когда сильные руки уверенно подхватывают мое тело, спружинившее о надувное заграждение.

И скорее в лабиринт, который тут же со всех сторон принялись обстреливать противники.

— Пригнись! — еще один рычащий приказ заставил мое тело изогнуться в три погибели, но интенсивно передвигать конечностями.

А тем временем дыхание сбилось безбожно и из горла рвались лишь сиплые хрипы. Вскипевшая кровь шарашила по мозгам, и уши закладывало от нервяка.

Огонь! Экшен!

— Стоять, — на полном ходу врезалась я в руку единственного союзника и задохнулась, пока он, даже толком не прицеливаясь из своего укрытия, произвел три метких выстрела.

А мне только и пришлось, что восхищённо чертыхнуться, ибо все они попали в цель, выводя из игры троих наших врагов.

Вау!

— Они в лабиринте из покрышек! — заорал кто-то от нашего штаба, и я содрогнулась, так как орава врагов под грозный рев понеслась на нас.

Я запищала и зажмурилась, а затем слепо закрутила головой, не понимая уже, куда стрелять. Благо в моей команде был один вменяемый и опытный боец, который быстро привел меня в чувство.

И мы снова побежали.

Стремительно!

Почти не останавливаясь, завиляли в лабиринте голых деревьев, пока не спрыгнули в окоп и не погнали уже по нему, увязая в талой грязи. А там уж достигли возвышения доты, где мой напарник парой точных выстрелов уложил еще двух противников, которые нагоняли нас в высоком сухом камыше.

Но только мы припустили на полном ходу дальше, как рядом с моим ухом просвистела сначала одна пуля, а за ней и еще штуки три, если не больше, окрашивая деревянный частокол какой-то изгороди в разноцветные краски.

Я завизжала натурально, как резаное порося, и рухнула на грязную прошлогоднюю листву, группируясь где-то с обратной стороны дерева. И молясь, чтобы за меня поквитались.

И не ошиблась.

— Летов, сука! — прорычал парень, перекатившись, как в каком-то чертовом блокбастере через голову и заняв выгодное положение для стрельбы у соседнего дерева. Целился секунды две, не больше, а затем все-таки нажал на курок.

Все лишь раз.

И я облегченно вздохнула, услышав разъяренный вопль от полуразвалившегося ЗИЛа, который стоял в некотором отдалении от нас.

— Мудак! — заорал, как я интуитивно поняла, пораженный Захар.

А я улыбнулась блаженно и прошептала, прижимая флаг к своей груди и едва ли не млея, словно кисейная барышня.

— Мой герой!

Но, черт возьми, где еще я так наглотаюсь адреналином и уверенностью, что за меня всех порвут? В жизни такого не бывает, а вот тут в этой глупой игре, с беготней по грязному весеннему лесу можно было представить, что мир наполнен чудесами.

И настоящими мужчинами со стальными яйцами!

Черт возьми, у меня даже сердце скулить перестало и осоловело замерло, наблюдая за всем этим потрясающим действом.

Боже, боже...

Вот только томные охи и вздохи пришлось практически сразу же отставить в сторону, потому что до меня эхом донеслась ужасная новость о том, что именно я стала целью номер один в сегодняшней погоне.

— Флаг у Золотовой, ребята! Мочите ее!

— Они бегут к нашему штабу! Подстрелите их скорее!

Блин...

Кажется, мы в жопе!

— Давай, — дернул меня за руку парень, пока я обтекала от шока и страха.

Но тут же мысленно отхлестала себя по щекам и резво подскочила на ноги, давая понять, что пойду до конца. С ним! И мы снова понеслись по непроходимому бездорожью, ныряя в укрытия и периодически отстреливаясь от противника.

И все бежали, бежали...

Все, что происходило дальше, размазалось перед моими глазами каким-то разноцветным пятном, наполненным лишь отчетливыми глухими приказами:

— Лежать!

— Пригнись!

— Беги!

— Быстрее!

И я подчинялась, а затем восхищенно смотрела, как Мой Герой (теперь я звала его исключительно так) уверенно расстрелял двух хранителей вражеского флага и вручил его мне, как трофей.

Клянусь, если бы я уже не была влюблена в Исхакова, то тут же подарила свое глупое сердце вот этому потрясающему и отважному воину, что, казалось бы, для нашей команды сделал невозможное.

Осталось лишь теперь добраться обратно до своего опорника и водрузить знамя противника рядом с нашим, давая всем понять, что «Яна Золотова и компания» непобедимы.

Да!

И снова мы врубили пятую космическую, прячась по укрытиям и прицельно поражая одного противника за другим.

А когда наперерез нам бросилась Хлебникова, то я решительно прорычала:

— Она моя.

Конечно, это прозвучало ужасно пафосно и киношно, но я уже не смогла ничего с собой поделать. А моему напарнику только и осталось, что усмехнувшись, пропустить меня вперед. А там уж я не дала себе возможности промахнуться.

Бам! Бам!

И минус Мякиш. Плаксина ушла вместе с ней приятным бонусом.

А я рассмеялась, как заправской злодей, и потерла руки.

— Видал, как я их, а? — спросила я у своего нечаянного Клайда, как настоящая Бони. Да только ответа, увы, не получила.

Остаток пути, а это было примерно половина полигона, мы уже преодолевали легче. Неслись ветром и почти не делали остановок, чтобы отбиться от кого бы то ни было. Просто, потому что почти всех уже порешили.

Нет, за нами еще кто-то крался и пытался укусить, но мы вдвоем с этим еще неизвестным мне парнем, были круче всех и уверены в том, что победили. Что, собственно, и произошло.

Спустя всего две минуты мы взобрались на свой штаб и вставили оба флага в специальные гнезда, а затем я разразилась победным криком, прыгая на месте, словно горная коза.

Господи, у меня елей из ушей сочился — клянусь!

— Мы выиграли, — орала я что есть мочи, — мы вас всех сделали! А-е!

Позади меня, чуть привалившись к дощатой стене спиной, стоял Мой Герой и взирал на меня, сложив руки на мощной груди. Пока я все не могла остановиться в своем припадке безграничной радости. Отплясывала на месте танец городской сумасшедшей, потрясая руками и улыбаясь от уха до уха.

А затем скинула с лица маску и бросилась к своему победителю и порывисто его обняла, так сильно стискивая руками, насколько мне это позволяли силы. И затараторила горячо, переполняемая ликованием и восторгом от ситуации:

— Спасибо! Спасибо! Спасибо!

А после прижалась щекой к его груди, слыша, как громко и часто билось за ребрами мужское сердце.

Словно безумное, отбивая какую-то одному ему понятную песню...

Глупости, скажете?

Если бы...

Я на мгновение замерла, прошитая острой, болезненной судорогой узнавания. А затем прикрыла глаза и потянула носом, до отказа заполняя легкие ароматом, который был мне слишком хорошо знаком.

До боли, черт возьми...

Никто не пах так сладко и одновременно так грешно, как Он. Чертовые цветы, фрукты и горечь бергамота — этот адский коктейль бил по мозгам похлеще отбойного молотка. Вот и меня шибанул так, что я потеряла дар речи.

Отступила тут же на шаг назад, сотрясаемая ознобом от смятения и какой-то щенячьей радости, за которую сама же себя и возненавидела. И сжала пальцы в кулаки оттого, что их кончики отчаянно закололо проклятая эйфория этой близости. Им, черт возьми, понравилось к нему прикасаться.

И, кажется, что уже и не было иначе, а только так, когда я задыхаюсь в губительной паутине этого ядовитого паука.

Осталось лишь снять с лица маску и окончательно меня прихлопнуть правдой. Что Тимофей и сделал.

А я вместо того, чтобы негодовать, фыркнуть или хотя бы отвернуться от него — зависла. Просто стояла и пожирала его образ глазами. Потому что, несмотря ни на что, за три недели, пока я с ним не виделась и старалась отмотать свои чувства назад, все же ужасно по нему соскучилась.

По его черным, равнодушным глазам.

По острым скулам и пухлым губам.

По ежику волос на голове, который стал еще короче.

И сейчас, со ссадиной на виске, перебитым носом и рассеченной губой, он показался мне таким красивым. Как никто. Как никогда. И стыдно стало за это неуместное любование, но поделать ведь уже ничего нельзя, верно?

За ребрами все в тугие узлы сжимается. Стонет. И к нему тянется. К тому, кто нас же и перекрутит в мясорубке. Я это чувствовала.

Я это знала!

Именно поэтому я и сделала инстинктивно еще один шаг назад, понимая, что все это время не дышала.

Но Исхаков только усмехнулся моей этой глупой реакции. Так жестко. Словно бы я его невероятно повеселила. А затем оглядел меня с ног до головы в последний раз, поджал губы.

Развернулся и ушел...

Яна

— Мистер и миссис Смит, да? — хихикая, села рядом со мной Ангелина, потирая переносицу и чуть жмурясь от яркого света фонаря, бьющего прямо в глаза. На улице уже давно стемнело, и игра на необъятном полигоне, усыпанном препятствиями, стала еще острее и увлекательнее.

И я была бы рада снова бросится в сражение, но тело мелко дрожало, а горло от иррациональной обиды забило прогорклым комом. Нет, я понимала, что «бить посуду» на глазах у всей группы в высшей степени глупо, да и не нужны мне с этим парнем никакие точки соприкосновения. Но, черт возьми!

Эта придурковатая мышца, что сейчас бесновалась и вопила у меня за ребрами, как одержимая, требовала к себе внимания. Жалкого «ну, привет, Золотова». Или хотя бы обещания, что стычка с ним все же состоится. Я выскажу Исхакову за все эго идиотские споры, а он только пусть попробует не оправдаться за каждый камень в его огород.

Но нет.

Тимофей просто ушел.

А я ненавидела себя за все эти потаенные желания. Стыдилась их. И мечтала наживую сама себе сделать лоботомию, чтобы навсегда выкинуть этого парня из головы.

— Что? — непонимающе покосилась я в сторону Стужевой, а сама руки поглубже в карманы куртки сунула, боясь, что кто-то заметит, как они трясутся.

— Да ты с Исхаковым, — кивнула в сторону полигона девушка. — Какой экшен! Какая экспрессия! Какой накал страстей, боже мой! Не знала бы я, что вы друг друга не перевариваете, так решила, что между вами амуры-тужуры.

Подруга откровенно потешалась над ситуацией. И кто бы ее за это винил? Да только мне было совсем не до смеха, особенно за сказанное в таком контексте, где не знаешь, что больше хочется: смеяться или плакать. Я ведь увязла.

Мозгом понимала, что чувствую неправильно, а поделать ничего не могла. Поэтому и мечтала убежать подальше от собственной погибели. И если бы не один упрямый баран в статусе моего отца, то у меня бы все получилось.

А так сиди, страдай...

— Лина, ты прости, — скривилась я, — но я не хочу разговаривать на эту тему.

— Неужели? — выразительные брови девушки удивленно взметнулись вверх. — Это плохо. Я, вообще-то, надеялась в кои-то веки посплетничать.

Я вздохнула потерянно, но ничего не ответила. Лишь отвернулась и уставилась невидящим взглядом на стену, состоящую из нескольких экранов. Там транслировались в реальном времени записи с многочисленных камер видеонаблюдения, коими был утыкан весь игровой полигон. Сейчас там сражалась мужская половина нашей группы, не жалея сил и ярости.

А девочки пока протирали штаны на скамейке. Еще должен был быть третий тур, но я и тогда не планировала принимать в нем участие.

Просто не вывезу.

И да, я могла бы прямо сейчас свалить с этого праздника жизни, но не хотела, чтобы кто-то решил, что я позорно убегаю, поджав хвост. Хрен им всем!

— Пока вы неслись с Исхаковым к победе, я на скамейке штрафников разузнала, почему у парня все лицо разукрашено. Он, оказывается, реально был на соревнованиях. Всероссийских. В Сочи. Взял золотую медаль в своем весе.

— Ну еще бы..., — фыркнула я.

— Какого-то там непобедимого горячего восточного бойца замесил. Теперь с него и спрос вдвойне, усиленно начнут готовить к международным спаррингам. Это я к чему — надо бы, пока Тимка не стал еще таким знаменитым, как Майк Тайсон, у него автограф взять. Потом буду хвастаться на каком-нибудь ток-шоу, что с ним в одной группе училась.

— Ты? — фыркнула я и рассмеялась. — Хвастаться?

— Ладно, согласна, — усмехнулась Стужева, — я переигрываю. Но сама суть!

— Мне плевать на его медальки, — поджала я губы и насупилась, — кубок мудака он от меня уже получил. Большего пока недостоин.

— Суровая ты женщина, Золотова, — улыбнулась Ангелина и поиграла бровями, а я проигнорировала ее слова, потому что слишком уж тяжело мне давался этот разговор о парне, который так истрепал мне нервы, сердце и душу.

Еще и Хлебникова сверлила меня сердитым взглядом исподлобья, периодически сжимая руки в кулаки. Ее фигура прямо-таки сочилась яростью оттого, что мы с Исхаковым вырвали победу у своего противника и у нее, в частности. Ну и, конечно же, ни для кого не осталось не замеченным, как я жалась, словно махровая идиотка, к Тимофею, пламенно благодаря его за труды.

Спустя минут пять после этого Ритка едва ли не прямым текстом сказала, что мне хоть плюй в глаза, все божья роса. А я понимала, что она права, и от этого становилось еще гаже. Объяснять, что я не знала, кого именно обнимала в тот момент, было уже бессмысленно.

Многие девочки смотрели на меня с осуждением, окончательно уверовав в то, что я отбила парня у некогда лучшей подруги. Нагло. Подло. Беспардонно.

Сука я, конечная. Вот так.

А когда и третья партия подошла к концу и пришла пора собираться, чтобы ехать домой, почему-то никто не обратил внимания на то, как Хлебникова в очередной раз позволила себе косить под банный лист и едва ли не вешаться на Исхакова.

Она смотрелась со стороны настолько жалко, что даже мне стало не по себе. А ей вот — хоть бы хны.

Тимофей же стоял на парковке, подперев задницей капот своего Танка, и о чем-то разговаривал с кем-то из одногруппников, пока Мякиш беззастенчиво отиралась рядом и откровенно намекала на то, чтобы ее подкинули до дома не на такси, а персонально. И вызывающе при этом смотрела на своего бывшего, совсем не тонко намекая на толстые обстоятельства.

А Тимофей...

А Тимофей прицельно расстреливал меня взглядом, когда мы, переодевшись, вышли со Стужевой из административного здания. Ведь именно в этот момент ко мне неожиданно подрулил Летов, закинул свой масел на мое плечо и прижал к себе так сильно, что у меня дыхание сперло.

И все это на глаза у прибалдевшей Плаксиной.

Да они смерти моей хотят, не иначе!

— Захар, ты обкурился, что ли? — тихо рявкнула я.

— Обижаешь, Зена — королева воинов, — улыбнулся он мне хищно, а затем подмигнул, — я, может быть, после сегодняшнего твоего перформанса на полигоне, впервые влюбился, м-м?

— Отвали, а? — попыталась я сбросить руку парня, но он вцепился в меня как клещ и продолжил пить кровь.

— Подкинуть тебя до дома?

— Докинь себя, желательно, до психушки, — послышалось злобное шипение Ангелины под боком, а я активно закивала.

— Стужа дело говорит, — усмехнулась я, хотя мне хотелось сквозь землю провалиться. Ибо с одной стороны меня взглядом препарировала Плаксина, а с другой — Исхаков.

Больно, черт возьми.

— Неужели со мной это случится? — дурашливо надул губы Летов.

— Что именно? Что тебе откажет девушка? — оскалилась я.

— В яблочко, — ни капли не смущаясь всеобщего пристального внимания, лопотал блондин.

— Дать платочек, чтобы промокнуть слезы?

— У-у, ты ранишь меня в самое сердце. Неужели, это значит — нет? — словно кот из известного мультика, просительно глянул на меня парень, но я была сыта по горло этим концертом.

— Нет, Захар. И отпусти меня, — все-таки скинула я с себя его руку и отступила на шаг назад.

— Обидно, — пожал он мощными плечами, — кому-то ведь везет тебя покатать, а мне нет? Разве ж это справедливо, Золотова?

И пока я обтекала от его слов, он лишь смерил меня прощальным, издевательским взглядом, а затем развернулся и уверенно двинул к своей дорогущей спортивной тачке. Я же стояла, ни жива, ни мертва, и мечтала не разреветься.

Дура!

Хотя чего я ждала? Чтобы инцидент с Цареновым прошел мимо этих надутых, хвастливых петухов? Ведь и сам Каха еще на той вечеринке дал мне понять, что в курсе всех наших с Исхаковым кувырканий. А я уши развесила, балда, и поверила, что Тим не мог меня так склонять в разговорах с друзьями.

И вот — нате. Еще один болезненный удар мне по кумполу.

У этих беспринципных ублюдков не было ничего святого. Они ведь на самом деле играли со мной, как кошка с мышкой. А я все верила до последнего, что меня не сожрут. А ведь они даже не напрягались в своих методах слива. Просто делали то, к чему давно привыкли — брали доверчивых и влюбленных в них на всю голову тупиц пачками, заставляя их покорно раздвигать для них ноги.

Вот и сейчас я сквозь багровую пелену унижения видела, как Исхаков красноречиво стоял возле своей гробовозки и, многозначительно склонив голову набок рядом с открытой дверцей пассажирского сиденья, словно бы приглашал меня вновь наделать катастрофических ошибок. Ждал, когда я, будто бы тупой грызун, пойду на сладкий запах сыра и попадусь в его мышеловку.

И это видела не только я.

Летов с небывалым интересом следил за тем, что же я по итогу выберу: жизнь или смерть. Хлебникова. Плаксина тоже. Стужева, дернула за рукав, боясь, что я все-таки поддамся искушению.

А я только покачала головой и развернулась, и уверенно двинула к такси, которое уже дожидалось, чтобы подбросить меня до дома.

В спину же мне прилетел лишь оглушительный удар от захлопнувшейся автомобильной двери Танка. И веселый смех Летова...

Яна

— Слушай, а я так и не поняла, что это тогда было на пейнтболе? Ну, между тобой и Летовым? — спросила Плаксина, развалившись на моей кровати и поедая кислых желейных червяков, пока я сама перебирала свои наряды в шкафу, раздумывая, чтобы надеть на завтра.

Но удивилась, даже оглянулась на девчонку, которая смотрела на меня с деланным безразличием. Ну надо же, она с воскресенья стойко терпела и ничего не вынюхивала. И вот, на дворе уже пятница, а ее только сейчас прорвало любопытством?

Прям удивительно...

— Как что? — усмехнулась я, решаясь немного пощекотать нервы Рите. — Подкатывал ко мне твой блондинистый мачо, разве не понятно?

— Чего? — аж вся взвилась Плаксина с насиженного места, а я в голос захохотала, ловя ее безумный взгляд и шокировано приоткрытый рот.

— Ты бы себя сейчас видела, Рит! — держась за живот, смахивала я с глаз выступившие от веселья слезы.

— Это не смешно так-то, — пробурчала рыжая мне в ответ, но я только еще сильнее скатилась в веселье.

— Вот уж не соглашусь...

— Золотова! — схватила с моей кровати подушку Плаксина и с силой швырнула ее в меня, а я порадовалась, что перепрятала из-под нее свой личный дневник от греха подальше.

Теперь я его почти на постоянку носила в потайном кармане сумки, потому что все чаще приходилось изливать на его страницы свои мысли, а после надевать на лицо привычную маску равнодушной стервы и выше задирать нос, корча из себя ту, которой все нипочём.

Девушку без сердца.

Ледяную королеву.

И только страницы дневника знали, как тяжело мне было проживать день за днем и на постоянной основе сталкиваться с безразличием того, в кого я была тайно влюблена по уши.

Конечно, можно было бы вовсе не пускать Ритку на порог и прятать ничего бы не пришлось, но, как ни странно, в последние дни ее компания здорово меня спасала. В институте я все чаще общалась с Ангелиной, а вот дома мой затуманенный мир освещала ярким светом непринужденной болтовни Плаксина.

И если раньше подруга меня грузила нашими разборками с Хлебниковой и нагнетала градус негатива в отношении Исхакова, то теперь полностью переключилась в режим обычной девчонки, которая безудержно трещала лишь о моде, тиктоках и концертах любимых исполнителей, на которые она мечтала сходить летом.

А мне только это и было нужно — отвлечься от всего.

Забыться.

Потонуть в рутине, не замечая, как скулит в груди сердце, мечтая о несбыточном.

— Да сдался мне твой Летов, — фыркнула я, решая, что хватит с этой рыжей дурынды издевательств.

— А чего тогда он так пялится на тебя на парах? — прищурилась подруга, а я скривилась.

— Ты уверена?

— Абсолютно! Захар то и дело зыркает на тебя, а еще... а блин, ладно, — отмахнулась девчонка, но я тут же на нее надавила.

— Выкладывай уже.

— Короче, они с Тимом будто бы все время тебя обсуждают. Вот.

Я же от звука этого имени только потерянно вздохнула и отвернулась, снова возвращаясь к своим нарядам, проводя ладонью по многочисленным юбкам, платьям и свитерам. И не знала, что тут ответить. Потому что начиная с понедельника, Исхаков старательно делал вид, что меня в принципе не существует в этой системе координат. А когда наши взгляды все-таки сталкивались нечаянно в толпе или на парах, то он тут же недовольно поджимал губы, будто бы ему сунули под нос нечто прокисшее или тухлое.

— Тебе, наверное, показалось, Рит, — пожала я плечами, — скорее всего, Лето смотрит не на меня, а на Стужу и обсуждает со своим закадычным другом, как так незаметно для общества придушить девчонку и прикопать ее где-нибудь в лесополосе.

— Я бы ему с этим помогла, — мечтательно потянула Плаксина, — она реально уже бесит своими идиотскими наскоками в сторону Захара.

— Лето первый ее цепляет.

— А она ведется! — огрызнулась Рита.

— Ой, да брось, ты просто ревнуешь его к каждому столбу, — фыркнула я.

— Однажды мы поженимся, вот увидишь, и все его бабы будут мне завидовать, — елейно потянула подруга, а я снова рассмеялась, но почти тут же сникла, понимая, что мы с этой девчонкой в некотором роде похожи как две капли воды.

Рита была слепо влюблена в парня, который ее в упор не видел, не уважал и не ценил. Я же потеряла сон и покой от еще большего мудака. Но кто бы нас вразумил одуматься, да?

Наверное, еще и именно поэтому я до сих пор сохраняла общение с Маргаритой — чувствовала родственную душу. Рядом с ней, видя ее слепое обожание к тому, кто был этого недостоин, я хотя бы не чувствовала себя одинокой глупышкой.

Так и жила...

Попутно в течение недели подходила к отцу с просьбой передумать насчет переезда в Северную столицу. А получив категорический отказ, подговорила бабулю перед ее отъездом капать на мозг упрямого родителя вместе со мной.

Та, разумеется, согласилась.

И жизнь не казалась мне больше такой сплошь покрытой мраком.

Уже думалось, что Тимофей наконец-то угомонил свое туловище, решив, что за мой счет не удастся повеселиться и самоутвердиться лишний раз. Принял «успокоин», так сказать. А там уж я доучусь как-нибудь этот чертов семестр, перетерплю сердечную ломку, переболею.

А после сессии на все лето укачу к бабушке в Питер, да там и останусь, если почувствую, что в сердце моем все еще прописана любовь на постоянной основе. Или еще лучше: я в городе на Неве новую симпатию встречу и буду ночи напролёт отвязно целоваться под луной, залечивая душевные раны. А там уж и возвращаться не страшно.

И смотреть в глаза прошлому можно будет смело и без страха по новой наступить еще раз на те же грабли.

Так что, план мой был, по сути, прост и незамысловат.

И все бы у меня получилось...

Если бы не один черноглазый гад, который неизвестно за какие грехи был послан мне небом, и обстоятельства, что загнали меня в угол. А ведь все начиналось так ладно и складно.

Субботний весенний день. На календаре начало апреля, а за окном солнце светит, птички поют, и температура воздуха прогрелась до рекордных двадцати градусов выше нуля. Я шагала на пары в приподнятом настроении, веря, что все у меня будет в шоколаде.

Иначе ведь и быть не может!

В короткой плиссированной юбке в клетку, белой блузке с галстуком и в легком пиджаке я чувствовала себя так уверенно. Волосы распущены. На губах цветет мечтательная улыбка. Парни привычно сворачивают головы от моей красоты и длинных ног. Кто-то даже свистит и спрашивает:

— Хэй, Золотова, твоей маме точно зять не нужен?

Игнорирую застарелую боль, пронзившую меня насквозь, и заставляю себя рассмеяться на этот баянистый вопрос, потому что на институтской парковке замечаю высокую, поджарую фигуру и темный ежик волос.

Черт! Я узнаю его из тысячи...

Модельной походкой вышагиваю мимо. Внутренне схлопываюсь, испытывая эту абсурдную и ненавистную мне робость рядом с Исхаковым. Но внешне ничем не даю понять, что сердце вблизи него задыхается и дуреет от тоски.

И зачем-то ликую, когда наши взгляды сталкиваются.

Мой — насмешливый.

Его — злой.

Всего секунда жалкая пролетает, а меня так обваривает, что, кажется, кожа плавится. И дышать тяжело, потому что легкие стопорятся, отказываясь временно выполнять свое предназначение.

Все тело рядом с ним зависает. Проклятье какое-то, не иначе...

Но я справляюсь с этой непосильной задачей и ничем не выдаю себя, что в ауте. Наоборот, словно звезда на красной ковровой дорожке, машу то одному знакомому, то другому. С кем-то перекидываюсь быстрыми приветствиями и короткими пустыми фразами. Смеюсь.

У меня все зашибись, черт возьми!

А потом и пары летят...

Все как обычно, в общем-то. На повестке дня лишь слушать преподавателей, записывать за ними, что-то отвечать, когда тебя спрашивают и...

Не глядеть на Исхакова, даже если глаза сами сворачиваются в его сторону. Не смотреть! Иначе намертво приколотит. А дальше — смерть! Мучительная от позора, потому что все увидят, насколько я на этом парне повернута.

Критически!

А потом последняя пара пролетает. И вот уже свобода кажется такой близкой, только руку протяни — и она у меня будет. Но нет...

Учитель макроэкономики просит меня задержаться после звонка. А когда аудитория почти пустеет, то же самое принуждает сделать и Исхакова, который тормозит в преступной близости от меня. Буквально дышит мне в затылок.

Нависает.

Давит.

Травит своим ароматом и бешеной энергетикой.

Юлия Юрьевна что-то объясняет мне. Наверное, причину того, почему попросила нас задержаться, но я вроде бы слышу ее, но сути ее монолога разобрать не могу.

У меня аффект!

— Что? — переспрашиваю я, когда она замолкает и вопросительно смотрит на меня.

— Золотова, ты где-то витаешь в облаках, м-м? — улыбается мне Ляхова. — Весна пришла и на уме у девчонок совсем не учеба, да?

Да...

А как она догадалась? Вот же черт...

— Давай, собирайся уже с мыслями и иди-ка с Исхаковым в мой кабинет, — кивнула она на небольшое подсобное помещение за своей спиной. — Я выдам вам тесты, которые вы не сдали, пока ты, Яна, болела, а Тимофей был на соревнованиях. И надеюсь, что вы оба готовы к сдаче, потому что без этого тестирования я вас к экзамену не допущу, так и знайте. Ну, все ясно?

— Нет! — жарко протестую я, чем даже себя шокирую, и делаю шаг назад, врезаясь спиной в своего врага. А меня тут же бьет током.

Сильно!

Во-первых, потому, что иначе уже невозможно.

А, во-вторых, потому, что его ладонь зачем-то обвивает меня за талию и ощутимо сжимает. Так, что мое тело в моменте скручивает раскаленная судорога с головы до ног! Навынос!

Боже!

Я же рвусь прочь и смотрю на Ляхову, как на врага народа. И суматошно пытаюсь спастись из этой западни, в которую меня зачем-то загнали, как глупую добычу.

— Что значит, нет, Золотова? — нахмурилась Юлия Юрьевна.

— Ну, то есть, — хаотично забегали мои глаза, — нам что, здесь, в аудитории нельзя этот тест сдать?

— Нельзя, — отрубила голову моей надежде Ляхова и решительно поднялась из-за своего стола, а затем скорчила настолько суровое выражение лица, что я поняла: шутки с ней плохи. — У меня сейчас тут будет еще одно занятие. И разговор окончен. Топайте!

Ее приказ прогремел для меня как приговор. А выражение лица Исхакова не предвещало ничего хорошего.

Потому что, в отличие от меня, этот гад улыбался.

Нагло. Самоуверенно. Бесстыдно!

А мне уже некуда было бежать...

— Юлия Юрьевна, — шумно сглотнув, набрала я побольше воздуха в легкие и выпалила, пытаясь все же спасти свою несчастную шкурку от неминуемой погибели, — слушайте, а нельзя ли мне этот тест сдать как-то в другой день? Ну, не горит же, честное слово.

И чтобы преподаватель не успела мне возразить или вовсе отказать, я начала накидывать причины, почему она должна прямо сейчас начать танцевать под мою дудку.

— Я, вообще-то, не была предупреждена, что сегодня пройдет какая-то аттестация, не готовилась и, если уж совсем по-чесноку, не планировала задерживаться после пар. Сами посудите: на улице весна и вечер субботы. Ну, какие могут быть тесты? Сжальтесь надо мной, милая Юлия Юрьевна. Ну, пожалуйста!

И сложила руки в умоляющем жесте, строя глазки так просительно, что я точно была уверена — мне невозможно будет отказать. Но, этот день не переставал меня удивлять.

Ляхова в ответ на мои слова лишь недовольно поджала губы и вопросительно зыркнула на Исхакова. А тот лишь усмехнулся, прожигая меня взглядом-паяльником. И наконец-то открыл рот. А мне сразу же захотелось немедленно его придушить.

— В словах Золотовой есть резон, Юлия Юрьевна. Давайте мы оба на выходных подготовимся дополнительно по вашему предмету и вместе явимся на сдачу в другое время. Да, Яна? — и зыркнул на меня так, будто бы хотел взглядом как минимум выпотрошить.

Гнусь!

Хтонь!

Собака сутулая!

Он уложил все мои доводы и меня в том числе на лопатки с одного удара. И мне пришлось принять это очевидное поражение. Но сдаваться я не планировала, а лишь выше задрала нос и хмыкнула. А затем развернулась и молча, но гордо, пошагала в сторону кабинета преподавателя, на ходу выдавая для себя и своего поведения удобоваримое объяснение:

— Хотя зачем мне дополнительная подготовка, верно? Вот пусть Исхаков и тратит время на зубрежку, а я и так все знаю на отлично.

— Вот и прекрасно, дети. А то устроили мне тут «не хочу, не буду», — ударился мне в спину голос Ляховой, а затем она и вовсе обогнала меня, заходя первой в свою каморку.

А таковой она и была. Никаким «кабинетом» тут и не пахло. Закуток два на полтора: стол у окна с двумя стульями и стеллажи по периметру помещения. И мне тут же плохо стало, так как я понимала, что сидеть нам с Исхаковым придется за одним столом.

Плечом к плечу.

И дышать одним на двоих кислородом.

Вангую: я сойду с ума!

— Итак, присаживайтесь, — кивнула на место для пыток Ляхова и вытащила из какой-то папки несколько листов, скрепленных между собой степлером.

Затем положила по одному варианту теста для каждого на стол и с улыбкой на нас посмотрела.

— Ну, чего стоите? Садитесь же! У вас всего один академический час на выполнение работы. Время пошло, — хлопнула в ладоши, а затем развернулась и покинула помещение, оставляя меня наедине с моим персональным ужасом воплоти.

Тело мое тут же завибрировало и вспыхнуло мурашками. В черепной коробке натужно завыла пожарная сирена — это на максималках плавился и вытекал через уши мой многострадальный мозг. Ну и сердце — у него случился форменный эпилептический припадок. Иначе я назвать не могла это хаотичное дерганье с явной попыткой выломать мне ребра.

А еще я чувствовала, нет — знала, что Исхаков на меня смотрит. Сверлит своими черными глазами. За равнодушным фасадом пытается разглядеть мою агонию. Мой шок. Мою панику.

Черт! Я в дерьме...

Я отвернулась от него и устремилась к одному из стульев, на который и водрузила свой царский зад. А затем демонстративно сдвинулась максимально вправо, дабы минимизировать контакт со своим врагом. Да только Исхаков на мои телодвижения лишь тихо рассмеялся.

Отчего по позвоночнику прокатилась электрическая волна и разбилась где-то в районе затылка ворохом искр. Навынос! И руки позорно дрогнули.

— Расслабься, Золотова, иначе я еще решу, что ты меня боишься.

Боже, боже...

Как же мне хотелось ему ответить. Вот прям повернуться и ядовитой змеей, прошипеть в его наглое, самоуверенное лицо все, что я о нем думаю. Но я не стала опускаться до его уровня, хотя меня едва ли не наизнанку выворачивало от желания сделать это.

Я просто достала из сумки пенал с ручками и подвинула к себе листок с тестом, пытаясь прочитать первое задание и понять, что от меня хотят. Да только напрасно. Я снова и снова складывала буквы в слова, но смысла понять была не в силах.

Отупела я рядом с этим ходячим проклятьем. Причем резко...

Вся моя суть сейчас была сосредоточена на том, чтобы искрить рядом с этим парнем, но стараться не вспыхнуть. А иначе меня просто спалит к чертям собачьим так, что и пепла не останется.

А тем временем Исхаков сел рядом.

И меня, словно в кокон, укутало его дурманящим ароматом.

Забило рецепторы напрочь. Оглушило. Выбило почву из-под ног окончательно.

И как бы я ни пыжилась изо всех сил не замечать этого человека рядом с собой и не смотреть на него, но глаза сами собой свернулись в его сторону. И взгляд медленно пополз по его ладоням, сбитым костяшкам пальцев, крепким запястьям, темным волоскам на них же. Зависла, рассматривая извилистую сетку крупных вен, расчерчивающую его руки.

А затем стиснула бедра, зачем-то вспоминая, как именно эти умелые пальцы творили между моих ног непотребства, доводя до наслаждения.

Черт!

А между тем, пока я залипала на Исхакова, сам он уверенно выполнял одно задание за другим. Читал вопрос, думал над ним всего секунду и обводил нужный вариант. Уверенно и без промедления. Тогда как я в позе дурочки пускала на него слюни.

Срамота!

Отвернулась и нечеловеческими усилиями заставила себя заняться делом. И у меня даже что-то получалось, со скрипом, но все же. Пока спустя минут двадцать рядом со мной чертов одногруппник не расквитался со своим заданием и не отложил ручку в сторону.

И я тут же возликовала, понимая, что он наконец-то встанет и уйдет.

Оставит меня одну безмолвно рыдать над своими реакциями на его персону. Позволит выдохнуть.

Вот только я забыла, что это был не нормальный человек, а Исхаков. Он — монстр. И вел себя сейчас соответствующе: развернулся в мою сторону и просто вперился в меня пристальным взглядом. Нарочито и нагло. А когда я пару минут никак на него не реагировала, то еще и стул ближе свой ко мне подвинул, зловеще проскрежетав ножками по полу.

И завис надо мной, дыша глубоко и часто.

Так, будто бы только что на скорость пробежал стометровку.

Гад!

Сказать, что меня от всего этого вынесло в соседнюю галактику — не сказать ничего. Но я знала: подними я на него глаза — и все будет кончено. Для меня. Я снова им захлебнусь, теряя связь со своим разумом, гордостью и девичьей честью.

— Что-то не так, Исхаков? — все же не выдержала я этого давления, наскоро и, честно сказать, как попало отвечая на вопросы теста.

Плевать, пусть я схлопочу жесткий «неуд» за эту работу, но зато поскорее уберусь подальше от этого невыносимого персонажа и его на меня влияния. А там уж изолью все свои чувства и переживания дневнику — а он меня выслушает. И поймет.

— Что-то не так, да, — хрипло пророкотал одногруппник в преступной близости от меня.

— Сочувствую тебе, — усмехнулась я, хотя мне хотелось плакать, а затем отложила кое-как выполненное задание в сторону, сунула ручку в сумку и порывисто поднялась со стула, мечтая убраться отсюда куда-подальше.

И уже было сделала шаг прочь, но...

Запястье тут же ошпарило прикосновением кожи к коже.

— Убегаешь? — улыбнулся Тимофей обманчиво благостно, но я не обманулась его лживым фасадом. Напротив.

Да только толку не было.

Ведь он не просто меня удерживал, а подло провоцировал. И пока его большой палец выводил на внутренней стороне моей ладони неведомые узоры, меня накрывало лавиной крутого кипятка.

— Какой ты наблюдательный, — усмехнулась я и перевела на него глаза, зная, что это будет моей фатальной ошибкой, но больше не могла сопротивляться этому сумасшедшему притяжению.

Когда просто надо и все.

Смотреть.

Улетать.

Плавиться...

— Жаль, — потянул Тимофей, и улыбка беспечного прожигателя жизни преобразила его лицо до такой степени, что мне стало плохо от собственной одержимости.

Ну, вот зачем он такой, а? За какие такие грехи мне на пути жизненном встретился?

— А мне нет, — отрезала я, аккумулируя последние крупицы разума и душевных сил. — Пусти, Исхаков.

— С этим еще успеется, а пока...

— Пусти, я сказала! — рявкнула я, чувствуя, как поднимается внутри меня паника. Ведь я понимала: он надумал вновь со мной поиграть. Усыпил бдительность показным равнодушием, а теперь собирается щедро полить меня своим тлетворным вниманием.

Сволочь!

— А пока я бы предпочел пойти по привычной схеме и для начала от души с тобой пособачиться. М-м, что скажешь, Яна? А уж дальше можно...

— Отвали! — дернула я свою руку из его хватки, но тут же полетела вперед, так как Исхаков резко потянул меня на себя.

И я уж думала, что сейчас упаду ему в руки, как слива лиловая, спелая, садовая. Но, нет!

Я пискнула и даже толком не поняла, как он это сделал, но Тимофей подхватил меня двумя руками за талию и буквально швырнул на стол, который тут же жалобно скрипнул. Да только Исхаков и тогда не остановился, за задницу подтягивая меня на себя, стыкуя нас с искрами в самом неправильном месте.

Короткая юбка взлетела чересчур высоко, я тут же ее стыдливо одернула, за что получила издевательский смешок и саркастическое замечание, от которого тут же залилась краской стыда.

— Да что я там не видел, Золотова? Так вот, можешь быть уверена: видел, помню и ни хрена не забыл, — словно змей искуситель, прошептал он мне на ухо и лизнул мочку, от чего меня ударило током.

Сильно!

— И да, тебе идут чулки. Хочешь покажу, насколько сильно?

— Заткнись, — зарычала я, но тут же отклонилась назад, потому что он, словно питон, уже извивался передо мной в мучительной близости от моего рта.

— Ну уж нет, я настроился вести светские беседы. Так что, не обламывай меня, моя хорошая, — обеими ладонями смачно прихватил он меня за бедра и с силой их сжал, закатывая глаза, словно бы от кайфа и втягивая в себя воздух через стиснутые зубы.

И да, клянусь, что я пыталась сбросить его культяпки со своего тела, да только он вцепился в меня, словно энцефалитный клещ и, кажется, уже заразил своим безумием.

— У тебя парад планет головного мозга, я не пойму? — отбиваясь от него, лопотала я в панике, сама уже не понимая что. Просто несла словесную диарею, пытаясь хоть как-то вырулить из этого адского заноса.

Но не получалось...

— Хм-м, знаешь, Яна, почему мы с тобой тут, собственно, собрались, и какой вопрос стоит на повестке дня, как прибитый? — его руки потянулись к моей шее, но я успела отбить это нападение.

— Пошел к черту!

Но безуспешно, потому что Исхаков уже трогал меня.

Везде!

— Ну, так вот: кто здесь, — и он красноречиво и с оттяжкой врезался мне пряжкой ремня мне между ног, — был, кроме меня? Например, мой друг — Каха, да?

— Ты болен? — ошалело уставилась я на него, а парень воспользовался этим замешательством и молниеносно сжал свою руку у меня на шее. Заваливая меня на стол и угрожающе нависая сверху.

И то, что я увидела в его черных, как ночь глазах, меня здорово напугало. Тряхнуло так нехило. И в кровь выбросилась такая ядреная доза адреналина, что голова закружилась и стало тяжело дышать.

Он. Я. Так близко. Так нельзя!

— В этом можешь даже не сомневаться. Болен. Да! А вот мой вопрос все еще остается без ответа, Золотова! — он форменно угрожающе рычал, пока меня мелко колотило под ним.

Оттого, что вторая его рука уже вовсю хозяйничала на моем бедре. Задирала юбку еще выше. Прикасалась к поясу чулок. Обжигала тонкую ткань трусиков между ног, провокационно и разнузданно скользя по самому краешку тонкого кружева, в опасной близости от моей погибели.

— Что ты ему позволила? — шипел он мне в губы, скалясь и буквально клубясь от ярости.

— Что?

Я не понимала ничего из того, что он говорил. Все, на что я была способна, это смотреть во все глаза на его губы и пытаться контролировать искры огня в собственном теле, жар между бедер и истошный вой сердца, которое корчилось от эйфории просто быть рядом с этим монстром.

Он ведь хотел меня сожрать, да?

Я ведь хотела, чтобы он меня сожрал...

Господи, помоги!

— Отвечай, твою мать! — его рука на моей шее сжалась еще сильнее, а меня всю прострелило раскаленной молнией с головы до ног.

И предохранители окончательно выбило. Все!

Потому что невозможно было сопротивляться этому всему. Этому животному притяжению. Этому огню и перекрывающему все и вся желанию просто расплакаться и сказать, что я так устала воевать с ним.

Что я хочу совсем другого!

Я хочу всего! С ним! Навсегда!

Боже...

Я жалкая размазня! Мне от самой себя противно!

— Отпусти меня, Тимофей! — прикрывая глаза и сдавая все свои позиции перед его надо мной превосходством, выдохнула я. Уже даже не требуя, а умоляя.

А в следующее мгновение дернулась, потому что его горячие губы коснулись моих. Так трепетно. Так ласково. Так правильно.

— Яна, скажи мне, что ничего не было...

Но на слова уже не осталось сил. И выбор у меня был невелик: орать во всю глотку, прося помощи или бежать...

Но я, махровая идиотка, зачем-то и в который раз безуспешно попыталась достучаться до его совести. Вот и поплатилась за свою глупость и недальновидность.

— И ты еще смеешь меня в чем-то обвинять, Исхаков? Ты? Тот, что только и хочет, что...

Договорить мне тупо не дали.

— Хочу! Да! — оскалился он, а в следующее мгновение обрушился на мой рот, запечатывая его своим алчным, совершенно неприличным поцелуем.

Сразу по-взрослому. И так сладко!

Врезаясь в меня языком. Обездвиживая бесстыдными ласками. Глубоко. Остро. До безумия восхитительно! Когда каждое прикосновение оставляет ожог. Когда из глотки рвутся стоны, потому что слишком хорошо этот парень знает, как играть на мне, выбивая звуки.

Когда за гранью.

Когда бляшка его ремня обжигает разбухшую и налившуюся кровью плоть. Но не отрезвляет, давая возможность прийти в себя. А загоняет в еще большую зависимость от его ласк. И вот уже мои бедра сами собой рвутся к нему, выпрашивая большего. Умоляя еще раз, подарить билет до радуги.

И я знаю, что так нельзя. Знаю!

А все равно покорно принимаю все, что он мне дает.

Толчки его языка вглубь моего рта. Укусы. Вылизывания.

Жалящие прикосновения к напряжённым камушкам сосков прямо через блузку.

Влажные круговые движения уже под трусиками, где все для него пульсирует в шаге от безумия.

И ничего нельзя сделать, потому что все — я безвольная пешка в его руках.

Так стыдно...

Так чертовски стыдно...

Но если сердце уже давно признало полную зависимость от этого гада, то мозг мой еще слабо, но сопротивлялся. И едва ли не за волосы пытался вытащить меня из того болота, в котором меня так играючи топил Исхаков.

И тут же подкинул мне яркими воспоминаниями те слова, что некогда мне сказала про этого парня Плаксина:

«...он сказал, что все равно тебя трахнет за то, что ты про него на той самой первой вечеринке молотила с чувством и выражением...»

«...ты сама на него кидаешься все время. Он бы и рад тебя не замечать, но ты, как надоедливая мошка, вечно норовишь его ужалить. А он против такого вызова устоять уже не может, хоть и, как мужик, девочкам мстить не привык. Но тут уж сам доктор прописал...»

«...Тимофей поспорил, что ты ему не просто дашь, а влюбишься в него, а потом сама будешь за ним таскаться, слезно умоляя подарить хотя бы толику внимания: вот такому отбросу, маргиналу и дегенерату. Он решил наказать тебя за каждое слово, что ты тогда о нем сказала...»

Сердце протестующе заскулило и, кажется, перестало биться.

Я же замерла, представляя, как выгляжу сейчас со стороны. Разложенная на учительском столе в сраной кладовке. С задранной до пупа юбке и трусиками, отодвинутыми в сторону. С расстёгнутой блузкой. Искусанными губами и несколькими засосами на шее.

Вот кем я стала в его руках — дешёвкой. И он все свои планы в отношении меня достиг.

Играючи!

И наслаждение, до той секунды балансировавшее на краю запредельного кайфа, вдруг схлынуло. А из моих глаз выкатились две крупные слезинки, как подтверждение, что я пала ниже плинтуса.

Но он же именно этого и хотел. Ведь, так?

— Яна...? — перед моим слепым взглядом появилось лицо Исхакова, но сейчас я его почти ненавидела.

Я была королевой! Но он сорвал с меня мою корону, разломал ее и выбросил. И кто я теперь? Кто?

— Чего остановился, Тим? — прохрипела я, едва ли не теряющая сознание от боли и унижения. — Давай. Продолжай. Помочь тебе надеть презерватив, м-м?

Он тут же от меня отшатнулся, а меня лизнуло пламенем стыда. Гнева. Разочарования. И слезы душили, потому что в глазах Исхакова было так много того, чего я больше всего боялась — досады. Будто бы его поймали с поличным.

Да только схватили за руку, прежде чем бы он довел свое грязное дело до конца.

Я спрыгнула со стола и принялась суматошно и трясущимися руками приводить себя в порядок, чувствуя давящее внимание парня, который до сих пор нависал надо мной, словно скала, сжимая ладони в кулаки. Но когда я закончила, то смело подняла на него глаза.

— Больше никогда, понял? — просипела я.

— Яна, послушай, я просто..., — снова протянул он свои руки ко мне и укутал в них, прижимая к своей груди так обманчиво нежно. И я почти снова сломалась, до отказа накачивая легкие любимым мужским запахом, но тут же отшатнулась, из последних сил отталкивая его.

А в следующий момент подхватила рюкзак и бросилась прочь, так как в коморку наконец-то заглянула Ляхова.

— Время вышло...

Тем и спасла меня. А я бежала быстро, наученная горьким опытом. Правда, еще даже не догадываясь, что с этого момента мои сегодняшние проблемы покажутся мне цветочками на фоне тех ягодок, что уже заготовило для меня будущее...

Яна

Два пропущенных вызова. Третий прямо сейчас настойчиво бился в моей руке вибрацией телефона. А я смотрела на тот самый модный номер с семерками на конце, и меня всю колошматило. Ненормально было так реагировать, я знаю, но и поделать с собой я уже ничего не могла.

Все, что было связано с Тимофеем Исхаковым, стало моим личным триггером. И било так сильно. Наотмашь. До внутреннего кровотечения.

Зачем я, дура, еще записала его контакт в телефонную книгу?

Две буквы. А так много было в них скрыто. Сакральный смысл. Если бы кто-то увидел, то сразу бы понял, насколько у меня свернулись мозги всмятку по этому парню.

ОН.

И этим было все сказано...

Задыхаясь и паникуя сверх меры, сунула телефон в сумку и на ватных ногах ввалилась в вагон метро. А после ехала несколько станций в сторону дома, закрыв глаза и представляя, что я всего лишь песчинка, жалкий винтик в мироздании.

Та самая ненужная деталь, которая остается бесхозной после ремонта лампового телевизора.

Нет меня. Я сошла с дистанции.

А телефон все звонил...

Когда же я перешагнула порог дома, пропущенных стало еще на два больше.

Но самое ужасное было не это. Пусть звонит себе на здоровье. Мне до икоты было страшно, что Тимофей перестанет это делать. И тогда все — дно. И я там буду лежать, униженная и растоптанная, наматывая сопли на кулак.

Гребаная женская психология. Не надо — да! Но только попробуй забрать!

Я себя ненавидела за эти иррациональные желания!

Я его ненавидела за то, что он слишком хорошо знал, где надавить, чтобы окончательно добить меня.

Показательный игнор — чтобы усыпить бдительность, но в то же время заставить прогнуться под тоску и приспустить планку у своих принципов.

Бутафорская ревность — чтобы дать понять, что ты нужна, важна и имеешь ценность.

Гипертрофированная настойчивость — чтобы я поверила в то, что он тоже измотан этим адским противостоянием. Что он устал. Что он так же, как и я, хочет уже просто быть со мной рядом. И плевать на все!

И я почти клюнула на все это дерьмо...

Но Исхаков продолжал прицельно мочить меня и не планировал останавливаться.

Сообщение высветилось на экране, выжигая мне глаза, словно кислотой.

«Что за детский сад, Золотова?»

Хорошая попытка, но нет.

«Перезвони мне».

Без «пожалуйста» не считается.

«Нам!»

«Нужно!»

«Поговорить!»

О чем? О том, что это я даю Царенову на заднем сидении его тачки, а он половину института перепортил чисто по ошибке? Ну да, ну да — бес попутал.

«Как же ты меня...»

Это взаимно.

«Я к тебе сейчас приеду».

Ой, кажется, мне нужно сваливать...

Внутри за ребрами у меня тут же прогремел атомный взрыв какого-то животного ужаса. Потому что я совершенно четко понимала: если Тимофей снова ко мне прикоснется, то мне конец. А здесь, в стенах этой квартиры, где на моем зеркале до сих пор висит подаренная им черная валентинка, мне от своих настоящих чувств будет уже не спрятаться.

И тогда он победит.

Я сдамся ему без боя.

Именно поэтому я выключила телефон и вновь поспешно оделась, подхватила сумку и вылетела из квартиры. С ухающим от негодования сердцем, что было недовольно этим побегом от своего кумира, я бросилась вниз по лестнице, а там уж прочь от дома.

И уже будучи на повороте, услышала, как с пробуксовкой и адским газом к моему подъезду подруливает черный Танк.

А там маленькая смерть сотрясла меня до основания оттого, что приходится идти в противоположную сторону от своей мнимой мечты. Шагать снова и снова, пока каждая мышца в теле визжит, приказывая мне вернуться.

Рискнуть.

Дать этому плохому мальчику шанс. Один! Малюсенький!

И только мозг в противовес чувствам и одурманенному сознанию, призывал меня к благоразумию. Просил вспомнить, по какой причине Тимофея выгнали из его института. Ведь он и там знатно отличился и точно так же поспорил с друзьями, что влюбит в себя очередную дуру, трахнет ее и выбросит за ненадобностью.

Только этим и спасалась, запоздало благодарная Хлебниковой, что она в свое время поведала мне о том случае. А иначе что? Да я бы уже в первый вечер растеклась перед ним на все согласной ванильной лужей. А после позволила лепить из себя дуру до тех пор, пока бы этому монстру не надоело это делать.

А много часов спустя все же вернулась домой, зная, что уже буду не одна. Отец меня в обиду точно не даст. Вот только и помощником он мне не был.

— Где бродила так долго дочь? Я волновался.

— У подруги была в гостях, — отмахнулась я этой незначительной ложью.

— Какой?

— Пап, ты серьезно? — улыбнулась я, хоть скулы ломило от внутреннего негативного диссонанса.

— Ладно, отстал, — поднял он руки ладонями вверх. — Макароны по-флотски будешь, дочь?

— Буду, — кивнула я, понимая, что у меня с самого утра маковой росинки во рту не было. Только кофе.

Ну и еще язык Исхакова, разумеется.

Черт!

— Пап, — отставив спустя время от себя пустую тарелку, решительно привлекла я внимание родителя.

— Что? — хлебая из кружки крутой чифир, поднял на меня глаза мужчина.

— Питер. Мне нужно уехать. Нужно. Понимаешь? Срочно. В идеале — прямо завтра.

— А мне нужно, чтобы ты осталась. Точка, — не убирая улыбку с лица, легко отмахнулся от моих бед родной человек, а затем просто встал из-за стола и ушел.

Тупо оставил меня одну в окружении демонов, что подбирались ко мне со всех сторон. Я была, словно в свободном падении, и никто не собирался протянуть мне руку помощи.

Никто не думал про Яну. Ни папа. Ни тем более, Исхаков. Всем было плевать, что там у меня на душе творится. О чем плачет мое сердце. В чем я нуждаюсь и без чего не могу дышать полной грудью.

Без любви...

Где-то за полночь пришла совершенная абсурдная мысль хоть с кем-нибудь поделиться наболевшим. Вскрыть ту мозоль, что уже давно налилась гноем и кровью. Долго пялилась во все еще выключенный телефон и раздумывала над тем, чтобы позвонить хотя бы Стужевой и попросить просто выслушать меня.

Не судить.

Не говорить, что я сама дура, во всем виновата.

Но ведь человеку всегда нужен другой человек, чтобы выговориться, и стало легче. А не в дневник все лить, листы которого уже почти закончились. Они пропитались моей болью, моим отчаянием и безответной любовью к пауку, который лишь играл со мной, собираясь сожрать мою тушку на десерт.

Так и не смогла, ни включить мобильный, ни набрать в ночи номер Ангелины, ни уж тем более попросить у девушки предоставить мне в срочном порядке свободные уши.

Стыдно было.

Что поплыла так. Что не видела уже берегов у своих чувств. Что была в одном шаге оттого, чтобы сдать позиции.

Рискнуть!

Боже...

В таком вакууме можно было задохнуться, но я выжила. А утром в понедельник встала, приняла душ и замазала консилером опухшие от слез глаза, а затем надела на себя лучшие шмотки из гардероба и водрузила метафизическую корону на голову, подмигивая своему отражению.

— Хвост пистолетом, помнишь? — спросила я у той Яны, что смотрела на меня с обратной стороны зеркала. А затем кивнула сама себе и двинула на очередной бой с тенью.

Правда, перед выходом из дома замешкалась и все-таки вернулась в комнату, чтобы выложить из сумки свой дневник. Что-то мне упорно подсказывало, что нести его сегодня на занятия даже в потайном кармане сумки — это плохая идея.

А уже спустя час я поспешно вышагивала от метро в сторону института, безбожно опаздывая и чертыхаясь на каждом шагу. До начала пары оставалось всего лишь несколько минут, и я понимала, что без последствий мое утреннее промедление не останется.

Так и случилось.

Я вбежала в аудиторию уже сильно после звонка. Извинилась и юркнула на ближайшее свободное место, не озадачиваясь поисками Стужевой. Переводя сбившееся дыхание, достала из сумки тетрадь и ручки, а затем постаралась погрузиться в образовательный процесс.

Но мне мешали.

Шепотки. Смешки. Пристальный взгляд однокурсников, пробирающий до костей. И наконец-то сообщение от Ангелины, где она без подготовки вылила на меня ушат ледяной воды, показывая истинное положение дел.

«Ты это видела? Яна, ну какого хрена, а? Это крутят по всему потоку! Этот видели все!»

И вдогонку прилетело видео, на котором было в красках показано, как прекрасно меня топили в дерьме.

Я и Тим. Съемка где-то с верхних полок стеллажа Ляховой в ее каморке. Я с раздвинутыми ногами. Тим четко между них. И мой сбитый шепот так красноречиво вырван из контекста. А все над ним смеются в голос...

«Чего остановился, Тим? Давай. Продолжай. Помочь тебе надеть презерватив, м-м?»

Где-то здесь Яна Золотова и вовсе закончилась. А убегая из аудитории, я почти слышала, как в спину мне кричит разгневанная толпа:

— Позор!

В дверях почти лоб в лоб столкнулась с Летовым, но даже не обратила на это внимание. Просто оттолкнула парня со своего пути, оставляя его недоуменно смотреть мне вслед, и понеслась вперед, не разбирая дороги.

Но паническая атака так душила меня, что пришлось сдастся ей на милость.

Разрушенная изнутри и снаружи, я на мгновение замерла, не понимая, куда мне дальше идти и что делать? Где прятаться от всего этого ужаса и к кому податься со своими несчастьями?

Я сама уже не вывозила их!

Отец?

Пф-ф-ф, он ведь ясно дал мне понять, что все мои проблемы и яйца выеденного не стоят. Что я придумала себе страданья там, где просто нужно было повилять упругим задом. Моему отцу, зашоренному от настоящего мира жестокой мажористой среды, было невдомек, что от меня такой реакции только и ждали.

Чтобы убить и насладиться зрелищем разжалованной королевы, что по доброй воле взошла на эшафот и с улыбкой положила голову на плаху под улюлюканье беснующейся толпы.

И теперь я брела, не разбирая дороги, пока не достигла тупиковой лестницы. Под нее я и забилась, усевшись задницей на собственную сумку, а затем полезла в сеть, чтобы оценить масштабы катастрофы.

Что ж, резюмируя, можно сказать, что я сделала этот день. И стала звездой во всех институтских чатах, где с незнакомого номера слили то самое видео. Вот только комментарии были такими, что хотелось застрелиться от этой зубодробительной популярности.

«А Тим хорош, быстро ее уделал».

«Интересно, Исхаков все трио подружек перепортит или на Золотовой остановится?»

«М-да уж, прямо в институте не обломалась и дала, среди белого дня...»

«Испанский стыд...»

«Раскупорили! Кто следующий?»

«По рукам пошла наша королева красоты...»

«А есть у кого-нибудь фулл-видео, ребзя? Буду себе вместо „Баюшек“ на ночь включать».

Твари!

Конченые двуличные выродки!

Тепло ли им будет в, так наскоро накинутом, белом пальто, когда и у них в жизни начнутся заморозки? Да чтоб они там все окочурились к чертям собачьим! И нет, мне не было их жалко, потому что ни один комментатор не мог себе представить, что я живая.

Что я могу чувствовать!

Любить!

И я была бы рада ничего не испытывать к своему палачу, да только уже не умею иначе. Он издевался над моей душой, а я все больше к нему привязывалась. Стокгольмский синдром? Да, как угодно, назовите. А что поделать?

Ни-че-го!

Всхлипнула потерянно, но тут же вздрогнула и замерла, а затем наскоро вытерла рукавом со щек слезы, заслышав быстрые шаги по коридору. Они на мгновение вроде бы замерли. Но почти тут же я поняла, что кто-то уверенно двигается в мою сторону.

А вскоре высокая фигура замерла в узком проходе между лестничным маршем и стеной.

А я отвернулась, не в силах смотреть на этого парня. Потому что глаза его сочились жалостью, а я ее на дух не переваривала. Это чувство было бесполезным и непродуктивным. Хоть ужалейся! А что толку?

— Вот уж не ожидал тебя увидеть в таком состоянии, Золотова. Я думал ты за бензопилой побежала, чтобы всех врагов на мелкие кусочки порезать. А тут мокрота. Я разочарован.

— Пошел к черту, Летов! — огрызнулась я.

— Я только что от него, — хохотнул блондин, а затем решительно двинул в мою сторону и уселся рядом.

Я вся натянулась, как струна, и чуть было не подпрыгнула со своего насеста, дабы убежать прочь, но не успела. Крепкая рука намертво вцепилась в мое предплечье и одёрнула назад.

— Да не торопись ты так. Давай поболтаем.

А я повернула к нему лицо и долго всматривалась в неестественно голубые глаза парня. В его слишком сладкий фасад с пухлыми губами и острыми скулами, что так пламенно любили девчонки. И не понимала, как можно быть столь жестоким при всех этих сахарных внешних данных.

И не стыдно же, да?

Отыграли со мной очередной хоррор, а теперь сунулись проверить как дела. Потыкать палочкой — не сдохла ли.

— Руку от меня убери, — угрожающе прошипела я, и Летов тут же исполнил мое требование, но молчать не стал.

И ментально ударил наотмашь.

— Это не Тим.

— Ну, конечно, — улыбнулась я, хотя скулы выламывало от протеста делать это, — и как я сразу-то не догадалась?

— Это. Не. Он.

— Летов, отвали, — снова попыталась я подняться и снова мне не дали этого сделать.

— Сидеть!

— А чего это ты сюда притащился, Захар? Или только у тебя хватило совести мне в глаза посмотреть?

— Тим на спортивных смотрах, Ян. Еще в ночь в Сочи улетел. Он, скорее всего, даже не в курсе, что тут происходит.

— Смелая попытка, но мимо, — отмахнулась я.

— Да зачем бы ему это делать, сама посуди?

— А не зачем, да? — охнула я от такой наглости.

— А на хрена ты в машину к Царенову села, а? — вдруг неожиданно жестко наехал на меня Летов так, что я даже на мгновение ошалела. — Да еще и трубку не брала, когда тебе Тим звонил. Блин, Яна, всему есть предел!

— Расскажи это своему другу, который на моих глазах перетрахал половину института! — зарычала я, понимая, что выдаю себя с головой. Но уже все — Остапа понесло.

— Так это потому, что ты врубила «красный свет»!

— Ах, какая я нехорошая, — истерично рассмеялась я.

— Нет, просто ты не догоняешь очевидных вещей!

— О, ну тогда расскажи, какого хрена ты ляпнул про то, что меня все катают, кроме тебя расчудесного, м-м?

— Бля, — впечатался Летов лицом в открытую ладонь, а затем закатил глаза и посмотрел на меня с укором, — Золотова, ну вот поэтому и ляпнул! Потому что вы оба упертые, как два барана! Пока не пнешь, дела не будет.

— Ты меня утомил, — потерянно вздохнула я, понимая, что мне вновь мастерски заговаривают зубы.

— Кстати, я тут похлопотал, пока тебя искал. И вот — все удалили. Смотри, — и сунул мне свой телефон под нос, но я только фыркнула, понимая четко: что было слито в интернет хоть однажды — там и останется.

— Утешил...

— А комментаторов мы заткнем.

— И как же? — с отчаянной болью в сердце спросила я.

— Никто не посмеет говорить плохо про девушку Тимофея Исхакова. Поняла меня?

А я зависла.

И снова в свободном падении полетела с обрыва. Потому что слышать это было чертовски прекрасно. Точно также, как и просто допускать вероятность того, что все может быть ужасной ошибкой. Что я все неправильно поняла. Что мои чувства все-таки взаимны. Что Тим придет и спасет меня от всех монстров.

Потому, что он мой. А я его.

И снова захотелось разреветься от этой идеалистической картинки. Навзрыд! А затем умолять Летова еще раз уверить меня, что он не врет. Что каждое сказанное им слово — чистая правда.

Боже...

— Не веришь мне? — правильно истолковав эмоции на моем лице, усмехнулся Захар, а я тут же кивнула.

— Не верю.

— Ладно, — снова принялся жать какие-то кнопки на телефоне парень, а потом я поняла, что он звонит Исхакову. Снова. Снова. И снова!

Да только на том конце провода не брали трубку.

— Бля, наверное, еще занят или уже обратно летит. Он всего на день сваливал. Ну ничего, я ему сейчас наболтаю голосовое.

— Не надо.

— Почему? — нахмурился парень.

— Сама разберусь, — буркнула я и все-таки поднялась на ноги, чуть пригибая голову под лестницей.

— А может, уже хватит самой, Яна? Видно же, что у вас по отдельности ни хрена не получается.

— Получится, — закинула я свою сумку на плечо.

— Он тебе сегодня напишет или позвонит.

— Угу..., — кивнула я, стараясь скорее убраться отсюда как можно дальше, и уже было шагнула за пределы лестничного марша, что скрывал нас от посторонних глаз, но меня снова тормознули.

— Пожалуйста, не гасись больше, ладно? А то у этого психа окончательно флягу сорвет. Тебе же мучиться потом с ним, таким волшебным...

— Захар, — не выдержала я больше всего этого разговора, — спасибо, что удалил видео, но на этом все. Ладно?

— Нет, не ладно. Иди сюда, — в одно гибкое движение подскочил ко мне Летов, схватил за плечо и дернул на себя. А затем обнял, говоря такие нужные в этот момент слова. — Не плачь больше. Мы всех победим.

А я в нерастворимый осадок тут же выпала, не зная, как отреагировать на такой душевный подвыпердверт от блондина.

— Летов, ты наркоман, скажи? — прошипела я едва слышно, так как он слишком сильно прижал меня к своей груди. Но тот в ответ лишь усмехнулся и выдал странное.

— Не газуй, Золотова. Ок? Просто расслабься и дай мальчикам самим решать все твои проблемы. Ты ведь теперь одна из нас, хэй, — потрепал по голове и причмокнул губами, видимо, довольный, что сказал все, что хотел, и достиг своей цели. А под конец зафиналил. — Никто тебя больше не обидит. А на нас с Цареновым не обращай внимание — мы такие придурки. Но мы же от души помочь хотели, а вышло, как всегда — через заднее отверстие.

— Летов, я сейчас задохнусь, — уперла я ладошки в его мощную грудь, и только тогда он меня соизволил отпустить.

— Ладно, все, с нежностями покончено. А теперь поехали — я отвезу тебя домой. И чтобы никаких мне возражений, поняла? Нечего сегодня толпу веселить. А завтра вы с Тимом вернетесь сюда вместе и всем покажете, как надо тявкалку быстро закрывать. Ок?

А дальше этот персонаж залихватски подмигнул мне и, приобняв за плечи, повел на выход из института, а затем к парковке, где усадил меня в свой хищный и явно дорогущий автомобиль. И повез домой, не спрашивая адреса.

Я же была в полнейшем шоке и все не могла понять, в чем подвох.

И есть ли он вообще...

Вот только анализировать сегодня что-либо я уже была не в состоянии. Я просто не имела на это никаких душевных сил. Наверное, именно поэтому я внутренне согласилась с советом одногруппника о том, что лучшим решением будет вовсе сейчас свалить с занятий и покорно позволяла увозить себя прочь от института. А там уж будь что будет. Да и, в конце концов, мне нужно было восстановить свой запас прочности, чтобы завтра вернуться в эти стены и смело посмотреть в глаза всем врагам.

А там уж пусть попробуют хоть что-то сказать мне лично. Я найду, как заткнуть их грязные рты. Да и с Исхаковым разберусь, если Летов все-таки навалил мне на уши отборной лапши.

С этими мыслями я и распрощалась с Захаром, когда он притормозил у моего подъезда. Но уже спустя несколько часов, когда слезы на моих глазах высохли, а пара страниц дневника были исписаны убористым каллиграфическим почерком, вдруг зазвонил телефон.

Честно? Мое глупое и окрыленное разговором с Захаром сердце, дернулось в радостном припадке, рассчитывая на то, что это Исхаков все-таки вышел со мной на связь.

А когда увидела, что это не он, то едва ли не потеряла сознание от разочарования. И вновь чуть не разревелась.

Тупая влюбленная гусыня!

Но я все же решилась взять трубку, хотя и боялась это сделать неимоверно. Но сдюжила. И только поднесла мобильный к уху, как вздрогнула, покрываясь с ног до головы мурашками от нервного истощения:

— Яна? Яна, ты слышишь? — кричала Плаксина. — Я тут такое узнала! Такое! Ты просто офигеешь! Уже бегу к тебе. Скоро буду. Жди!

И отключилась...

Яна

Я закусила губу, раздумывая, что же мне делать. Если честно, то говорить с подругой я желанием не горела. Все же за ребрами скребло гадкое ощущение стыда, когда ты вляпался в дерьмо, а кто-то был свидетелем этого позора.

А теперь вот — пришел обсудить, как так вообще вышло.

Как, как? Жопой об косяк, блин!

Но какая разница, когда смотреть правде в глаза, верно? Сегодня или завтра? Ведь все равно придется идти на учебу и общаться с ребятами. И однажды они спросят, как же я так облажалась. Так не проще ли сейчас все это отрепетировать с Плаксиной?

То-то и оно...

Как раз и трель дверного звонка разлилась по квартире, оповещая меня, что это Ритка уже стоит на моем пороге и ждет, когда же я ей открою. Я и кинулась в прихожую, а затем провернула замки.

И шагнула назад, давая возможность запыхавшейся подруге переступить порог.

— Фух, — закашлялась Ритка, — я так быстро даже на физре круги не наматывала, как к тебе сейчас бежала.

Девушка завалилась на пуфик и посмотрела на меня страдальческим взглядом, тяжело дыша и вытирая со лба пот.

— Дашь водички попить? — и умоляюще сложила руки на груди, а я кивнула и потопала на кухню, по пути сразу расставляя точки над и.

— Если ты пришла поболтать насчет того видео, то не выйдет.

— Придется тебе передумать, Яна, потому что я здесь именно поэтому, — крикнула мне Плаксина, пока я наполняла стакан ледяной водой.

— Нет!

— Да! Не для того я чуть дыхалку не убила, чтобы ты начала артачиться, где не нужно.

— Рита!

— Яна, — насупилась девушка, когда я вернулась к ней с напитком.

Она заглотила в себя все до донышка, а затем блаженно закатила глаза.

— Кайф!

А потом усмехнулась и посмотрела на меня, как настоящая лиса, и спросила.

— Ну что, горемычная, готова выпадать в нерастворимый осадок?

— Нет, — покачала я отрицательно головой, — потому что я уже. Мне хватило как-то, знаешь ли.

— Ладно, пошли в комнату, — поднялась подруга на ноги, — не на пороге же мне выдавать тебе судьбоносные новости.

— Чего? — нахмурилась я.

— Топай, — улыбнулась Плаксина и первая пошагала вперед, пока я пыталась свести очевидное с невероятным.

У меня тут горе, вообще-то, а она вон едва ли не вприпрыжку скачет, да еще и с улыбкой до ушей. Что к чему?

— Уроки делала? — спросила Ритка, замерев у моего рабочего стола и разглядывая то, что на нем лежало. А меня тут же окатило с головы до ног крутым кипятком. И в груди атомная бомба шарахнула. Я кинулась вперед и тут же захлопнула свой личный дневник, который прямо сейчас был открыт на тот самом месте, где я корила себя за любовь к неправильному парню.

Боже...

Надеюсь, что Плаксина не успела прочесть ни строчки.

— Ага, — кивнула я и огляделась, прикидывая, куда бы спрятать пухлую тетрадь, хранящую все мои тайны, мысли и чувства.

А потом все же сунула ее в сумку. Отвернувшись, запихала дневник в потайной карман и до конца застегнула молнию. И только после вновь повернулась к Ритке, надевая на лицо маску равнодушной королевы.

— Ну, и что у тебя там за новости такие волшебные? Выкладывай уже, — сложила я руки на груди.

— Ты лучше сядь, Яна. Иначе, упадешь, — усмехнулась девушка, а затем повалилась на мою кровать и накрутила на палец ярко-рыжий локон. И вдруг мечтательно закатила глаза.

— Специально время тянешь?

— Естественно! Во-первых, потому, что я завидую тебе. А, во-вторых...

— Завидуешь? — совсем растерялась я, не понимая, о чем таком толкует девушка. У меня тут трагедия века приключилась, а она также, что ли, хочет? Чтобы ее Летов потискал где-то, заснял и слил все в интернет?

Да она безумна.

— Короче, — потерла руки Ритка и все-таки перешла к делу.

А у меня по спине холодок пробежал. И я обессиленно опустилась на стул, смотря на Плаксину и, честно говоря, не веря в то, что слышу. Даже за руку себя ущипнула, проверяя, не сплю ли.

Не спала.

А все, что сейчас происходит — стопроцентная реальность.

Боже...

— Сегодня, когда ты выбежала с лекции, Машка, конечно же, ударилась в восторг. Прямо на ее лице улыбка расцвела, да только безумная какая-то. И я давай ее расспрашивать, мол, что да как. А она не выдержала и в потоке своего ликования призналась мне, что это именно она в кабинете Ляховой камеру установила.

— Что? — подавилась я собственным сердцем, которое теперь билось где-то в горле.

— Она знала, что вы с Тимом там будете, Яна! — хлопнула в ладоши Ритка, а я развела трясущимися руками.

— Но как?

— Ну, то, что Хлебникова таскается за Исхаковым по пятам в надежде на гребаное чудо, я тебе рассказывать не буду. Сама все знаешь. Так вот, оказывается, Ритка каким-то образом подслушала в прошлую пятницу разговор Тима с Юлией Юрьевной, в котором парень настоятельно просил придумать вам какое-нибудь тестирование одно на двоих или работу совместную. И даже приплатил ей за это кругленькую сумму. Прикинь?

— Не понимаю..., — покачала я головой.

— Да что тут непонятного, Золотова? — закатила глаза Ритка. — Влюблен в тебя твой Исхаков. Влюблен! Но видимо пасть ниц перед тобой выше его достоинства, да и бегать за девчонками он не привык, а потому мальчик решил создать идеальные для себя условия, чтобы добраться до тебя и твоего сердца.

— А может это просто очередной спор? — закусила я губу и повернулась к окну, смотря вдаль, терзаемая сомнениями.

— Какой еще спор? Ты о чем вообще?

— О том, за что его с предыдущего места учебы вытурили, — напомнила я о тех сплетнях, что нам когда-то поведала Машка. — Да ты ведь, и сама мне говорила, что это так и есть.

— Ян, ну я же историю не закончила, а ты уже выводы понаделала дурацкие, — насупилась Рита.

— Ну, давай, жги.

— Так вот. Ляхова заартачилась сначала, сказала, что делать ничего для Тима не станет. И вообще, пусть он без ее участия девочек портит. А тот сказал, что ты его девушка. Итак, повторяю для особо одаренных. Ты, Яна! Его! Девушка! Запомнила? Теперь едем дальше...

В груди от этих слов робко подняла голову надежда. Заскулила, прося не обижать ее снова. Не убивать и не насиловать. А дать шанс на правду. На счастье. На любовь.

Пожалуйста...

Я даже не заметила, как скрестила пальцы на руках, все еще слушая с затаенным сердцем Риту.

— И в общем, он сказал, что вы сильно поссорились, а теперь ты его слушать и мириться с ним не желаешь. А он тебя любит и очень хочет вернуть ваши отношения. Вот. И тогда Ляхова растаяла и пообещала, что поможет нашему Ромео снова завоевать свою Джульетту.

— Рит...

— И можно было бы предположить, что это все лишь показательный концерт, чтобы задурить Юлии Юрьевной голову, а потом и развести тебя, дабы выиграть спор. Но!

— Но?

— Сразу после этого разговора с Ляховой, Машка подслушала, как Тим шепчется с Захаром. И где подтверждает тот факт, что у него все к тебе в высшей степени серьезно. Вот! Прикинь?

— Боже...

— Конечно, Машку от всего этого тут же вынесло в соседнюю галактику! — едва ли не закричала Плаксина. — Ее просто перекосило от ярости. Она поняла, что между вами все по-настоящему и отношения будут. И вы станете каждый день мимо нее, брошенной и ненужной, туда-сюда ходить, держась за ручки и взасос целуясь на переменах. И тогда...

— Что?

— В ее больной голове созрел план. Она напросилась Ляховой что-то там помочь в ее кабинете, а сама камеру установила. А дальше ей осталось только ждать, когда вы попадете в ее сети. И теперь вот — видео слито в интернет, а ты думаешь, что это сделал Тим, дабы похвалиться перед всеми, что ты у него на крючке. А на самом деле оно вон как...

У меня не было слов.

Я зависла. Мозг ушел на перезагрузку. А в душе вдруг ярким светом засияло мое персональное солнце. Озарило все вокруг и прогнало тьму. И слезинка облегчения сорвалась с ресниц, разбиваясь о горящие щеки.

— Ты тоже его любишь, да? — тихонько спросила Рита, смотря на меня с изрядной долей сострадания.

А я даже кивнуть ей была не в силах, потому что так измучилась уже. Верить, потом разочаровываться. И снова по кругу, задыхаясь от отчаяния и неразделенных чувств.

А они все только сильнее и сильнее разгорались.

— Яна?

— Я не знаю, что сказать, — прошептала я растерянно.

— А не надо ничего говорить, — улыбнулась Рита, — нужно просто перестать вам бегать друг от друга. А Машка? Ну так пора на место ее поставить вместе с этой больной одержимостью. Потому что так нельзя. Да, она моя подруга, и где-то я ее даже понимаю, так как сама влюблена безответно в Летова. Но, кажется, уже хватит позориться. Как считаешь?

— Да, — кивнула я, а затем судорожно схватила телефон в руки, планируя прямо сейчас позвонить или написать Тиму, дабы окончательно уже расставить все точки над и.

Но не успела.

Во входную дверь снова позвонили, а я вздрогнула, и вся распалась на атомы.

А вдруг там он? Приехал? Пришел ко мне?

Подскочила тут же на ноги, но в моменте оробела. Потому что шок у меня был. От всего рассказанного Ритой. От счастья, вдруг замаячившего на горизонте. От надежды...

А потом плюнула на все и бросилась открывать дверь, потому что не было уже сил терпеть. Мне нужно было знать!

И теперь не ноги несли меня вперед, а любовь. Замки провернула за секунду, а затем распахнула дверь в надежде увидеть его.

Моего Тима.

И задохнулась...

А затем почти распалась на атомы от острого разочарования. Пришлось едва ли не до крови прикусить язык, чтобы не выдать свои, рухнувшие с высоты отвесной скалы, чувства. И стало вдруг физически плохо.

Я привалилась плечом к двери, взирая на стоящего передо мной парня с немым вопросом во взгляде. И уже не понимала совершенно, куда так разогналась эта планета.

— Привет, Яна, — кивнул мне мой одногруппник.

А я все не могла найти хотя бы одну жалкую причину, почему этот персонаж вдруг нарисовался на моем пороге. Мы за два курса перекидывались максимум несколькими фразами. И разве что только здоровались в стенах института. Но это все.

— Привет, Стас, — кивнула я.

Стас Калязин. Ну, что можно было про него сказать? Мальчик из новой тусовки Исхакова. Тоже мажор недоделанный: дорогая тачка, брендовые шмотки, смартфон самой последней яблочной модели. Но не то, чтобы прям друг, как Летов.

Скорее, прихвостень. Мелковат. Тускловат.

И сейчас он просто смотрел на меня во все свои два серых глаза, но причины этого внезапного прихода не озвучивал. Переступал с ноги на ногу, а затем нервно огляделся по сторонам, будто бы опасался, что кто-то выскочит из-за угла и начистит ему морду. Но на том и все.

И вдруг меня наотмашь ударило подозрение. Жгучее. Ядовитое. Невыносимое.

— Видосиков в сети насмотрелся, что ли? — змеей прошипела я и сжала ладони в кулаки.

— Что? — нахмурился парень.

— Что слышал, — решительно сделала я в его сторону угрожающий шаг.

А он тут же от меня отшатнулся и суматошно затряс головой.

— Нет! Ты что, Яна. Нет!

— Тогда говори, чего приперся? — нахмурилась я.

— Меня попросили, — поднял он руки вверх, будто бы объявляя о капитуляции.

— Кто?

— Так Тим же!

И после его слов на лестничной площадке повисла пауза. Я смотрела на парня, а он на меня. И, кажется, никто из нас не понимал, что делать дальше.

— Ян, кто там? — выглянула из квартиры Ритка, а затем изменилась в лице. — Оу...

— Короче, — отмахнулся Стас, — Исхаков меня попросили передать тебе это. Все!

И принялся копошиться во внутреннем кармане своей куртки, пока не выудил из него плотно запечатанный черный конверт. И наконец-то протянул его мне.

А я шаг назад сделала и вопросительно приподняла одну бровь.

— Серьезно? А чего он не голубя отправили с папирусом?

— Что? — непонимающе перекосилось лицо Стаса, а я глаза закатила.

— Что за гон вообще?

— Ничего не гон! — развел он руками. — Тим сказал, что звонил тебе дохрилион раз и писал, но ты ушла в режим тотального игнора. Вот он и отправил меня к тебе, чтобы уже наверняка до Твоего Величества дошло, что к чему и в какой степени.

А затем взлохматил свою шевелюру и зарычал.

— Устроили тут детский сад, штаны на лямках. Летов за ней носится, как с писаной торбой. Царенов. Теперь и я тоже. А оно мне надо? Может, еще Дед Мороза заказать, чтобы ты уже наконец-то поняла всю прелесть ситуации, Золотова?

Сердце шарахнуло по ребрам и едва ли их не выломало, а я тяжело сглотнула и оглянулась на Ритку, которая тут же пожала плечами, точно так же, как и я, пребывая в непонятках. Но все же уточнила:

— Ты реально звонки Исхакова игнорила, Яна?

— Ну..., — замялась я.

— Ты письмо брать будешь или нет? — на усталом вздохе напомнил о себе Калязин, а я наконец-то кивнула и выдернула из его рук черный конверт, прижимая тут же его к своей груди.

Что ж...

Если Тимофей преподавателей подкупает, чтобы со мной столкнуться и «поговорить», то неудивительно, что ему хватило ума и сообразительности на письмо сподобиться. Опять же, черный конверт. Розы. Валентинка.

Его стиль.

Но я же его такого и полюбила, верно?

— Еще что-то? — насупившись, уточнила я у Стаса, но парень только отрицательно дернул подбородком.

— Лично от меня — не тупи.

И в тот же миг развернулся, а затем поспешно побежал вниз по лестнице, пока окончательно не скрылся с моих глаз. Спустя еще несколько секунд металлическая дверь подъезда хлопнула. А я сама на подкашивающихся ногах вернулась в квартиру.

Затем на каком-то автопилоте двинула на кухню. Поставила чайник, раскидала заварочные пакетики по двум пузатым кружкам и залила их кипятком.

Уселась за стол и покрутила в руках конверт.

Подняла глаза на Ритку, что все это время терпеливо переживала мои внутренние метания, и только после продолжительной немой паузы спросила:

— Ладно, почему не Летов?

— Тут как раз все понятно — потому что твой Исхаков ревнует тебя к нему. Что Захар на пейнтболе учудил, ты вспомни. Даже я напряглась, — пожала плечами Плаксина.

— Все равно...

— Да брось, Яна. Между вами с самого начала было все на грани трагикомедии.

— Думаешь? — прикусила я губу.

— Читай уже, глупая, — кивнула подруга на конверт в моей руке.

— Боюсь, — прошептала я.

— Чего, господи?

— Я просто так от всего этого устала, Рит. Ну, почему нельзя было самому написать мне в сети или в сообщении?

— И ты бы могла его снести к чертовой бабушке не читая. Зная тебя и твои закидоны, Тим именно этого и побоялся. А потому и пошел по такому сложному пути.

— Возможно, ты и права, но... Сам, чего не пришел?

— Ян, не гони. Ты его столько бортовала, что у парня просто перегорела проводка напрочь. Вот он и чудит. Ну, будь ты умнее!

— Ладно, — кивнула я и все-таки надорвала бумагу, а затем достала из конверта сложенный вдвое лист.

Развернула его.

Пробежалась по строчкам, написанным размашистым почерком Исхакова, и подавилась сердцем, которое сорвалось с цепи. Взбунтовалось. Взвыло, вынуждая меня к действию.

Бежать! Сейчас! К нему!

— Что там? — вытянув шею, спросила у меня Плаксина и пытаясь сунуть нос туда, куда не следовало.

Мое!

Слишком личное!

Сложила лист и прижала его к груди, а затем прикрыла глаза, испытывая такое головокружение, что казалось, еще немного и меня просто разорвет. От восторга. Надежды. И любви!

Боже...

А слова, которые он мне написал, все стояли перед мысленным взглядом, как прибитые.

«Ладно, Золотова, ладно, твоя взяла. Я больной ревнивый мудак. Довольна? И да, я тысячу раз не прав, но бегать за тобой я больше не буду. Писать, названивать, стучаться туда, где не открывают. Но вот тебе правда: я влюбился в тебя еще в первую нашу встречу. Увидел и вынесло. Если я тебе нужен, то ты знаешь, где находится моя квартира. А я буду ждать. Сегодня. Сейчас!

Нет? Ну, значит, переживу. И больше шагов на сближение не сделаю.

Тим».

И ниже приписка с адресом. Именно тем, где в темноте его спальни мне снесло крышу от его вкуса и запаха. Где сердце умерло, а затем забилось вновь, но теперь уже только для него одного.

— Что он хочет? — дернула меня за руку Плаксина, вырывая из сладкого ступора.

— Сделал первый шаг и теперь ждет от меня того же, — судорожно выдохнула я.

— Чего именно, господи?

— Чтобы я к нему пришла. Сама. Если он мне, конечно, нужен.

— А он тебе нужен, Яна?

Вопрос Риты оглушил, но я зажала рот ладонью. Да только все равно кивнула. Чего уже скрывать то, что всем давно понятно без лишних пояснений. Пропала Яна Золотова. Влюбилась. По уши!

— Ну, так и чего же ты ждешь? — недоуменно развела руками подруга, а я губу закусила и пожала плечами.

— Не знаю...

— Ты дура, блин? Он тебе в сердце стучит, а ты не открываешь опять? А потом что? Снова будешь плакаться, что к тебе не на той козе подъехали?

— В смысле? — охнула я. — Ты считаешь это романтичным поступком? Просто меня к себе выдернуть?

— А ты? Реально думаешь, что такому, как Исхаков, после всех твоих слов о нем на той вечеринке, легко было наступить себе на горло и сделать первое признание?

И я зависла. Смотрела на Риту и чувствовала, как медленно, но верно, кровь моя закипает жгучим нетерпением. И я вся плавиться начала, понимая, что это мой шанс на счастье. Возможно даже, что единственный.

И тут еще Плаксина щедро облила меня бензином так, что я тотчас вся вспыхнула ярким факелом.

— Если бы что-то подобное для меня сделал Летов, то я бы не задумывалась над тем, как и чем ему ответить, Яна. Потому что любовь не знает гордости. Ну, видимо, тебе важнее, чтобы Тим сначала перед тобой поунижался, прежде чем до него снизойти, да?

— Думаешь, надо ехать? — сорвалась я с места и заметалась по кухне.

— Конечно! — крикнула Ритка, а затем кинулась ко мне и обняла так крепко и так успокаивающе, что меня моментально попустило.

И вера в себя разгорелась как никогда.

Я должна рискнуть!

— Ладно, — кивнула я и едва ли не расплакалась, поражаясь своей смелости. А затем вспомнила, что я все-таки королева. А королевы не боятся указать на своих фаворитов первой.

Просто, потому что не опасаются быть отвергнутыми. Королев не отвергают!

И точка.

И я рванулась собираться. А Ритка за мной, помогая мне ничего не забыть.

Я припустила в комнату и наскоро переоделась, толком даже не понимая, во что именно. Нервы сдали!

— Сумка! — напомнила мне подруга, и я благодарно ей кивнула, понимая, что далеко без денег бы не уехала.

Затем в прихожую, где накинула на себя легкую куртку. Обулась и вперед, пока фитиль отваги не перегорел.

И как же я была благодарна Рите, что она меня до самой последней минуты не бросила. И в метро со мной спустилась, и до нужной станции добралась, и до дома Тима проводила, и, конечно же, обняла меня, горячо прошептав:

— Удачи, подруга!

Я улыбнулась ей в последний раз несмело, а затем шагнула к парадной и нажала кнопку вызова консьержа, а он почти сразу ответил мне:

— Слушаю вас?

А я, сбитым от запредельного волнения голосом, прохрипела.

— Здравствуйте, я в семьдесят седьмую, к Исхакову.

— Имя?

— Яна. Яна Золотова.

— Проходите, — спустя всего лишь мгновение, ответили мне. — Вас уже ждут.

Боже...

Яна

Ждут.

Меня ждут!

Эта мысль пульсировала во мне каким-то потусторонним светом. Раскачивала. Успокаивала. Но одновременно с этим разрывала от обилия искрящихся эмоций. И я не понимала, чего во мне было больше: страха перед неизведанным или зашкаливающего счастья.

И казалось, время вокруг меня замедлилось до невозможности. Вот она я — пытаюсь бежать, ускориться, но ноги, как во сне, ватные, не хотят меня слушаться. Тормозят проклятые. Но я не сдаюсь.

Добралась до лифта, а уж там нажала нужный этаж и, тиская ремешок сумки, следила с затаенным дыханием за тем, как на табло отсчитывался все выше и выше пройденный путь в погоне за мечтой.

И сердце не билось. Замерло испуганно.

И кровь в жилах перестала нестись с бешеной скоростью, щедро приправленная адреналином.

Все потонуло в этом зыбком мгновении, когда мой мир сузился до одного человека, который там, наверху ждал, когда же я приду. И поставлю точку в нашем противостоянии.

Переверну страницу и начну новую главу, которая будет называться очень просто:

«Мы».

Сигнал того, что лифт достиг пункта своего назначения, ударил плетью по истерзанным нервам, но я лишь скрипнула зубами и гордо расправила плечи. И плевать, что сознание мое в ауте. Голова закружилась и загудела, ноги подогнулись. Тело мелко затрясло.

Я, вопреки всему, заставила себя выйти из металлической кабины, а после двигаться дальше. До двери под номером семьдесят семь.

И только там, в одном шаге от рая, перевела дыхание. Стряхнула с себя напряжение. А затем подняла руку и все же нажала на дверной звонок.

Едва ли не шарахнулась прочь, когда услышала внутри квартиры мелодичную трель.

А после почти бахнулась в глубокий обморок, когда спустя всего лишь пару секунд замки провернулись.

И дверь открылась.

Тим. Любимый...

Меня в моменте снесло ураганом. Закрутило в огненном вихре, подкинуло к небесам. Не было больше опоры под ногами. Ориентиры сбились. Время остановилось. И только сердце, обдолбанное этим прекрасным моментом, радостно тарахтело за ребрами, умоляя не останавливаться.

Оно орало мне неистово:

«Переступи порог, Яна!».

И я сделала, как оно просило. Ни жива ни мертва от дикого накала внутри меня, я перла к цели, несмотря ни на что. Сдохну, а все равно у судьбы свое заберу.

Иначе мне уже никак...

И дороги назад нет.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком, а между нами разлилась тишина. И только воздух потрескивал от напряжения. Грозой запахло. И первая молния шарахнула в меня с такой мощью, что я едва ли обессиленно не рухнула на пол, чувствуя, как разливается по венам пьяное электричество.

Вот так. А мы ведь только глазами встретились. Врезались в друг друга жадно. Я у двери. А он напротив меня скалой навис.

Такой чужой. Такой родной.

Такой мой!

Боже...

Весь словно из стали отлитый. Черты лица заостренные, хищные. А в глазах буря. Никогда его таким не видела прежде. И не объяснить, что именно он мне транслировал. Там, в его взгляде, было все: боль, страх, надежда.

Мое отражение!

— Пришла, значит? — выдохнул Тимофей тихо. Почти шепотом. Хрипло. Со стоном, будто бы сам себе не верил, что видит меня здесь. Снова.

Я и сама не верила. Обещала же, что ни за что и никогда. Но с чувствами не спорят. Вот и я им проиграла.

— Пришла, — с трудом вытолкнула я из себя это слово, размазанная чувствами. Тело не слушалось. Оно бунтовало!

Ему не нужны были разговоры. Только любовь!

И мне кажется, что я увидела ее. Она пронизывала Тимофея насквозь. Срывалась с губ, которые он заторможенно облизывал, когда его глаза суматошно и голодно шарили по моему телу и словно языки пламени обжигали. Она фонила от всей его мощной и высокой фигуры. Искрила на кончиках пальцев, которые все-таки не удержались и потянулись ко мне.

Сорвали сумку с плеча, и она с глухим стуком упала на пол, вырывая меня из чувственного транса.

— Тим...

— М-м? — а меж тем его рука уже кралась выше, медленно, но неотвратимо расстегивала молнию на моей куртке. Влупила током, когда Тим подцепил край моей футболки, обжигая кожу живота и посылая одним только этим прикосновением по телу ворох восхитительных мурашек.

— Это правда, что сказал Захар? — сипло и несмело прошептала я, с замиранием сердца ожидая его ответа.

— Да, — все же выдохнул он, ведя ладонью все выше и выше, оголяя меня все больше, пока его пальцы не опалили мою грудь через тонкое кружево лифа.

Всего лишь одно невесомое прикосновение, а меня повело!

Веки тут же схлопнулись, потому что это было слишком остро. На грани! И первый неловкий стон рвался из моего рта, но я все же каким-то чудом, но смогла его заглушить. Чуть дернула головой, возвращая себе ясность ума, пока Тим уже теснил меня к двери.

Распинал там собой. Дурманил голову своим ароматом. Жаром мужского, накачанного нетерпением тела. И буквально вибрировал, касаясь меня повсюду. Вот его пальцы запутались в волосках на моем затылке. Так нежно и трепетно.

Так по-настоящему.

А затем жестче, наматывая хвост на кулак и заставляя меня поднять к нему голову и окунуться в темному его взгляда. Бешеного. Жгучего. Дурманящего.

Но я еще могла шевелить губами. Вяло, но что-то получилось. Хотя я уже, и сама смысла произносимого не понимала. Я вся растворилась в этом парне. В его энергетике дикой.

В нем!

— А Стас?

— Да, — сократил Тим расстояние между нами до минимума, обжигая своим дыханием. А затем едва ли не убил, когда прикусил мою нижнюю губу и чуть потянул ее на себя. Отпустил. Облизнул. Зарычал тихо, отчего у меня вся кровь мгновенно превратилась в лаву и хлынула вниз живота, скручивая его раскаленными прутьями.

— А то, что ты мне...?

— Правда, — оборвал он меня на полуслове, принимаясь водить своими горячими губами по моему рту, одним махом швыряя меня одновременно в томительно прекрасное облегчение и сумасшествие от острой потребности быть рядом с ним.

Максимально близко!

— Тим..., — проскулила я, кажется, уже не справляясь с той лавиной чувственности, что накрывала меня с головой.

— Хватит, Яна. Просто хватит, ладно? — прихватывая меня за шею нежно, но крепко, потянул он меня на себя, заставляя приподняться на носочки.

И смотреть!

Смотреть на него. Дышать одним воздухом на двоих. Гореть! И видеть, как его, точно так же, как и меня, перекручивает в этих жерновах бушующей и неподконтрольной нам страсти.

И я смотрела...

И видела...

Его красные, уставшие от этой борьбы глаза сказали мне все!

А дальше не осталось больше сил на то, чтобы сопротивляться этому крышесносному напряжению. Тим сорвался. И я вместе с ним. С шипением он сократил последнее ничтожное расстояние между нами и столкнул нас ртами, ошпарил языком и начали ритмично, сразу жадно и по-взрослому накачивать меня сладким ядом похоти.

Стон оглушил. Мой? Его? Не разобрать.

Мне осталось только тонуть в этом поцелуе. Вот так — стоя на носочках перед ним, полностью покорной, когда одна его рука жестко удерживает меня за хвост, а вторая за шею.

И уже не вырваться. Не спастись. Да и не надо!

Языки переплелись, наполняя наши тела кайфом. Запредельным. Почти невыносимым. Когда уже не можешь остановиться, и слезы наворачиваются на глаза, стоит только его рукам вытряхнуть меня из куртки.

Так быстро.

А потом и из футболки. И сразу чашки бюстгальтера вниз, а меня под задницу и вверх, протаскивая через все его возбужденное тело. Показывая мне, что все — мы дошли до точки кипения. И снова разряд шарахнул по мозгам. И новый стон сорвался с губ. Потому что рот Тима жадно накрыл возбужденную бусинку соска.

— Тим... Тим, подожди..., — в отчаянии цеплялась я за жалкие остатки здравого смысла. Ведь нам нужно было поговорить. Все обсудить. Признаться во всем. Понять, кто мы теперь друг для друга.

Я хотела быть для него всем.

Я мечтала стать для него той самой единственной.

Боже, пожалуйста!

— Блядь, ты ведь для этого пришла, — зарычал он, сметая с консоли на пол все подряд и усаживая меня туда же.

И почти убил, лаская мою грудь. Шипя нетерпеливо! С ненасытным урчанием, как большой и голодный кот, он вылизывал напряженные вершинки. Прикусывал их, сводя меня с ума. Всасывал их в себя, раскаляя языком. И все это пока ритмично бился мне между ног своим пахом.

Бах! Бах! Бах!

Мозг навылет за ненадобностью!

Меня скрутило.

Обварило низ живота бурлящим свинцом и ударило туда же уже нестерпимым жаром. Так сильно. Так неизбежно.

И это был приговор! Мне от него не спастись. Он ведь уже не остановится.

— Тима, — простонала я, когда его зубы прикусили камешек соска. С оттяжкой. Сначала один, затем второй, растирая сразу же влагу подушечкой пальца. А я дернулась и почти отключилась, когда его ладонь, одновременно с глубоким поцелуем, сильно надавила на мой лобок.

Предохранители все-таки выбило.

Одним выверенным движением Тим стянул с себя худи вместе с футболкой, отбрасывая ненужные тряпки куда-то прочь, и снова нас состыковал. Но теперь уже голой кожей к коже. И нас подорвало, но я даже этого не заметила, потому что меня уже снова подхватили под задницу и, не переставая насиловать мой рот, понесли вглубь квартиры.

По знакомому темному коридору.

В ту самую комнату, где между нами все и началось. Так давно.

А уже там яростными, отчаянными рывками Тим вытряхивал меня из одежды, поцелуями-укусами ненасытно и влажно исследуя каждый миллиметр кожи, что открывался его алчному взору. И когда я предстала перед ним полностью обнаженной, то он замер, пожирая меня глазами.

Дыхание сбитое. Рваное. Хриплое. Его мощная грудь ходила ходуном. А Тим все никак не мог оторваться от меня. Смотрел с приоткрытым ртом жадно, словно злой и страшный Серый Волк.

Разбитой, болезненной маской оглядел меня с ног до головы. Потер лицо. И вдруг отвел взгляд, надсадно выдыхая.

— Сейчас еще можно уйти, Яна.

А я вдруг растерялась. Глаза в ту же секунду заволокло слезами.

Что? Что он имеет в виду? Уйти? Зачем, господи? Да мне и некуда было идти, кроме как к нему. И только к нему! Вот что он сделал со мной: я превратилась в стрелку компаса, слепо следующую за своим Севером.

Навечно.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушла? — приоткрыла я ему дверь в свое раненое сердце и растаяла в моменте, когда он снова поднял на меня глаза.

Черные, как ночь.

Но ничто в этом мире уже не грело меня сильнее.

— Тогда к черту все, верно? — прошептал он, возвышаясь надо мной в полный рост, скидывая с себя боксеры и представая во всем своем совершенном великолепии.

А у меня перед мысленным взором почему-то наша первая встреча в этой самой квартире пролетела. Уже тогда я внутренне напряглась от его мужественной красоты, самоуверенного взгляда и бешеного напора. Он ведь всегда пер, как танк. Делал по-своему и не боялся, что о нем скажут посторонние.

Косячил знатно, но все равно был на коне и с высоко поднятой головой.

За это я его и полюбила. За силу, которой Тим был напитан. За этот апломб достоинства высшего порядка, которым он просто фонил за несколько метров.

Альфа. Лидер.

У меня не было шансов. Никогда!

Вот и сейчас мне не хватало никаких душевных сил, чтобы сопротивляться его притяжению. И да, возможно я и была звездой, да только с первой нашей встречи я вращалась вокруг этого парня — моего персонального солнца.

И даже сейчас, когда мне было едва ли не до икоты страшно идти за ним туда, куда он меня вел, я не могла отвести от него покорного взгляда. И смотрела, да! Краснела. Вся с ног до головы покрывалась мурашками. Но восхищенно облизывалась.

Потому что он и там был идеальным, словно бог — весь венами перевитый, толстый, длинный, с крупной красной головкой, которая подрагивала под моим пристальным вниманием.

И мне не хватило смелости сказать этому парню «нет», когда он все же шагнул ближе, а затем чуть наклонился и медленно обвил мою лодыжку своими горячими пальцами. Крепко.

И потянул на себя, вынуждая меня капитулировать перед ним. Полностью.

Тело давно уже сдалось ему. Как и сердце. И да, где-то в голове еще стучало, словно молотом, что так нельзя. Что все иначе между нами быть должно. Что не имеем мы право уступать похоти, задвигая любовь за пределы видимости.

Но как можно было спорить с разумом, когда руки Тимофея уже неотступно вились по моим ногам, опаляя жадными прикосновениями к икрам, коленям и выше — бедрам? И все это он проделывал, пока сам жег меня взглядом абсолютного победителя.

И улыбался.

И вот уже одним коленом он облокотился на постель, нависая на надо мной. После него и вторым, неторопливо пробегаясь кончиками пальцев от моего начисто выбритого лобка и до шеи. Затем выше, прихватывая меня за челюсть и с силой на нее надавливая, пока я не пропустила испуганный, судорожный вздох.

А затем на контрасте этого, резко подался ближе и впечатался губами в мой приоткрытый рот, сразу лихорадочно накачивая меня своим вкусом. Глубже. Ритмичнее. Языком будто бы высекая из меня искры. И с каждым толчком его бедра врезались между моих ног, обжигая меня там, где уже все налилось пугающим жаром. И пульсировало, что-то отчаянно требуя. Снося мои установки на правильное и добропорядочное.

Не осталось ничего!

И когда ладонь Тима запорхала в опасной близости от того места, где все уже изнывало, требуя большего, я не выдержала и застонала. И вся распалась на визжащие от удовольствия атомы оттого, что делали со мной его язык и руки.

Опьяняли...

И я уже ощущала, какая преступно мокрая для него. Готовая. Дышала надсадно и жмурилась. Сучила ногами, не понимая, куда себя деть, потому что крыло. Что-то неизведанное. Страшное и прекрасное одновременно. Рвало меня на части, распирая изнутри.

И каждое прикосновение — ожег.

Грудь налилась.

Бедра подкидывала вверх какая-то неведомая сила.

И легкие на пару с сердцем не справлялись со всем тем шквалом эмоций, что в одно мгновение обрушил на меня Тим. Я билась под ним, дрожала мелко, но так сладко.

И едва ли не плакала, когда он ритмично и интенсивно принялся высекать из меня стоны. Пальцами накрыл клитор и ощутимо надавил, отчего я едва ли не сошла с ума. А затем принялся круговыми движениями наглаживать разбухший от перевозбуждения бугорок. До тех пор, пока я не заскулила, распятая этой грешной лаской. Но Тим не останавливался, растирая мою влагу по складочкам, осторожно ныряя внутрь и аккуратно растягивая меня изнутри, готовя к тому, что будет дальше.

— Тим, я никогда прежде..., — зашептала я запоздалое признание в горячечном шепоте, но он не дал мне закончить, обрывая на полуслове нетерпеливым рычанием.

— Я знаю.

А вслед за этим уже влажная головка члена смело ударилась в меня там. Дразнила на входе туда-сюда. Враскачку. Сладко.

И страшно было до жути. И слепила эйфория.

И хотелось большего. Сбежать отсюда и в то же время остаться рядом. Все на свете!

— Боже, Тим...

Его тихий смех врезал мне по нервам. Почти изнасиловал. Но тут же поджег последний фитиль на моей выдержке — и меня практически убило током.

Волна оглушительного электричества пронзила тело от затылка и разбилась искрами где-то во пояснице. За первым разрядом наслаждения последовал и второй. Третий. Тело скрутило и подкинуло. И я уже не могла удержать в себе звуки от накрывающего меня кайфа.

Он лупил меня!

И я не вытерпела, мне требовалась опора в этом пошатнувшемся мире. Я обвила ноги вокруг поясницы Тима, выгнулась в его руках дикой, обезумевшей кошкой и вцепилась в его плечи, неосознанно прося большего.

И он дал мне все!

Я чувствовала. Весь бесконечный спектр экстаза: его губы на мне и везде, пальцы растирали изнывающий клитор, а член уже без сопротивления входил в меня пульсирующей головкой. Подготавливал к полному вторжению.

Снова. Еще. Глубже.

Словила отдаленный всплеск боли. Но тут же ослепла, забывая о нем, потому что я все-таки потеряла себя в этом мире от чересчур яркого и острого спазма, что уже скручивал меня по рукам и ногам от очередного синхронного движения пальцев Тимофея, его губ и члена.

И я даже не подозревала, что можно почувствовать нечто подобное. Но именно оно меня и накрыло. Взорвало. Разбомбило. С горловым шокированным стоном, я выгнулась в его руках, разлетаясь на осколки. Распалась на атомы.

Так сладко...

Но уже через секунду вонзила со всей силы зубы в плечо парня и сдавленно всхлипнула, потому что Тимофей одним мощным и глубоким толчком врезался в меня на всю длину. И замер на пару мгновений, так же, как и я, оглушенный этим моментом.

— Охуеть...

Выдохнул он шипяще, пьяно целуя мое лицо, губы, шею, а затем сорвался, сразу размашисто и ритмично вколачиваясь в меня, пока я тонула в боли и наслаждении.

И словно бы видела себя со стороны, как я распята под ним безвольно. Как одна его ладонь чуть придушила меня, а вторая жестко прихватила за волосы, пока его сильное и мускулистое тело жадно таранило меня. Глубоко. И по всей комнате было эхом слышно наше хриплое дыхание и звуки соприкосновения двух сорвавшихся с цепи голодных тел. Стоны. Тихое шипение Тима.

И казалось, что в каждом нашем движении навстречу друг другу чересчур много тоски. Ярости. Сожаления. Что столько времени потеряли впустую. Но теперь мы соединялись, как два мощных магнита. И горели...

Любовью!

И именно эта мысль что-то подожгла во мне.

Я снова вспыхнула, как спичка. И разгорелась!

А Тимофей, будто чувствуя эту во мне перемену, поднялся надо мной, меняя позу, и теперь, закинув мои ноги себе на плечи, врезался в меня, смотря мне прямо в глаза.

Так пристально. Так жарко и требовательно, что я не выдержала и одними губами произнесла то, что так хотелось кричать в голос.

— Я люблю тебя...

И пожалела тут же, что он это не услышал, но и повторить была не в силах.

Потонула...

Сама в себе потерялась, потому что такие умелые пальцы Тима снова опустились на мой клитор, принимаясь делать слишком правильные вещи. Слишком пошлые. Влажные. Такие, от которых отлетала душа в рай и, вместе с еще болезненными толчками внутрь меня, я вдруг забилась в новой вспышке эйфории.

Вместе с ним...

А дальше платы перегорели. Тело скрутило и вывернуло наизнанку от наслаждения такой силы, что я не выдержала и все-таки расплакалась. Потому что весь мой прежний мир превратился в прах. И выдержка полетела к чертям собачьим.

И казалось, я умираю в его руках, но от счастья.

И я бы не вытерпела этого головокружительного напряжения, если бы Тим, с рычащим стоном и грязно матерясь, не последовал за мной, в последний момент изливаясь мне на живот.

А после рухнул сверху меня, оплетая своими руками и ногами, так крепко прижимая к себе, что я не стерпела накала и тихие, безмолвные слезы потекли по щекам.

Потому что ничто уже не могло передать вот это чувство, когда твой любимый мальчик кутает тебя в свои объятия, дышит удовлетворенно, жарко и не собирается отпускать.

Это рай.

Чистый рай!

И кажется, что не нужно ничего больше в мире этом, как только быть здесь, в этой темной комнате рядом с ним — со своим Севером, в тусклом свете уходящего дня и нашей любви. И веки сомкнулись под тяжестью переживаний бешеных. Растаяла реальность.

Но в груди ярким цветом расцвел цветок надежды. Такой, который уже ничем не убить, лишь выкорчевывать разом. Но зачем, когда его только что посадили и выходили?

И я вместе с ним улыбалась...

Прикрыла веки, в слепой и бесконечной вере, что это не конец, а новое начало. Одно на двоих.

А затем лишь слегка погрузившись в сладкую дрему, из нее вынырнула, потому что уже чувствовала, как жадно и нетерпеливо руки Тимофея заскользили по моему телу, прихватили меня за задницу, грудь. И пах, с полностью готовым к подвигам членом, уже настойчиво бился мне между ягодиц.

Губы Тимофея голодно скользили по моей спине, кусаясь и прихватывая кожу, запуская фейерверки страсти, распаляя меня в считаные мгновения.

И да, я чувствовала, что между бедер у меня все еще жжется воспоминаниями наша первая близость, но сделать ничего не могла. И снова отдалась на волю его безграничной страсти.

Охнула глухо, когда Тимофей перевернул меня на живот и уткнул в подушку. И приняла его резкое, ненасытное движения вглубь себя.

Тело задохнулось от боли, а я от слез, что душили меня. Но я безропотно сносила его толчки.

Снова.

И снова...

Понимая, что он в своем состоянии уже не может притормозить. Все — слетел с катушек. И сейчас меня жадно брал не человек даже, а дикий зверь. Голодный. Обезумевший.

А я была ему нужна...

И вот уже Тимофей прихватил меня за волосы и заставил выгнуться в пояснице. И его ритмичные погружения в мое тело показались мне еще глубже. Он будто бы пронзал меня своим членом насквозь. Трахал и одновременно шептал мне на ухо, какая я сладкая.

Желанная.

Матом, как ему нравится быть во мне.

Кусал мои губы. Шею. Метил. И рычал глухо.

— Какая же ты, Яна... охуенная...

И все второй ладонью с жадностью шарил по моему телу. А я ощущала, как с каждой секундой он становился все тверже и жарче. Пока совсем стальным поршнем не вышел на финишную прямую. И влетел в свой оргазм на полной скорости, пока я вместе с ним теряла ориентацию в пространстве. Оглохла. Ослепла.

И все сделала. Для него.

А потом, когда все закончилось, Тимофей еще долго и жестко удерживал меня за шею, тараня мой рот, что-то настойчиво требовал от меня, чего я совсем не в состоянии была ему дать. Да и не понимала, чего именно он добивался.

— Скажи, Яна. Скажи, что это все неправда. Девочка... Блядь, скажи мне... пожалуйста...

А я не могла и слова вымолвить. Потому что, все правда ведь. Люблю. Хочу. Нужен. Навсегда!

Вот только в ответ ничего больше. И мне пришлось после пережитого рая недоуменно смотреть на то, как Тим уходит от меня. Оставляет одну лежать на кровати, чувствуя, как остывает на пояснице и ягодицах его сперма.

Он больше даже не смотрел на меня.

Напротив. Встал и целенаправленно вышел на балкон. А там закурил сигарету и, как есть, полностью голый, выпустил дым в чернеющее небо...

Яна

С шипением, чувствуя, как истерзанные мышцы внутренне потянуло и обожгло, я поднялась с подушки, абсолютно не понимая, что происходит. Огляделась затравленно по сторонам, приладила трясущимися руками спутанные волосы и снова вперила жадный взгляд в голую спину парня, в которого беззаветно была влюблена.

Ответно ли?

Уже и не уверена...

И назойливыми, отравляющими червями закрались в душу сомнения.

И тут же я схлопотала острый удар обидой точно в сердце. А оно глупое и порабощенное заскулило слезно, упрашивая не обижать его. Не пинать за ненадобностью. Оно ведь не врало, не юлило.

Оно билось для него! Сильно. Смело. Искренне!

И пока я варилась в своих переживаниях, Тимофей стоял, курил и нервно хрустел шеей. И его явно дерганное, чем-то недовольное настроение неизбежно перекинулось и на меня. После первой сигареты, парень тут же жадно затянулся второй, кажется, совсем позабыв о том, что в его постели осталась растерянно лежать я — девочка, которая нашла в себе силы наступить на шею своей гордости. И прийти сюда с полной капитуляцией.

А теперь вот как...

И горечь разочарования адской гончей сомкнула свои зубы на моей шее, заставляя заглянуть в глаза горькой правде. И почти сразу же что-то неотступно начало жрать меня изнутри.

Потому что не бывает так, что ты дорвался до любимого человека, а потом просто встал и ушел, чтобы отряхнуться от всего, что случилось. Верно?

И теперь за ребрами у меня вылупился даже не прожорливый термит, нет. Там поселилось что-то значительно хуже. Паразит, питающийся тем светлым и чистым, что только что зародилось. Расцвело и залечило душевные раны.

А теперь все рушилось на глазах. И снова райский сад превращался в безжизненную пустыню.

И все из-за чего? Просто схлынула первая эйфория момента, а за ней и мозг включился, тут же высвечивая в памяти те слова, что рычал мне Тимофей:

«Блядь, ты ведь для этого пришла?»

И моментально по телу прошла ледяная волна отрицания. Болезненная. Острая. Почти невыносимая. Мысли перепутались в голове. Отравили меня какими-то несостыковками этого вечера. Словами и поступками Тима, которым разум теперь не мог дать логичного объяснения. Как и этому его побегу на балкон.

Ведь мы должны были не просто спустить напряжение, которое так долго копили. Мы обязаны были сказать самые важные слова друг другу, выяснить все между нами и наконец-то понять, что по отдельности нам уже нельзя.

Мы задохнемся!

Потому что подсели на эти чувства дикие. На близость. На адреналин этот.

Или это сделала только я?

И сидеть в этой комнате обнаженной, вдруг стало совершенно невыносимо. Мне нужна была хотя бы элементарная защита от надвигающейся, но незримой еще угрозы. Руки сами потянулись и отыскали на полу мое нижнее белье и джинсы. Эти тряпки валились у меня из ослабших до невозможности рук, но я, с горем пополам, все же натянула на себя трусики.

А затем обмерла, потому что с балкона в комнату все же вернулся Тим.

Завис на входе, сложив руки на мощной груди, и окинул меня абсолютно пустым взглядом. А я под этим расстрелом его черных глаз стушевалась и стыдливо прикрыла грудь, на что получила в ответ кривую ухмылку.

— Далеко собралась?

— Я просто..., — растерялась я совершенно, только сейчас осознавая, как глупо выгляжу, наверное, со стороны: сижу тут в трусах, одна нога запуталась в штанине джинсов.

Мозг в секунду ушел на перезагрузку. Заскрипели надсадно в моей голове шестеренки, закрутились. А я вдруг поняла, что снова сделала выводы там, где нужно было банально и просто поговорить.

Ртом!

Спросить, какого черта Тим оставил меня одну в постели и ушился?

А может, он там от эйфории все мозги растерял, и родной язык забыл к чертовой бабушке, а я тут панику развела? Ведь не обязательно ему было, как в мыльных операх или ванильных женских романчиках, на руки меня сразу подхватывать, а потом нести в ванную комнату на омовения. Да?

Просто жизнь она вот такая — совсем непохожая на то, как ее рисуют в книгах и кино.

Она проще.

Честнее.

А я тут сама придумала, сама обиделась.

Верно? Ну так да!

Просто перенервничала после первого раза сильно. Можно понять...

Да и Тиму какого? Вышел на балкон дух перевести, вернулся — а тут Яна-истеричка уже устроила концерт и бой с тенью.

Боже, какая же я дура...

— Ничего, — выдохнула я, закусив губу, не в силах справиться с зашкаливающей робостью.

— Ладно, — хмыкнул он, — давай контрольный выстрел, окей?

Я же только недоуменно смотрела на него, хлопала глазами и критическим образом не догоняла, что он хочет от меня и о чем толкует.

— Я не понимаю, Тим, — прошептала я, разводя руками.

— М-м, — кивнул он, — не понимаешь, да? Ну, ок.

И вдруг сорвался с места, угрожающе надвигаясь на меня. Подхватил свои боксеры с пола, натягивая их на сильное, тренированное тело. А я шокировано смотрела на его злые, рваные движения и стремительно выпадала в астрал.

А Тимофей между тем направился прочь из комнаты. Я же лихорадочно, путаясь в штанинах джинсов, поспешно и кое-как вообще, натянула их, затем отыскала в темноте бюстгальтер и наскоро его на себя водрузила.

И тут же понеслась вслед за парнем, в последний раз кинув заторможенный взгляд на кровать, где меня получили. Полностью. И без сопротивления.

Смятые простыни. Пятна крови на них же.

Эта картинка отпечаталась у меня на подкорке головного мозга навсегда. И уже ничем ее было не вытравить. Никогда.

Но настроена я сейчас была совсем на другое, а именно во что бы то ни стало уже нормально поговорить с Исхаковым. Сказать зачем я тут и почему. И стребовать с него объяснения своим нелогичным поступкам.

Да только уже в прихожей замерла резко, с ужасом смотря на то, как Тимофей потрошит мою сумку.

— Ну и когда ты планировала это провернуть, а? — рявкнул он, доставая из нее пару пакетиков с каким-то белым и зеленоватым содержимым.

А я впала в ступор. Просто стояла, пялилась на его действия и ровным счетом не могла понять, что происходит.

Вот уже Тим и за куртку мою схватился, выуживая из внутреннего кармана еще непонятные для меня вещи. Какие-то таблетки, что ли?

Боже! А может это все просто страшный сон? Пожалуйста...

— Какого хрена, Золотова?

— Это не мое, — прошептала я едва ли слышно и отрицательно затрясла головой.

Но Тим лишь захохотал, словно сумасшедший.

— Ну, блядь, конечно, не твое. Как я сразу не догадался, да?

— Тим...

— Маски-шоу уже успела вызвать, м-м? Ну давай, где же они? Я, блядь, готов! Специально не предохранялся, засосов понаставил и всю тебя уделал в своей сперме, чтобы уже наверняка ты похлопала в ладоши, — почти орал он, раскрывая один из тех самых пакетиков и проверяя на вкус его содержимое.

— Тим...

— Ебаный в рот, Яна! — взревел он, а его глаза налились чистой яростью.

— Я не понимаю, — затряслась моя нижняя губа вместе с подбородком, а я прижала руки к груди в умоляющем жесте, — пожалуйста...

— О, начинаем вторую часть Марлезонского балета, да? — глумливо рассмеялся парень, а у меня из глаз все же скатилась первая жгучая слезинка. — Думаешь, Тима-Влюбленный-Дурачок снова купится на весь этот испанский стыд? А вот и нихуя!

Я же лишь отрицательно трясла головой, глядела на него во все глаза и не знала, что же мне делать дальше. Потому что сил не было! И болело! Везде...

Внутри, снаружи. Сердце умирало. И моя любовь ему была не нужна.

Никогда не нужна.

И он бессердечно топил меня. Нас!

— Думала, что самая умная, да? Придешь сюда, и я исполню очередной забавный танец под твою дудку? Ну и чего? Понравилось, когда не ты, а тебя имеют, Яна, а? Сука...

— Тим, остановись, — хрипела я надсадно, но он уже проворачивал замки на входной двери, кидая в мою сторону взгляды, полные ненависти, ярости и тотального неприятия.

— Я еще, милая моя, даже не разогнался, — оскалился он диким зверем.

— Я прошу тебя!

— Какая патетика!

— Не делай этого! — закричала я. — С нами!

И расплакалась, до сих пор любя всем сердцем этого жестокого монстра, что безжалостно рвал меня зубами на части. И перся от своего превосходства.

— С нами? — рассмеялся Исхаков, а я вздрогнула от этого неприкрытого насмехательства над моими чувствами.

И умерла.

Просто секунда и меня не стало.

— Никаких нас нет, Золотова. И никогда не было. Ты хотела, чтобы я тебя испортил? Ну так получи и распишись, моя хорошая. И давай я уже упрощу твою задачу, ок? Врубим мудака на полную катушку, м-м? Как тебе идея? По мне, так прекрасная, блядь. Так что пошла-ка на хер отсюда! Живо! — и он открыл дверь, вышвыривая на лестничную площадку мою куртку, футболку, сумку, обувь, а затем решительно двинул ко мне.

— Тим! — закричала я, видя его безумные глаза.

И он на секунду остановился. И словно под гипнозом, больным и совершенно изломанным голосом, заговорил со мной, да только нес какую-то околесицу, которая категорически не поддавалась толкованию в моей разбитой им же голове.

— А я сначала не поверил, знаешь? Ни единому слову. И хер бы с ней, с Плаксиной — вы же там одного поля волчьи ягоды. Чего только стоят ваши откровения в сети, да? Но Стужева...

— Что? — задохнулась я, не в силах понять, о чем он толкует.

— Блядь, надоело! Хватит!

И он жестко, и безапелляционно схватил меня за предплечье. Грубо. Больно. Словно прокаженную!

И пока я суматошно молила его одуматься, поговорить со мной и не рубить сплеча, он молча тащил меня на выход. А дальше просто швырнул через порог. Как ненужную ветошь. Вот так вот — полураздетой.

Я споткнулась, а затем и упала на колени, смотря прямо перед собой затуманенными от слез глазами.

Чувствуя, как сердце разрывается на части.

Как стынет кровь в жилах.

Как умирает надежда.

А еще видела, как брезгливо и отчужденно полирует меня в последний раз взглядом мой любимый человек.

— Но ты ведь сказал мне, что все правда, Тим, — слепо, словно утопающий, ухватилась я за его слова, как за пену морскую.

Но зря. Очень зря...

— Представь себе, Яна, люди могут врать, — равнодушно пожимая плечами, с саркастической улыбкой выдал Исхаков.

— А нелюди, как ты? — всхлипнула я.

— Тебе лучше даже не знать, на что я способен, — рявкнул он и с гулким эхом захлопнул перед моим носом дверь, оставляя меня распадаться на атомы от ужаса.

Одной...

Какое-то время я просто сидела неподвижно, чувствуя под задницей холодный бетон. Внутри меня творилось то же самое. Я будто бы полностью покрылась инеем. Но это не замораживало меня, спасая от мук.

Напротив! До сумасшествия доводила это агонизирующая боль. Обида. Отчаяние. Захлебнулись в яде легкие. Наполнилась затхлым пеплом кровь. А я сама полетела в глубокую и темную нору.

Как Алиса.

И рухнула на ее дно переломанной куклой.

Все, что мне осталось — это на автопилоте подняться. Игнорируя тремор в руках и текущие беспрерывным потоком слезы, натянуть на себя футболку, куртку и обувь. Подхватить сумку и наконец-то вызвать лифт.

Прихрамывая, в него зайти. Спустя вечность, прихрамывая, из него выйти.

А затем побрести куда глаза глядят, не разбирая дороги и рыдая в голос. Долго. Муторно. Бесцельно.

Потом как в тумане: я вроде бы села в какое-то такси и уж было назвала адрес дома, куда и собиралась отправиться. Но тут же словила смертельный удар шипастой кувалдой прямо в сердце.

И навынос.

Потому что в потайном кармане моей сумки я более не находила свой личный дневник. Шарила в панике, но ладонь хватала лишь пустоту.

А это могло значить только одно: Исхакову было мало меня поиметь и выиграть спор, он еще и самоутвердиться решил за счет моих чувств к нему. Первых. Пламенных. Настоящих! И теперь все они станут его трофеем, наградой. Точно так же, как и мое отупевшее от любви сердце. Да и я сама.

И тогда я поняла, что с меня хватит! Я не выдержу будущего, где стану посмешищем в глазах того, кого сама же выбрала себе в небожители и возвела в абсолют. Я — дурочка, которая думала, что в этом мире еще есть ценность идеалам.

А меня с лёгкостью развели.

Но и пусть! Вот только резвиться за свой счет я более не позволю.

Сдохну от унижения, но наедине с самой собой!

Именно поэтому я изменила адрес пункта своего назначения. А по приезду смело двинула в кассы и, не раздумывая, купила билет. В один конец.

А перед отправлением поезда и, прежде чем навсегда выкинуть симку за ненадобностью, все же получила звонок от отца, который, очевидно, обеспокоился, почему меня до сих пор нет дома.

И я приняла вызов.

А затем и выплеснула на родителя всю свою боль.

— Яна, детка, ты где? — обеспокоенно спросил мужчина, но я более не намерена была покупаться на его деланное беспокойство.

— На дне, папа, — зарычала я, срываясь в истерику.

— Доченька, милая, почему ты плачешь?

— А что, не нравится? — всхлипывала я. — Разве не стоят мои слезы и разбитое сердце того, что ты предельно спокоен, м-м? Что ты рад и не одинок?

— Яна...?

— Я же просила мне помочь! — закричала я. — А ты просто от меня отмахнулся, папа!

— Детка...

— Так же, как и все!

— Где ты сейчас? — обеспокоенно, но требовательно спросил отец, но я лишь отмахнулась.

— На пути в Питер. И я больше сюда не вернусь. Слышишь? Никогда!

— Яна...

— Вот тебе мое слово!

И отключилась. После вытащила из телефона сим-карту и швырнула ее прочь.

А затем рухнула на свое место в вагоне «Сапсана» и позволила себе окончательно разбиться, мысленно снимая корону с головы.

Все. Королева умерла...