Pretty Stolen Dolls

Copyright © 2016 Ker Dukey и K Webster

Редактирование: Word Nerd Editing

Верстка: Champagne Formats

Дизайн обложки: K Webster

ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ.

Данная книга содержит материалы, защищённые международными и федеральными законами и соглашениями об авторском праве. Любое несанкционированное перепечатанные или использование этих материалов запрещено. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами — электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или хранение в системах поиска информации — без явного письменного разрешения автора или издателя.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора либо используются в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, организациями, событиями или локациями являются случайными.

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несет коммерческой выгоды. Не публикуйте файл без указания ссылки на канал.

Переводчик: ИСПОВЕДЬ ГРЕШНИЦЫ

Приятного чтения, грешник~

«Прекрасные украденные куклы» содержит темы, которые могут показаться некоторым читателям неприятными или провокационными. Если вы чувствительны к подобным сюжетам, пожалуйста, читайте с осторожностью.

Мы также просим вас быть аккуратными при написании отзывов и обсуждении книги, чтобы не раскрывать важные детали сюжета другим читателям.

Спасибо, что выбрали нашу книгу. Мы надеемся, что вы получите удовольствие от каждой главы.

Для всех кукол — потерянных и найденных,

царапанных, мятых, запачканных

и всё равно прекрасных.

Мисс Дуке придумала план — шальной, шальной, шальной,

И поспешно позвала Вебстер — скорей, скорей, скорей.

Вебстер пришла с улыбкой хитрой, тёмной-притёмной,

И сказала: «Напишем книжку — необычную-пренеобычную».

Они взбаламутили сюжет — густой, густой, густой,

Добавили страсти и ночи — большой, большой, большой.

И, строчка за строчкой, поняли вдруг без оглядки:

читатели скажут, что авторы у них… слегка не в порядке.

Мы любим вас — и улыбаемся вам.

«Быть куклой — тревожный удел, иной раз и жуткий. Куклы не властны выбирать — лишь быть избранными; не могут они „совершать“ — лишь быть совершёнными».

— Рамер Годден, «Кукольный дом»

«Куклы не могут сказать «нет»»

Меня зовут Джейд. Мне восемнадцать.

Папа всегда говорил нам быть осторожными. Не разговаривать с незнакомцами, какими бы дружелюбными они ни казались. Всегда спрашивать, проверять, не доверять первому впечатлению. У него были две наивные маленькие дочери, растущие в этом жестоком мире, и он хотел, чтобы мы понимали зло, которое процветало за пределами нашего дома, в новостях и за окнами. Он заставлял нас смотреть на мир, где чудовища ходят среди людей, с лицами, похожими на наши, на его — даже среди улиц обычной Америки.

Мы жили на тихой улице, в тихом районе, в тихом городке, но он повторял: «Тишина — лишь маска. Монстры подстерегают нас везде». Не только в тени, не только по ночам. Они могут быть рядом на детской площадке, на остановке автобуса, в улыбке соседа. Он учил нас смотреть на мир с прищуренными глазами и закрытыми сердцами. Я слушалась. Я была дочерью своего отца, во всём. Скептик по натуре. Подозрительная. Холодная. Недоверчивая. Я следовала его правилам дотошно, и мне казалось, что это защищает нас — меня и мою сестру.

Пока однажды я их не нарушила.

Четыре года назад я ослабила бдительность ради одного человека. Я позволила любопытной девочке внутри меня забыть главное, чему нас учил отец: не все монстры охотятся в темноте. Некоторые прячутся за мягкими глазами, кривыми улыбками и сладкими словами. Я опустила стены, которые строила всю жизнь. Я лишилась равновесия и позволила своим гормонам и чувствам поглотить меня.

Мне было четырнадцать, и я была беззащитна перед мужчиной, который был намного старше. Бенни — так он себя называл. Он солгал обо всём. Он назвал меня «своей красивой куклой». И я снова и снова возвращаюсь мыслями к тому дню, фантазируя о другом исходе, но каждый раз возвращаюсь к одной и той же правде.

Моё сердце до сих пор замирает при воспоминании о том, как впервые встретила его. Я вижу его улыбку, слышу тихий шёпот, ощущаю холод его прикосновения, как будто это случилось вчера. Я никогда не смогу забыть тот день.

И всё изменилось. Мой мир перевернулся. Мой мир… был украден. Нас украли. Не буквально — нас украли из того, что мы знали как реальность. Нас вытащили из нашей безопасности, из нашего дома, из нашего детства. И с тех пор я знаю, что зло приходит в самых красивых обёртках. И что страх живёт не только в тени — он живёт внутри нас.

Ноги ноют. Надо было надеть другие сандалии, как Мэйси. Она прыгает впереди меня по узким, переполненным проходам блошиного рынка, останавливаясь на каждом столе, восторженно рассматривая всё, что хоть немного блестит. Меня поражает, как она может быть такой энергичной в такую жару. Такая уж наша Мэйси — полна жизни, открыта миру и без страха делится этой жизнью.

Пот стекает по моей губе, оставляя солёный привкус, напоминающий о жажде. Платье прилипло к влажной коже, как второй слой кожи, тяжелый и неудобный. Под навесами палаток жарче, чем под палящим, безжалостным солнцем. Я вытираю пот с верхней губы тыльной стороной ладони и бросаю злобный взгляд на одного из взрослых мужчин с нависающим животом, который голодно разглядывает Мэйси, облизывая толстые губы и поправляя брюки. Свинья.

Нам нужно уходить.

Сердце колотится, как учил нас папа. Каждое движение, каждый взгляд — сигнал опасности. Мэйси всегда любопытна, улыбчива, жаждет познать мир. Блошиный рынок — её маленькая свобода, единственное место, где можно почувствовать жизнь за пределами нашей тихой улицы. Каждую субботу она сжимает в руке доллар, заработанный за помощь по дому, тоскуя по вещам, которые не может себе позволить, прежде чем остановиться на простой игрушке, которая вскоре будет сломана или потеряна, и мне придётся заменять её чем-то своим, чтобы остановить слёзы.

Я же экономна. Каждый доллар на счету — так нас учили. Но однажды я мечтаю увидеть большой город, который мы видим только по телевизору, найти тех скрывающихся монстров, защищать не только сестру. Я не импульсивна. Я могу ждать. Мэйси — нет.

«О боже, Джейд!» — визжит она, посылая мне яркую улыбку, отражающую моё собственное возбуждение. «Посмотри, какие они красивые!» Я скалю зубы на мужчину с пузом и непристойной улыбкой, который идет позади нас последние десять минут. Он смотрит на Мэйси, когда она наклоняется за фарфоровой куклой. Заметив мой смертельный взгляд, он, к счастью, отворачивается.

«Двадцать восемь долларов», — шепчет Мэйси с ноткой печали. Я улыбаюсь ей, замечая куклу — двенадцатидюймовая фарфоровая красавица с шелковыми волосами и широкими карими глазами, точная копия Мэйси. «Она прекрасна, но слишком дорогая. Выбери что-нибудь другое», — говорю я. Мэйси хмурится, кивает и откладывает куклу обратно.

Мы уже собираемся уходить, когда слышим голос: «Красивая кукла для красивой куклы». Мы поднимаем глаза и встречаем взгляд владельца киоска. Куклы забыты — внимание приковано к красивому парню с озорной улыбкой, копной отросших каштановых локонов, скрывающих янтарные глаза. По небольшой растительности на лице я понимаю, что ему больше двадцати, но в нём есть невинность, делающая его моложе.

«Мы не можем купить ее», — говорю я, чуть дрожа. Его взгляд скользит между нами, он улыбается. «Может, мы договоримся. Мне не нравится, когда такие красивые девочки грустят. Я предпочитаю, когда они...» — пауза, прикусив нижнюю губу, задумчиво смотрит на меня. Я затаиваю дыхание. «Улыбаются», — добавляет он и подзывает меня.

Мэйси гордо поднимает подбородок: «У меня есть доллар». Я чувствую ревность, как узел в животе, но подавляю её — моя задача защищать сестру от пристальных взглядов мужчин.

Воздух кажется прохладнее, толпа редеет. «Пойдем, Мэйси», — шепчу, хватая её за локоть. — «Нам нужно домой. Эти куклы слишком дорогие. И папа не хотел бы, чтобы мы разговаривали с незнакомцами».

«Бенни» — ухмыляется он.

Одна бровь исчезает под кудрями, на щеке появляется маленькая ямочка. «Я странный, но я не незнакомец», — говорит он.

Мои щеки горят, и я сглатываю.

— Я повторяю, мы не можем позволить купить себе эту куклу, — говорю я тихо.

Он пожимает плечами, его глаза скользят между мной и Мэйси, словно наблюдая за пинг-понгом наших эмоций.

— Как хочешь, — говорит он безразлично и аккуратно переставляет куклу на место.

Мэйси поворачивается ко мне, сердито смотрит.

Моя сестра — милая, беззаботная, и я никогда не видела, чтобы её карие глаза так сверкали от гнева.

— У тебя есть сбережения. Может, одолжишь мне несколько долларов? У меня никогда не было такой куклы!

Её брови сходятся, нижняя губа выпячивается. Чувство вины пробирается внутрь меня, медленно и мучительно, как пот, стекающий по спине.

— У меня нет двадцати восьми долларов, — хрипло отвечаю я.

Его улыбка теплая, но она не способна охладить мою раскалённую кожу и напряжённые нервы. Время течёт, а до дома ещё далеко.

— Я мог бы продать тебе куклу за двадцать, — предлагает он, наклоняя голову и изучая меня взглядом, от которого я ерзаю.

Мэйси смотрит на меня с надеждой. Её гнев исчез, глаза блестят радостью.

— Пятнадцать. У меня есть только пятнадцать долларов, — говорю я, тяжело дыша и ощущая своё поражение.

Бенни чешет подбородок, обдумывая сделку. На его губах появляется лёгкий блеск победы:

— Пятнадцать, значит.

Мэйси визжит от радости, берёт фарфоровую куклу на руки и кружится, прижимая её к груди. Какая капризная девчонка.

— Спасибо! Клянусь, я скоро верну! — восклицает она.

Проглотив комок в горле, я сообщаю им плохую новость:

— Деньги дома. Не уверена, что успею доехать туда и обратно до закрытия рынка… Или что папа позволит мне вернуться.

Бенни хмурится, переводит взгляд с одной на другую.

— Думаю, могу подождать, — говорит он.

Руки Мэйси дрожат, когда она осторожно возвращает куклу на стол, слегка потерпев поражение.

— Или, — добавляет он с лёгкой улыбкой, — вы могли бы помочь мне здесь упаковать вещи. Я сниму ещё пять долларов за ваши услуги, а потом могу подвезти вас домой по пути. Даже познакомлюсь с вашими родителями. Кто знает, может, сможем уговорить твоего отца купить тебе такую же.

Его взгляд скользит по моему лицу, и я снова чувствую, как краснею.

— Я больше не играю с куклами, — говорю я резко, желая, чтобы он видел во мне девушку, почти взрослую, а не ребёнка, который играет, как Мэйси.

Разочарование омрачает его лицо, брови сжимаются, будто я обидела его лично. Я тут же чувствую себя ужасно, боясь, что он отменит предложение, оставив Мэйси рассерженной.

— Я имею в виду… э-э… папа не хочет, чтобы мы садились в машину к кому-либо.

Его глаза расширяются от понимания:

— Я не кто-либо. Я — Бенни.

В этот момент глубокий голос за моей спиной останавливает дыхание:

— Маленькая девочка хочет куклу?

Несмотря на августовскую жару, по моей спине пробегает холодок. Запах алкоголя и жевательного табака душит меня.

— Может, я куплю по одной для обеих. Но что я получу взамен? — мужчина из прошлого вернулся. На его лице нет стыда, а предложение звучит как угроза.

Бенни резко обращает на него внимание, гневно. Я на мгновение ошеломлена его яростью и инстинктивно делаю шаг к Мэйси.

— Убирайся, ублюдок, пока я не вызвал полицию! — рявкает он.

— Да иди ты на хер, педик, — рычит мужчина, прежде чем уйти.

Всё это мгновение я боялась Бенни. Теперь понимаю: он просто хороший человек, который хочет, чтобы девочка получила свою куклу и защищает от хищников. Папа, несомненно, оценил бы его.

— Вообще-то, — говорю я, стараясь быть смелой, — мы тебе поможем. Может, папа купит мне эту.

Я указываю на фарфоровую куклу-мальчика с медовыми глазами, как у Бенни, и растрёпанные каштановые волосы.

Бенни улыбается, и эта улыбка словно согревает весь воздух:

— Договорились, куколка.

— Последний ящик, — сказал Бенни с усилием, взвалив его в кузов своего старого коричневого фургона. Наверное, отсюда и напряжённые мускулы на его руках. Коробки были тяжелыми, поэту мы с Мэйси только упаковывали их.

— Теперь мы можем съездить к твоим родителям, — продолжил он, — и я попробую уговорить их купить две куклы. Твоя мама их любит?

Мэйси заулыбалась, хихикая, пока он закрывал задние двери фургона:

— Иногда она играет со мной в Барби.

Бенни улыбнулся ей, потом открыл боковую дверь, и она заскрипела на петлях.

— Твоя мама мне уже нравится, — сказал он, указывая внутрь салона.

— Я могу сесть впереди, — сказала я.

На его лице промелькнула эмоция, но взгляд тут же стал твёрдым.

— На самом деле петли пассажирской двери заржавели. Дверь может отвалиться, если мы её откроем. Ты сказала, что вы живёте неподалёку. Сзади будет удобно, и мы не хотим, чтобы эта маленькая кукла осталась одна.

Он потрепал Мэйси по волосам, и она засветилась улыбкой. Я нервно посмотрела на сестру, но та уже забиралась на заднее сиденье.

— Не знаю… Может, лучше позвонить родителям с таксофона? — сказала я. — Я точно не думаю, что папе понравится, что мы едем с тобой.

Он рассмеялся. Я моментально покраснела:

— Ты что, думаешь, я могу сделать что-то вроде того ублюдка, что приставал к вам? Тебе сколько, двенадцать?

Он фыркнул:

— Я не интересуюсь маленькими детьми. Поверь мне.

Гнев вспыхнул во мне:

— Мне четырнадцать, и я не ребёнок! — выкрикнула я, скрестив руки на груди.

— Четырнадцать? — прошептал он, и на мгновение его лицо омрачилось разочарованием. Прежде чем я успела обрадоваться, что он, возможно, хотел бы, чтобы я была старше, он засмеялся и пожал плечами.

Возможно, я ошиблась насчёт разочарования.

Он, наконец, сдержал смех и поднял руки в знак защиты:

— Ладно, ладно, понял. Ты не ребёнок. Но маленькая или нет — ты мне не интересна, коротышка. Я обычно выбираю девушек с грудью.

Теперь мне было обидно и неловко. Я всё это время разглядывала его, а он видел во мне лишь ребёнка. Не то чтобы я хотела чего-то другого, но всё равно это ранило.

С тяжёлым вздохом я забралась на заднее сиденье и скрестила руки на плоской груди:

— Просто отвези нас домой.

Когда он сел за руль и выехал на главную дорогу, его улыбка исчезла. Он возился с кулером рядом с собой и достал бутылку воды:

— Хочешь?

Боже, да.

Мэйси выхватила бутылку и почти допила её, прежде чем я успела отобрать. Холодная вода стекала по руке, приятно освежая. Я быстро допила остаток и провела холодным пластиком по шее, чтобы забрать остатки прохлады.

— Ты не спросишь, где мы живём? — спросила я через несколько минут езды.

Он почти не говорил, и та лёгкая улыбка, что раньше играла на его губах, теперь исчезла. Его глаза следили за мной через зеркало заднего вида.

В задней части фургона было жарко и душно, несмотря на кондиционер, и мне стало дурно. Я тянусь к дверной ручке, но её нет. Мэйси уже устроилась, скручиваясь на сиденье.

— Ты уже сказала мне, — прозвучал его отстранённый голос.

Веки становились тяжелыми, тело сдавало под жарой.

— Я не говорила тебе… — шепчу я, и все мышцы отказываются слушаться. Сердце бьётся, а я бессильна.

— Отвези нас домой, — прохрипела я.

Его тон стал мрачным, совсем не таким, как у Бенни, который уговаривал меня забыть все уроки папы:

— Вы будете дома.

Мир закружился, волна тошноты накрыла меня.

— Что со мной? — шепчу я.

— Ничего, малышка… просто… вы чертовски идеальные. Маленькие куколки.

Я едва поднимаю бутылку с водой и вдруг замечаю белый осадок на дне.

Он нас накачал наркотиками. Монстр, скрывающийся на виду, как предупреждал папа.

— Помогите… — тихо шепчу я.

Но он продолжает напевать, и я узнаю колыбельную, что мама пела нам, когда мы были болели или нам было страшно:

У мисс Полли была куколка, больна-больна-больна…

Она позвала доктора, быстро-быстро-быстро…

Доктор пришёл с сумкой и шляпой,

Постучал в дверь: «Тук-тук-тук!»

Посмотрел на куколку и покачал головой:

«Мисс Полли, положите её в постель!»

Он написал рецепт на таблетки, таблетки, таблетки:

«Я вернусь утром, да, я вернусь, вернусь, вернусь».

— Хватит! — задыхаюсь я, но он не обращает внимания. Закончив последний куплет, он включает стерео.

Громкая рок-музыка ворвалась в мою голову, и всё вокруг погрузилось в тьму.

Помогите…

Тихий, почти призрачный стон из соседней клетки медленно вырывает меня из вязкого, затхлого тумана мыслей. Отпуская собственные плечи, я чувствую, как вспыхивают боли от кровавых вмятин — память о том, с какой яростью я вцепилась в себя, пытаясь не раствориться. Четыре бесконечных года мы с Мэйси остаёмся пленницами мужчины, которого когда-то называли Бенни. Но теперь я знаю: этого имени никогда не существовало, оно было всего лишь обманчивой оболочкой, пустой жестяной маской, под которой скрывался настоящий зверь.

Он предпочитает, чтобы мы произносили его полное имя — Бенджамин, — будто в этих слогах заключена власть, заставляющая нас кланяться ему, как марионетки. Тот Бенни, с мягкими глазами и обманчивой улыбкой, никогда не садился в тот фургон. Мы сами шагнули в пасть чудовища, и оно захлопнуло нас в тени своей искажённой игры. Четыре года он превращает нас в кукол — в игрушки, к которым прикасается часто и жестоко, так, как играют только те, у кого внутри давно сгнила человечность.

Слёзы ушли вместе с остатками невинности — высохли, вытравленные страхом. Иногда лишь Мэйси начинает плакать тихими, разрушенными всхлипами, когда он особенно жесток или когда, уходя из её клетки, он заставляет её умолять, обещать быть «лучшей куколкой», понимая: голод — его любимый кнут.

Я бы предпочла умереть от голода, чем стать его идеальной игрушкой.

Он приучил нас к тому, что мольбы не имеют веса. Чем отчаяннее мы просим свободы, тем громче он расхаживает взад-вперёд, напевая свой детский стишок, словно безумный хранитель цирка, и тем внимательнее раскрашивает новые лица своим куклам. Так я училась молчать и думать: не умолять, а планировать; не бояться, а ждать; не умирать, а выживать — для себя и для неё.

Когда с лязгом закрывается дверь соседней клетки и Мэйси издаёт тонкий, дрожащий всхлип, в моём сердце появляется ещё одна трещина — невидимая, но навсегда.

Теперь моя очередь.

Он всегда заставляет меня слушать, как он ломает её тишину — его излюбленная пытка. Он наряжает её, красит, преобразует в идеальную фарфоровую куклу, но меня он оставляет голой, необтёсанной, дикаркой из его кошмаров. Он любит, что я шиплю и сопротивляюсь. Сломить — скучно, но укротить ярость — его извращённое развлечение.

Однажды он оступится. И я буду ждать, затаившись, как нож в темноте.

Под мерцающим холодным светом одинокой лампы его фигура появляется перед моей клеткой. На нём только выцветшие джинсы, сползшие на бедра, а по груди стекают дорожки пота; влажные волосы облепляют виски. И запах… медный, острый, тяжелый — запах крови моей маленькой сестры, въевшийся в его кожу. Я никогда не смогу его забыть. Только перебить — ароматом его собственной крови, когда он захлебнётся последним вздохом.

Этот человек, который создаёт кукол прямо за пределами наших клеток, — не человек. Он — уродливый осколок чего-то глубоко испорченного, такого, что даже отец никогда бы не смог представить, когда предупреждал нас о монстрах.

Я изучала его годами. Я знаю, как он ходит, как дышит, как пауза в его речи превращается в рычание. Знаю его привычки, его слабости, его внутренние тени. Я знаю его лучше, чем он знает себя.

И однажды я вцеплюсь в его слабое место и разорву его мир.

— Вот моя грязная маленькая куколка, — выдыхает он, прищуривая свои медовые, но затуманенные глаза. — Такая дикая, такая испуганная… и всё равно чертовски красивая.

Он рассматривает меня взглядом, которым режут кожу, но я стою, укутанная в вырванную простыню, трансформировав её в подобие платья. Он всегда забирает её — оставляет меня ночами голой, дрожащей в остывающей клетке, — но сейчас это не важно. Сопротивление — единственное, что у меня осталось.

И вдруг я замечаю: он едва заметно покачивается. Тело подрагивает. Шаги — мягкие, неуверенные. Он пьян. Он никогда не пил. Это опасно для него — и ценно для меня.

Пьяный — значит слабый.

Я сжимаю руки в кулаки, удерживая рвущуюся наружу ярость. Это может быть единственный шанс. Когда он зайдёт — я ударю. Я смогу. Я должна.

— Твой хозяин хочет поиграть, — произносит он и возится с ключами, улыбаясь уродливым полукругом губ. — Какую игру ты выберешь сегодня, моя грязная куколка?

— Можем сыграть в «Я шпион», — шиплю я. — Только твой член настолько мал, что даже шпион не сумеет его заметить.

Он рычит низко, зверино.

— А я, может, сыграю с твоими внутренностями, когда вспорю тебя за дерзость.

Его угрозы — чёрная рутина, тень, следовавшая за каждым днём. Он не убьет меня — я нужна ему дерзкой, живой. Иначе его игры потеряют вкус.

Когда в замке щёлкает механизм, по моей коже прокатывается холодный шквал. Он думает, что войдёт и всё повторится, как всегда.

Но сегодня — нет.

Эта мысль вспыхивает во мне, как спичка, и разгорается пожаром. Когда он роняет ключи, а их звонкий металлический стук отражается от стен, как стартовый выстрел, я бросаюсь вперёд. Дверь моей клетки врезается в металл с яростью бури, я вылетаю в коридор и всем весом врезаюсь в его грудь. Он падает, пытаясь оттолкнуться, ревёт, но я уже бегу.

Я бегу, потому что иначе мы умрём. Я бегу, чтобы найти помощь. Чтобы спасти Мэйси. Чтобы вытащить нас из его лап, пусть даже придётся вырвать себе легкие на бегу.

С лестницы я почти лечу — две ступени за раз, вниз, вниз, прочь из этой пыточной комнаты, из этого чердака, превращённого в кукольное логово. Я вижу только размытые тени кухни, не пытаюсь искать телефон, не смотрю назад — он наверняка уже поднимается, срываясь с цепи, как зверь.

И я знаю, что если оглянусь — то не успею.

Поэтому я не останавливаюсь.

Я.

Не.

Остановлюсь.

Холодный воздух ударяет мне в лицо, обволакивая всё тело почти осязаемым плащом, будто сама ночь решила укрыть меня — не ради спасения, а ради того, чтобы скрыть беглеца от взора хищника. Лес — живой, глубокий, колышущийся — проносится вокруг размытой, зелёно-чёрной лентой. Ветви царапают кожу, хлещут по плечам, оставляют тонкие пылающие полосы; под босыми ступнями трещат шишки и ломаются сухие ветки, но я не даю боли ни голоса, ни значения. Всё, что существует сейчас, — это поиски помощи. Всё остальное давно растворилось в страхе и ярости.

Позади раздаётся хруст листвы и низкие, рваные звуки — его дыхание, его шаги, его ярость. Он где-то там, в тени, преследует, но не хватает. Он слаб. Он пьян. Он не достоин быть моим палачом.

С каждым отчаянным прыжком по вязкой земле я отрываюсь дальше, заглушая боль, которая вибрирует под кожей. Грудь сдавливает огнём, лёгкие раздирает в клочья, голова кружится от голода и непривычной скорости, но я продолжаю бежать, пока звук его погонь не исчезает, растворившись в дремлющей чащобе. Пусть смерть придёт раньше, чем он снова до меня доберётся. Только не его руки. Никогда больше.

Я убежала.

Боже, я действительно убежала. Внутри меня что-то кричит, завывает, смеётся и рыдает одновременно, но наружу не вырывается ни звука — голос давно сгнил в страхе. И я вернусь за ней. Вернусь за Мэйси, даже если сама стану призраком, преследующим этот лес.

Снова заставляю себя двигаться — ещё быстрее, ещё яростнее — пока истерический всхлип не разрывает горло, когда до меня доходит: мы наконец-то свободны. Как только я найду людей, помощь, хоть кого-то — этого безумца уведут в наручниках, а мы вернёмся домой, в объятия мамы и папы. Я несу в себе их образы — затемнённые, затёртые временем, но всё ещё живые — как слабый свет внутри тёмного мешка, когда выбегаю из леса.

Передо мной, примерно в сотне ярдов, тянется дорога. Вдалеке — свет. Фары. Машина движется прямо ко мне, медленно, спокойно, как будто мир не рушится вокруг. Волна облегчения прокатывается по костям, и я распахиваю руки шире, чем позволяет кожа.

— Помогите! — кричу я, срывая голос, продолжая нестись вперёд.

Машина движется не так быстро — достаточно медленно, чтобы меня заметить, чтобы остановиться. Чтобы спасти. Чтобы…

— Помогите! — повторяю, хрипя, и чувствую, как слёзы заливают глаза, превращая всё вокруг в расплывающийся светящийся хаос.

Когда автомобиль замедляется, я начинаю плакать так сильно, что едва вижу дорогу. Но не замедляюсь. Не имею права. Я машу руками, пока мои изрезанные, окровавленные ступни не касаются тёплого асфальта.

— Помогите!

Визг тормозов рассекает воздух — меня увидели. Остановятся. Спасут. Помо…

Удар.

Звук металла, врезающегося в тело, похож на удар молота по пустой бочке. Меня отбрасывает в сторону, мир взрывается светом и болью, кости ломаются, трещат, лопаются — как сухие ветки, по которым я только что бежала. Я не понимаю, где верх, где низ, пока голова с силой не встречается с асфальтом, и резкий хруст проносится внутри черепа, будто чужие пальцы ломают меня изнутри.

И тогда я смотрю вверх.

Звёзды. Настоящие. Живые. Рассыпаны сияющими иголками по чёрному холсту неба. Их свет пульсирует над мной, пока тёплая, густая жидкость стекает от виска, растекаясь по дороге. Я не видела небо четыре года. Оно чужое, завораживающее, прекрасное — и такое далёкое.

Рядом склоняется женщина — пожилая, седые пряди сливаются с ночным воздухом. Она кричит мне что-то, зовёт держаться, просит не уходить. Но я уже не могу держаться. Я чувствую, как звёзды меркнут, дрожат, исчезают, уплывают вместе с моим сознанием. Мир начинает сгущаться, сворачиваться, тонуть в чернильной темноте. Её черты расплываются.

И мрак забирает меня.

Не сдавайся, Мэйси.

Я вернусь за тобой.

«Красный»

Восемь лет спустя…

— Джейд, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто совсем не ешь.

Я поднимаю глаза на мамины, обеспокоенные, ищущие взглядом глаза и улыбаюсь, отправляя в рот ложку красного бархатного торта, который она принесла к нашим кофе. Мы устроились в небольшом кафе в центре города. Ярко-красные кожаные скамьи потрескались по швам, но еда вкусная, а кофе — крепкий, как я люблю.

— Со мной всё в порядке, мама, и я не такая худая, как раньше.

Это правда. Сегодня утром, чтобы застегнуть любимые джинсы, мне пришлось воспользоваться вешалкой, чтобы натянуть петлю на пуговицу.

— Тебе стоит зайти к нам на обед… Твой отец будет рад тебя видеть. Мама улыбается, и морщинки у глаз растягиваются в лёгкой радости.

Я подношу кружку к губам, чувствуя тепло, которое медленно проникает сквозь керамику в ладони, и вдыхаю пар, клубящийся над поверхностью.

— Скоро, обещаю, — говорю я, — просто на работе слишком много дел.

Она бездумно мешает ложкой кофе, как будто пытаясь растворить заботу в жидкости.

— Ты столько трудов вложила, чтобы стать детективом, а тебя сразу бросили в самую гущу дел, не дав ни вдохнуть, ни перевести дыхание.

Странно, что она до сих пор об этом говорит. Она знает, как сильно я хотела эту работу и как тяжело мне пришлось бороться, чтобы её получить. Четыре года учебы я пропустила, находясь взаперти, словно мир сошел на нет. Пришлось посещать вечерние занятия, летние школы, учиться вдвое усерднее, чем остальные.

— Мне нравится работать, — говорю я, и голос непроизвольно звучит выше обычного. — Если я перестаю быть занятой, я возвращаюсь туда в мыслях, и…

Её лицо бледнеет, как всегда, когда я упоминаю то, что случилось. Прошли годы, но тень прошлого всё ещё висит над мной, как призрак, шепчущий с темного края. Мама и папа стараются не вспоминать. Они пытались вернуть нас к жизни, оставшейся там, когда я была четырнадцатилетней, наивной девочкой. Та девочка умерла в той клетке в первый раз, когда Бенни коснулся её.

Запах цветов прорывается, когда мимо проходят женщина и ребёнок. Она пышет духами, синими тенями на веках и ярко-голубой сумкой, набитой вещами. Что-то падает из неё и катится к моим ногам. Я наклоняюсь, собирая предмет, и замерла. Кукла. Простая, ничем не примечательная кукла, но дрожь пробегает по телу, волосы шевелятся на затылке, а разум срывается с тормозов.

Знак ли это?

Он вернулся?

Он приказал её оставить?

Он здесь, наблюдает?

Я поднимаю куклу и окликаю женщину:

— Извините, вы…

Я встаю и иду к выходу, шагов шесть-семь до двери.

— Вы уронили это.

Глаза женщины расширяются, рот раскрывается в изумлении:

— О, Боже, спасибо! Она не сможет спать без неё. Она тяжело вздыхает, засовывая куклу глубже в сумку. Я наблюдаю за маленькой девочкой с огромными голубыми глазами, которая прячется за матерью и смотрит на меня, почти гипнотизирующе.

— Джейд! — зовёт мама, когда я всё ещё стою у двери, руки в задних карманах джинсов, глядя, куда исчезли они двадцать секунд назад.

Я ненавижу брать выходные — слишком много времени, чтобы думать, вспоминать, возвращаться туда мыслями. День редкость, но я обещала маме кофе и прогулку по магазинам. На самом деле я не хочу ни того, ни другого. Работа — мой щит, моё оружие, место, где я жду звонка, чтобы снова попытаться поймать Бенни. Он долго скрывался, но я знала: он снова появится. Каждое дело, за которое я берусь, — это Бенни; каждая победа — плевок в его лицо.

Я выбралась.

Я выбралась и найду тебя, подлец.

— С какого магазина начнём?

— Черт, голова болит, — говорю я с жалобным стоном, надеясь, что мама не раскусит мою ложь. — Может в другой раз? Я трогаю виски подушечками пальцев для убедительности. Она привыкла к моим отмазкам и, как любящая мать, позволяет уйти.

— Хорошо, дорогая, — говорит она, морщины тревоги на лбу. — Иди домой, отдохни.

— Пойду, — отвечаю я, хотя ни одна из нас не верит в это слово.

Я не еду домой — вместо этого оказываюсь в участке, утонув в беспощадной стопке бумаг, словно в последнем бастионе здравого смысла. Тусклый свет ламп давит на глаза, и в этом мертвенном полумраке мой телефон оживает коротким дребезжащим звуком.

Detective Douche:

100 баксов, ты снова работаешь…

Он обожает поддевать меня в выходные — знает, что я неспособна просто сидеть дома, когда прошлое всё ещё дышит мне в затылок. Он — конченный мудак, и эта роль ему удивительно идёт. Я печатаю ответ, едва сдерживая улыбку.

Я:

Мне бы не помешала новая сумочка.

Я успеваю только опустить телефон на стол, когда он снова вспыхивает.

Detective Douche:

Ха! Ты хранишь деньги в лифчике. Я ни разу не видел, чтобы ты носила сумку.

Ублюдок.

Но, черт, зато весело.

Я:

Тем более она мне нужна.

Ещё один звонок.

Detective Douche:

В понедельник утром я заберу свои деньги, Филлипс.

Дважды ублюдок.

— Филлипс! — рявкает голос шефа Стэнтона, заставляя меня вздрогнуть так, будто кто-то в темноте щёлкнул выключателем. Я щелчком гася экран, прячу телефон в стол и поднимаю взгляд. За окном давно стёрлось небо, и только пустой чёрный прямоугольник давит на стекло. Желудок беззвучно ругает меня.

— Шеф, — киваю.

Он нависает над моим столом, упершись руками в край, и его белые, как иней, брови сходятся к переносице.

— Сегодня ведь твой выходной?

От его позы живот кажется ещё более круглым — как будто он носит в себе целый отдельный мир недовольства.

— Хотела подправить пару отчётов, — лгу. Я вру так часто, что слова сами находят дорогу наружу, как вода по привычным руслам.

Он знает, что я торчу здесь чаще, чем дома. Поэтому то, что он остановился поговорить — почти аномалия.

— На, — бурчит он, вытаскивая из кармана смятую двадцатку. Он расправляет её тщательно, словно гладит шерсть мёртвому животному, и протягивает мне. — Слышно, как твой желудок орёт. Принеси нам по сэндвичу из Benny's.

Бенни.

Удар сердца.

Холод, такой резкий, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.

— Что? — выдыхаю, чувствуя, как дрожь разбегается по коже.

— Jenny's Subs, через дорогу, — ворчит он и прищуривается. — Ты чего побелела? Она ведь прошла последнюю проверку по санитарии. Про крысу — это слухи.

Он отмахивается от меня, будто я — назойливая муха.

Дженни, а не Бенни.

Даже имя — ножом по нервам.

Ненавижу, что он всё ещё владеет частью моего тела, моего реагирования, моего воздуха.

— Вообще-то, шеф, у нас убийство, — произносит детектив Маркус, проходя мимо и бросая на меня взгляд. — Она мне нужна, если вы не против.

Стэнтон вырывает двадцатку у меня из пальцев, будто она никогда мне и не принадлежала, и кивает — жестом приказывая следовать за Маркусом.

Очарователен, чёрт бы его взял. И задница у него — как картинка.

Но меня сейчас интересуют только дела.

И тени, которые начинают шевелиться где-то в глубине моей памяти.

«Ну и зачем я тебе?» — спрашиваю я, когда мы медленно подкатываем к унылому жилому дому, в котором стены будто впитывают в себя человеческие беды. Ни один детектив в отделе меня особенно не жалует, так что его просьба поехать со мной звучит странно, почти личным вызовом.

«Увидишь,» — ухмыляется Маркус, и это «увидишь» пахнет бедой.

Я хмурюсь, прикусываю внутреннюю сторону щеки, следуя за ним по коридору, где воздух нашпигован голосами соседей — гудящими, тревожными, словно насекомые, встревоженные светом.

«Мы неделями говорили вам, свиньи, что он её в конце концов грохнет, а вы, блядь, ничего не сделали!» — визжит женщина, размахивая руками над головой, будто пытаясь разогнать стаю ос, роящихся внутри собственного черепа.

Маркус кивает на открытую дверь за её спиной и рявкает:

«Внутрь. Сейчас.»

Она фыркает, но остаётся стоять там, где может наблюдать — ей нужно зрелище расплаты, хоть какое-то доказательство, что мир иногда замечает тех, кто кричал напрасно.

У входа в квартиру толпятся офицеры. Один из них выглядит так, будто секунду назад съел мыло: бледный, стеклянный взгляд, готовый испепелить свои блестящие чёрные туфли. Новенький. Ещё один, который думал, что полиция — про порядок, а не про человеческое зверьё.

«Разведите людей по квартирам. Скажите им, что позже мы вернёмся за показаниями,» — приказываю ему, и он словно цепляется за мой голос, чтобы не рухнуть.

Я проталкиваюсь внутрь.

Слева — кухня, и там кто-то шумит. Глухие голоса, движения, запах крови и дешёвого пива скользят по стенам.

Двое полицейских сидят напротив крупного, жилистого мужчины в наручниках. Он голый по пояс; грудь и лицо забрызганы кровью, словно он вышел из чёртовой мясорубки. Он орёт, что это был несчастный случай, требует немедленно его отпустить. Он пытается выглядеть уверенным — но его глаза выдают его. Эти глаза… я уже видела их раньше. У Бенни. Даже не глаза — тёмные дыры, где не живёт ни раскаяние, ни сострадание, ни капля человечности.

Меня тянет дальше, как магнитом. Я оказываюсь в гостиной — и там она.

Женщина. Лежит на спине, обнажённая, безмолвная, брошенная. Я скольжу взглядом вдоль её тела, каждый след записывая внутри, будто вырезая на камне.

Синева на запястьях — свежая, ещё не успевшая потемнеть. Недавние верёвки.

Старые и новые синяки между бёдер — грубость, навязана, выучена, повторена.

Крупные пятна вокруг горла — пальцы, которые сомкнулись слишком сильно, оставив ей слишком мало воздуха, слишком мало шансов.

Это — смерть. Настоящая. Не случайная. Не «упала».

На затылке — рана. Тупой удар. Но кровь на мужике в кухне, отсутствие воспаления, скудность пятен — всё кричит: он сделал это уже после того, как задушил её.

Я перекатываю плечи, вытаскиваю из кармана перчатки и медленно надеваю их — щелчок резины звучит почти как приговор.

Возвращаюсь на кухню.

Он смотрит на меня снизу вверх, подбородок вздёрнут, будто хочет казаться выше крови, что на нём засохнет.

«Это был несчастный случай. Она упала,» — сквозь сжатые зубы.

«А синяки?» — спрашиваю я холодно, изучая капли на его груди. Он не понимает, что всё уже сказано.

«Мы жёстко трахались,» — пожимает плечами. — «Ей нравилось. Бьюсь об заклад, и тебе бы понравилось.»

Он облизывает губы, посылает мне чмок, морщит нос.

«Если только ты не ёбаная лесбиянка.»

Ах да. Моё отсутствие розовых рюшек снова кого-то испугало.

«Чем ты пользовался?» — спрашиваю тихо.

Он вздрагивает. Глаз дёргается.

«Чтобы размозжить ей голову?» — уточняю.

«Она ударилась об камин!» — его голос переходит на визг, в котором больше паники, чем уверенности.

Я смеюсь — коротко, сухо, словно ломаю ветку.

«Я держал её после,» — пытается он оправдаться, — поэтому кровь на мне.

«Ты идиот.»

Он напрягается, всё тело сжимается, как пружина, но я продолжаю:

«Ты — насильник и тупой кусок дерьма. Ты задушил свою девушку, а потом начал панически метаться. Ждал, пока твой крошечный мозг сообразит хоть что-то, нашёл тяжёлый предмет, размозжил ей голову, а потом притащил тело к камину, надеясь, что кто-то купится.»

Я тыкаю пальцем в его грудь — он едва не вздрагивает.

«Вскрытие покажет, от чего она умерла. Но пока — маленький урок анатомии. После смерти кровь не свертывается так же. Она не бьёт из сосудов, не льётся под давлением сердца. Она просто… стоит.»

Он не успевает возразить.

Я хватаю его за затылок и со всей своей злостью, накопленной за годы, вдавливаю его лицом в стол. Хруст — резкий, сочный. Его нос сдаётся первым.

«Я ТЕБЯ УБЬЮ, СУКА!» — орёт он, забрызгивая стол собственной кровью.

«Ты споткнулся,» — бросаю я, разворачиваясь.

Улетают в унисон два голоса униформ:

«Ты споткнулся.»

«Где-то здесь будет спрятано то, чем он бил её уже после смерти,» — говорю Маркусу. — Трофей, статуэтка, что-нибудь тяжёлое. Реальная смерть — удушение. Я поеду домой.»

Хотя мы оба понимаем — настоящего дома у меня давно нет.

Маркус знал, что я вспыхну, как керосин, стоило только приблизить меня к подозреваемому. Именно поэтому он и потащил меня туда — не потому что нуждался в помощи, а потому что ждал зрелища. Он слишком хорошо знает: я ненавижу насилие над женщинами сильнее, чем собственные шрамы, и это делает меня неудобной, опасной, непредсказуемой. Но я не его забава и не инструмент. Я могла бы выполнить его чертову работу вслепую, но оставаться на стадии “уборки” — это уже слишком, даже для меня.

Добравшись домой, я проваливаюсь в постель, словно в снег после затяжной бури, и прижимаюсь к теплому телу своего парня — Бо.

Бо Адамс. Мальчик по соседству, ставший моей тихой пристанью. Когда меня нашли, когда вернули родителям, они не понимали, как держать меня, как разговаривать со мной, как не бояться собственного, иссечённого бешенством ребенка. Они были беспомощны перед моей яростью: я была золой и пламенем одновременно — злой, что мы так и не нашли её; злой на себя, на полицию, на мир, на тех, кто дышал рядом. И злость эта пожирала всё.

Но именно Бо стал моей первой попыткой снова стать человеком.

Через три месяца после возвращения он потащил меня на тренировку по самообороне. Тогда моя голова была еще расколота на осколки, тело — слишком хлипкое, чтобы держать даже собственный вес, а мысли — рваными, как старые бинты. Но постепенно тренировки превратились в манию. Я училась защищаться, потом — ломать, потом — атаковать. Из боксерских перчаток вырастали когти, из ударов — язык выживания.

Бо научил меня стрелять. Сначала — просто по банкам, стоящим на покосившемся кузове старого грузовика его отца, а потом — по живому. И каждый выстрел становился не охотой, а реваншем. Каждый хлопок курка, каждый рывок отдачи — маленькой смертью Бенни. Я видела, как пуля входит в плоть. Слышала хруст. Чувствовала кровь. Стоило мне закрыть глаза, и я не была уверена, у кого в руках ружье на самом деле — у меня или у той девочки, которую он у меня украл.

Бо позволил моей злости жить. Он направил её, укротил, дал ей форму. И то, что начиналось как дружба, постепенно обернулось чем-то большим, чем мы оба были готовы признать. Когда я переехала в город, он последовал за мной — устроился при колледже, поселился со мной. Мы живём вместе уже давно. И он ненавидит, когда я работаю допоздна или исчезаю в выходные. Это — единственное время, которое у нас есть, и он даже в нём присутствует лишь телом, забытым в подушках.

Я — паршивая девушка. Но он просто отказывается это замечать.

Я переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в потолок, умоляя сон прийти раньше, чем придут мысли. Моля о том же, о чём умоляю каждую ночь: чтобы Бенни наконец убрался к чёрту из моих снов, из черепа, из дыхания.

Но мои молитвы глохнут в той же темноте, из которой приходят кошмары.

И я уже знаю — стоит закрыть глаза, и он снова будет ждать меня там.

«Американская роза»

Когда Диллон зачитывает сводку — «Пропавший человек. Белая. Девочка. Четырнадцать лет. Последний раз видели в Woodland Hills вчера примерно в три тридцать. Филлипс, ты вообще собираешься выходить или мы здесь ночевать будем?» — его голос звучит слишком буднично для того, какие слова он произносит. Словно он читает погоду или очередной отчет по штрафам.

Но у меня внутри что-то медленно и холодно разворачивается — будто чья-то костлявая рука обвивает позвоночник. Возраст жертвы — чёртов крючок, зацепившийся за прошлое, которое я так старательно запираю в комнате, где не горит свет.

«Четырнадцать…» — повторяю мысленно, и в голове вспыхивает голос, такой же отчетливый, как будто девочка стоит рядом и дёргает меня за рукав.

— Тебе двенадцать?

— Мне четырнадцать! Я не маленькая!

Я слышу собственный, сорванный, дикий ответ, этот истеричный вскрик четырнадцатилетнего меня: «Я не маленькая!» — будто тогда это могло меня спасти.

«Филлипс?» — раздражённо дергает меня Скотт.

«Успокойся, мать твою, Диллон, не верещи над ухом», — отвечаю ему, зажмуриваясь и пытаясь выбросить из головы голос той девочки, которой я больше не являюсь.

Он, конечно, закатывает глаза так, будто я испортила ему настроение на весь день. Мы работаем вместе восемь месяцев, и всё это время он ходит рядом, словно наступил в стекло и теперь вынужден терпеть. Может, его раздражает мой возраст — молодая детектив, слишком быстро поднявшаяся по лестнице. Может, ему не нравится, что я не склоняю голову перед его вечным мужским «я знаю лучше».

Но он ошибается: он не мой начальник. Он не держит поводок. Он даже по выходным не работает, в отличие от меня.

«Ты идёшь или нет?» — бросает он, направляясь к выходу.

«Вот прямо лечу за тобой, герой», — отвечаю и посылаю ему изящный средний палец.

Он фыркает, но продолжает путь, и за это я его, возможно, даже уважаю: он единственный партнёр, который не сбежал от меня через два месяца.

Мы идём по коридору участка, и я ощущаю, как за спиной будто шевелятся взгляды. В участке сплетни родятся быстрее, чем отчёты печатаются. Люди думают, что шепчутся тихо, но стены здесь старые, звук гуляет. Они знают. Все знают.

Знают, что меня похитили вместе с сестрой.

Знают, что вернулась одна.

Знают, что выжила чудом — а она нет.

Некоторые думают, что мне повезло.

Большинство — что я сломана.

А пара идиотов — что я могла сделать больше и просто не захотела.

«Ты опять слышишь, как они пиздят за спиной?» — бурчит Скотт, кидая на меня быстрый взгляд, как будто пытается поймать момент, когда я вскиплю.

«Скотт, если ты сейчас попытаешься меня «успокоить», я тебя ударю», — говорю, даже не глядя на него.

«Клянусь, иногда ты подтверждаешь их теории», — отвечает он, но без злобы — скорее усталость в голосе, будто он знает, куда я падаю мыслями, и не хочет туда же.

Мы выходим к машине, и он, садясь, продолжает:

«Ты опять думаешь о… ну…»

«Не смей рот раскрывать, если не хочешь ходить с синяком», — отрезаю.

«Я просто пытался…»

«Вот именно — перестань пытаться. Не твоя территория».

«Да ладно тебе…»

«Скотт, ты не психолог. Ты даже не хороший коп».

«Спасибо, Филлипс. Очень поддерживающе», — тянет он, но заводит двигатель.

Он умолкает, и я благодарна ему за это.

Мы едем к торговому центру, и каждый метр дороги ощущается, как шаг назад во времени — туда, где всё оборвалось.

Я вспоминаю то, что помню.

И то, чего не помню — больше всего.

Я помню Бенни.

Помню его запах, и вес его тела, и то, как он дышал мне в шею.

Помню, как она — моя сестра — плакала, пока не теряла сознание.

Помню, как он закрывал дверь и поворачивал ключ.

А что было снаружи — не помню.

Где дом.

Как мы туда попали.

Что было вокруг.

Как долго я бежала, прежде чем грузовик превратил меня в разорванную куклу на асфальте.

Память — это дом без окон.

Я в нём хожу, но всё время натыкаюсь на стены.

«Ты сегодня тише обычного», — нарушает тишину Диллон, бросив взгляд на меня.

«Ты хочешь поговорить о погоде?» — спрашиваю, не отрывая взгляда от дороги впереди.

«Я хочу знать, будешь ли ты вести себя как человек, или мне придется ставить между нами блокнот, чтобы ты не вцепилась кому-нибудь в горло».

«Если кто-то заслужит — я не стану скрывать», — спокойно отвечаю.

Он хмыкает, наверное, вспоминая, как я размазала нос тому ублюдку вчера.

«Ты ненормальная, Филлипс».

«Я эффективная».

«Тоже верно», — признаёт он и снова замолкает.

Может, он и придурок, но, по крайней мере, честный.

Мы подъезжаем к торговому центру, и я ощущаю, как внутри меня растёт напряжение — густое, тяжёлое, тянущее за собой то единственное желание, которое движет мной все эти годы.

А вдруг эта девочка — след?

А вдруг однажды ниточка наконец-то приведёт меня туда, где она… где она может быть?

Каждое исчезновение я рассматриваю под микроскопом, вытаскивая из него всё, что может хоть чем-то зацепиться за моего монстра.

И каждый раз — я надеюсь.

Даже если это надежда, похожая на занозу.

У нас в округе лучший процент раскрываемости.

Самое смешное — детектив с наибольшим количеством нарушений, выговоров и дисциплинарных отчётов — это та же самая женщина, чей стол ломится от наград.

И это доводит парней до бешенства так же стабильно, как и моё существование.

Мне наплевать на сплетни, на косые взгляды в коридорах участка, на награды, пылящиеся в шкафу, и на выговоры, которые уже давно перестали помещаться на моей служебной карточке. Все эти бумажные отметины существовали лишь как оболочка того, что я действительно ценю: возможность искать. Возможность находить. Возможность когда-нибудь снова произнести её имя вслух не как молитву, а как ответ на вопрос «нашли?».

После него, после той тёмной клетки, в которой я оставила сестру, я просто не могла не стать копом. Мне нужны были ресурсы, полномочия, любое оружие, которое приблизит меня к охоте на человека, превратившего моё детство в трещащую плёнку кошмаров.

Диллон ворчит на пассажирском сиденье, будто старый двигатель, которому никак не удаётся заглохнуть окончательно.

— Знаешь, — протягивает он, оглядывая серый фасад торгового центра, — это место катится в ад с конца девяностых. Когда я был пацаном, тут можно было торчать весь день, и максимум, что тебя ожидало — переоценённый попкорн. А теперь? — Он тычет пальцем в сторону компании подростков. — Вот, смотри. Гангстеры хреновы.

— Ты расист, Скотт, — отзываюсь я, даже не пытаясь скрыть усталую ухмылку. — И к тому же слепой. Эти дети выглядят обычнее обычного. Давай так: ты зайдёшь внутрь, к своим “респектабельным гражданам”, а я поговорю с гангстерами. Договорились?

Он закатывает глаза.

— Я вообще-то не о коже говорил.

— Ну конечно. Если меня пристрелят, Скотт, знай: вспоминать меня будет не приятно. — Я театрально прижимаю пальцы к губам, делая вид, что дрожу.

Он бурчит что-то угрожающее и уходит, топая так, будто надеется треснуть плитку под ногами и списать это на «некачественное покрытие».

А я иду к подросткам.

Каждый шаг — стук сердца.

Каждый вздох — напоминание: найти девочку. Найти любую, пока не найду свою.

— Детектив Филлипс, — говорю я, показывая значок. — Пара вопросов.

Пара мальчишек нервно перешёптываются. Им кажется, что я здесь из-за травки или мелкого воровства — пусть думают что хотят. Моё дело — лишь фотография, которую я вытаскиваю из внутреннего кармана.

Алена Стивенс. Четырнадцать. Светлые глаза, ещё не знающие, что такое настоящий страх.

— Вы были здесь вчера?

— Дети, говорит она… — фыркает один из парней, складывая руки на груди. — Да, были.

Я показываю фото.

Смех затихает, воздух становится плотнее.

Девчонка с гладко зачёсанным хвостом шагнула вперёд, жуя жвачку так лениво, будто ничто в мире её не способно впечатлить.

— Ага, видела. В «Raze». Примеряла блестящие туфли, такие, в каких белые девочки обычно и умирают, — хмыкает она, и компания прыскает.

Но я замечаю на периферии другую — крохотную, светлокожую, рука в руке с парнем, и на лице второй — хорошо узнаваемая боль.

— У тебя есть сестра? — тихо спрашиваю.

Хвостатая мотает головой на девушку рядом.

— Кэйша, а что?

— То, что эта девочка — тоже чья-то сестра. И кто-то, возможно, последний человек, которого она видела, был тем, кто забрал её от родителей… навсегда. — Я перевожу взгляд на Кэйшу. — Если бы речь шла о ней, ты хотела бы, чтобы кто-то нашёл её, правда?

Что-то в глазах девчонки дрогнуло. Она сглатывает, глядя на ладонь своей сестры.

— Я… видела, как она говорила с каким-то парнем. Снаружи магазина.

И вот в этот момент воздух вокруг меня меняется — словно температура резко упала на несколько градусов.

— Парень? Опиши его, — говорю, раскрывая блокнот.

— Ну… — она теребит серебристое кольцо в ухе, — может, твоего возраста. То есть… ну, старый. Волосы такие… кудрявые. Коричневые. Типа симпатичный, если тебе нравятся парни «как Орландо Блум». Девчонка точно таяла — щеки красные, рот до ушей. Будто уже выбирала место для свадебных фото.

Он.

Господи.

Это может быть он.

Я чувствую, как леденеют пальцы.

— Ты слышала, о чём они говорили? Он её заставил? Потащил? Держал за руку? — слова мои становятся жёстче, тело наклоняется вперёд, словно тень сама вытолкнула меня их произнести.

Девчонка отступает, обе руки на животе — как будто пытается удержать в себе всё, что внезапно стало страшным.

— Н-нет… Он её не тащил. Она сама шла. Всё время кивала и улыбалась как дура. Просто… просто пошла за ним.

Каждое слово — гвоздь, вбитый аккуратно и глубоко.

Проклятые улыбки.

Проклятая доверчивость.

Проклятая зеркальная копия того, что было со мной и Мэйси.

— Спасибо, — выдыхаю я, хотя благодарности во мне сейчас не больше, чем воздуха. — Кто-нибудь ещё видел? Что-то ещё? Любая деталь?

Головы двигаются одновременно — нет.

Я закрываю блокнот, чувствуя, как в груди снова поднимается не паника — нет — а жадное, тёмное, ледяное предвкушение охоты.

Это ничего ещё не доказывает.

Но совпадений слишком много.

И почерк слишком похож.

И страх внутри меня слишком узнаваемый.

Я найду его.

Клянусь.

— Вот тут. — Я указываю на экран, едва дыша.

Из ряби пикселей проступает вытянутая фигурка Алены — она выходит из магазина, одинокая, слишком лёгкая, слишком доверчивая. Через сорок секунд появляется мужчина: кепка в руке, голова опущена, движение хищное, осторожное. Он надевает её на ходу, будто закрывает маской своё настоящее лицо.

— Подними угол камеры. Дай мне побольше ракурсов, — требую, чувствуя, как мышцы вдоль позвоночника становятся каменными.

Техник, маленький, круглый, вонючий от энергетиков, даже не поднимает головы:

— Не получится. Это единственная камера, смотрящая на этот коридор. — Он что-то нажимает, повышает экспозицию, и экран вспыхивает грязно-белым светом, подчёркивая силуэты.

Помещение давит стенами: крошечная комнатушка, воздух в которой кажется прогорклым от дыхания сотен мониторов. Диллон стоит так близко, что его грудь почти касается моего плеча; его горячий выдох смешивается с моим вдохом.

И, чёрт побери, он пахнет сладко — будто действительно сосёт какую-то конфету. В таком месте этот запах раздражает как ложная нота посреди реквиема.

— А выходы? — спрашивает он, наклоняясь над техникой так, что рукав его рубашки скользит по моему предплечью. Меня прошивает холод, хотя в комнате стояла жара, при которой можно было заваривать чай.

Техник щёлкает по клавиатуре, открывает новое окно:

— Я, как вы утром общались, сразу проверил. Вот она. — Экран меняется. — Выходит через юго-западный вход.

Алена мелькает в кадре, быстрым шагом скрывается за границей видимости.

Секунду спустя — я резко накрываю руку техника:

— Подожди.

И вот он — выходит следом.

Тот же силуэт.

Та же походка.

Та же тень внутри каждого движения.

Моё сердце бьётся как кулак по железной двери.

Он кажется меньше, чем был раньше… но восемь лет — это целая жизнь.

Монстры тоже меняются.

И иногда они уменьшаются, чтобы легче пролезать в щели.

Это он.

Это должен быть он.

— Он идёт в другую сторону, — бормочет Диллон. Но глаза его… глаза смотрят не туда. Они падают вниз. Прямо мне на грудь.

От жара комнаты пот проступает на коже, и я только теперь замечаю, что одна из пуговиц моей рубашки расстегнулась. Сквозь щель виднеется блеск влажной кожи.

Господи.

Я резко запахиваю пиджак, словно отмахиваюсь от руки, которая и не касалась меня. Диллон чуть улыбается — угол рта дрогнул, будто он сам удивился тому, что был пойман.

— Ладно, — продолжает он уже серьёзнее. — Он не возвращается. Это просто парень, уходящий домой.

— Просто парень? — Я почти смеюсь, но это смех человека, которому к горлу поднесли нож. — Это ничего не значит. Он мог вернуться другим входом. Мог перехватить её снаружи. Мог ждать в машине. Он всегда так делал.

Диллон смотрит на меня внимательно, слишком внимательно, как будто пытается понять, где во мне заканчивается профессионал и начинается одержимость.

Не поймёт никогда.

— Отправьте нам все файлы, — говорю я технику, тыча пальцем в экран, будто могу протолкнуть изображение глубже, в мозг. — Всё это — доказательства.

Мне нужно выйти. Немедленно.

Я выскальзываю из комнаты, в которой воздух похож на прошлое — тяжёлое, жаркое, без окон. Дверь захлопывается за моей спиной, и я делаю длинный вдох, словно только что вынырнула из подвала.

Я приближаюсь к тебе, Бенни.

Ты можешь менять имя, прятать лицо, увядать, худеть, улыбаться другим девочкам так же мягко, как улыбался нам.

Но я уже почувствовала твой след.

И я иду.

Иду прямо туда, где ты думаешь, что спрятал её.

— Как прошёл день, детка? — голос Бо тёплый, как всегда, и я слышу его ещё до того, как переступаю через порог кухни.

Я почти машинально бросаю пистолет и жетон на стол рядом со своей сумкой, шаг за шагом двигаясь туда, откуда тянет запахом жареного мяса и подрумяненного лука. Бо стоит у плиты, его широкая спина, тёплая от жара конфорок, движется мерно, будто он пытается убаюкать и еду, и мои нервы.

— Нормально, — выдыхаю, проходя мимо и ладонью поглаживая его плечо, прежде чем наклониться над сковородой. — Гамбургер-стейк. Мм… Если бы он не готовил для меня, я бы давно умерла от голода — я слишком часто забываю, что человеческое тело нуждается в еде.

Бо тихо смеётся и целует меня в макушку.

— Ты сегодня выглядишь… ну, не лучшим образом. Я рад, что ты дома. Точно всё в порядке? — Его брови поднимаются, и в голосе звучит мягкое беспокойство, от которого у меня сердце делает маленький болезненный удар.

— Приятно слышать это от мужчины, который утверждает, что любит меня, — поддразниваю его, выхватывая из миски с салатом палочку сельдерея.

— Я не утверждаю, что люблю тебя, малышка. Я потом ещё покажу это. — Он подмигивает мне, и я ощущаю, как что-то тёплое, настоящее шевелится во мне. Он действительно хороший человек. Настоящий. Такой, которых, кажется, больше не делают.

Мой взгляд медленно скользит по его лицу, изучая каждую линию. У Бо мягкие, почти мальчишеские черты, светлая щетина, которая всегда растёт неровно, и тёмно-русые волосы, прежние длинные пряди которых он обрезал ради меня. После той ночи — нашей первой настоящей ночи — когда в темноте, обняв меня сзади, он коснулся моей кожи этими длинными волосами, и я, парализованная внезапным ночным кошмаром, который был слишком реальным, чтобы называться сном, нанесла ему удар, отбиваясь от призрака прошлого.

Он падал с кровати, оглушённый, а я стояла над ним, трясущаяся, с кулаком, увенчанным кольцом, которое он подарил мне несколькими часами ранее. Шрам над его бровью — прямое доказательство того, какой я была и какой остаюсь. Но он любит меня. Искренне. Без остатка. Я вижу это каждый раз, когда он смотрит на меня своими чистыми голубыми глазами, когда улыбается так, будто может распахнуть любой мрак, в котором я живу. Мы странно совпали — его мягкость купирует мою злость, мою сломанность. Мир, кажется, решил уравновесить нас друг другом.

— Если честно… — вздыхаю я, открывая шкаф и ища тарелки, — день был отвратительный. Дело о пропавшем человеке. Алена Стивенс. Четырнадцать лет.

Уведена из торгового центра.

Им.

Бо выключает плиту, и хотя он ничего не говорит, я чувствую, как воздух вокруг меня меняется. Он ненавидит мою одержимость поисками Мэйси. Ненавидит, что каждую пропавшую девочку я вижу как возможный след от неё. Он давно уже считает, что я разрушу себя, если продолжу так жить. Но если бы у меня не было его, не было груди, в которую я могу иногда упасть, я бы давно уже растворилась в собственных демонах.

— Постарайся… не залипнуть в это, ладно? — он произносит спокойно, но напряжение в его плечах выдает страх. — Когда ты погружаешься в такие дела, ты перестаёшь есть, перестаёшь спать. А мне нравится моя девушка такой, какая она есть — с мягкими изгибами, а не тенью самой себя.

Он пытается шутить. Он всегда так делает, когда боится, что я снова исчезну туда, где он не сможет меня достать.

— Ну, раз я умираю с голоду, твоя «пышная» девушка никуда не денется, — отвечаю я, и на его лице, наконец, появляется настоящая улыбка — теплая, уверенная, такая, какую я когда-то придумала, чтобы верить, что мир не полностью прогнил.

— Отлично, — говорит он. — Мне ты нравишься именно вот такой.

А я стою и смотрю на него — на то, какими глазами он видит меня.

Я знаю, что внешне я стала женщиной — наконец-то. Под пленками воспоминаний и тех четырёх лет в аду я всё же выросла. Тёмные волосы подчёркивают мою бледность, которую никакая еда не исправит. Глаза — такие же, как у Мэйси, — медовые с золотыми искрами, но в моём взгляде уже давно живёт трещина. Тело стало наполненным: бёдра округлились, грудь стала женственной, талия гибкой, и Бо с надеждой и бережной настойчивостью годами кормил меня, буквально возвращая меня обратно к жизни.

Наверное, есть причина, по которой он меня любит.

И она точно не в моём «прекрасном характере».

Но вот та мысль, та тихая, крохотная, ядовитая мысль пробивает меня насквозь:

Но ты не любишь его.

И это — единственный секрет, который я боюсь признать вслух.

Я просыпаюсь от прикосновения губ к моему соску, и моё сердце пронзает, словно нож. На мгновение я возвращаюсь в свою камеру. Мне семнадцать, и он берёт меня впервые. Но только когда я запускаю пальцы в его волосы, я понимаю, что это короткие, прямые пряди — не густые кудри. Моё напряжённое тело напрягается по другой причине, когда я наслаждаюсь ощущением его горячего языка, ласкающего и сосущего.

«Это я, детка», — шепчет он. «Это всего лишь я».

Бо.

Секс никогда не был тем, чего я хотела после Бенни. Мне не нравилось, как моё тело предавало меня с ним, но Бо действовал медленно и научил меня контролировать, что я делаю и с кем делюсь собой. С Бо секс хорош. Он нежный любовник, но внутри меня прячется демон, запятнанный пытками Бенни, который хочет больше — ему нужно больше.

«Я люблю тебя. Это всего лишь я», — шепчет он, касаясь губами моей плоти и прокладывая поцелуями путь от груди к животу. «Никогда не забывай об этом, детка».

Не забуду. Не смогу. Есть много причин, почему я ненавижу себя, и его любовь ко мне — одна из них.

Я не заслуживаю его.

Я всхлипываю, когда его язык погружается в мой пупок. Он продолжает свои ласки, пока я не чувствую его горячее дыхание на чувствительных губах моей киски. Сдавленный вздох вырывается из меня, когда его язык скользит по моей щели.

«Я люблю тебя», — выдыхает он, и эти три слова обжигают, как его дыхание над моей уже разгорячённой плотью. Его рот дарит мне наслаждение, в котором я нуждаюсь, но слова омрачают искру, которая должна вспыхнуть сейчас, заставляя мою кровь стыть.

Он тоже любил меня...

Когда я встретила Бо, я не искала любви. Я искала друга.

Сама идея одиночества пугала меня до дрожи. К тому же, Бо был тем, кем я должна была заинтересоваться много лет назад. Он готовился к поступлению в колледж с ясной головой. Вместо этого я позволила своим глупым гормонам завести меня прямо в фургон, который отвёз меня прямиком в ад.

Никогда больше я не позволю своему телу принимать решения за меня.

Отныне моим разумом будут руководить все решения. А любовь заперта в клетке вместе с моей сестрой. Я любила её больше всего на свете и подвела её. Теперь любви нет места в моей жизни.

«Я люблю тебя, Джейд. Это я, Бо», — снова бормочет он, поклоняясь мне между моих ног. Он напоминает мне каждый раз, когда он внутри меня, что это он. Я обожаю его за то, что он хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности в моменты нашей страсти, но он не понимает, что Бенни раньше шептал те же самые три слова.

Пошлости служили бы нам с ним лучше.

«Я люблю тебя», — его слова повторяются снова и снова.

Заткнись… заткнись… заткнись…

Иногда мне хочется поддаться, сказать ему, что я тоже люблю его, чтобы он перестал произносить эти слова, подарить ему то, чего он заслуживает, но я не могу. Я не лгу в таких важных вещах. Любовь — это ложь.

«Ты мой милый, обожаемый Бо», — шепчу я. Это то, что я всегда говорю ему — мой эквивалент его сердечных слов.

И он это знает.

Удовлетворённый моим ответом, он становится ненасытным, но я знаю, что он всё ещё сдерживается, и я ненавижу это.

Он сосёт и лижет меня так, как будто прошёл курсы по этому делу. А будучи преподавателем анатомии в местном колледже, кто знает? Может быть, он преподаёт этот курс. Но иногда я хочу, чтобы он укусил меня. Сделал мне больно хоть раз.

«Да», — стону я, когда он скользит пальцем в мой влажный центр. «Ещё…»

Он мастерски находит сладкое место внутри, и вскоре я вздрагиваю от блаженства. Бо знает, как довести меня до оргазма.

Как и Бенни.

Моё тело жаждет удовольствия, и с Бо это наказание для меня столь же, сколь и удовлетворение. Его слова возвращают меня туда, но его запах и прикосновения удерживают здесь. Я в подвешенном состоянии.

И я заслуживаю этого, потому что не люблю его в ответ. Как я могу любить его, если не могу полностью отдаться ему во время секса?

Грязная маленькая кукла.

Мои бедра заключают его в объятия, пока не ослабевают и не падают по бокам.

«Джейд...» Его голос дрожит от эмоций, когда он поднимается надо мной, раздвигая мои ноги шире, чтобы устроиться между ними. Кончик его затвердевшего члена дразнит мою пульсирующую влажную киску.

«Ммм?»

Медленно, почти мучительно, он проникает в мое жаждущее тело, и я вскрикиваю, когда он полностью входит.

«Детка...»

«Ммм?»

Он толкается сильнее, а затем прикусывает мою нижнюю губу. «Выходи за меня замуж».

Ледяной душ реальности тушит пылающие огни моего желания. Его губы находят мою шею, и он посасывает, как будто я самое драгоценное, что он когда-либо встречал. Я не могу выйти за него замуж. Я даже не люблю его. Это не его вина. Бо — идеальный партнер. Отличный любовник. Понимание и прощение.

В идеальном мире я могла бы любить Бо — должна. Мои родители любят Бо, все, черт возьми, любят Бо... но не я.

Возможно, если бы Бенни никогда не крал его милых маленьких кукол, я бы влюбилась в Бо.

Но это не идеальный мир.

Он действительно украл нас.

Мир злой и ненавистный. Я никогда не перестану искать свою сестру.

Я никогда не потеряю желание найти всех пропавших девушек в этом мире. Я никогда не потеряю гниющую ненависть к Бенни и всепоглощающее желание привлечь его к ответственности.

В моем разбитом сердце просто нет места для Бо. Бо — добрая душа, и моя работа, мое желание мести, запачкают его.

Пальцы на моем клиторе между нами вырывают меня из моих мыслей. Он доводит меня до еще одного восхитительного оргазма за несколько минут. Когда мое тело сжимается вокруг его скромного члена, он выпускает свою собственную кульминацию в меня. В тот момент, когда наши тела замирают, и наше дыхание — единственное, что нарушает тишину комнаты, он приподнимается, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

Лунный свет освещает его красивые черты, но я не вижу того яркого, счастливого человека, которого знаю. Все, что я вижу, — это грусть и потеря. Он хочет большего, чем я могу дать.

«Это отказ?» Его кадык дергается в горле. Ненавижу, что я такая токсичная для него.

«Бо...» Слезы щиплют мне глаза, но они так и не проливаются. Больше нет. После всего, через что я прошла, ничто не заставляет меня плакать. Даже грустный, сломленный мужчина, единственное желание которого в этом мире — чтобы я его любила. «Я была бы ужасной женой».

«Не для меня», — уверяет он, его губы находят мои. «Для меня ты просто идеальна».

Маленькая милая куколка.

Он целует меня так нежно, что я думаю, мое черное сердце может слегка забиться жизнью. Это убивает меня ради него.

«Хорошо», — бормочу я со вздохом, зная, что позже пожалею об этом.

Грязная маленькая куколка.

«Но я хочу долгую помолвку. Через год или два». Жестокая, эгоистичная женщина. Ненавижу себя.

Его голубые глаза мерцают в лунном свете, и он улыбается. Он действительно прекрасная душа. «Я дам тебе столько времени, сколько нужно, детка. У нас есть все время в мире».

Я отвечаю ему улыбкой, но она не достигает моих глаз.

У нас с ним может быть много времени.

Но я боюсь, что у Мэйси его совсем немного.

Если мужчина из торгового центра — это Бенни, значит, он снова на охоте. Если он на охоте, значит, ему уже наскучила его маленькая куколка.

Или, что еще хуже, возможно, он заменяет куклу, которую слишком сломано починить.

Я должна найти ее.

И скоро.

«Бургунди»

Такое яркое и огромное

Блестящее и новое.

Безупречно.

И совсем не мое.

Оно тяжелое и точно не подходит для работы. Сняв обручальное кольцо с пальца и бросив его на комод, я морщусь при мысли о том, что согласилась выйти за Бо. Я была эгоистична и боялась потерять его, поэтому стала одной из тех женщин, которых презираю, заперев его в клетке, зная, что не могу дать ему все, что он заслуживает, все, что он заработал, просто терпя мой шторм жизни.

— Его нужно уменьшить? — Его голос вырывает меня из самобичевания.

— Оно…

— Идеальное и красивое? — Он одаривает меня улыбкой, от которой плавятся трусики. — Как и ты.

Милая маленькая куколка.

Я подавляю дрожь и выдавливаю улыбку.

Его руки обнимают меня за талию и смыкаются, прижимая к твердым мускулам его груди. Бо в конце концов нарастил мышцы и усердно занимается в тренажерном зале, чтобы поддерживать форму. Он — воплощение мечты любой женщины.

Любой женщины, кроме меня.

Повернувшись в его объятиях, я обхватываю его шею и впиваюсь в его губы своими. Проникая в его теплый приглашающий рот, я сплетаюсь с его языком, пока его член не упирается в вершину моих бедер, и он не поднимает меня на себя. Мои ноги обвиваются вокруг его талии, и он дышит мне в губы.

— Ты опоздаешь.

Я отвечаю, потираясь о него своей киской и прикусывая его губу, и он награждает меня оргазмами, которые заставляют меня забыть о чувстве вины.

Диллон парит рядом с моим столом с кружкой черного кофе, от которой его дыхание пахнет так, словно бариста блеванул кофейными зернами прямо ему в рот. Посмотрев на часы и одарив меня злым взглядом, он говорит:

— Ты опоздала.

— Съешь еще пончик и прекрати следить за моим расписанием, — парирую я, фальшиво улыбаясь и отдавая ему двойной салют обеими руками.

— Серьезно? Это так по-взрослому и стереотипно, — жалуется он.

Гребаный сахар все еще на его губах. Протягивая руку, я стираю пыль с уголка его нижней губы и показываю ему. Его поза напряжена. Проблемы с границами — это моя проблема.

— Не будь девчонкой, — фыркаю я и всасываю сахар с пальца. Я не часто позволяю себе сладкие лакомства. Я отталкиваю коробку с недоеденными пончиками, которую не поставила на стол, и поднимаю бровь. Указывая на его лицо и качая головой, я говорю:

— Не нужно быть детективом, чтобы разгадать эту загадку.

Он вытирает рот тыльной стороной руки и ставит кружку на мой файл, оставляя грязное янтарное пятно. Я двигаю ее и толкаю обратно к нему. Придурок.

— Есть новости о пропавшей девочке? — спрашиваю я, надеясь, что за время нашего сна появилось какое-то новое доказательство.

Он кивает и указывает на доску, где за моей спиной прикреплены все дела.

— Мать девочки пришла и сказала, что у них был спор перед тем, как она пошла в торговый центр. Мы можем искать беглянку.

— Почему она не сказала нам об этом раньше? — требую я.

Он пожимает плечами и тянется за еще одним пончиком.

— Она не хотела, чтобы мы ее не искали.

Конечно, мы бы ее искали.

— Филлипс, Скотт, зайдите сюда, — рявкает лейтенант Уоллис, махая нам рукой, прежде чем исчезнуть в своем кабинете.

— Что ты натворил теперь? — рычу я, сбивая последний кусочек пончика с его руки.

— Сука, — шипит он мне вслед, прежде чем наклониться и поднять кусок теста. — Правило пяти секунд, — кричит он. Мерзость.

— Закрой дверь, Скотт, — приказывает Уоллис, падая в кожаное кресло за столом. — Только что поступил вызов на убийство. Шеф хочет, чтобы вы оба занялись этим.

— А как же пропавший человек? — говорю я, немного слишком нуждаясь в своем тоне, что вызывает у Уоллиса прищуренный взгляд. — Джонс и Хендерсон займутся этим делом. Она, скорее всего, беглянка, которая проголодается и почувствует угрызения совести и вернется до конца дня. Мне нужно, чтобы вы оба занялись этим делом. — Он толкает папку через стол и жестом указывает на дверь кабинета.

Схватив папку раньше, чем это успел сделать мой напарник, я выхожу из его кабинета и бормочу себе под нос: — Это чушь. — Я не против возглавить расследование убийства, но та девочка все еще там, по собственному выбору или нет. Что, если она ждет, чтобы ее нашли и спасли, но никто не пришел?

— Пошли, — приказывает Диллон, подходя к моему столу и протягивая руку за последним пончиком. Подбегая, чтобы не отставать от его широких шагов, я выхватываю жареное лакомство из его рук и хватаю его себе. Он хватает свою куртку и ухмыляется через плечо на меня.

— Мы идем, — говорит он, констатируя очевидное в комнате, ни к кому конкретно не обращаясь.

Важно добраться до места преступления раньше, чем полицейские все затопчут, поэтому я следую за Диллоном наружу, бросая последний взгляд на фотографию четырнадцатилетней Алены Стивенс, прикрепленную к доске, прежде чем насладиться пончиком, просто чтобы помешать ему наслаждаться им. Сука.

Когда мы подъезжаем к месту, где в своем магазине была убита владелица, внутри у меня все сжимается, движения замедляются. Кажется, будто грязь в моих венах превратилась в бетон, и я изо всех сил пытаюсь дышать.

В витрине магазина, украшенной фарфоровыми куклами, царит симметрия и красота. Тук, тук, тук.

Красивые маленькие куклы...

"Филлипс?"

Дрожь угрожает охватить меня, но я каким-то образом сдерживаю её. Бросаю взгляд на него и киваю слишком быстро. "Я в порядке, я в норме... я в порядке," — заикаюсь я, и его брови сходятся на переносице, когда он изучает меня своими темными, напряженными глазами. Они не такие, как у Бенни. В них есть карамель, и за тем ублюдком, которого я вижу снаружи, скрываются глаза, говорящие о более мягкой версии его личности.

Он продолжает смотреть на меня, и я понимаю, что застряла в его взгляде.

"Я клянусь," — поднимаю руки вверх, прерывая этот гипноз.

Он изучает меня еще какое-то время. "Я собирался сказать тебе поторопиться, а не спрашивать, как, черт возьми, ты себя чувствуешь. На кого я похож, на твоего чертова бойфренда?"

Крошечный "о" появляется на моих губах, когда я осознаю, что только что потеряла самообладание перед своим напарником. Нужно взять себя в руки, иначе Диллон будет издеваться надо мной, пока не найдет, что меня беспокоит. Стряхиваю напряжение с мышц и смотрю на ублюдка, за которого сейчас благодарна. Он усмехается, когда мои суженные глаза упираются прямо в его.

"Давай," — говорит он сладко-саркастическим тоном, "Большой Д подержит тебя за ручку, моя милая крошка." Когда я вздрагиваю от его слов, он смеется.

"Не волнуйся," — его тон становится серьезным, "меня это тоже чертовски пугает."

"Меня это не пугает," — возражаю я.

Меня пугает то, что они символизируют, от чего кровь стынет в жилах.

Он наблюдает за мной, а я ерзаю на месте.

"Продолжай убеждать себя в этом," — говорит он самодовольно, прежде чем выйти из машины.

"Иди на хер," — отвечаю я, выходя следом за ним.

Он потирает живот, и на его стройной талии и узких бедрах нет никаких следов сладкого зуба. "Я, на самом деле, довольно сыт."

"Ты съел почти целую коробку выпечки," — фыркаю я, "неудивительно. У тебя, наверное, скоро случится сердечный приступ."

Его усмешка остается на месте. "Тогда тебе придется делать мне искусственное дыхание."

"Лучше плюнь мне в рот," — огрызаюсь я.

"Хватит флиртовать со мной, Филлипс," — говорит он со смешком. "Я не хочу делиться твоими телесными жидкостями прямо сейчас. У нас убийство, прояви уважение."

У меня отвисает челюсть, когда желание врезать по этой самодовольной ухмылке берет верх, и приходится игнорировать бурчание в животе от его слов.

Он решительно направляется к магазину, а я опускаю голову, чтобы скрыть свою легкую улыбку. Я никогда по-настоящему не смотрела на него; никогда не заглядывала за колючую поверхность. Он не так уж и плох, я полагаю, — когда ведет себя как нормальный человек. Лжец. Лгать себе невозможно. Диллон горяч, грубый и тот еще альфач во всех отношениях, но вся эта "горячая натура" затмевается его высокомерным отношением ко мне.

"Ты разглядываешь меня?" Остановившись у входа в магазин, он оборачивается ко мне, игнорируя суету вокруг. Толпа собралась за лентой оцепления, и, несмотря на то, что нам каждый раз говорят держаться подальше от места преступления, когда происходит убийство, офицер в форме смотрит на нас из магазина, а у его ног лежит тело. Чертовы идиоты.

"На самом деле, разглядывала," — бормочу я, направляясь к месту преступления. "Я искала лучший угол, чтобы пнуть тебя."

"Хочешь меня за задницу полапать? Это меня удивляет."

Он пожимает плечами и оставляет меня с открытым ртом, глядя вслед его удаляющейся фигуре.

На мгновение он отвлек меня от ужасов, которые таит это место, и непонятно, было ли это нарочно. Но теперь, без его игривых подколов, это обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Все знают, что с тобой случилось, грязная маленькая кукла.

Мои легкие горят и просят воздуха, когда я задерживаю дыхание и захожу в магазин.

Они повсюду, смотрят на меня с полок, из шкафов. Бледная кожа, рубиново-красные губы, широко раскрытые глаза, пронзающие меня до мозга костей.

"Джейд?"

Мои глаза резко встречаются с его взглядом. Диллон произнес мое имя. Мое имя. Восемь месяцев я работала с ним над делами, сидела рядом в машине, ела за одним столом, и ни разу он не называл меня по имени. Я удерживаю его взгляд, позволяя ему быть якорем для меня.

"Тебе следует поговорить со свидетелем на улице в патрульной машине." Мои глаза опускаются на женщину, убитую и брошенную на пол, вокруг нее лужа крови. Она не видела этого приближения. Брызги крови на стойке говорят, что он подошел к ней сзади. Нет никаких признаков сломанного или борьбы.

Бам!

Вздрогнув от звука разбивающегося фарфора, мое тело подпрыгивает. Сердце колотится, кровь стучит в венах и пульсирует в ушах. Я прослеживаю звук глазами до разбитой куклы, лежащей рядом с владельцем магазина.

Офицер, которому здесь вообще не место, смотрит на беспорядок. Нахмурившись, он подносит кулак ко рту и кусает, прежде чем сложить руки. "Эээ, это случайно", — говорит он, поворачивая голову к полке за собой. Идиот.

Ее разломанное лицо в осколках смотрит на меня, и воспоминания поглощают меня.

Гром гремит в небесах, и дождь, шипя, бьется о стену снаружи, принося успокоение. Я представляю, как вода наполняет мою камеру и затопляет меня, освобождая от этого бремени жизни.

Мэйси всхлипывает, и каждый раз, когда молния вспыхивает в воздухе, она вскрикивает. Хотелось бы мне увидеть цвет молнии, почувствовать запах дождя и ощутить ночной воздух на коже. Время идет, но я перестала считать зарубки на стене, когда мой ноготь сорвался, пока я пыталась начертить линию для тринадцатого дня.

Это было так давно.

Мои волосы стали длиннее, а грудь наконец-то наполнилась. Если бы Бо мог меня сейчас увидеть, он бы не смеялся надо мной за мою плоскую грудь.

Мама говорила, что мальчики, которые жестоки, просто любят тебя и не знают, как это выразить, и, наверное, в каком-то смысле она была права. Бенни жесток, но он утверждает, что любит нас.

Треск... бум. «Аррг».

Бац!

Из-за деревянных панелей моей двери раздается вздох, когда в моей груди грохочет стадо лошадей.

«Смотри, что ты заставила меня сделать!» — рычит Бенни — Бенджамин. Крошечные мурашки пробегают по моей коже, ледяной озноб ползет вверх по спине и плечам, оседая в груди.

«Она испорчена», — его голос падает низко, почти по-детски. Раздается лязг, и я бросаюсь к засову в двери, оставленному открытым для меня, чтобы я могла видеть его снаружи, работающего над своими куклами.

«Это моя вина», — заявляю я, пытаясь уговорить его открыть дверь и передать мне наказание Мэйси. В ответ я слышу лишь тишину, оглушающую. Нет ничего, кроме гнева бури, бушующей снаружи.

Пока крики Мэйси не впиваются в меня, как пули, сделанные из яда, отравляя мое когда-то невинное сердце.

Я кладу руки на измученное дерево двери, щепки впиваются в мои ногти, вызывая кровь на кончиках. Воздух вырывается из меня, как будто кто-то толкнул меня в живот и сжал легкие в пыль.

Твердые, высеченные мышцы напрягаются под пеленой пота на его обнаженной спине, когда он наклоняется над свернувшейся фигурой, схваченной за волосы.

Слои густых, каштановых волос окутывают ее лицо.

Он вывел ее из камеры.

Мой разум отказывается верить.

Я не видела свою сестру с того дня, как он нас украл.

«Смотри, что ты наделала», — рычит он. «Она сломана. Она была хорошенькой маленькой куклой, как и ты, а теперь она уродлива».

Наклонившись, он поднимает осколок фарфора свободной рукой, затем выпрямляется во весь рост, почти доставая до лампочки, свисающей с потолка, поднимая Мэйси вместе с собой. Она поднимается на цыпочки, и ее пышное платье колышется и развевается при каждом движении. Когда ее волосы падают с лица, я впервые за долгое время по-настоящему ее вижу. Горячие слезы жгут глаза, наполняя ресницы. Она изменилась, но осталась прежней. Мое сердце радуется при виде нее, но душа печалится.

Я не смогла ее защитить.

«Скажи ей, что ты сожалеешь», — кричит он, все его тело дрожит от гнева.

«Плачь по сломанной кукле». Когда она не отвечает, он поднимает руку. Сначала я боюсь, что он ударит ее, и кровь в моих жилах перестает течь, пока я жду его удара.

Но потом, мягко, почти нежно, он делает что-то хуже.

Сжимая один из осколков фарфора в руке, он медленно вонзает его в плоть Мэйси под ее слезным каналом.

Желчь поднимается в горле, а кровь расцветает вокруг белоснежного фарфора. Крик душит меня, когда он проводит острым лезвием по её носу, оставляя за собой алую реку. Её губы дрожат, но она не издаёт ни звука. Вместо этого её глаза встречаются с его, и в них мерцает печаль. Нижняя губа дрожит, и она произносит тихим, полным сожаления голосом: "Прости меня."

Я нахожу в себе силы — громче, чем раскаты грома за окном — и дёргаю металл своей клетки. "Отпусти её, ты, больной ублюдок!"

Он застывает в отвратительной, извращённой позе, держа мою сестру за горло, пока её лицо кровоточит. Просто смотрит. Всегда смотрит. Я сжимаю кулаки и колочу ими по двери, надеясь отвлечь его от неё, но тщетно. Её карие глаза встречаются с моими, и я рыдаю так сильно, что грудь разрывается.

"Прости меня, Мэйси. Я так сожалею... прости меня. Я обещаю, что спасу нас."

Моя воля угасает, колени подгибаются, и я почти падаю на пол, крича вместе со штормом, надеясь, что он унесёт меня, когда утихнет, оставив за собой безжалостное пекло. Он исчезает с моей сестрой в её клетке, и я чувствую себя бессильной в этом мире. Прячу лицо в грязных, потных ладонях.

"У мисс Полли была кукла, которая болела, болела, болела. Поэтому она позвонила доктору, чтобы тот пришёл скорее, скорее, скорее."

Он снова появляется из её камеры, напевая свою жуткую песню, собирая осколки своей разбитой куклы у наших клеток. Она больше никогда не станет его красивой куколкой. Как и Мэйси, которая теперь навсегда носит на лице его рваный след. Как и я, которая больше никогда не смогу скрыть трещины, что он оставил внутри меня.

Я знаю из его песни, что он не придёт в мою камеру сегодня ночью, ни в её. Слава богу. Он оставит нас, и завтра нас не будут кормить. Но хотя бы мы получим передышку от монстра, который держит нашу судьбу в своих злых руках.

— Джейд, какого чёрта ты там напеваешь? Ты уверена, что хочешь быть здесь?

Мои глаза впиваются в Диллона, но воспоминание висит в воздухе, словно тяжёлая пелена. Я почти чувствую вкус пыли из своей камеры. Почти слышу знакомый запах Бенни, который витает вокруг, как навязчивый туман.

— Напеваю? — переспрашиваю я, не в силах скрыть удивление.

Он качает головой и смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

— Да, какую-то жуткую мелодию, — отвечает он, скривившись.

Слишком напуганная, чтобы говорить о том, что Бенни всё ещё со мной, я игнорирую его и бросаю взгляд на полицейского.

— Хочешь ещё что-то сделать, чтобы разрушить место преступления? Может, сесть и поиграть в её крови? — огрызаюсь я, указывая на дверь строгим пальцем. — Показывай, где свидетель.

Я следую за заикающимся офицером, игнорируя обжигающий взгляд, который прожигает мне спину.

Это всё Бенни.

Он здесь.

Он забрал ту девушку. Ему нужна новая игрушка.

Почему этот магазин? Убивать женщину такого возраста без причины — это не его почерк.

Он всегда тщательно планировал похищение, но убивал в порыве ярости.

Неужели он изменился? Может, ему нужны были какие-то материалы? Он действительно вернулся?

Эти вопросы крутятся в моей голове, пока я иду по коридору, чувствуя, как сердце сжимается от страха. Я знаю, что он где-то рядом, и это знание парализует меня. Я не могу думать ни о чём другом, кроме как о том, что он может сделать в следующий раз.

В комнате, где сидит свидетель, я вижу женщину средних лет, которая дрожит от страха. Её глаза полны ужаса, и я понимаю, что она тоже знает, кто стоит за всем этим.

— Вы видели кого-нибудь подозрительного? — спрашиваю я, стараясь говорить как можно более спокойно.

Она кивает, её голос дрожит.

— Да, я видела мужчину. Он был высокий, с тёмными волосами и в тёмной одежде. Он выглядел очень странно.

Я напрягаюсь, но стараюсь не показывать этого.

— Опишите его, — прошу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Она начинает описывать его, и я понимаю, что это описание идеально подходит Бенни. Я знаю, что это он, и от этого знания мне становится ещё страшнее.

Когда мы выходим из комнаты, я чувствую, как по спине пробегает холодок. Я знаю, что это не конец. Бенни вернётся, и он будет ещё более жестоким, чем раньше. Я должна быть готова к этому. Я должна найти способ остановить его.

«Маджента»

“Вы… вы Мэдисон Клайн?” — мой голос звучит мягко, но в нём есть сталь, и она это слышит сразу.

Девушка едва заметно кивает; её глаза, огромные и блестящие, напоминают стеклянные бусины на треснувшей кукле. Она открывает рот, словно воздух стал вязким и тяжёлым.

“Это правда?.. Скажите мне, пожалуйста… Миссис Хоторн… она ведь… не могла…” — её голос ломается, становится хриплым, будто она проглотила щепу, — “н-не могла... умереть?”

Я, не отвечая сразу, перевожу взгляд к витрине магазина — всего в паре шагов от нас, за тонкой полосой полицейской ленты, отражающей синие отблески мигалок. За стеклом один из судмедэкспертов наклонён над телом: его широкая спина закрывает половину картинки, но жест, которым он показывает на рассечённую кожу шеи, разрезает воздух сильнее любого ножа.

Воздух пахнет горячим асфальтом, йодом и зарождающейся паникой.

Я возвращаю глаза к Мэдисон и выпускаю долгий, усталый выдох.

“Боюсь, это так,” — говорю я тихо, стараясь не дать голосу дрогнуть. — “И мне нужно задать пару вопросов"

Она кивает, но взгляд её — тянущий, липкий — снова прилипает к стеклу, к мёртвой хозяйке магазина. Её губы складываются в жалобную дугу.

“Кто… кто мог такое сделать?” — спрашивает она в пустоту, дрожащими пальцами стирая слезу, которая всё равно возвращается, — “Она была… самой доброй женщиной на свете. Она делала кукол, Господи… куклы, которые никому не были нужны. Они даже ничего не стоили. У нас не брали деньги. У нас даже… красть было нечего. Я просто… не понимаю…”

Я осторожно касаюсь её плеча, чувствую, как под моей ладонью вздрагивает хрупкая жизнь, едва державшаяся и до этого.

“Некоторые существа,” — выдыхаю я, — “не нуждаются в причине, чтобы творить зло, мисс Клайн. Их логика — темнота. А наша задача — загнать её обратно в клетки.”

Я убираю руку и пытаюсь улыбнуться — жестко, криво, но честно.

“Мы поймаем того, кто это сделал.”

Она моргает, словно выходя из тумана.

“Того?” — её брови дрожат. — “Вы хотите сказать… мужчину?”

Жар резко поднимается под мою кожу, язык чуть заплетается — слишком быстрый, слишком нервный ответ.

“Л-личность,” — поправляюсь я, чувствуя, как стыд колет в самое сердце. — “Мы поймаем того, кто виноват.”

Но внутри, как удар током — имя.

БЕННИ.

“Где вы были между восьмью вечера и полуночью вчера?” — спрашиваю я, вернув себе сухой профессиональный тон.

Она глотает слёзы, выравнивает голос.

“Дома. В душе была около восьми. Потом телевизор. До десяти. Потом спать. Мама может подтвердить.”

Я делаю пометку в блокноте, но она уже переступает мимо меня — медленно, будто ноги сами ведут её в обратимую катастрофу, — и поднимает руку, касаясь пальцами холодного стекла витрины.

Я оборачиваюсь за ней, к витрине, к её вытянутой руке.

Я не вижу слез— вижу только то, как напрягается каждая мышца её лица, будто оно тоже стало маской — фарфоровой, трескающейся.

Она поворачивает ко мне голову; её глаза огромные, блестящие, почти пустые.

“Этого…” — её палец дрожит, когда она показывает на самый край ряда, — “вчера не было. Это не из нашего ассортимента.”

У меня мгновенно холодеет кожа.

Я поднимаю взгляд.

Там он сидит.

Фарфоровый мальчик — волосы растрёпанные, как будто по ним прошли грязными пальцами; тусклые деревянные глазки смотрят вниз, будто вину свою он знает заранее. Он одет в старомодные, потертые комбинезоны. Лицо — неумолимое, печальное, будто заранее знает, что его заберут туда, где никто не услышит крика.

Я знаю эту куклу.

Мой желудок сжимается так больно, что я хватаю воздух.

Бенни.

Мэдисон что-то говорит — кажется, она спрашивает, узнаю ли я модель, может ли это быть чьей-то шуткой, может ли кто-то оставить чужую куклу просто так.

Но её слова — как шум воды. Я не слышу. Я не здесь.

Я снова там.

В душном жаре блошиного рынка.

Маленькая, потная, держащая в руках коробку.

Мэйси рядом.

Бенни за спиной.

Я обещаю кукле, что папа купит её. Что скоро она будет моя.

Что всё будет хорошо.

Что я не позволю никому её тронуть.

Я не сдержала обещание даже перед игрушкой.

И это самое страшное.

«Прекрати плакать», — предупреждает он, глядя на меня через решетку, его голос жесткий, ничего общего с человеком с рынка. «В газетах пишут, что тебе четырнадцать».

«Мне четырнадцать. Ты это знаешь, я говорила тебе».

Он изучает меня через решетку, разделяющую нас. «Я думал, ты старше», — размышляет он про себя.

Я думала, что он в своем уме. Похоже, мы оба ошибались.

«Отпусти меня! Что ты сделал с Мэйси?!» — требую я, смахивая слезы.

«Ничего... Она просто играет со своей куклой». Он отпирает защелку на двери, и решетки, обычно блокирующие пространство между нами, открываются в его руках. С ворчанием он просовывает куклу через щель. У меня перехватывает дыхание. Это та самая кукла из его будки — мальчик, которого я хотела.

«Вот, возьми свою куклу», — говорит он мне, нежно встряхивая её. Во мне закипает гнев, и я бегу к двери, выхватывая куклу из его руки.

«Мне не нужна твоя дурацкая кукла!», — кричу я, срывая с куклы волосы и одежду, прежде чем бросить её на кровать. Когда я бегу обратно к защелке, он смотрит на беспорядок, который я устроила с его драгоценной куклой. Хорошо. Я уже говорила ему, что слишком взрослая для его дурацких кукол.

«Выпусти меня! Я хочу домой...», — кричу я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть ему в лицо через открытую защелку. Холодная бездна смотрит на меня, задыхаясь в своей темноте, словно проникает в моё тело, скрывая меня изнутри. Рука, слишком быстрая для меня, чтобы остановить, тянется и хватает меня за горло, сжимая.

Мои глаза расширяются от шока, кровеносные сосуды кричат о пощаде. Крик пытается вырваться из меня, но он беззвучен. Он слишком сильный. Я царапаю руку, крадущую мою жизнь, но это ни черта не помогает. Он остается бесстрастным, глядя на меня, его хватка становится сильнее.

Я исчезаю... умираю...

Воздух врывается в мои легкие, обжигая моё больное горло, когда меня отпускают. Я падаю на пол, и боль пронзает мои колени, распространяясь по всему телу.

Клик.

«Нет», — хриплю я, отползая от двери, которая теперь открывается. Его тень накрывает меня, как темный прилив, заражая, подавляя, топит меня. Рука хватает меня за волосы, поднимая, пока мои ноги подгибаются подо мной. Мои волосяные луковицы горят, боль охватывает всю мою голову.

«Прекрати, пожалуйста», — умоляю я, мой голос ломается и становится хриплым.

«Я хочу домой...».

«Теперь это твой дом», — говорит он мне, без малейшего оттенка эмоций в голосе. Так деловито. Он дергает меня назад, и я падаю на кровать, его сжатый кулак сжимает пряди моих волос. Когда он переводит взгляд на мальчика-куклу, мои глаза следуют за ним, и я всхлипываю. Я выдернула пучки волос и сорвала одежду с маленькой куклы.

Медленно и угрожающе он снова переводит взгляд на меня. Я мотаю головой, отрицая, моё тело дрожит и съеживается. Тяжелые руки хватают меня, срывая одежду. Я борюсь, нанося ему бешеный удар ярости и энергии. Унижение, боль и страх наполняют мою душу, когда он без усилий подавляет меня, оставляя в одном бюстгальтере и трусиках.

Подняв куклу, он выходит, а я сворачиваюсь в позу эмбриона, травмированная реальностью, проникающей в моё сердце. Я никогда не вернусь домой...

Теперь ничего не будет в порядке.

Никогда.

"Детектив?..”

Её голос, такой хрупкий и одновременно настойчивый, вырывает меня из вязкого, липкого водоворота воспоминаний, в котором я только что тонула, и в тот миг, когда я пытаюсь собрать мысли в слова, что упорно не желают складываться, чья-то тяжёлая, тёплая ладонь ложится мне на плечо, будто возникнув из пустоты, и заставляет меня вздрогнуть так резко, будто меня ударили током.

И я знаю — я уверена — что это он.

Бенни.

Всё моё тело, работающее на инстинктах, созданных упорными тренировками и бесконечными попытками научить себя выживать, реагирует со скоростью, недоступной сознанию; мышцы вспоминают удары, уклоны, развороты, и прежде чем страх успевает превратиться в мысль, я оборачиваюсь, выбрасывая руку и вкладывая в кулак всю ту ярость, отравляющую меня изнутри, нацеленная разбить его лицо, проломить хрящ, услышать тот самый звук — хруст, который станет началом конца, потому что мне нужен пистолет, мне нужно оружие, мне необходимо проделать в нём такие дыры, через которые вытечет всё, что когда-то делало его человеком.

Но в момент, когда силуэт передо мной обретает очертания, а неким внутренним зрением я узнаю в нём не чудовище, а мужчину, замешательство прорывается сквозь ярость и заставляет меня задержать дыхание — этот ничтожный миг колебания оказывается достаточным, чтобы он успел перехватить моё запястье, уверенно, профессионально, почти болезненно, вывернуть руку за спину и наклонить меня вперёд, вынуждая навалиться на его грудь, чтобы не упасть лицом в твёрдую поверхность пола.

Я ощущаю его тело — горячее, напряжённое, живое — и именно это живое тепло, проходящее через тонкие слои ткани, выбивает у меня остатки уверенности. Мой свободной рукой я ухватываюсь за него, скорее чтобы не рухнуть, чем чтобы оттолкнуться, пальцами нащупывая под ребрами слабую вибрацию его пульса, которая стучит удар в удар с моим собственным, словно два сердца пытаются пробить грудные клетки и сбежать в ночь.

И тогда, прежде чем я осознаю слова, я узнаю запах.

Не тот — не приторно-тяжёлый, масляный, от которого хотелось задыхаться.

Совсем другой. И кожа. И немного мяты. И что-то печальное.

Это не он.

Это Диллон.

“Джейд,” — шипит он так близко, что его горячее дыхание касается моей щеки, словно кто-то проводит по коже огненной ниточкой, — “Это я! Что с тобой творится, чёрт побери?”

И именно в этот момент, когда смысл его слов достигает меня, меня накрывает не страх, а удушающий стыд — тяжёлый, давящий на рёбра, почти физически ощутимый. Я развернулась на свидетеля. На напарника. На человека, которому доверяю свою жизнь, но которого сегодня чуть не ударила, будто он чудовище из глубины памяти.

Слёзы подступают слишком быстро, предательски, и я стискиваю зубы, чтобы не позволить им вырваться наружу, заставляю голос звучать ровно — или хотя бы стараюсь.

“Ничего не случилось,” — медленно, глухо произношу я, вырывая руки из его захвата и прижимая их к груди так, будто могу удержать раскалывающееся внутри чувство слабости, то самое чувство, которое означает одно: Бенни снова выиграл, потому что он живёт во мне, даже когда его нет рядом.

Диллон смотрит на меня пристально, так внимательно, что мне кажется, будто он пытается разобрать моё лицо на фрагменты, чтобы понять, какие из них настоящие, а какие — маски. И я замечаю то, чего раньше не видела или не позволяла себе видеть: россыпь едва заметных веснушек, усталость, спрятанную в уголках его глаз, и тень какой-то другой боли, которой он никогда не делился.

“Возьми перерыв,” — произносит он хрипловатым, сдержанным тоном, в котором слышится и приказ, и просьба, — “как только я закончу здесь, мы поговорим. Обязательно поговорим.”

Он делает шаг назад, оставляя меня в пространстве, которое кажется слишком пустым после его прикосновения, и направляется к входу в магазин. Но прежде чем он успевает скрыться за дверью, я окликаю его:

“Детектив Скотт.”

Он оборачивается. И смотрит так, будто перед ним головоломка, которой не хватает нескольких жизненно важных фрагментов, чтобы стать целой.

“Упакуйте ту… куклу мальчика,” — говорю я, ощущая, как голос дрожит, но всё же держится, — “снимите отпечатки. Клайн уверена, что вчера её ещё не было.”

Он не отвечает сразу — только переводит взгляд на куклу, затем снова на меня, и в этом взгляде я читаю гораздо больше вопросов, чем он произносит вслух.

“Что ещё?” — наконец спрашивает он, заслоняя собой вход так, будто стоит между мной и чем-то опасным.

И прежде чем я успеваю остановиться, прежде чем страх успевает выстроить защиту, я выдыхаю:

“Я думаю, это он.”

Слова, которые я мечтала не произносить, падают в воздухе тяжело, необратимо, как свинцовые капли. Я почти слышу, как трескается тишина вокруг нас.

“Он… это…” — начинает Диллон, но я уже отвернулась, взмахом руки обрывая его фразу, и быстрым шагом направляюсь к машине, потому что нахождение здесь становится невыносимым, воздух слишком густым, мысли слишком громкими, а тень прошлого слишком близкой.

Мне нужно уйти.

Чтобы думать.

Чтобы дышать.

Чтобы не сломаться прямо здесь.

Потому что я чувствую — всеми слоями кожи, каждым нервом, каждым выжившим кусочком души — что Бенни рядом. До металлического вкуса на языке. До дрожи под рёбрами. До того звериного чувства на затылке, которое никогда не ошибается.

Он вернулся.

И я не собираюсь снова убегать.

Я закончу начатое.

Я езжу по одному и тому же кварталу уже двадцать минут, делая широкие круги, будто хищник, который не может решиться выйти из тени и напасть, хотя каждая клетка тела знает: момент настал. Диллон выгнал меня «очистить голову», но вместо того чтобы опустеть, мысли стали настолько пронзительно прозрачными, что кажутся острыми, как стекло, — я вижу всё яснее, чем хотела бы. Внутри меня не просто уверенность, а ледяное, хрустящее знание: я обязана поговорить с матерью пропавшей девочки. Обязана. Потому что эти дела не просто похожи — их соединяет нечто тёмное, цепкое, мерзко знакомое, и я ощущаю это связующее звено глубоко в костях, как перемену погоды, которую чувствуют старые травмы: оно ноет, давит, вибрирует, предупреждает.

Когда её дом вновь появляется впереди — маленький, выцветший, почти проваливающийся в себя, как человек, который слишком долго ждал плохих новостей — из моей груди вырывается тяжёлый, нервный выдох. Я понимаю, что меня снова внесут в отчёты как «непослушную»; очередной раз напишут, что я игнорирую приказы, действую импульсивно, позволяю эмоциям вмешиваться в расследование. И пусть. Я всё равно не смогу заснуть, пока не сделаю это. Пока не услышу её голос. Пока не предупрежу её, даже если предупреждение окажется бесполезным, жестоким, поздним.

Пока не поставлю себя лицом к лицу с тем, от чего бегу.

Пока не признаюсь вслух то, что уже кружит вокруг меня, будто стая голодных стрижей: её дочь может не вернуться. И каким бы жестоким ни было это знание, оно честнее ложной надежды, которая рано или поздно превратится в нож.

Я проснулась от шороха и скрипа. Кто-то вернулся. Мое сердце забилось быстрее, когда я услышала рычание, а затем глухой удар. Любопытство взяло верх, и я сбросила простыню, чтобы подойти к решетке камеры. Затаив дыхание, я увидела его. Он был не один. На столе лежала обнаженная женщина, без сознания. Я быстро присела на колени, чтобы укрыться, когда он повернулся и направился к двери в дальнем левом углу тюрьмы.

Мое сердце бешено колотилось, и в животе возникло странное волнение, которого я давно не испытывала. Я попыталась привлечь ее внимание:

— Эй, — прошептала я. — Эй, ты.

Из камеры Мэйси донеслись звуки, и она тихо спросила:

— Кто это?

— Эй, леди, — я попытался постучать по деревянной панели двери, но она не ответила.

Она пошевелилась, подняла руку, чтобы потереть голову, и медленно села. Я заметила, что она старше меня, возможно, ей девятнадцать или двадцать лет. Ее темные волосы спадали на лицо, когда она посмотрела на пол, а затем снова подняла взгляд. Наши глаза встретились — ее растерянные, мои встревоженные.

— Что происходит? Кто ты? — спросила она хриплым, от сна, голосом.

— Почему я голая? — ее голос дрожал от ужаса, и она вскочила на ноги, слегка покачнувшись.

Она явно не была здесь по своей воле. Она была новой пленницей, как и я.

— Ш-ш-ш, — шепчу я, указывая на дверь. Она поворачивает голову в ту сторону, но качает головой, прежде чем подойти к решетке, разделяющей нас.

— Где мы? Почему ты там? Кто он?! — продолжает она, ее голос с каждым вопросом становится все громче.

Снаружи раздаются шаги, и чья-то тень появляется в дверном проеме.

— Не смотри, Мэйси. Ложись в кровать, — шепчу я, стараясь говорить тихо, но властно.

Воздух становится густым, и внутри у меня все сжимается от предчувствия чего-то ужасного. Она не должна этого видеть. Я тоже...

Каждый шаг, который он делает, отнимает у меня частичку души. Девушка прижимается спиной к решетке моей камеры.

— Держись от меня подальше, — кричит она, выставляя перед собой руки. — Беги, — подталкиваю я ее.

Но мы оба знаем, что бежать некуда. Сжав зубы, она скребется по решетке, когда его тень нависает над ней. Собрав всю свою смелость, она бросается на него, царапая лицо. Он шипит и бьет ее по щеке, и я вижу, как ее голова откидывается в сторону, ударяясь о дверь и заставляя ее вибрировать. Она кричит, а он рычит в ответ.

Сжав губы, он проводит пальцем по царапине на своем лице, размазывая кровь. Его взгляд становится еще более угрожающим. Мои руки так сильно сжимают решетку, что белеют и теряют чувствительность.

— Остановись, пожалуйста, — умоляю я, но я уже видела этот взгляд в его глазах. Я была причиной этого и едва вынесла наказание.

Она пытается прийти в себя и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Кровь льется из ее носа, она выплевывает зуб и хрипит, захлебываясь кровью. Это похоже на алый водопад, стекающий с ее губ. Она поворачивается к своему новому хозяину, и его безразличие сменяется оскалом.

— Посмотри, что ты наделала! — рычит он, хватая ее за подбородок.

Бенни тащит ее через комнату, ее ноги волочатся по полу. Он держит ее за затылок, заставляя смотреть в зеркало, покрытое ржавчиной, на стене напротив моей камеры.

“Ты больше.... не красивая кукла,” — рычит он, наклоняя её голову вперёд, чтобы она могла лучше видеть. Быстрым движением он оттягивает её голову назад, а затем снова толкает вперёд. От тошнотворного звука к горлу подступает желчь. Кто-то кричит, и мне требуется минута, чтобы понять, что этот ужасный звук исходит от меня.

Снова и снова он бьёт её лицом о зеркало. Хруст её головы, ударяющейся о зеркало, и треск костей под силой его рук, а затем просто шмяканье вызывают рвоту, вырывающуюся из моего рта и разбрызгивающуюся передо мной.

Это самый отвратительный и поистине ужасающий акт, который я когда-либо видела, но я всё ещё не могу оторвать взгляд. Кровь покрывает каждый дюйм его тела. Бенни — хищник, только что уничтоживший свою жертву.

С раздражённым вздохом он позволяет её безжизненному телу с глухим стуком упасть на пол. Он хрустит шеей и затем медленно поворачивает голову, его тёмные, разъярённые глаза встречаются с моими. Хищник всё ещё голоден. Крик застревает у меня в горле, когда он приближается, но умирает, не успев вырваться. Страх заставляет меня упасть на пол и ждать монстра, расхаживающего за пределами моей камеры. Я молюсь, чтобы он запел — пение спасёт Мэйси и меня от его гнева.

Отрывая себя от вязких, тянущих назад воспоминаний, я силой возвращаю сознание в настоящее. Глубоко втягиваю в лёгкие воздух, пытаясь унять дрожь, и резко выворачиваю руль к обочине. Машина встаёт с визгом тормозов — резким звуком, который дерзко режет тишину, но именно это мне и нужно: толчок, чтобы не дать себе сбежать от собственного решения. Пока разум ещё не успел отговорить, я уже выхожу из машины, хлопок двери отзывается внутри пустым эхом. Ноги сами несут меня к низкому одноэтажному дому с облезшей краской и перекошенными ставнями, едва держащимися на ржавых петлях.

Страх застывает в горле ледяным комком, но воспоминание о том, на что способен Бенни, толкает меня вперёд, будто кто-то незримо подталкивает между лопатками.

Поднимаясь по ступеням, я пытаюсь заставить дыхание стать ровнее, следую привычным указаниям, которые когда-то навязчиво повторял мой психиатр. «Дыши, Джейд. Медленно. Глубже.» Чёртовы советы, но сейчас — всё, что у меня есть, чтобы не сорваться.

Ты — единственный шанс этой девочки.

Она может быть нитью, ведущей к Мэйси.

Я уже готова постучать, когда дверь резко распахивается, будто женщина по ту сторону стояла, вцепившись в ручку, и ждала именно моего появления. Передо мной — мать Алены. Волосы растрёпаны, под глазами — тяжёлые, почти чёрные тени бессонных ночей. Взгляд тревожный, горящий последней надеждой, которая вот-вот догорит.

— Вы нашли Алену? — спрашивает она, и в голосе тонет слабый треск отчаяния.

Мои плечи невольно опадают. Я качаю головой.

— Пока нет. Но я обещаю: мы делаем всё возможное, чтобы вернуть вашу дочь.

Она кусает губу, глаза мгновенно наполняются влагой, но слёзы так и не проливаются. Лишь коротко кивает и отступает, жестом приглашая меня внутрь.

Я следую за ней в гостиную и опускаюсь на край дивана. Она устраивается в потертом кресле, но её внимание приковано не ко мне, а к фотографиям на журнальном столике. На одной из них — маленькая Алена, ещё совсем ребёнок. Лет девять или десять, не больше. Она держит в руках куклу с растрёпанными рыжими волосами.

Красивая маленькая кукла.

Я с усилием отвожу взгляд от снимка иначе он станет слишком навязчивым, слишком похожим на прошлое, из которого я ежедневно пытаюсь вырваться. Возвращаюсь к женщине.

— У Алены были отношения? Может, друзья-мальчишки, о которых вы не знали? Она могла быть… непослушной в последнее время? Были ссоры, конфликт?

Госпожа Стивенс качает головой и складывает длинные пальцы в сложное переплетение на коленях.

— Нет. Она… была неловкой, замкнутой. Всегда всё выполняла, никогда не спорила. Хорошая девочка. Всегда.

Это лишь подтверждение, от которого внутри холодеет.

Мы с Мэйси тоже были хорошими.

Очень хорошими.

— Вам известно, кто мог её забрать? У вас есть подозрения?

Она бледнеет, словно в её кровь влили лёд.

— Вы… правда думаете, что её кто-то взял? Что мою девочку… — голос ломается и теряет силу.

Бенни.

— Мы не исключаем ни один вариант, — отвечаю я, тщательно фильтруя каждое слово.

Это был он. Я знаю.

Я хочу сказать это вслух — прямо сейчас — но язык становится тяжёлым, как свинец. Вместо этого я вытягиваю из кармана аккуратно сложенный лист — копию зарисовки, которую выпросила у архивов в тот день, когда получила доступ к базе.

Рисунок, сделанный со слов шестнадцатилетней девочки, которая очнулась после комы и на дрожащем выдохе рассказывала художнице, как выглядит мужчина, сломавший её жизнь. Она была напуганной, слабой, но память оказалась точнее, чем хотелось.

Каждый раз, когда смотрю на этот рисунок, мне хочется разорвать его, сжечь, стереть с этой земли. Он слишком похож. Слишком правдив.

— Миссис Стивенс, — говорю я, расправляя лист и подавая ей, — узнаёте ли вы этого человека?

Она разворачивает бумагу так аккуратно, словно в руках у неё старинный документ. Вглядывается внимательно, сосредоточенно, почти напряжённо. На мгновение мне кажется, что я вижу в её глазах вспышку узнавания — тонкую, мимолётную искру.

Но спустя длинную минуту она качает головой и протягивает рисунок обратно.

— Нет. Я не знаю его.

Я бросаю взгляд вниз — и зря. Пустые, бездонные, тёмные глаза со скетча будто смотрят прямо на меня, словно пробираясь внутрь, оставляя холодный след под кожей.

Я иду за тобой, маленькая кукла.

Мурашки поднимаются вверх по позвоночнику, дыхание цепляется за рёбра.

— Расскажите, пожалуйста, — выдыхаю я, заставляя голос звучать ровно, — о последнем дне, когда вы видели свою дочь.

«Мы поругались», — выдыхает она, голос дрожит, будто каждый звук соскальзывает с края пропасти. Ее хрупкое самообладание крошится на глазах, и я машинально протягиваю салфетку — единственное, чем могу ей помочь, пока она пытается удержать остатки достоинства в пальцах, дрожащих сильнее, чем ей хотелось бы признавать.

Она шмыгает носом, утирая влагу под глазами, и выдавливает из себя неровное объяснение, словно оправдываясь перед судом, где единственный присяжный — собственная вина. «Это была пустяковая ссора, — говорит она, но голос ее ломается, — из-за того, что она взяла деньги из моего кошелька. Без спроса… просто взяла».

Она снова сжимает салфетку, будто пытается выдавить из нее ответы, которых нет. Пауза растягивается — вдруг тяжелая, вязкая, как воздух перед грозой, — и затем она добавляет с неловкой, почти виноватой улыбкой: «Она только начала… ну… у неё начались месячные. Первый раз. Она мне ничего не сказала, просто… просто пошла и купила прокладки сама. Я ведь поняла бы. Я же мать. Я знаю, как это бывает».

Слова текут, как тёплая вода, но за ними прячется паника — беспомощная, отчаянная. «Если бы она… если бы просто сказала мне… — поднимает на меня глаза, красные, распухшие, словно обожжённые. — Девочкам нужны мамы в такие моменты. Я бы отвезла её. Я бы…» Ее голос снова срывается, и она смотрит так, будто ищет на моем лице подтверждение, что она не провалила главный экзамен своей жизни.

Но я не могу дать ей то, чего она просит.

Понимание — это роскошь, которую давно выбили из меня.

И когда я вижу, как она ждет сочувствия, словно спасительного прикосновения, я понимаю: моя тишина для неё хуже приговора.

Ночью в моей камере очень холодно, и я сожалею, что порезала куклу Бенни. Мой срыв не принес ничего, кроме того, что я осталась полуголая и в неловком положении.

И в холоде.

В таком холоде.

Я ненавижу быть обнаженной, в одном только лифчике и трусиках.

Пауки продолжают бегать по пыльному полу и находят дорогу к моим ногам, чтобы укусить меня, делая мою кожу сверхчувствительной и зудящей.

Я хочу позвать Мэйси, но он не позволяет нам разговаривать, когда он здесь. Когда он уезжает на день или два, мы разговариваем. Хотя она больше не говорит много, и мне приходится вытягивать из нее разговор. Я не знаю, сколько времени мы уже здесь. Недели? Месяцы? Трудно сказать.

У меня болит живот, и я потираю руку по холодной коже, чтобы облегчить боль.

В последние дни это происходит часто. Что, если я умираю?

Переводя взгляд на импровизированный туалет в углу камеры, я скривилась. Я ненавижу пользоваться этой грязной штукой, да и ноги болят, когда я наклоняюсь над ней.

Я поднимаюсь с кровати и начинаю идти к туалету, когда между ног появляется влажность.

Я опускаю руку, чтобы потрогать влажность, и мои глаза расширяются, когда она оказывается испачканной кровью.

Смотря вниз, я вижу, что мои белые трусики пропитаны пятном вишневого оттенка.

Я истекаю кровью.

Моя грудь дрожит, и тихий рыдание причиняет боль в грудной клетке.

«Что это?»

Его голос заставляет меня вздрогнуть. Я думала, что он спит на кушетке рядом со своим рабочим столом, прямо за дверью нашей камеры, но он не спит. Он смотрит на меня, уставившись на кровь, которая окрасила мои трусики и внутреннюю часть бедер.

«Это... м-месячные...», — бормочу я, испуганная и униженная.

Замок двери звенит, а затем открывается. В свете лампы, светящейся у его койки, его мускулы напряжены, а пот прилипает к коже, как тонкий туман. Он прекрасен, и это не дает мне покоя.

Я ненавижу его.

Когда он делает шаг ко мне, я делаю шаг назад, и его глаза сужаются, наблюдая за моим отступлением. Мои руки пытаются скрыть мои интимные части, прикрытые трусиками, пытаясь скрыть от него мой стыд.

Он уже достаточно отнял у меня; мое достоинство все еще принадлежит мне. Ворча, он отталкивает меня, без труда отбрасывая мои руки. Его тело теснит мое маленькое, а затем его руки скользят по моим бедрам, заставляя мое тело дрожать и покрываться мурашками.

Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня, кричу я снова и снова в своей голове, но страх заставляет меня молчать.

Засунув большие пальцы в пояс моих трусиков, он стягивает их с моих ног.

«Шаг назад»», — приказывает он, и я сглатываю комок, образовавшийся в горле. Он стоит на одном колене передо мной, его горячее и назойливое дыхание обдаёт мой низ живота.

«Ты воняешь», — объявляет он. Стыд и ужас грозят поглотить меня.

«Грязная куколка».

Его пальцы гладят кровь, покрывающую кожу моего бедра. Когда он вставляет пальцы в рот, чтобы попробовать кровь, а затем вытаскивает их с вульгарным хлопком.

«Теперь ты женщина», — объявляет он. Не давая мне сказать ни слова, он встает и выходит из моей камеры, унося с собой мое испорченное нижнее белье. Когда он выходит за дверь, он останавливается и гневно оглядывается на меня.

«Не шевелись, блядь». Мои ноги дергаются, инстинкт подсказывает мне бежать. В моей голове идет война между разумом и адреналином, накапливающимся в крови.

Ты не успеешь.

Беги.

Он тебя поймает.

Беги.

Мэйси.

Я слегка спотыкаюсь, но он этого не замечает, потому что возвращается в мою камеру с ведром. Мыльная вода брызгает вокруг, когда он несет ее ко мне и снова опускается на колени. Он берет губку и выжимает ее, запах яблока ударяет мне в нос. Тепло губки на моей гудящей коже — лучшее, что я чувствовала с тех пор, как он похитил меня.

«Я могу сделать это сама...», — бормочу я, голос мой хриплый и настороженный.

«Нет», — говорит он, и из его горла вырывается низкое рычание.

«Я сам вымою свою грязную куколку».

Он снова окунает губку в воду и другой рукой стучит по моей ноге. Когда я не двигаюсь, он стучит снова, сильнее. Сжимая бедра, я отказываюсь подчиняться его беззвучному приказу. Еще раз шлепнув меня по коже, вызвав боль, он пытается заставить меня раздвинуть ноги. Я стискиваю зубы и остаюсь непокорной.

«Тогда оставайся грязной», — резко говорит он, прежде чем встать и унести с собой ведро, но я не хочу быть грязной и липкой. В отчаянии я тянусь к его руке.

«Нет, пожалуйста».

Он смотрит на мою руку на его руке, и я быстро отдергиваю ее. Я раздвигаю ноги, чтобы показать ему, что буду делать, как он сказал, и он смотрит на меня, молча изучая меня. Без предупреждения струя воды с шумом ударяется о верхнюю часть моих бедер, заставляя меня вздрогнуть. Он быстро моет меня, а затем уходит, и дверь камеры с грохотом закрывается. Я уже готова сорваться при мысли, что осталась без трусиков, когда его рука просовывается сквозь решетку, заслоняя мягкий оранжевый свет, а на его пальце висит пара розовых трусиков.

— Детектив?

Её голос рвёт мою завесу воспоминаний, и я, словно вынырнув из ледяной воды, резко поднимаю взгляд от рисунка и вижу, что Миссис Стивенс пристально смотрит на меня, пытаясь разгадать то, что внезапно проявилось на моём лице ярче любых слов.

Футболка прилипла к спине, промокшая от пота, будто я только что бежала от своего прошлого, но оно всё равно успело схватить меня за горло.

— Извините… — выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

Она хмурит брови и хватается ртом за воздух, словно пытается вдохнуть побольше реальности, чтобы справиться с ужасом, который я начала создавать сама.

— Это тот мужчина? Тот, кого вы подозреваете? Вы… вы его знаете? Господи боже… он серийный убийца?

Её слова накатывают лавиной, и я едва успеваю выставить руки, пытаясь остановить её падение в пропасть отчаяния.

— Нет, нет… я просто проверяю все возможные направления, — торопливо произношу я, чувствуя, как дыхание сбивается от вины и тревоги.

Но она уже не верит мне. Она видит слишком много. Она смотрит на меня, тычет в меня пальцем, словно вот-вот ткнёт прямо в ту рану, которую я всю жизнь прячу под слоем тщательно выстроенной выдержки.

— Вы его знаете. Это видно. Вы… плачете, детектив.

Мой рот сам собой приоткрывается, а рука машинально стирает с щёк слёзы — мелкие, предательские, разбежавшиеся по лицу, пока я отвлеклась.

— Он… просто человек из прошлого, — выдыхаю я, прекрасно понимая, как ничтожно звучат эти слова рядом с тем, кем он был на самом деле.

Миссис Стивенс вскидывает руки к груди, словно пытается удержать сердце, которое уже сорвалось с места.

— Что он сделал? Господи… что этот человек сделал с вами?

Я нахожусь на грани, но понимаю: мне нужно говорить.

— Этот мужчина причинил мне и моей сестре ужасный вред очень давно, — медленно говорю я, чувствуя, как слова с трудом проходят через ком в горле. — Но у меня есть основания полагать, что он снова на свободе. Это может быть совсем не связано с вашей дочерью, но я могу заверить вас — я не успокоюсь, пока не найду её. Я лично вовлечена в это дело.

И именно поэтому я не должна была здесь быть. Я рискую своим званием, раскрываю перед ней свои воспоминания, теряю контроль, позволяя прошлому утащить меня из настоящего.

Слёзы бегут по её щекам, и она сжимает мою руку.

— Не позволяйте ему причинить вред моей дочери… Господи, пожалуйста.

— Я не позволю, — говорю я, пытаясь утешить её, но понимаю, что это ложное обещание. Что если он уже успел причинить ей вред?

— Спасибо, — она хрипло шепчет. — Спасибо вам. И… мне так жаль, что с вами это случилось.

Я отвечаю ей обманчивой улыбкой, встаю и киваю.

— И мне тоже, — тихо произношу я, ощущая тяжесть всего прошлого, которое нависло надо мной.

“Ты собираешься рассказать мне, что произошло сегодня утром?” — спрашивает Диллон, глядя мне в глаза и добавляя в кофе слишком много сахара. Если он не перестанет, то к сорока годам у него точно будет диабет.

“От этого лучше тебе не станет.”

Я киваю на сахар, и он усмехается. “Думаешь, я и так слишком хорош?”

Я фыркаю. “Я не это имела в виду.” Он кивает головой и наклоняет её набок.

“Я знаю, что ты пытаешься сделать. Не выйдет. Теперь отвечай на вопрос.”

“Ничего особенного.”

Моя ложь заставляет его брови приподняться. Этот парень видит меня насквозь

“Ты просто в бешенстве, а это уже не ничего. Я наблюдаю за тобой восемь месяцев, и ты никогда так не теряла самообладание,” — говорит он, понижая голос на несколько октав.

“Что-то случилось, и мы не выйдем из этого кафе, пока ты не расскажешь мне, что именно.”

“Наблюдаешь за мной восемь месяцев?” — переспрашиваю я, чувствуя, как в животе у меня начинают порхать бабочки, хотя я и не понимаю, почему.

Он опускает голову, кашляет и хлопает себя по груди.

“Я работал с тобой восемь месяцев — работал, а не наблюдал. Ты пытаешься уйти от темы,” — обвиняет он, избегая моего взгляда. Мой взгляд падает на салфетку, которую я нервно тереблю.

“Это больше не повторится,” — твёрдо говорю я. Наши глаза снова встречаются. В тёплых солнечных лучах, льющихся через окно, его глаза кажутся расплавленным шоколадно-коричневым. Я никогда раньше не замечала, какие у него длинные тёмные ресницы. Диллон красив. Я видела, как женщины на станции готовы на всё, чтобы поговорить с ним, но, если быть честной, я никогда не обращала на это особого внимания.

Лгунья.

Он всегда относился ко мне как к обузе, и я отвечала ему тем же. Теперь, когда он проявляет заботу и пытается проникнуть в мои мысли, я вижу его в совершенно новом свете — и это меня раздражает. Я не хочу, чтобы наша динамика менялась. Я не смогу справиться с тем, что он будет заботиться обо мне и пытаться понять, что у меня на уме. Ему там не понравится.

Грязная маленькая куколка.

Он подносит кружку к губам и делает глоток горячего напитка, не отрывая взгляда от моего. Лёгкая щетина на щеках придаёт ему брутальность, и это выглядит кстати. Когда он ставит кружку обратно на стол, он проводит пальцами по слегка растрёпанным тёмным волосам и устремляет на меня взгляд, словно говоря: «Мы можем сидеть здесь весь день».

Понимая, что так легко мне не отделаться, я выдыхаю, отдаваясь ощущению усталости.

— Ты ведь читал мое дело, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие.

На его лице пробегает вспышка гнева, и он коротко кивает.

— Псих.

Бенни или я?

— Думаешь? — рявкаю я с резким смешком.

Он делает ещё глоток кофе, нахмурив тёмные брови. Я никогда не видела, чтобы он полностью концентрировался на мне, и это немного пугает. Я остро ощущаю каждый дефект: небрежный пучок волос, рубашку с одной не застегнутой верхней пуговицей, немного «домашний» макияж, который я наспех нанесла утром.

Маленькая кукла.

По телу пробегает дрожь, и он хлопает по столу, заставляя меня вздрогнуть.

— Говори прямо, Джейд, — его тон не оставляет места для спора.

— Я… я психанула, потому что… — я сбиваюсь, моргая, чтобы скрыть слёзы, которые борются за выход. — Куклы… мой похититель делал куклы. Он даже продавал их на блошином рынке. Именно так он заманил нас в тот день.

Диллон молчит, но его челюсть дергается от сжатых зубов, а глаза, цвета расплавленного шоколада, вспыхивают гневом, из которых будто вырываются янтарные искры, не заметные раньше.

— Я видела эти куклы, и я была там. Я снова была в той камере с ним. Его тело… — слова застревают в горле, — его дыхание… о, Господи.

— Ублюдок, — рычит Диллон.

Бенни или я?

Визг двери, захлопнувшейся за ним, всколыхнул меня из забытья. Камера тонет в беспросветной тьме. Он не зажигает свет, не разбивает этот ночной мрак, нависший мертвым грузом. Но я чувствую его присутствие. Вокруг разносятся тяжкие, рваные вздохи.

Я приподнимаюсь на матраце, вглядываюсь, пытаясь пронзить взглядом черную пелену.

«Что тебе нужно от меня?» — шиплю я, опасаясь разбудить сестру.

Он опускается на кровать рядом. Исходящий от него жар прожигает пространство между нами, и я отползаю, съеживаясь. Его рука, словно капкан, впивается мне в бицепс и притягивает к себе. Я вскрикиваю, вопреки собственному желанию молчать.

Он только что убил еще одну.

В этот раз я не смотрела. Но их лица — призраки, что не покидают мой разум. Их крики — эхо, отдающееся в бездонной тишине моих ночей.

«Не такая», — твердил он, словно заклинание, разбирая ее на части. Я не могла заглушить ее вопли и тот ужасный, булькающий хрип, когда она захлебывалась собственной жизненной силой.

Четыре девушки пришли и ушли в мир иной, а мой внутренний голос все твердил один вопрос: зачем он нас держит?

Но он держал.

Держал нас взаперти.

В разлуке друг с другом, изголодавшихся по малейшей ласке.

Лишенных всякого утешения и связей с внешним миром.

«Не такая, — бормочет он. — Недостаточно прекрасная вблизи. Да еще и солгала. Зачем они врут о своем возрасте? Ей не было двадцати одного, в правах — девятнадцать. Зачем лгать?»

Он обращает вопрос ко мне, но я знаю — ответа ему не нужно. Он никогда в нем не нуждался.

Его руки мелко дрожат, когда он проводит ими по бедрам, обтянутым джинсой. Он, как всегда, без рубашки, и кровь, прилипшая к коже, делает его похожим на зловещее произведение искусства.

«Зачем ты нас держишь?» — слова срываются с моих губ раньше, чем успевает созреть мысль. Дремота сделала меня безрассудной.

Он поворачивает голову, смотрит на меня сверху вниз. Я сглатываю ком в горле, стараясь не увянуть под тяжестью этого взгляда.

«Тебя», — коротко отрубает он.

«Меня?»

«Тебя я и держу».

Его ладонь охватывает мою щеку, и грудь внезапно сжимается, не давая вдохнуть. Его тело обволакивает мое, высасывая кислород из комнаты, из моих легких. Такого еще не было

«Ты самая прекрасная кукла, которую я когда-либо видел». Его дыхание обжигает мое лицо горячим влажным облаком.

Прекрасная?

Обычно он называет меня грязной куклой.

Никогда — прекрасной.

Мурашки бегут по коже, когда его губы приближаются, и он глубоко вдыхает воздух между моим ухом и плечом. Щекотно, когда он вздыхает и утопает лицом в моих волосах. Я привыкла к его жестокости. К словам, что режут, как нож. К пытке голодом и одиночеством.

Я привыкла слышать, как он бесконечно говорит о своей любви к тому, чтобы одевать мою сестру в нелепые платья и раскрашивать её лицо, как будто она живая кукла. Я привыкла к тому, как он обтирает нас тряпкой, стирая нашу плоть до костей. Три года мы живём так. Мы — его пленницы в мире, который имеет смысл только для него. Я не привыкла к этому. Его нежные прикосновения. Треск энергии в воздухе. Мне страшно. С годами я изменилась и стала женщиной, но и он изменился. Он стал выше, его мышцы крепче. Резкие линии пресса и глубокие впадины на бёдрах стали более выраженными и рельефными. Его волосы длиннее и не подстрижены месяцами.

«Я хочу поиграть со своей грязной маленькой куклой. Я больше не могу ждать. Ты чувствуешь себя… — достаточно взрослой?» — шепчет он мне в шею, сжимая кулаки по обе стороны моей головы.

Нет... «Не надо», — с трудом выдавливаю я.

Он возвышается надо мной, пронзая меня своим пустым взглядом. «Я хочу поиграть со своей грязной маленькой куклой». Его повторяющиеся слова посылают волну страха по моему телу.

«Ты моя. Вся моя. Я больше не жду». Его язык касается моей шеи чуть ниже уха. Я застыла, слишком боясь пошевелиться. Когда его рука скользит по моей обнажённой груди и сжимает её, мир вокруг меня начинает кружиться. Я давно переросла свой лифчик, тот, что был на мне, когда я попала сюда. Прибыла... как гостья в отеле. Когда однажды я отказалась снять его, чтобы он мог меня вымыть, он порвал его и мои трусики и с тех пор заставил меня ходить обнажённой.

«Пришло время любить мою грязную куклу», — он проводит рукой по моему лицу. «Такая чертовски красивая, идеальная... это лицо...». Его глаза скользят по мне.

«Это тело». Его колено вклинивается между моими ногами, заставляя их раздвинуться. «Твоя драгоценная, чистая киска».

Рвота жжёт моё горло, и горячие слёзы льются из глаз, обжигая щёки. Я извиваюсь под ним в тщетной попытке сбросить его, но его вес прижимает меня к кровати. Руки расправляются и хватают меня. Медный запах крови убитой куклы заполняет мой нос. Он двигается на мне, его ноги стягивают джинсы, опуская их до талии, пока его горячая, твёрдая плоть не касается моего живота.

Я отрицательно качаю головой, осознавая, что должно произойти, и это осознание накрывает меня, как холодный дождь. «Не надо, пожалуйста».

«Я люблю тебя», — шипит он, закрывая мне рот рукой, чтобы заставить меня замолчать. Любовь.

Какое глупое слово, исходящее из его ненавистного рта. Единственная любовь, которую я когда-либо чувствовала, была любовь моей сестры и родителей. Конечно, не Бенни. Я никогда не почувствую любовь к этому злому чудовищу, которое забирает у меня всё больше, чем уже имеет.

От него ничего не останется. Он поднимает мою ногу на свою руку, раздвигая её. Его член упирается в меня, пока он не проводит им между нашими телами и не направляет его к моему входу. Мои глаза расширяются, когда он толкается в меня.

Я закрываю их, огонь взрывается за моими веками, я задерживаю дыхание и хочу, чтобы эта мучительная боль утихла. Почему это так больно? Почему люди выбирают это? Его вес всё ещё давит на меня. Его дыхание глубокое и напряжённое.

«Идеально», — объявляет он. Я хочу разорвать его плоть, пока от него не останется ничего, кроме кашицы.

«Милая, будет больно всего одну чертову минутку, потерпи...», — уверяет он меня, прежде чем начать входить в меня снова и снова.

Он солгал.

Адская боль внутри меня не прекращается. Когда он наконец останавливается и стонет, как животное, горячая сперма стреляет в меня и вытекает наружу. Это ужасно жжёт, и я хочу вытереть это, но я словно прикована к кровати. Я никогда не смогу вернуть свою невинность назад. Его вес поднимается с меня, чтобы сесть рядом. Он трёт свой член, и большим пальцем смазывает мои губы остатками моей невинности, как будто это помада.

«Моя красивая, идеальная, грязная маленькая кукла». Его голова опускается ко мне, и его губы зависают над моими.

«Нет никого, похожего на тебя».

А затем он уходит, и я остаюсь одна, опустошённая и умирающая внутри.

Разрушенная.

Я зажмуриваюсь, пытаясь выловить в памяти что-то светлое, но внутри только пустота, и она разъедает меня, как ржавчина. Я уже и сама не помню, что вообще способно сделать меня счастливой.

Мэйси.

Мэйси.

Мэйси.

Сильная рука внезапно обвивает меня — я вздрагиваю и вскрикиваю. И лишь потом доходит: Диллон перебрался в мою кабину и притянул меня к своему твёрдому, тёплому телу. Одна-единственная предательская слеза выскальзывает и впитывается в ткань его футболки — к моему глухому бешенству. Но я не отстраняюсь. Не пытаюсь пошутить или спрятаться.

Я позволяю ему держать себя. В этом есть что-то сюрреалистичное: зная, что слёзы оставляют пятна на его одежде, я не чувствую в нём ни капли осуждения. Я так давно не позволяла себе плакать. Его ладонь медленно скользит вверх-вниз по моей руке, и это плавное движение понемногу успокаивает бешеную дробь сердца. Запах — перечная мята, кожа и теперь ещё кофе — сплетается в знакомый якорь, вытягивая меня обратно из пустоты. Я обмякаю в его объятии. Неожиданно легко. Я приникаю к нему, будто форма моего тела всегда была выточена под изгиб его — будто он создан, чтобы заслонить собой женщину, полную горя, от призраков сломанной девочки. Я вздыхаю, позволяя себе эту краткую передышку, и благодарна, что сейчас он не тот язвительный тип, к которому я привыкла.

Через минуту он заговорил. Его голос, низкий и густой, я почувствовала кожей, а не только услышала.

— Кукла. Та, в магазине… Она тебе знакома?

— Да.

— И ты думаешь, убийство может быть связано с твоим старым делом?

Я киваю, закусывая губу до боли.

— И девочка, которая пропала в торговом центре. Свидетель говорит, что видел её с мужчиной, похожим на Бенни. Всё сходится, Диллон. Честно, я не схожу с ума.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть, верит ли он мне.

Большая ошибка.

С эмоциями, скачущими, как дикие кони, и с чудовищем из прошлого, всё ещё дышащим в затылок, меня вдруг накрывает жадным, постыдным желанием — украсть у Диллона ещё немного этого тепла, ещё глоток того покоя, которого мне вечно не хватало. Стыдная мысль вспыхивает, и я тут же гашу её, но когда его тёмный взгляд скользит по моим губам, меня обдает волной жара.

— С такого ракурса ты не такая уж стерва, — бросает он с кривой усмешкой, отпуская меня. — Но всё равно бесишь.

Он подмигивает и возвращается на своё место — и мою кожу немедленно пробирает ледяной холод.

Мысль о Бо врывается в сознание, и меня чуть не выворачивает.

Я ужасный человек.

Вот почему я не могу выйти за него замуж.

— Я помолвлена, — выпаливаю я, словно признание в преступлении.

Похоже, я и правда мастер выбирать самый неподходящий момент.

По его лицу, будто тень, скользит странная, нечитаемая эмоция, прежде чем он откашливается.

— Поздра-блядь-вляю, — выдавливает он с натянутой, ничего не значащей улыбкой. — А теперь расскажи мне про этого уродца и как мы его наконец прижмём.

И я думаю о том, что было минуту назад. О том, как память, против воли, вытащила на свет то, что Бенни сделал со мной много лет назад.

Это был самый «мягкий» эпизод. И даже тогда я была в ловушке. Потом стало только хуже. Грубее. Бесчеловечнее. Он погружался в собственный мрак всё глубже, оправдывая себя, выстраивая извращённую логику, убеждая, что всё в порядке, что проблема — не в нём. Его безумие пустило корни слишком глубоко.

Диллон хочет знать о нём всё.

Как когда-то хотел знать Бо.

Но ни один из них не выдержит всей правды.

Да и я сама едва держусь, когда эти воспоминания накрывают с головой.

Я сжимаюсь в комок, вспоминая, во что Бенни пытался меня превратить. В какой-то пазл, подогнанный под свою извращённую картину мира.

Если они узнают всё о нём —

им придётся узнать всё обо мне.

Стыд обрушивается ледяной волной, смывая всё на своём пути.

Они не должны знать. Никто не должен.

Иногда уцелеть — значит навсегда запереть часть себя во тьме.

«Пожалуйста...» Моя просьба становится шепотом, когда его рука продолжает скользить вниз. «У меня месячные». Он смеется, и вибрации сотрясают мою душу, проникая в самые темные уголки. «Я знаю. Ты всю неделю пачкала свои бедра. Но они почти закончилось, грязная куколка».

«Я не хочу...» — мои слова замирают в горле, когда он касается меня между ног. Я извиваюсь, пытаясь уйти, но он поглаживает меня в месте, которое пронизывает меня электричеством. Он знал мое тело лучше, чем я сама, и порой оно даже не казалось моим. Как будто мое собственное тело предавало меня и жаждало почувствовать освобождение, которое он предлагал. Это был мой единственный способ сбежать отсюда.

«Ложись и позволь мне любить тебя», — шепчет он, массируя пальцами круги под моей лобковой растительностью. С каждым движением его сильных пальцев я все больше и больше погружаюсь в этот проклятый кошмар. Удовольствие пронизывает меня, обезболивая порезы и синяки, нанесенные мне ранее, когда я назвала его последнюю фарфоровую куклу уродливой. Чужие ощущения заглушают постоянный рев ненависти в моей голове. Я поймана в его зловонную паутину, оставлена ему, чтобы он пожирал меня каким-то образом, который я даже не могу понять или предвидеть.

Еще до того, как я осознаю, я лежу на спине на матрасе. Мои бедра раздвинуты, пока он продолжает свое дьявольское нападение на меня, и я нисколько не сопротивляюсь. Обычно я борюсь изо всех сил, но сейчас я чувствую себя парализованной, лишенной воли.

Обычно я царапаю его, шиплю и кричу, когда он причиняет мне боль. Но он что-то сделал с моим разумом, будучи нежным, перейдя от того, что мы делили раньше, к этой новой вещи, которую он творит с моим телом.

Меня охватила слабость. Я позволяю ему делать вещи, о которых никогда не думала, что они возможны.

«О…» — стону я, каждый мой мускул напрягается от потребности в освобождении. Освобождении от чего?

«Вот так, милая куколка. Покажи мне, что ты меня любишь».

Слезы наполняют мои глаза. Я слаба, слишком слаба, чтобы оттолкнуть его. Я должна ударить его ногой по лицу. Убежать, пока могу. Но я этого не делаю. В любом случае, это не поможет. Он слишком силен.

«О!»

«Расслабься», — говорит он, — «Позволь этому случиться». И тогда это происходит. Что бы это ни было, ослепительный белый свет вспыхивает вокруг меня в моей темной камере. Удовольствие, о котором я даже не подозревала, овладевает моим телом, и я начинаю дрожать без остановки. Нет смысла. Бенни причиняет мне боль. Теперь он прикасается ко мне так, что это приятно. Я погружаюсь в свои мысли, когда его тяжелое тело нависает надо мной, давит на меня. Я чувствую его…

«О Боже», — стону я, утопая в волнах отвращения к себе. Как же я дошла до этого? Тело и разум ведут свой безмолвный диалог, полный противоречий. Когда проходит время, желание человеческого контакта овладевает мной. Его губы на моих заставляют меня умолкнуть, но никогда не касаются моих губ, никогда не дарят поцелуя. Что происходит?

«Шшш», — шепчет он, его слова — словно горячий ветер, что щекочет мои губы, пока он вторгается в меня, заполняя меня до краев. Ему безразлична моя боль, он любит её причинять. Я не понимаю. Рыдания разрывают моё горло, ведь боль от того, что я позволяю этому продолжаться, разрывает меня изнутри. Его толчки становятся все жестче, удары — грубее, и я чувствую, как моё тело дрожит под его натиском. Кажется, он хочет разорвать меня на части, и, возможно, он действительно это делает. Возможно, он поглотит остатки моей души, как я поглощаю его грязь.

«Шшш, я люблю тебя, моя милая куколка», — шепчет он, прижимая губы к моей шее. Его зубы впиваются в мою кожу, и он целует меня с почти благоговейным трепетом, что только усиливает моё смятение.

Я остаюсь в его власти, пытаясь найти хоть каплю покоя в этом кошмаре. «Ты моя, вся моя. Люби меня, моя милая куколка», — повторяет он, словно заклинание, что заставляет меня дрожать ещё сильнее.

Он приникает губами к моей коже, и его поцелуи обретают странную, почти священную нежность. Эта перемена сбивает с толку, выбивает почву из-под ног. Мой разум вязнет в этом фальшивом благоговении, как в паутине.

Я так захвачена этим театром ласки, что почти не замечаю, как его большой палец начинает медленно, методично массировать точку чуть выше того места, где его тело насилует мое. Внутри меня взрывается волна предательского удовольствия, и острая боль от его вторжения притупляется, растворяясь в этом грязном электричестве.

Мне это нужно. Боже, как же я в этом нуждаюсь.

Я лежала, вцепившись кулаками в простыню, пытаясь остаться всего лишь предметом. Но теперь, когда он снова заставляет моё тело откликаться, пробуждается голод — не по нему, никогда по нему, а по чему-то другому. По контакту. По иллюзии связи. Мои пальцы, предатели, сами тянутся к нему, скользят по мокрым от пота, бугристым плечам.

И в голове, ядовитым дымом, начинает клубиться фантазия. Ложь, которую я сама себе продаю.

Что, возможно, теперь он нас любит. Что в нём проросла доброта. Что двери наших клеток однажды скрипнут в последний раз, и мы выйдем на свободу. Что он меняется. Что этот кошмар подходит к концу.

Мысль живет одно мгновение. Потом я вспоминаю глаза тех девушек. Их молчание. Он никогда не отпускает своих кукол.

Его губы снова находят мои, и он целует меня с такой убеждённой, глубокой страстью, что её почти можно принять за настоящую. Он верит в это. Верит, что это любовь, что эта грязь — нечто реальное и прекрасное. Его вера — самая отвратительная часть всего этого.

Но я знаю правду.

Но если я сыграю… Если я сыграю хорошо…

Может, он выпустит меня из этой комнаты. Хотя бы на минуту.

Я смогу увидеть Мэйси. Увидеть её живую.

Мы сможем сбежать.

Эта мысль, как удар адреналина. Я впускаю её в себя и позволяю ей перековать мою ненависть в инструмент. Мои пальцы впиваются в его волосы, грубые и жирные. Я отвечаю на его поцелуй, вкладывая в него всю ту яростную, отчаянную жажду, о существовании которой в себе даже не подозревала. Я целую его так, словно моя жизнь — нет, жизнь Мэйси — зависит от того, насколько убедительно я смогу притвориться, что эта мерзость — спасение.

Он входит в меня, и это — разрыв. Боль, острая и яркая, прожигает сознание. Но если я позволю этой боли превратиться на моем лице в покорность… если я дам ему поверить, что он завладел не просто телом, а самой тканью моей души… Может быть, тогда. Может, он не просто воспользуется, а влюбится. И захочет вывести меня за эти стены, в мир, где у нас есть будущее.

Его тело поглощает мое, погружая в горячую, липкую тьму. Я тону в роли, которую играю. И вот предательство: из глубины поднимается волна удовольствия, тупая и всепоглощающая. Она перевешивает боль, затягивает, отвлекает до такой степени, что я уже не знаю — где притворство, а где добровольное падение. Мои пальцы сами впиваются в его длинные, влажные от пота кудри. Я раздвигаю ноги шире, принимая его, принимая этот кошмар, и это движение кажется и моим, и чужим одновременно.

Он мощно входит в меня, и каждый толчок — это напоминание: он — мужчина, хозяин, творец. А я — всего лишь материал. Кукла, которую можно сломать и собрать заново. Но шепот его поцелуев на моих губах, как будто я драгоценна, как будто хрупка… Этот шепот обманывает надежду. Кажется, у меня получается. Кажется, он начинает верить.

Может, и я становлюсь сильнее в этой лжи? Грудь, которая здесь выросла, волосы на теле, эта проклятая кровь раз в месяц — неужели они играют какую-то игру с мужским безумием? Неужели в его глазах я превращаюсь из «куклы» в «свою женщину»?

«Черт. Ты… ты идеальная», — он хрипит, как раненый зверь, и в следующее мгновение его зубы впиваются мне в губу. Резкая боль, металлический привкус крови. Это его «игривость». Его «нежность». Ему нравится рисовать мои губы собственной кровью. Звук нашей кожи — шлепки, чавканье — наполняет камеру. От этого звука мое тело вспыхивает изнутри. Что-то в глубине таза начинает пульсировать, нарастать, требовать. Мне нужно это ощущение теперь с животной, постыдной необходимостью. Как воздух.

«Ты меня любишь?»

Его вопрос повисает в липком воздухе, ледяным лезвием входя в разгоряченную плоть. Он пугает до спазмы в животе. Но его пальцы не останавливаются между моих ног. Его толчки не замедляются. Его губы, от которых меня тошнит, не отрываются от моей кожи.

Нет! Кричит что-то внутри.

«Д-да», — заикается мой предательский рот. Я ненавижу тебя!

Он стонет, и этот стон полон триумфа. «Черт, я кончаю...».

Значит, скоро конец. Надо думать о побеге, пока он уязвим… Но мысль растворяется, когда очередная волна накрывает с головой — горячая, ослепительно-белая, порочная. Мое тело выгибается в судороге, и это вызывает ответный рывок в нем. Он будто раздувается внутри меня, и затем — поток обжигающей жидкости, заполняющей, клеймящей. Мое тело превращается в бесформенную, дрожащую массу. Я — тряпка. Мокрая, испачканная тряпичная кукла. Его кукла.

Он выскальзывает из меня. Изнутри по бедру стекает струйка спермы и крови, впитываясь в грязный матрас. Я лежу бездвижно, пока он возится рядом. Лежу в оцепенении, вне времени, и прихожу в себя лишь от ощущения теплой, мокрой тряпки между ног.

«Какая же ты грязная, маленькая куколка».

На этот раз его слова не заставляют меня содрогнуться. Я позволяю ему вытирать эту жидкость, эту смесь нас обоих. Не сопротивляюсь. Разум запутан, будто заполнен густым туманом. Но это впервые. Впервые, когда он пришел, и у меня появилось призрачное, обманчивое чувство… власти. Впервые он сделал что-то, что можно с натяжкой назвать «после». Заботился.

И тут мысль, леденящая и ясная: а что, если он делает то же самое с Мэйси?

Грудь сжимает ледяной тисками. «Ты… ты делаешь это с моей сестрой?» — выдавливаю я, голос — чужая нить.

Его смех звучит в темноте. Не пугающе. Почти тепло. И от этого тепла внутри меня разливается новая, странная отрава — ревность? Жалость к себе? Желание быть единственной?

«А ты хочешь, чтобы я делал это с ней?»

Нет. Ради всего святого, нет.

Я дико трясу головой, сжимаясь.

Его рука грубо хватает меня за подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Он пронзает меня этим взглядом, сдирает все слои притворства и страха, добираясь до той дрожащей, грязной, запутанной сути, что прячется в глубине.

«Только ты, грязная куколка, — говорит он, и в его голосе звучит почти что нежность собственника. — Только ты. Моя главная игрушка».

Воспоминания о Бенни еще слишком свежи. Сердце колотится в груди, и мне кажется, что я все еще чувствую то отвратительное пульсирование между ног, которое он вызывал во мне. Бенни испортил мне голову и обратил мое тело против меня больше раз, чем я могу вспомнить. Прошло столько лет, а он все еще находит меня. Он все еще знает, как заставить мои мысли предать меня. Я, может, и не нахожусь больше в той камере, но Бенни по-прежнему остается моим хозяином.

«Кармин»

«СКОТТ. ФИЛЛИПС. В МОЙ КАБИНЕТ. СЕЙЧАС ЖЕ!»

Голос шефа Стэнтона пробивает коридор, как удар лома. Я отрываю взгляд от бумаг, встречаю глаза Диллона. В его взгляде — не привычное саркастическое сумасшествие, а что-то сфокусированное, острое. Он коротко кивает, прежде чем подняться. Сегодня, после кофейни, между нами что-то сменилось. Мы теперь — напарники. Команда, скованная одним делом. Неразрушимый дуэт.

Друзья? Эта мысль кажется слишком хрупкой, чтобы ее касаться.

Когда мы идем по коридору, его ладонь ложится мне на поясницу, чуть выше таза, — жест направляющий, ведущий. Просто рабочий момент. Но мое тело отзывается на него "мелкой дрожью, а кожа под тонкой тканью блузки мгновенно вспыхивает жаром. Я пытаюсь отогнать это предательское тепло, сосредоточившись на том, в какую жуткую яму мы сейчас провалимся. У двери его рука исчезает, и он заходит первым.

Стэнтон уже ждет, его лицо — грозовой фронт, налитый кровью. Дыхание тяжелое, со свистом.

Чем мы ухитрились наследить на этот раз?

Он вталкивает нас в кабинет и с такой силой захлопывает дверь, что я вздрагиваю всем телом. Резкий, громкий звук — и мои нервы, и так натянутые до предела, обрываются. Из горла вырывается короткий, пересохший вскрик.

И тут происходит то, от чего мир вокруг меняется. Диллон, до этого стоявший расслабленно, инстинктивно делает рывок. Не раздумывая. Он встает передо мной, всем своим корпусом загораживая от шефа. Защищая. От крика, от хлопка, от мужской ярости, грохочущей в четырех стенах.

Этот жест сжимает мне горло теплым комом. Но он же и смертельно опасен. Стэнтон ненавидит, когда его авторитет оспаривают. Я легонько, почти невесомо, касаюсь руки Диллона. Отойди. Не надо. Он медленно, намеренно отступает на шаг, следуя за мной к стульям. Но напряжение в его плечах не отпускает.

Стэнтон плюхается в кресло, упирается локтями в стол, и его взгляд, тяжелый и раскаленный, буравит меня.

— Я хочу знать, почему вы двое решили, что вам можно плюнуть на прямой приказ? — его голос — низкое, опасное ворчание.

— Я не понимаю, о чем…

— НЕ ВРИ МНЕ! — его кубик сжимается в кулак и обрушивается на столешницу. Грохот заставляет задрожать стакан с ручками. — Хватит нести чушь!

— Шеф, вам нужно успокоиться, — рычит Диллон, но его голос уже без привычной насмешки. В нем — холодная сталь.

Стэнтон далек от спокойствия. Он в ярости. Я видела его злым. Но никогда — таким. Как будто в нем что-то сорвало тормоза.

— Алена Стивенс. Пропавшая. Я ясно дал указание лейтенанту Уоллису отстранить вас обоих. Вам поручено убийство в магазине кукол. Почему, черт вас дери, вы продолжаете ковыряться в деле о пропаже?

Диллон кивает в мою сторону. Его взгляд говорит: твоя арена. Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину.

— Я знаю о приказе, сэр. Но я был в том районе. Были… совпадения. Я подумал, что дела могут быть связаны. И, кажется, не ошиблась.

Лицо Стэнтона приобретает оттенок спелой свеклы. Кажется, вот-вот лопнет сосуд.

— Ты хоть представляешь, какую медийную катастрофу ты устроила, Филлипс?

Я перевожу взгляд на Диллона. Он выглядит так же озадаченно.

— Я не понимаю, о чем вы, сэр.

— О, не начинай сейчас строить из себя паиньку со своим «сэр», детектив, — он хватает монитор, грубо поворачивает его к нам. — Ты сказала этой женщине, что человек, укравший ее дочь, — тот же самый, что похитил тебя!

— Нет! — слово вырывается резко, само по себе. Все мое тело напрягается, как струна. — Я сказала, что возможно. Что это может быть один и тот же человек.

— Не такая версия гуляет в СМИ! — он плюет словами.

И тогда я вижу заголовок на экране местного новостного портала. Буквы пляшут перед глазами: «Нераскрытое дело всплывает: полиция связывает исчезновение Алены Стивенс с похищением девочек 12-летней давности».

Я закрываю глаза. За веками — мерцающий коллаж: лицо Алены, мое лицо в пятнадцать, лицо Мэйси. Все они накладываются друг на друга, сливаясь в один кричащий портрет. Я глотаю ком, стоящий в горле, и заставляю себя смотреть на Стэнтона.

— Я могу все объяснить. Они должны быть связаны. Видите ли, кукла в витрине…

Он издает резкий, сухой звук, похожий на лай, и снова бьет по столу. Я вздрагиваю.

— Они нашли девочку, Филлипс.

Они нашли девочку.

Слова падают в тишину кабинета, как камни в черную воду. И в моем животе, низко и грязно, начинает разливаться ледяная тошнота. Это не та тошнота, что приходит и уходит. Это — знакомая, давно забытая пустота, зияющая дыра, в которую сейчас провалится все. Я не чувствую ни облегчения, ни ужаса. Только эту пустоту. Я машинально смотрю на Диллона, и его лицо — это не отражение моих чувств. Его лицо — маска из чистой, неразбавленной ярости. Не за себя. Не за шефа. За ту девочку. За меня тогдашнюю. За всю эту гнилую, порочную систему, которая находит их слишком поздно.

Он не говорит «я же говорил» или «все будет хорошо». Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде — обещание. Темное и бескомпромиссное. А Стэнтон продолжает говорить, его голос доносится как будто из-под толстого слоя стекла, но я уже не слышу слов. Слышу только нарастающий звон в ушах и тихий, внутренний голос, который шепчет то же, что и много лет назад, в кромешной тьме: «Теперь начнется самое страшное».

«Ты уверена, что хочешь на это смотреть?» — голос отца глухой, будто доносится из другого измерения. Он ставит картонную коробку на стол с глухим стуком, от которого содрогается воздух.

Наши взгляды сталкиваются. Мой — стальной, лишенный дрожи. «Просто покажите».

Он снимает крышку и молча подталкивает архив ко мне. Мама, сидящая рядом, протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Её прикосновение ледяное, словно у неживой.

Я дома неделю. Всего семь дней. Моя старая комната замерла во времени — нетронутая реликвия, как и комната Мэйси. Эти стены были одновременно убежищем и камерой пыток. Знакомые, но чужие. Успокаивающие, но разрывающие душу. Вернулась лишь половина меня. Другая половина — та, что умела чувствовать, — навсегда осталась в бетонной темноте, прижавшись к призраку сестры.

Родители светятся навязчивой, почти болезненной радостью. Но я ловлю мгновения, когда они думают, что я не вижу: быстрый, полный муки взгляд, который они бросают друг на друга. Вопросы, висящие на кончиках их языков, тяжелые и невысказанные. Что случилось с их девочками? Горечь несправедливости — назад вернулась только одна. И главный вопрос, прожигающий мой разум изнутри: они винят меня?

Я виню себя. Этого достаточно.

С резким, свистящим выдохом я беру первую вырезку. Мышцы спины и плеч мгновенно превращаются в камень.

«СЁСТРЫ ВСЁ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНЫ— ОБЩИНА В СТРАХЕ, ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ».

С пожелтевшей фотографии на меня смотрит Мэйси. Невинная, с ясными глазами и легкой улыбкой. Ей было бы тринадцать. Целых четыре года нашей жизни были украдены, стерты. А мир жил. Продолжал дышать.

Бо, парень из соседнего дома, получил диплом. Соседи достроили, наконец, ту вечную пристройку. Мама так и ходила в свою закусочную, папа возился с моторами в гараже.

Жизнь шла… мимо нас. Без нас.

Листок выпадает из оцепеневших пальцев. Я беру следующий. Бумага шуршит, как крылья мёртвой птицы.

«ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВОЧКИ ЭММЫ МАЙЛЗ ОБНАРУЖЕНО».

«Убитое тело пропавшей подростки Эммы Майлз было обнаружено на рассвете, подтвердили детективы. Эмма исчезла после посещения карнавала с друзьями. Пока не установлено, связано ли это дело с исчезновением местных жительниц Джейд и Мэйси Филлипс, пропавших более года назад…»

Рука начинает мелко, неудержимо дрожать. С газетной полосы на меня смотрят глаза той девочки, что навсегда заточена во мне. Той, чье лицо он однажды с размаху вжал в зеркало, чтобы она увидела, как трескается её невинность. Звон разбитого стекла и её приглушенный стон до сих пор звучат в моих ушах громче любого настоящего голоса.

«Сколько их было, мама?»

Ей не нужно переспрашивать. Она слышит это в моем голосе — плоском, выжженном, лишенном всего, кроме пустоты.

«Всего четыре. Но они были… старше. Полиция не была уверена в связи с вашим делом. Четыре девушки. А потом, около года назад, всё прекратилось. Дело… заглохло». Её голос — усталый шепот. Взгляд, брошенный на меня, выцветший, как эти вырезки. За годы моего отсутствия она не просто постарела — она иссохла изнутри. Морщины на лбу — не от возраста, а от немого вопроса, который годами разъедал её изнутри.

Я тоже насчитала четыре. А потом — тишина. Как раз после той ночи, когда он объявил меня своей «окончательной чистотой». Словно я стала венцом его коллекции, после которого больше нечего было собирать.

А теперь, когда я сбежала… он начнёт снова? Найдёт себе новую «чистую» куклу?

Волна тошноты поднимается с самого дна, горячая и неудержимая. Я смахиваю коробку со стола, она с глухим стуком падает на пол, рассыпая призраки. Спотыкаясь, я встаю и бегу, почти падая, в ванную. Тело сгибается над холодной белизной унитаза, желудок выворачивает наружу пустой, жгучей желчью. Когда уже не остаётся ничего, кроме судорожных спазмов, я опускаюсь на колени и застываю, прижавшись лбом к прохладному фарфору. Слёз нет. Только тихий, беззвучный вой, разрывающий грудь изнутри.

И пока мир плывёт в зеленоватых разводах на воде, меня охватывает одна-единственная, кристально ясная мысль: хорошо бы сейчас дёрнуть за ручку и утечь вместе с этой водой. Раствориться. Исчезнуть. Потому что та, что вернулась в этот дом, — лишь тень, актёр, заученно играющий их дочь. А настоящая я… настоящая я всё ещё там. В темноте. И слушает тишину, в которой больше нет даже дыхания сестры.

«ГДЕ?» — голос Диллона рубит воздух, как топор, выдергивая меня из липкой трясины прошлого. «Где её нашли?»

Я моргаю, отгоняя оцепенение, и заставляю себя сфокусироваться на губах Стэнтона.

«Алена Стивенс ушла с парнем, которого встретила в торговом центре. Провела с ним день, испугалась и… вернулась домой сама».

Его взгляд, ледяной и острый, впивается в меня. Всё внутри меня замирает.

«Он… отпустил её? Бенни… отпустил?» — слова вылетают шёпотом, полным не веры, а ужаса. Такого он не делал. Никогда.

Ладонь Диллона тяжело ложится мне на колено, прижимая, пригвождая к стулу, чтобы я перестала дрожать. «Достаточно, Джейд».

«Я не понимаю. Они связаны, — моё собственное звучит чужим, надтреснутым голосом. — Я знаю, что эти дела связаны!»

Пальцы напарника впиваются мне в бедро, сигнал замолчать. Но я не могу. Мир вокруг рушится, теряя единственную, страшную логику, которую я в нём видела. Я просто знала. Он вернулся. Охотится. Ищет новых кукол для своей коллекции.

«Значок и табельное. Сдаёшь сейчас. Ты не только снята с дела об убийстве, — голос Стэнтона не оставляет щелей, — ты отстранена. Я не хочу тебя видеть, пока всё это дерьмо не осядет. Ты выставила весь отдел сборищем идиотов, которые дали жертве насилия порушить два расследования. Вон. До конца недели. А там посмотрим».

Я стою, не двигаясь, превращаясь в памятник собственной ошибке, пока его слова, тяжёлые и окончательные, бьют по мне, как камни. Несвязанные дела. Отстранение. Вынужденный отпуск. Каждое — гвоздь в крышку той самой коробки с вырезками.

«Но, шеф…»

Диллон хлопает меня по бедру — не для поддержки, а чтобы прервать. Молча, почти с сочувствием, качает головой. «Пошли. Я тебя провожу».

Холодный уличный ветер бьёт в лицо, и я жадно глотаю его, как противоядие от удушья кабинета.

«Я была так уверена… что это он», — выдыхаю я, и голос тонет в рёве города. Стыд жжёт изнутри.

Он резко берёт меня за руку и притягивает к себе. Не просит, не предлагает — просто делает. И я разрешаю. Падаю лицом в его грудь, в запах кожи, кофе и чего-то острого, почти металлического. Его утешение — новая, неисследованная территория в этой войне, что мы ведём. И я не могу врать: мне это нравится. Слишком. Мне нравится, как его тело, твёрдое и реальное, гасит внутреннюю дрожь. Его тепло обволакивает, создавая хрупкую, обманчивую иллюзию безопасности. Впервые, кажется, за всю жизнь, я позволяю мышцам расслабиться, позволяю кому-то держать на себе всю тяжесть моего падения.

Этот миг покоя длится три удара сердца. Потом он отстраняется и, положив руку мне на спину, решительно подталкивает к моей машине.

«Вали отсюда. Шеф просто хочет, чтобы ты наконец отоспалась».

Он пытается улыбнуться, но улыбка не дотягивает до глаз, оставаясь напряжённой гримасой. Не срабатывает.

«И не думай, что я забыл про сотку, которую ты мне должна», — бросает он, пытаясь вернуть нас на старые, привычные рельсы дразнящей вражды.

Я показываю ему средний палец, но в жесте нет злости. Только усталая пустота.

«Спасибо… за всё», — шепчу я так тихо, что слова едва долетают до его уха, открывая дверь.

Он ловит её, не давая захлопнуть.

«Мы его поймаем, Джейд. — Его голос теперь низкий, лишённый всего, кроме плоской, стальной уверенности. — Они всегда допускают ошибку. И когда он её допустит… я обещаю. Мы будем там. Мы возьмём его».

Он отпускает дверь. Я завожу машину, и в рёве мотора слышу эхо его слов. Не утешение. Не жалость. Обещание. Тёмное и безоговорочное. Единственная вещь, за которую можно ухватиться, когда почва уходит из-под ног.

Я смотрю на пустой стакан. Потряхиваю его. Лёд позвякивает — одинокий, жалкий звук в тишине. Скоро вернётся Бо. Придётся выложить ему новость, как выкладываешь на стол окровавленные внутренности после неудачной охоты: вот, смотри, чем я сегодня занималась. Как облажалась.

Сама мысль об этом признании — не о факте отстранения, а о том, как я в нём утонула, — поднимает в горле кислую волну. Я была так уверена. Слепа и уверена.

Ключ поворачивается в замке. Звон металла о металл разрезает тишину. «Детка?» — его голос, тёплый и привычный, врезается в моё оцепенение.

Он заходит на кухню и замирает. Его взгляд скользит по мне, по бутылке, по моим босым ногам, качающимся над полом. На его лице на секунду вспыхивает что-то — тревога? разочарование? — прежде чем он швыряет ключи на столешницу и идёт ко мне.

«Боже, Джейд», — он прижимает меня к себе, и его объятие — правильное, заботливое, такое, каким должно быть. «Что случилось?»

«Всё», — выдыхаю я, и голос звучит чужим, сплющенным. Горло сжимает спазм, но слёз нет. Я высохла.

Он снимает меня со стола, ставит на ноги — ноги, которые меня не держат. Я пошатываюсь, и он снова ловит, прижимая крепче. Его губы находят макушку, он осыпает мои волосы поцелуями. «Всё будет хорошо, я с тобой».

Но это не так. Совсем не так.

Я не чувствую того якорения, той грубой, безоговорочной реальности, что была в объятии Диллона. Там не было «всё будет хорошо». Там было молчаливое признание: «всё — дерьмо, но я здесь». И этого было достаточно.

Меня пробирает дрожь — не от горя, а от отвращения. Я снова это делаю. Пытаюсь вытереть кровь о чистую белую рубашку. Ищу в Бо то, чего в нём нет и не должно быть. Жених. Слово отдаётся в черепе тупым эхом.

«Пойдём», — бормочет он, его дыхание пахнет мятой и чем-то другим, чужим. «Пойдём в постель».

Он почти несёт меня в спальню, его движения методичны, как у сиделки. Снимает с меня одежду — джинсы, футболку, — а я позволяю, превращаясь в инертную куклу. Хороший человек. Заботливый. Защищающий. Хороший муж. Мысли звучат, как заученная мантра. Для кого-то другого.

От этой мысли тошнит по-настоящему. Но он не хочет другую. Он выбрал меня. Разбитую, с трещинами, с чужими отпечатками пальцев на душе. И я должна заставить себя хотеть его в ответ. Это долг. Это лекарство.

Когда он стягивает с меня джинсы, и я остаюсь только в белье, во мне что-то щёлкает. Не желание. Не страсть. Инструкция. Приказ самой себе: СИМУЛИРУЙ. ВОЗВРАЩАЙ ДОЛГ.

Я набрасываюсь на него, резко, почти грубо. Моя ладонь находит его через ткань брюк, сжимает уже напрягшуюся плоть. Он издаёт низкий, удивлённый звук — не возглас, а скорее стон облегчения. Вот она, его Джейд. Вернулась.

«Трахни меня, Бо», — говорю я, и слова звучат хрипло, как скрип ржавой двери.

Наши зубы сталкиваются — это не поцелуй, а столкновение. Он срывает с себя одежду, я помогаю ему, мои движения резкие, почти яростные. Он уложит меня на спину. Войдёт осторожно, как всегда. Будет шептать, что я красивая, что он любит меня. Будет стараться, чтобы мне было хорошо.

Милый, предсказуемый Бо. С его аккуратным сексом по расписанию и нежностью, от которой иногда хочется закричать.

А в голове, чёрной, ядовитой змеёй, извивается другая мысль: хочу, чтобы он сорвался. Чтобы в его глазах мелькнуло нечто чужое, жадное, животное. Чтобы он взял, а не попросил. Как...

Мозг отключается. Защитная система. Но память тела — нет. В момент, когда его вес опускается на меня, мышцы живота рефлекторно втягиваются. И перед внутренним взором вспыхивает не лицо Бо, а другое. Первый раз. Не боль. Не страх. Полное исчезновение. Растворение в чужой воле.

И я понимаю, зачем я это затеяла. Не для близости. Не для утешения. Чтобы стереть. Чтобы грубым трением настоящего перезаписать ту, первую запись. Чтобы доказать себе, что я могу принадлежать тому, кто не причинит вреда.

Но это ложь. И мы оба это чувствуем. Даже когда он внутри меня, даже когда он шепчет «любимая» — между нами лежит пропасть шириной в четыре потерянных года. И я по ту сторону. Одна.

«Повернись на животик»

Его голос — не приказ, а холодное лезвие, вонзающееся в тишину. Я вздрагиваю всем телом, недоумение сковывает лицо. «Зачем?» — выдыхаю я, и в этом вопросе уже звучит дрожь.

Я боюсь. Последние месяцы он выстраивает во мне новый лабиринт, где пыткой стало удовольствие. Той, что прорывается сквозь страх и отвращение, заставляя мое неокрепшее тело предавать разум. Сама мысль, что сейчас явится он — не ночной призрак, а воплощённая, голая мощь — сводит желудок в ледяной ком.

«Не задавай вопросов, просто повернись, милая».

Его тон — низкое, предгрозовое ворчание. Я повинуется мгновенно, скользя с матраса, как марионетка. Он стоит обнажённый. Это ново. Обычно он приходит в темноте, уже успокоенный, почти ритуальный. А сейчас в нём — заряженная, готовая разрядиться ярость.

И всё же… где-то в глубине, под слоями страха, теплится искра надежды. Может, сегодня? Может, он наконец захочет, чтобы я его любила? Чтобы я была не просто куклой, а… чем-то большим.

Я никогда его не полюблю.

Но я научусь притворяться. Если он будет называть меня своей милой куколкой. Если положит рот между моих ног, как делал недавно, и заставит мой разум на секунду выпорхнуть из клетки этого тела.

«Какая милая куколка», — бормочет он, и я невольно расслабляюсь под гипнозом этих слов.

Удар ладони по ягодице обжигает кожу огнём. Пальцы впиваются в плоть с такой силой, что в глазах темнеет. В его другой руке — смятый клочок бумаги. Он швыряет его мне в лицо, затем сжимает волосы в кулаке и грубо поднимает мою голову, заставляя смотреть.

Газетная вырезка. Годовщина нашего исчезновения. Старая фотография: мы с Мэйси. И… Бо. Соседский мальчишка. Его рука лежит у меня на плече. Его собака у наших ног. Мы улыбаемся миру, которого больше не существует.

«Кто это?»

Его голос — не крик, а тихий, леденящий кровь гул. Холод от него проникает в кости.

«Никто, — лепечу я. — Просто… сосед».

«Тогда почему, чёрт возьми, его рука лежит на тебе, будто ты ЕГО?» — рык вырывается из его груди. Я сжимаюсь в комок. «Я тебя, блядь, трахаю. Твою девственную киску. Ты моя, куколка. Не его. Моя, блядь!».

Разница между трахом и любовью стирается в один миг. Его рука снова в моих волосах, откидывая голову назад так сильно, что хрустят позвонки. Дыхание перехватывает.

«А-а-а!» — хрип вырывается из перекошенного рта.

«Проси! Скажи, чья ты!»

Слёзы текут по щекам, я упираюсь ладонями в матрас, пытаясь хоть как-то ослабить дикую боль в корнях волос.

«Пожалуйста!»

«Пожалуйста ЧТО?» — он раздвигает мои бёдра коленом, и в этом движении — абсолютная власть.

«Я… я твоя кукла…»

Хватка ослабевает. Я падаю лицом в подушку — новую, мягкую, подаренную им недавно. Ты не ценишь подушки, пока не спал три года на голом, вонючем поролоне. А когда получаешь её — испытываешь такую животную благодарность, что почти забываешь о чудовище, которое её принесло.

Я вскрикиваю, когда он входит в меня. Резко, до боли. Но моё тело… моё тело уже знает его. Оно принимает, подстраивается, предаёт. Он — единственная константа. Единственное «другое» тело, которое я помню за эти годы. Он лишает меня еды, но «питает» этой своей извращённой близостью. И я… я часто отказываюсь от пайка, лишь бы погрузиться в это тупое, всепоглощающее блаженство, где исчезают мысли, где нет ни клетки, ни Мэйси, ни страха. Только волны, смывающие меня.

«Ты моя маленькая куколка», — он стонет, прижимаясь лицом к моим волосам, и его толчки становятся глубже, жёстче. Так он ещё не брал меня. Всё чувствуется острее. Болезненнее. Реальнее.

«Да…» — шиплю я в подушку.

«Я хочу задушить свою маленькую куколку».

Слёзы заливают глаза. Я пытаюсь что-то сказать, протестовать, но его ладонь уже обвивает мою шею. Хватка железная, неумолимая. Весь его вес давит на меня, но одной рукой он прижимает мой живот к себе, вгоняя ещё глубже.

Он убьёт меня? Как тех других?

Мысль проносится, но не несёт ужаса. Только ледяную ясность. Не сейчас. Не сейчас, потому что Мэйси останется одна. Он обратится к ней. Она станет одноразовой заменой.

Воздух сгущается, превращаясь в сироп. Темнота набегает на края сознания, мягкая и соблазнительная. Я почти отпускаю себя, почти проваливаюсь в небытие.

И в этот миг его пальцы находят меня там. Точный, выверенный удар по клитору. Знакомый, предательский магический танец.

Как и всякая сбитая с толку, раздробленная девчонка, я выбираю оргазм вместо воздуха. Так же, как выбираю это — вместо еды.

«Хорошая девочка», — он бормочет, и хватка на шее чуть ослабевает, давая вдохнуть несколько жгучих глотков. «Люби меня».

Но я не жажду воздуха. Я жажду того, что он даёт: всепоглощающего, стирающего границы удовольствия-наказания. Оно накатывает теперь — не волной, а обвалом. Глубже, сильнее, чем когда-либо. Его неустанные толчки, его пальцы, его рука на моей шее — всё сливается в один белый, ослепительный взрыв.

Я полностью теряюсь. Проваливаюсь. И на самом дне, прежде чем тьма поглотит всё, мои губы, предательские, беззвучно шепчут имя. То самое, которое нам запрещено произносить.

Бенни.

Бенни.

«Бенни».

Движение в нём замирает. Я открываю глаза и вижу, как его прекрасное лицо — лицо Бо — рушится, словно от удара молотком. Всё оседает: брови, уголки губ, свет в глазах.

«Ты…» — его голос падает до шёпота, хриплого и раненого, — «ты думала о том чудовище?»

Боже, нет.

Да.

Моя губа предательски подрагивает. Кажется, ужасное время для этого разговора — когда он всё ещё внутри меня. «Я… у меня был ужасный день».

Он выходит из меня резко, одним движением, будто его отбросило током, и соскакивает с кровати, как будто я — змея, которая только что укусила. «Что случилось?»

Я хмурюсь, наблюдая, как он одевается с рекордной скоростью. «Шеф отстранил меня. Я думала, что пропавшая девочка и сегодняшнее убийство связаны с…»

«Связаны с ЧЕМ?» — он отрезает, и в его голосе впервые за всё время слышится не терпение, а лезвие.

«С Бенни».

Его губа искажается не болью, а гневом. Мой милый, сдержанный Бо вдруг выглядит чужим. Озлобленным. «Опять эта хрень, Джейд? Не каждая пропажа или убийство — дело этого больного ублюдка!»

Эта хрень?

Он что, правда ожидал, что я отпущу это?

Он что, не видит, что Бенни живёт во мне? Что он до сих пор держит меня в заложниках в моей же голове?

«Я хочу, чтобы ты вернулась к терапевту», — шипит он, и в его голосе звучит холодная, чуждая нотка. «Ты становишься хуже. Это сводит тебя с ума, Джейд».

От этих слов я приподнимаюсь на локтях. Взгляд мой становится жёстким. «Ты знаешь, что я думаю о терапии. Она не помогает. Только усугубляет. Мы ходим по кругу, и ничего не решается. Я не вернусь. Я совершила ошибку, и у меня есть неделя, чтобы её обдумать».

Он проводит ладонью по лицу, и этот жест полон такого отчаяния, что мне становится физически больно. «Почему ты не надела своё кольцо?»

Чувство вины обволакивает меня, как масляная плёнка на воде. «Работа…»

«Ты врёшь. Ты вообще кому-нибудь сказала о нашей помолвке? Родителям?»

Я закрываю глаза. Молчание — мой ответ.

«Я сказала своему напарнику», — выдавливаю я.

Из его груди вырывается резкий, горький смешок. «Детка, тебе нужно взять себя в руки. Я достаточно долго стоял в стороне, но я не буду смотреть, как ты разрушаешь себя изнутри. Иди к терапевту, или…» — он обрывает, и его взгляд становится твёрдым, как камень.

«Или что?»

«Забудь». Он резко разворачивается и заходит в гардеробную.

Я сползаю с кровати на ещё дрожащих, нетвёрдых ногах и бегу за ним. «Или ЧТО, Бо?»

Он швыряет какие-то вещи в рюкзак, вешалки грохочат, падая на пол. «Или нам стоит махнуть на всё рукой прямо сейчас. Как, чёрт возьми, мы будем заводить детей в такой ситуации?»

Дети?

Я просто стою и таращусь на него, чувствуя, как реальность расходится подо мной, как трескающийся лёд.

«Как я и сказал, — он тяжело дышит, — забудь. Я всегда знал, что будет сложно заставить тебя жить в одном ритме со мной. Просто не знал, что это будет нахуй невозможно».

По моей щеке скатывается слеза в тот момент, когда он, не глядя, проходит мимо меня. «Куда ты?»

Он пожимает плечами, избегая моего взгляда. «К маме. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Тебе, похоже, нужно пространство, чтобы прийти в себя. Я буду ждать, когда ты очухаешься. Как обычно».

Не уходи. Не оставляй меня одну.

Я стою посреди комнаты голая, с открытым от шока ртом, и смотрю, как парень, который всегда был рядом, уходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, что обрушивается вслед, гуще темноты в той камере. Потому что та была наполнена его присутствием. А эта — пуста. И в этой пустоте я слышу только эхо его слов и тихий, настойчивый шёпот внутри: «Он ушёл. И ты это заслужила. Ты всегда всё портишь. Ты — испорченная вещь».

«Индийский красный»

Оглядываясь по комнате, которую эта женщина — или врач, или нечто иное — именует кабинетом, я замечаю тысячу предметов, что за всю жизнь никому не могли бы понадобиться по-настоящему. Такое обилие вещей, лишённых души и памяти. Ни фотографий, ни следов семьи, лишь её личная коллекция безмолвных свидетелей, будто собранная для того, чтобы заполнить какую-то невидимую, но неумолимую пустоту в её собственной жизни.

Она облачена в брючный костюм на размер больше, его тяжёлая ткань грубо скрывает любые намёки на женственность, словно форма, предназначенная для растворения, а не для присутствия. «Хотите присесть?» — её жест ручкой, что не оставляет чернильных следов, выглядит частью отлаженного, почти клинического ритуала. Вместо этого она пишет на планшете, чьи данные тут же уплывают в недра компьютера для вечного хранения. Утончённо, стерильно, безошибочно.

Я никогда не понимала этой потребности — выворачивать душу перед посторонним взором, но теперь это служит моей сокрытой цели. И я спрашиваю себя, стоя на этом пороге: какой вред может таиться в таком молчаливом обмене? «Мне нравится ваш наряд», — звучит моя ложь, отточенная и плоская, и мне кажется, она различает в ней фальшь, как различила бы пятно на безупречной ткани.

Её взгляд, суженный и оценивающий, скользит по контурам моего платья, будто ощупывая не только ткань, но и то, что скрыто под ней. «Ваш тоже очень красивый», — отвечает она, и её улыбка, внезапно искренняя, собирает у глаз паутину морщин, выдавая возраст, который иначе тщательно скрывался бы.

Красивый. Слово, произнесённое чужими, а не его устами, теряет всю свою весомость, становясь просто звуком, пустым и лишённым притяжения. Дыши, — напоминаю я себе, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, таким же безвкусным, как эта похвала.

Мои ладони скользят по шелковистой поверхности платья, и на мгновение мне почти удаётся ощутить ту красоту, которую оно должно дарить. Почти, но не совсем. Ведь где-то в глубине, за всем этим, всё ещё звучит его шёпот: красивая маленькая куколка.

Пальцы сами находят прохладную гладь стекла аквариума, одиноко стоящего посреди комнаты как дорогой, но бессмысленный артефакт. Он, конечно, призван что-то говорить о владелице, но всё, что он сообщает мне, — это её глубокая, тщательно обставленная одиночество. Одиночество, родственное моему. Только мне не требуются существа, которых можно заменить после тихой смерти в прозрачной воде, чтобы это понять. В этом огромном и равнодушном мире мы обе одиноки, но её одиночество облачено в дорогие вещи, а моё — в шрамы, что не увидеть за тканью.

Она позволяет мне бродить по её пространству, не торопя и не принуждая к разговору, и я пользуюсь этой отсрочкой, пока наконец не опускаюсь в кресло напротив, будто на эшафот, обитый мягкой тканью.

«Как вы?» — её вопрос, простой и безграничный одновременно, повисает в тихом воздухе.

Как я? — эхом отзывается внутри. Напугана до оцепенения. Полна немой ярости, что кружит в клетке рёбер. Потеряна настолько, что собственное отражение кажется чужой тенью.

«Мне не хватает моей половины», — вырывается у меня с той пугающей честностью, что рождается лишь в полной опустошённости. Я поднимаю взгляд, изучая её лицо в поисках трещины, удивления, чего угодно. Ждала ли она такой прямоты? Сможет ли разглядеть сквозь платье, макияж, аккуратные волосы — сломанную куклу, чьи шарниры давно расшатаны?

«Расскажите об этом. Чего именно вам не хватает?»

Она вертит в пальцах свою странную ручку, а взгляд её не отрывается от меня, проницательный и неподвижный. Ноздри её слегка вздрагивают, улавливая больше, чем я готова была показать, и от этого по коже пробегает холодок. Она ведёт записи, не глядя, будто её руки и сознание существуют раздельно.

«Когда я была маленькой девочкой, — начинаю я, глядя не на неё, а на аквариум, где синяя рыбка с безучастной жестокостью преследует жёлтую, — моя сестра была очарована моими волосами. Она заплетала их в две небрежные косы, а я терпела, потому что это хоть как-то спасало от колтунов». На моих губах расцветает улыбка, нежная и горькая, как воспоминание, к которому больно прикасаться.

«Расскажите больше о сестре. Вы были близки?»

Её интерес, внезапно оживившийся, ощутим почти физически; она слегка наклоняется вперёд, как коллекционер, боящийся упустить редкий экземпляр. Образ Мэйси всплывает перед внутренним взором — отточенный, яркий, болезненно живой — и я цепляюсь за него со страхом, что однажды краски сотрутся, а черты расплывутся навсегда.

Такая совершенная. Тёмные волосы. Блестящие, как влажный янтарь, глаза.

Красивая. Милая маленькая куколка.

«Ближе, чем кто-либо в этом мире», — выдыхаю я шёпотом, обнимая себя за живот, будто пытаясь удержать что-то внутри, что рвётся наружу.

«У вас есть вода?» — спрашиваю я, внезапно ощутив, как пересыхает горло.

Она указывает кивком на прозрачный графин, где ломтики огурца плавают, как блёклые декорации в миниатюрном, бессмысленном спектакле.

«Налейте себе, пожалуйста».

Я наливаю, и один бледный ломтик соскальзывает с неловким плеском прямо в стакан. Часть воды выплёскивается, образуя холодное, прозрачное озерцо на безупречной поверхности стола.

«Извините», — бормочу я, пытаясь стереть её краем ладони, чувствуя себя грубым, чужеродным телом в этом хрупком, выверенном мире, где даже рыбы пьют ароматизированную воду.

«Всё в порядке, не беспокойтесь», — её голос мягок, но в нём нет тепла. Она наклоняется, и её пальцы устремляются к моей руке, будто чтобы утешить или утвердить связь.

Я дёргаюсь назад, как от удара, сердце гулко бьётся в грудной клетке, и я снова оказываюсь в глубине кресла, за своей невидимой стеной.

Её глаза расширяются от неожиданности, и она медленно поднимает ладонь, демонстрируя пустоту и отсутствие угрозы.

«Простите. Вам неприятны прикосновения?»

Я люблю прикосновения… — могла бы я сказать. Когда они не пахнут чужим мылом и профессиональным любопытством. Когда они не напоминают мне о том, что моё тело стало публичным достоянием, полем для чужих проекций и экспериментов. Но я молчу. Потому что правда слишком сложна, а ложь — слишком проста для этого безупречного, стерильного кабинета.

«Огненно-красный»

Прошло уже три дня с тех пор, как Бо покинул меня, и все мои сообщения остаются без ответа — значит, я снова в полном одиночестве. Как это ни парадоксально, на меня опустилось странное, почти предательское чувство облегчения. Сам факт того, что я рада отсутствию моего парня в постели рядом со мной, красноречиво говорит о состоянии моей искалеченной психики. И о состоянии наших с ним искорёженных отношений.

Одиночество без его бдительного взгляда дало мне свободу с головой погрузиться в старые архивные папки. Свободу шагать по гостиной до рассвета, когда тревога сжимала горло и не давала сомкнуть глаз.

Свободу думать о Мэйси.

Если в личной жизни наступило относительное затишье, то на смену ему пришла новая, всепоглощающая одержимость. Я прикована к ноутбуку, листая страницу за страницей. Постоянный, неумолимый поиск.

Закинув ноги на журнальный столик, я пролистываю сайт ещё одного местного магазина материалов для создания кукол. Бенни всегда был невероятно щепетилен в выборе ресниц и волос для своих «творений». Я узнала об этом, когда случайно испортила одну из кукол, и он на следующий день метался по моей камере, рыча о том, как сложно будет подобрать нужный оттенок, чтобы залатать следы моего варварства.

Красивые волосы для моих красивых кукол.

Верьте или нет, но существуют целые веб-сайты, посвящённые исключительно кукольным волосам. Я провела за их изучением большую часть двух дней, сужая круг до поставщиков в радиусе той местности, где меня нашли.

Сегодня утром под струями душа я вновь думала о нём. Неужели он действительно покинет свой дом и придёт за мной? Мысль о том, что моя сестра осталась там одна, невыносима. Я провела в душе добрый час, рыдая впустую, пока вода смывала слёзы, но не боль.

Резкий, настойчивый стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Взгляд скользит вниз, к тонкой камисоле и коротким шортам — не лучший наряд для встречи гостей.

Может, это Бо.

Волна вины проносится через меня и несёт к входной двери. На губах уже отрепетированное извинение, когда я распахиваю створку. На пороге, сливаясь с вечерними тенями, стоит силуэт мужчины — выше и массивнее Бо. Инстинкт срабатывает раньше мысли: я отпрыгиваю от двери и бросаюсь в спальню, где в тумбочке припрятан «Глок» на крайний случай. Шеф отобрал служебное оружие, но я не настолько глупа, чтобы оставаться беззащитной.

Пока я несусь по коридору, за спиной раздаётся грохот захлопнувшейся двери и тяжёлые, гулкие шаги, настигающие меня. Я уже наклонилась, вытягивая оружие из ящика, когда сильная рука обхватывает мою талию. В его захвате я превращаюсь в дикого зверя, царапаюсь и рвусь, и пистолет выскальзывает из пальцев. Он с силой прижимает меня к кровати, пригвождая запястья к простыне.

— Успокойся, чёрт возьми, Джейд.

Дыши.

Я перестаю сопротивляться и тону в его шоколадных глазах, которых не видела уже несколько дней.

Диллон.

— Я думала, это… — голос срывается на хрип.

— Он?

Я киваю, одновременно осознавая, как его тело прижато к моему, как его мощные бёдра сковывают мои. Его хватка на запястьях болезненна, и я уже знаю, что синяки будут со мной ещё несколько дней.

Ты привыкла. Бенни тоже оставлял на тебе синяки, грязная маленькая куколка.

Я зажмуриваюсь, пытаясь изгнать безумие из головы.

— Прости, что попыталась тебя убить, — выпаливаю я.

Диллон тихо смеётся, но не отпускает. От этого смеха его грудь касается моей, и соски предательски затвердевают под тонкой тканью. Когда я снова открываю глаза, он смотрит на меня с выражением, которого я раньше у него не видела.

Желание.

Кажется, именно это означают потемневшие зрачки, лёгкий румянец на скулах и движение языка, смачивающего нижнюю губу.

— На работе без тебя пусто, — говорит он голосом, в котором нет намёка на шутку.

И он всё ещё не двигается.

Под кожей разливается жар, и я закатываю глаза. — Меня там никто не жалует. Все ненавидят сумасшедшую девчонку.

Он хмурится, и его взгляд снова опускается к моим губам. От этого сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, гулко отдаётся в тишине комнаты. — Я скучал.

Мои губы сами разомкнулись от шока. Не успев ответить, я чувствую, как его хватка ослабевает, и он отстраняется, поднимаясь во весь рост. Я остаюсь лежать на спине, грудь тяжело вздымается, а по жилам бежит запретное, сладкое возбуждение. Его взгляд скользит по контуру моей груди, прежде чем он слегка трясёт головой, будто отгоняя наваждение.

— Одевайся, — звучит его приказ, пока он решительно направляется к выходу из комнаты. — Я поведу тебя есть. Пора нарастить мясо на этих костях.

Как только он выходит, я опускаю взгляд на своё тело: плоский живот, напряжённые соски, отчётливо выпирающие под тканью. Камисола задралась, обнажив кожу. По телу пробегает содрогание, в котором стыд смешивается с острым возбуждением.

Погоди… он сказал что-то про еду?

Я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз, и с ужасом понимаю, что не могу. Все те годы на чердаке у Бенни научили меня выживать на крохах. Бедный Бо считал своим долгом меня кормить.

Но Бо тебя покинул.

А теперь Диллон накормит тебя.

В этот раз я не отгоняю постыдные мысли.

Я смакую каждую из них, пока одеваюсь.

У меня одержимость бургерами. Я сжимаю булочку так, что масло и сыр сочатся по бокам, растягиваю рот до лёгкой, щемящей боли в уголках и пожираю каждый кусок с безрассудной, почти звериной жадностью.

«Проголодалась?» — Диллон наблюдает за мной с тёплой, низкой усмешкой, подталкивая ко мне свою тарелку с картошкой. Я хватаю одну картофелину, обмакиваю её в свой молочный коктейль и отправляю в рот, не глядя.

«Еда никуда не убежит, — его смех звучит глубже, чем обычно, почти ласково. — Я могу заказать тебе ещё».

«Бенни кормил нас овсянкой и баландой», — вырывается у меня, легко и бездумно, как будто речь идёт о плохой погоде.

Почему я выпускаю наружу эту правду? Я не рассказывала этого никому. Ни Бо. Ни родителям. Никому.

«И это всё?» — он склоняет голову набок, изучая моё лицо.

И это всё? Мне приходится сдержать горький, почти истерический смешок. Мы были не в проклятом детском лагере.

«Он был отвратительным хозяином», — бурчу я, крадя ещё одну картошку с его тарелки.

«Я хотел позвонить тебе».

Я поднимаю свой коктейль и припадаю к соломинке, игнорируя тупой, предательский толчок сердца.

«Правда?» — улыбка прячется за прозрачным стаканом.

Он достаёт что-то из сумки, с которой пришёл в ресторан, и скользит по столу листом бумаги.

«Одежда на той кукле».

Мир плывёт перед глазами, когда я беру документ дрожащими пальцами.

«На ней была ДНК твоей сестры».

Я роняю бумагу, будто она горит, и резко вскакиваю, опрокидывая остаток коктейля на пол. Холодная липкая лужа растекается медленно и неумолимо.

Прямо как Бенни.

Мэйси.

Официантка спешит к нам, но Диллон останавливает её взмахом руки.

«Кровь?»

Внутри у меня всё умирает. Я бросила её. Он убил её из-за меня.

«Нет, — уверенно говорит он, вставая и беря мою руку. — Обещаю. Никакой крови. Всё будет хорошо, Джейд. Клянусь».

«Но это не так», — шепчу я.

Ничего не хорошо. Никогда уже не будет хорошо.

«Это была слюна. И волос».

Когда-то, попав в полицию, я читала материалы нашего дела. Волосы и зубные щётки у нас взяли двенадцать лет назад, в самом начале расследования.

«Это послание», — выдавливаю я, снова падая на стул, чтобы не рухнуть на пол.

«Он, насколько нам известно, бездействовал последние восемь лет, — говорит он, не отпуская мою руку. — Как думаешь, что могло всё изменить?»

Мой разум бьётся с воспоминаниями, как птица о стекло. Все те годы, что мы были там, он убивал, пока не решил, что я готова для…

«Месяц назад ей исполнился двадцать один год», — выдыхаю я, и слова кажутся густыми и липкими, как та лужа на полу.

Он пристально смотрит на меня, но я не могу поднять глаза. «Что это значит? Почему это важно?» — его вопрос висит в воздухе между нами, острый и опасный, как лезвие. Он ещё не понимает. Не понимает той извращённой системы отсчёта, той внутренней логики кошмара, которую я знаю наизусть. Ту, где совершеннолетие — не свобода, а новый этап плена.

Ночной плач, пробивающийся сквозь стену из камеры Мэйси, разрывает моё забытьё. Бенни ушёл спать, покинув мою камеру, и с тех пор царила гробовая тишина, поэтому я знаю — причина не в нём. С тех пор, как он оставил шрам на лице Мэйси, её вид приводит его в ярость. Он винит её в этом изъяне и наказывает ремнём. Кулаком. Молчаливой, леденящей ненавистью.

«Джейд, — её хныканье похоже на скрип ржавых петель. — Джейд, у меня кровь».

Я подбегаю к двери, прижимаю ладонь к холодному металлу, мечтая о том дне, когда наши пальцы снова сплетутся. «Тише, — шепчу я, и страх скрипит у меня в голосе. — Ради всего святого, тише».

Однажды он застал нас за разговором и совершил немыслимое. Связав, он зашил нам рты. Я до сих пор помню жгучую боль иглы, пронзающей плоть с хирургической точностью. После первых двух проколов боль притупилась — мой разум просто отключился, уйдя в глухую, спасительную пустоту. Но больше самой боли меня терзал ужас: останутся ли шрамы? Станем ли мы из-за них окончательно ненужными, негодными для его коллекции?

Бенни, однако, оказался виртуозом с иглой. Через несколько недель крошечные отверстия затянулись, благодаря какому-то едкому крему, который он втирал нам в губы. Теперь, проводя подушечкой пальца по шероховатой линии на губе, я вздрагиваю, ощущая не физическую память, а память унижения.

«Всё в крови, — рыдает она, и от этого звука дрожь пробирает всё моё тело. — Я умираю, Джейд?»

Краем глаза я вижу, как её тонкая, бледная рука просовывается сквозь решётку.

«Где?» — вопрос вылетает сдавленно.

«Между ног, — её шёпот полон животного ужаса. — Всё течёт. Это конец?»

Моё сердце разрывается на части. Мама не успела поговорить с ней об этом. Мэйси была слишком мала тогда.

«Это просто значит, что ты становишься женщиной, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со всеми девочками это случается. Всё будет хорошо. Обещаю».

Ещё одно обещание, которое я не смогу сдержать.

«Женщиной?» — в её голосе смятение.

«Да».

«А с тобой это было?»

«Да».

«Значит, я теперь такая же, как ты?»

«Да».

Пауза, густая и тяжёлая. Затем её голос, ещё тише: «А Бенджамин теперь будет… будет делать со мной те вещи, от которых тебе становится хорошо?»

«Хорошо»? Волна стыда, едкая и обжигающая, накрывает меня с головой. Спасёт ли её его отвращение к незрелости? Или…

«Я не извращенец, чтобы трахать малолетку», — рёв разрезает темноту, заставляя нас обоих замереть.

Он стоит в проходе, его фигура вырисовывается в полумраке. Холодные глаза скользят по мне, затем поворачиваются к решётке её камеры. «У тебя даже сисек нет, — его голос полон брезгливости. — Что я говорил о разговорах?»

Я почти физически чувствую, как ярость клокочет под его кожей, будто демон, рвущийся наружу. Он цокает языком, заглядывая в её камеру. «Посмотри на этот бардак».

«Оставь её, ублюдок!» — крик вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать. Я трясу решётку, как зверь в клетке.

Его внимание медленно, неумолимо переключается на меня. Он делает шаг в сторону моей камеры. «Что?»

«Не будь извращенцем, Бенни», — бросаю я ему в лицо, провоцируя, отвлекая. Пусть лучше его ярость обрушится на меня.

Его глаза вспыхивают. Он засовывает руку в карман, и звук ключа кажется невероятно громким. Дверь со скрипом распахивается. Он делает шаг внутрь, и я отступаю, пока спиной не упираюсь в стену.

«Она всего лишь ребёнок», — говорю я, и моя ненависть звучит в каждом слове.

Он дёргает головой, будто от пощечины. «Я бы не стал к ней прикасаться, — его голос срывается на защитный, почти истеричный рык. — Я не извращенец!»

«Но ты делаешь это со мной!»

«Тебе двадцать один!» — он бьёт себя ладонью по лбу, будто вбивая эту мысль.

«Нет! Не двадцать один!» — кричу я, хотя сама уже не помню, сколько времени прошло.

Он зажмуривается, а когда открывает глаза, зрачки поглотили весь свет. «Ты выглядишь на этот возраст, — шипит он. — Я не гребаный извращенец!»

Монстр моего мира набрасывается. Удар кулаком в челюсть ослепляет белой вспышкой боли. Я падаю на бетонный пол, и грохот отдаётся в черепе. Не успеваю вдохнуть, как его ботинок впивается мне в бок. Глухой, влажный хруст рёбер заглушает мой стон.

Он грубо поднимает меня и швыряет на койку. Воздух не идёт в лёгкие. «Хватит…» — хриплю я, но слово тонет в звоне в ушах.

Его тело наваливается на меня, душа своим весом. «Я не извращенец», — это уже не крик, а навязчивый, больной шёпот прямо в ухо.

Я задыхаюсь. Тьма затягивает края зрения. И в этот миг он входит в меня — жёстко, яростно, без намёка на ту извращённую «нежность», что иногда бывала раньше.

«Только ты, куколка, — бормочет он в такс своим движениям. — Мне не нужна другая».

Тьма смыкается окончательно.

Я прихожу в себя на койке. Живот туго забинтован. К лицу приложен пакет со льдом, примотанный грязным полотенцем. Он не трогал меня, пока моё лицо не стало «красивым» снова. В тишине камеры я лежу и слушаю его шаги снаружи. И тихие, прерывистые всхлипы Мэйси за стеной. И понимаю, что спасла её. На одну ночь. Ценой своего сломанного тела и ещё одного осколка души. Он подтвердил это сам: «Только ты». Я — его избранная пытка. Его главная, окончательная кукла. И это знание — самая страшная клетка из всех.

«Мне было семнадцать, когда он меня впервые изнасиловал. Но он всё твердил, что я выгляжу старше. Сходил с ума, если девчонки врали про возраст. Двадцать один — это, блять, было для него священной цифрой. Какая-то гребанная планка. Мне было всего семнадцать, но он просто не смог бы ждать дольше. Не вытерпел бы».

Я отгоняю от себя всплывающие обрывки: его тяжёлое дыхание, запах пота и крови, звук рвущейся ткани. Встречаю взгляд Диллона — не сочувствующий, а сфокусированный, жёсткий.

Он сжимает челюсть, и я вижу, как напрягаются мышцы на его шее. «В его прошлом что-то сломалось, — говорит он, и каждый звук отточён как лезвие. — Что-то, что сводит с ума. Хотя я так и не понял, что именно».

«Он ёбаный больной ублюдок, — прорывается у Диллона, и кулак его сжимается так, что костяшки белеют. — Никаких оправданий. Никаких».

Он злится за меня. Не грустит, не ноет, не смотрит с той жалостью, от которой хочется выть. Бо всегда был грустным за меня. А Диллон… Диллон готов разорвать что-то. И впервые за много лет я чувствую: у меня есть воин. Не защитник. Воин.

Я отрываю взгляд от его глаз, в которых кипит чернота, и впиваюсь ногтями в предплечья, пока не появляются красные полумесяцы. Дыши.

«Ты думаешь, он теперь переключится на неё?» — голос у меня хриплый.

Всплывает её лицо. Шрам. Его голос, полный брезгливости: «Испорченная кукла. Никогда не станет идеальной».

«Не тронь её», — умоляла я тогда, наблюдая, как он готовит для Мэйси новое платье. А он ответил, не оборачиваясь: «Я сделаю её красивой. Но она никогда не будет такой, как ты, грязная кукла».

«Нет, — теперь я говорю это Диллону с ледяной уверенностью. — Он бы ждал, пока она станет «женщиной». Но её шрам… он для него — клеймо. Она испорчена. Недостаточно хороша».

Я качаю головой, и кусочки пазла с грохотом встают на свои места.

«Он будет искать новую. Для своих потребностей. Все те, других куклы, что он убил… они были старше. И ни одна не была «идеальной». Их он использовал, а потом выбросил. Как расходный материал».

Я издаю долгий, сдавленный звук — не вздох, а скорее стон. Почему я не сложила это раньше?

Потому что, когда дело касается его, в твоей голове — кромешная, ебучая мгла.

«Значит, мы имеем дело с потенциальным новым похищением, — голос Диллона режет воздух. — И с новыми убийствами, если он не найдёт ту, которая «сойдёт»».

Он бьёт кулаком по столу. Тарелки подпрыгивают с сухим лязгом.

«Блядь!»

«Или… — мой шёпот настолько тих, что я почти сама его не слышу. — Он вернётся за своей грязной маленькой куклой».

В воздухе повисает тяжёлая, липкая тишина.

«Грязной… маленькой куклой?» — Диллон повторяет эти слова, и в его голосе нет ни жалости, ни ужаса. Только плоское, смертоносное понимание.

Я смотрю прямо на него, не моргая. «За мной».

Мой мочевой пузырь настойчиво напоминал о себе. Сдавшись, я откинула простыню и побрела в ванную. Сквозь сонную муть доносились громкие голоса — в моей квартире был не только Диллон.

Он привёз меня сюда прошлой ночью, после того как я, отчаявшись от бесплодных поисков и ДНК Мэйси как единственной зацепки, напилась в закусочной до состояния, когда ноги стали ватными, а сердце — пустым и нечувствительным. Диллон настоял на диване, а я была слишком пьяна, чтобы спорить.

Всё ещё в полудрёме, я откинула волосы с лица, открыла дверь и пошла на звук. И замерла на пороге кухни.

Бо был прижат к стене Диллоном, который был одет только в облегающие чёрные боксёрки. Что за чертовщина?

«Как ты могла так с нами поступить?» — кричал Бо, пытаясь вырваться из железной хватки, впившейся в его грудь.

Диллон отвечал низким, предупреждающим рыком.

«Ничего не было, Бо, — фыркнула я, отмахиваясь от его агрессии. — Это мой напарник.»

Он издал резкий, безрадостный смешок. «Боже, — шипел он. — И ты хочешь, чтобы я в это поверил, когда вы оба… практически голые?»

Я опустила взгляд на своё тело. С тех пор, как сбежала от Бенни, я не могла спать в одежде. Только простыня, подушка и голая кожа — так я существовала четыре долгих года.

«Это не то, что ты думаешь…»

«Я тоже кое кого выебал!» — выпалил он резко, пытаясь ранить меня. К сожалению, это не сработало.

Вместо боли я почувствовала лишь облегчение.

«Что?»

«Синди. С работы. Ты же знаешь, она давно за мной бегает. Я трахнул её прошлой ночью, после того как ушёл отсюда.»

Синди. Фу. Та самая, что пыталась украсть у него поцелуй в прошлый Новый год. Распутная и дешёвая.

Кто этот мужчина? Это был не мой преданный, любящий Бо.

«Ты сама меня оттолкнула, — сказал он в своё оправдание. — Довела до этого. Я пришёл сюда признаться и надеялся, что мы это забудем, но ты… ты уже привела его сюда. Вы трахались в нашей постели?»

«В моей постели, Бо, — резко поправила я его, но потом смягчила голос. Позволила слезам наполнить глаза, когда произносила слова, которые должны были ранить его. — И да. Я трахалась с ним в моей постели.»

Грязная маленькая кукла.

«На моём диване. В моём душе. И у этой стены.» Я указала на то самое место, где он всё ещё был прижат. Диллон недовольно пробурчал и озадаченно взглянул на меня через плечо.

Мне будет не хватать Бо. Научиться жить без него будет тяжело, но мы просто не должны были быть вместе. Я была для него ядом — украла его с трудом заработанное счастье и утопила в своём тёмном прошлом. Чёрт, даже верный Бо изменил мне. Я довела его до этого. Я была катастрофой.

«Верни мне кольцо, — прорычал он, отталкивая руку Диллона.»

Диллон отпустил его, но всё его тело оставалось напряжённым, готовым снова броситься вперёд, если Бо посмотрит на меня не так. Когда Бо шагнул ко мне, Диллон вытеснил его из кухни к входной двери. «Обсуди это с ней по телефону. На сегодня с тебя хватит, приятель.»

«Я хочу свое ебаное кольцо назад!»

Я подняла руку, чтобы его успокоить. Грусть сжимала моё сердце. «Ты получишь его. Я отправлю его твоей маме.»

Наши взгляды встретились снова, и его губы скривились от отвращения — отвращения ко мне, к тому, что я, по его мнению, с ним сделала. Я хотела, чтобы он думал, что это я его обманула. Так ему будет легче забыть меня. Он заслуживал большего, чем я когда-либо могла дать, но моё сердце всё равно ныло — я теряла своего самого близкого друга. Того, кто помог мне стать той, кто я есть.

Дверь захлопнулась. Я осталась стоять, глядя на полуголого Диллона. Его глаза бесстыдно скользнули по моему обнажённому телу. Его член, длинный и внушительный, напрягся под тканью боксёрок, когда он смотрел на меня.

Мне следовало прикрыться. Но я не сделала этого.

Жар залил щёки и заставил соски затвердеть. «Мы не трахались, — пробормотал он низким, хриплым голосом.»

«Я знаю, — прошептала я, и моя грудь, предательски, поднялась учащённым дыханием.»

Диллон сузил глаза и наконец снова посмотрел мне в лицо. «Надень, блядь, что-нибудь. Нам нужно поговорить, а я не могу этого делать, когда ты стоишь тут, выглядишь так… чертовски соблазнительно.»

Соблазнительно?!

Я уставилась на него, ошеломлённая.

«Шевели своей тощей задницей, Филлипс, — рявкнул Диллон. — Или я буду вести этот разговор, засунув свой член на девять дюймов в твоё горячее тело.»

Девять?!

Я зашевелила своей тощей задницей.

«Лава»

«Говори». — его голос гудит в тишине кухни, как низкочастотный гул. Я краем глаза наблюдаю, как он сыпет в кофе сахар — слишком много, до отвратительной слащавости.

Я молчу, притворяясь поглощённой созерцанием трещинки на столешнице. Он опирается бедром о стойку, и бровь взлетает в немом, но непререкаемом приказе. Выскажись.

Слава богу, он одет. Я тоже, к слову. Но мои мысли всё ещё мечутся в хаосе от увиденного ранее: мой напарник, его обнажённое тело, податливая ткань боксёрок, не скрывавшая ничего. Соблазнительный. Опасный.

«О чём? О том, как я буду колоть тебе палец для замеров сахара посреди операции?» — пытаюсь я шутить, но смешок выходит нервным, ломким.

Он ставит кружку с глухим стуком и делает шаг вперёд. Его тепло окружает меня прежде, чем я успеваю отступить. Я опускаю взгляд, но это хуже — видеть очертания его груди под тонкой хлопковой тканью, зная, какая мощь скрывается под ней.

Когда я снова поднимаю глаза, на его губах играет ухмылка. «Ну, об этом нам хотя бы стоит поговорить».

Я фальшиво смеюсь и упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Мышцы под футболкой твёрдые, как камень. Он не сдвигается. Вместо этого прижимает меня к стене — к той самой стене, о которой я солгала Бо.

Он прижимает ладони к стене по бокам от моей головы, наклоняется. Его губы почти касаются моего уха, и от этого дыхания по коже бегут мурашки. «Не то, что ты рассказала своему парню».

Я глотаю ком в горле, снова пытаюсь оттолкнуть его. Бесполезно. «Мне нужно было от него избавиться», — выдыхаю я, и от собственных слов становится горько и стыдно. «Это была ложь».

Его губы касаются мочки уха — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого всё нутро сжимается в сладком спазме. «Не похоже на ложь. Похоже на.... На нас».

Из моего горла вырывается непроизвольный стон. Он усмехается. Придурок.

«Он заслуживал лучшего», — признаюсь я, раздражённая собственной слабостью.

И тут Диллон взрывается. Он отстраняется, и его лицо искажает не злоба, а что-то более острое — ярость за меня.

«Нет. Ты заслуживаешь лучшего. Этот ублюдок сбежал и влез в первую же юбку при первых же проблемах».

Слёзы предательски подступают к глазам. «Я довела его до этого. Из-за моего ебнутого характера». Я опускаю взгляд, сжигаемая стыдом. Я никогда не буду нормальной. Никогда не смогу отдать себя полностью, пока Мэйси там, в его руках. Даже тогда… я не слишком ли сломана для чего-то настоящего?

Сильные пальцы впиваются мне в подбородок, заставляя поднять голову. Его тёмные, почти чёрные глаза приковывают меня, не давая отвернуться.

«Я работал с тобой восемь месяцев, Джейд. Восемь гребаных месяцев. Знаешь, что я видел?»

«Противную стерву?» — пытаюсь я пошутить снова, но в груди саднит.

Его взгляд на мгновение опускается к моим губам, а затем возвращается к глазам.

«Я видел хорошего копа. Чертовски хорошего. Того, кем, несмотря на своё чёрствое ебаное эго, я восхищался. Того, кого хотел прикрыть собой, потому что хоть она и была жёсткой, её глаза кричали об обратном. Ты ни разу не посмотрела на другого мужика, даже когда они пялились на тебя. Ты хранила верность этому козлу и выкладывалась на сто. Он упустил что-то идеальное».

Я смотрю на него с открытым ртом, потрясённая. Слова застревают в горле. «Я… я не идеальна».

«А кто, блять, идеален? Я? Точно нет. Твой бывший, Бо? Уж точно нет. Идеальность — в глазах смотрящего, Джейд. Для нужного человека ты идеальна. Во всём».

И это… прекрасно. Боже, когда Диллон стал таким? Таким пронзительным? Таким… своим?

«Почему ты так добр ко мне?» — шёпот вырывается сам, и одна предательская слеза скатывается по щеке.

Он берёт моё лицо в свои большие, шершавые ладони. Стирает слезу большим пальцем.

«Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что, возможно, я и есть тот самый смотрящий», — его голос тих, но в нём нет неуверенности. Он наклоняется ближе. «И впервые за восемь месяцев ты впустила меня внутрь. Я вижу тебя, Джейд».

Но выдержишь ли ты то, что увидишь, Диллон? — кричит во мне голос страха.

«Я не люблю впускать людей, — признаюсь я, и голос дрожит. — Обычно им не нравится то, что внутри».

Его нос касается моего. Я закрываю глаза.

«Ты впустила меня. Мне нравится. Очень. И я не собираюсь уходить».

Его губы находят мои. Они тёплые, удивительно мягкие. Такой резкий контраст с тем колючим, мрачным циником, которого я знала все эти месяцы. Когда его сильная рука обвивает мою талию, я издаю тихий вздох, растворяясь в этом ощущении.

Его поцелуй заставляет мои губы разомкнуться, и его язык встречается с моим. Он на вкус сладкий, как тот сахар, что он сыпет в кофе. Этот поцелуй кружит голову сильнее любого виски. После всей боли с Бо это пьянит — чувствовать, что ты всё ещё желанна. Несмотря на все трещины.

Я осторожно провожу ладонями по его груди, ощущая под тканью твёрдые мышцы. Он воспринимает это как приглашение, и его поцелуй становится глубже, настойчивее. Из его груди вырывается низкий, сдавленный стон.

С каждым движением его языка я теряю почву под ногами. Его щетина, грубая и колючая, царапает мою кожу — совсем не так, как гладкое, выбритое лицо Бо. Это по-другому. Настоящее. И мне это нравится. Очень.

Наконец он отрывается, и я стону от потери.

Глубокий, довольный смешок вырывается у него из груди. Он прижимается лбом к моему, его тёмные глаза горят.

«Что это?» — выдыхаю я, ещё не придя в себя.

«То, что должно было случится. Это… идеально».

С этими словами он отступает, и в его взгляде снова появляется привычная жесткость.

«Обувайся. Я отвезу тебя кое-куда. Хочу кое-что тебе показать».

Я всё ещё пьяна от поцелуя, ноги ватные. «Это путешествие будет включать в себя блины?» — спрашиваю я с улыбкой, в которой больше надежды, чем я готова признать.

Он подмигивает. «Я же обещал откормить твою тощую задницу. А теперь шевелись, Филлипс, пока я не понёс тебя обратно в спальню. И если я это сделаю, — его улыбка становится хищной, волчьей, — завтрак мы точно проспим».

Он сворачивает на гравийную дорогу, ведущую к заброшенному кладбищу, и тяжёлый завтрак подступает к горлу кислым комом. Когда я решаюсь бросить на него взгляд, его костяшки на руле белеют, а челюсть сжата так, будто хочет раздавить гранит. Он подъезжает к самому краю, под сенью огромного, почти чёрного от возраста дуба, и глушит двигатель.

Где-то за горизонтом уже грохочет гроза, а значит, у нас мало времени.

— Почему мы здесь?

Он отвечает лишь мрачной, безрадостной ухмылкой и выходит из машины. Его спина, напряжённая под мокрой от влажного воздуха футболкой, выдаёт каждое движение мускулов, когда он длинными шагами направляется к одинокому надгробию у самого дерева. Камень — самый новый на всём этом забытом Богом участке, и в вазе на нём — свежие, не успевшие завянуть цветы.

Я следую за ним и читаю надпись. Буквы врезаны резко, без изящества.

Делани Скотт

14 ноября 1981 — 3 мая 2010

Любимая дочь и сестра

— Это… — начинаю я, кладя руку на его каменное плечо.

— Моя младшая сестра, — его голос звучит ровно, слишком ровно. — В этом году ей бы стукнуло тридцать пять.

Я опускаю руку и нахожу его ладонь. После нашего поцелуя, после всей той хрупкой надежды за завтраком, это кажется единственно правильным.

— Мне так жаль.

Он поворачивается, и в его глазах цвета расплавленного горького шоколада мелькает та боль, которую не стирают годы.

— Мне тоже.

— Что случилось?

По нему проходит волна — не печали, а чистой, концентрированной ярости. Я инстинктивно пытаюсь высвободить руку, но его хватка становится железной.

— Один ублюдок. По имени Чип. Я с первого взгляда возненавидел эту гниду. Всегда знал, что Лэни достойна большего, чем это ничтожество.

— Он… причинил ей боль? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он фыркает — звук, полный презрения и бессилия.

— Боль? Он её уничтожил, Джейд. Полностью. Наркотики, алкашка, мелкие пакости. Типичное отребье. Но она в него верила. Верила каждому его слову. А скоро мы и саму её перестали узнавать. Он подсадил её на героин. Сделал беременной.

Первая тяжёлая капля дождя падает мне на щеку, заставляя вздрогнуть.

— Она завязала. Выбралась. И я лично предупредил этого отброса держаться от неё подальше. И он послушался… По крайней мере, я так думал. — Он качает головой, не отрывая взгляда от мокрой земли. — Я, блядь, и не подозревал, что он любит бить женщин.

Содрогаюсь, вспоминая удары. Тот специфический звук — кулака о плоть, кости о стену. Гром гремит ближе, заставляя сердце ёкнуть.

Диллон проводит свободной рукой по лицу, смахивая воду или что-то иное.

— В первый день рождения Жасмин… — он замолкает, видя мой немой вопрос. — Моей племянницы. На его лице на миг появляется что-то вроде улыбки, тёплой и настоящей, но она гаснет быстрее, чем вспыхнула. — Он объявился. Наговорил Лэни сказок о том, как завязал, как изменился.

Его челюсть снова напрягается.

— Враньё. И когда она, дура, отказалась его впустить… он ударил её. Сильнее, чем обычно. А когда понял, что переборщил, что моя сестра не дышит… он смылся. Даже не попытался помочь. Не вызвал скорую. Оставил годовалую Жасмин одну в комнате с телом матери и просто испарился.

Ненависть исходит от него волнами. Он вырывает руку из моей хватки и опускается на колени перед камнем, впиваясь пальцами в гранит, словно хочет его раскрошить. Я даю ему эту минуту — тишины, ярости, беспомощности — пока в моей голове проносятся вопросы. Нашли ли Чипа? Где девочка? Справедливость… была ли она вообще возможна?

Молния рассекает небо, и почти сразу оглушительный раскат грома вырывает его из оцепенения. Он поднимается. Дождь хлещет уже по-настоящему, за секунды промочив его футболку насквозь, обрисовав каждую мышцу, каждый шрам.

Мы не бежим к укрытию. Застыли под этим ледяным ливнем, глаза в глаза.

Двумя стремительными шагами он закрывает расстояние между нами. Его пальцы впиваются в мои мокрые волосы, принудительно поднимая моё лицо.

— Я искал его три года. Три долгих, чёртовых года. Каждый вечер. Каждый выходной. Делал то, что не смог или не захотел сделать мой отдел. — Он прижимается лбом к моему, и вода стекает с его лица на моё. — Это было смыслом. Единственной мыслью. Я хотел справедливости для Лэни. И хотел знать, что он никогда не подберётся к Жасмин.

В моей груди всё сжимается. Я знаю это чувство. Знаю его до мозга костей.

— Ты нашёл его?

Тихий, животный рык вырывается из его груди.

— Нашёл. В дешёвом мотеле в Небраске. Выследил, как собаку.

— И… произошла... справедливость, надеюсь? — едва слышно спрашиваю я.

Наши взгляды встречаются, и понимание бьёт между нами, как молния. Оно висит в воздухе — тяжёлое, тёмное, реальное.

— Он умер от передозировки. Тело нашли с жгутом на руке и иглой в вене. Никто не вызвал помощь. Никому, блядь, не было дела. За два дня до того, как его обнаружили.

Мои пальцы скользят по его мокрой груди, чувствуя бешеный стук сердца.

— Ты заставил его заплатить. Он получил по заслугам.

Мои слова тонут в рёве бури.

Его губы — единственное тёплое место в этом ледяном аду — нависают над моими.

— Найти Чипа было всем, о чём я думал. Всей моей жизнью. А теперь, когда его нет… груз с плеч сняли. Смотреть, как его глаза расширяются от страха, когда я ввожу ему дозу… это был самый яркий момент в моей гребаной жизни. А потом наблюдать, как он угасает, как душа покидает эту мразь… это стало моим новым любимым воспоминанием.

Я вцепляюсь в его мокрую футболку и притягиваю его к себе. Наши губы сходятся в поцелуе, который не имеет ничего общего с нежностью. Это столкновение. Разделённая боль. Общая ярость. Его большие руки хватают меня за бёдра, сжимают так, что завтра останутся синяки, и мне всё равно.

Гром, раскатывающийся прямо над головой, разрывает нас. Он хватает меня за руку, и мы бежим по размокшей земле обратно к машине.

Внутри, в относительной тишине, он смотрит на меня, его глаза — две щели в полумраке.

— Я знаю, каково это, Джейд. Всей своей израненной, чёрствой душой. Я не тот, кто стушуется, когда его девушка рвётся в бой за правду.

«Девушка». От этого слова что-то ёкает внутри.

— Кто же ты тогда?

На его губах, таких твёрдых и таких неожиданно мягких, появляется улыбка. Не добрая. Решительная.

— Я твой напарник. — Он наклоняется ближе, его голос опускается до хриплого шёпота. — И твой друг. Чёрт, я могу быть и больше, если ты и дальше будешь целовать меня так, как только что. Но одно я знаю точно…

Я замираю, переводя взгляд с его губ на глаза.

— Что?

— Я помогу тебе добиться справедливости. Мы найдём твою сестру. И найдём того ублюдка, который вас украл.

— А потом? — мой вопрос повисает в наэлектризованном воздухе.

На его лице появляется выражение, от которого кровь стынет в жилах. Это не гнев. Это — приговор.

— А потом мы сделаем с ним то, чего не сделала игла. Мы заставим его заплатить за каждую секунду. За каждый шрам. За каждую украденную у тебя ночь.

Впервые за долгие-долгие годы внутри меня, глубоко под слоями страха и онемения, шевельнулось что-то твёрдое. Живое. Яростное. Надежда.

— Вместе, Джейд, — его голос гремит, заглушая последние раскаты грома. — Каждый шаг. До самого конца.

«Думаешь, эти дела связаны?» — я подталкиваю к нему две газетные вырезки, лежащие на его кухонном столе.

Диллон берет их, глаза бегут по строчкам. «Две молодые девушки. Пропали, но не в розыске как сбежавшие. Тела позже найдены. Признаки удушения». Он прищуривается. «Не его почерк».

Я знаю, что я одержима. Восемь лет я была одержима. Поэтому у меня пять огромных коробок, набитых статьями о пропавших девчонках по всей стране, включая те, что мои родители собирали, пока я была в аду. «Ты прав. Бенни не душит. Он калечит».

Живот предательски урчит, и Диллон хрипло смеётся, на секунду разряжая напряжение. «Закажу на ужин пиццы. Эти чёртовы блины давно... канули в небытие. Ты, Филлипс, — рабовладелица. У меня даже в участке обеденный перерыв бывает».

Я не могу сдержать улыбку. После кладбища мы заехали к нему — в его скромный дом на окраине — чтобы он мог принять душ и переодеться. У него был выходной, и он потратил его на то, чтобы погрузить меня в работу. По дороге мы проезжали блошиный рынок — шумный, людный. Но опыт шептал: хоть нас и забрали из такого места в субботу, искать ответы там теперь — пустая трата времени. Большинство продавцов — постоянные, а после лет допросов мне там и вовсе были не рады. Диллон притормозил, но я махнула рукой: езжай. Субботние толпы ничего не знали.

Он крадёт мой ноутбук, чтобы сделать заказ. Через мгновение его брови сходятся. «Смотри. Когда я задал поиск локальных событий между этим городом и твоим родным, всплыли ремесленные ярмарки. Некоторые даже рекламируют продавцов кукол. Ты проверяла их?»

Я вскакиваю с места, подбегаю, нависаю над ним, опираясь руками на его плечи, чтобы видеть экран. Меня окутывает чистый, мужской запах его мыла — пряный, успокаивающий. Я делаю глубокий вдох. «Есть ли среди продавцов… «Красивые куклы Бенни»?» — голос дрожит на последних словах. «Бенджамин — имя, под которым он может фигурировать».

Он прокручивает список. Когда доходит до буквы «J», мы оба одновременно тычем пальцем в один и тот же пункт.

«Кукла с Нефритовыми Глазами».

Дрожь пробегает по коже, холодная и живая. «Как думаешь?»

Он поворачивается, смотрит на меня через плечо, и в его глазах я вижу ту же дикую, осторожную надежду. «Слишком большое совпадение, чтобы его игнорировать. У тебя глаза не зелёные, но тебя зовут Джейд. Нефрит. Это он».

Я широко улыбаюсь, и слёзы наворачиваются сами собой. «Боже. А если это он? Если мы наконец найдём Мэйси?»

Он встаёт и притягивает меня к себе в объятие — грубое, сильное, без права на сомнения. Бо хотел, чтобы я убегала от своего прошлого. Диллон бежит в него со мной. «Мы найдём её, Джейд. Ярмарка открывается в понедельник в десять, будет до пятницы. В одиннадцать у меня перерыв. Встретимся у станции, поедем вместе. Мы вдвоём справимся с ним, если что».

Я киваю, целую его в губы — твёрдые, уверенные. «Спасибо».

Начинаю отстраняться, но его пальцы вплетаются в мои волосы, и поцелуй углубляется, становится жадным, властным. Я чувствую, какой он твердый, и это возбуждение отзывается во мне низким, тёплым гулом. К счастью, он сильнее. Он отрывается, и в его глазах — та же нужда, что пульсирует во мне.

Бенни брал. Бо спрашивал. Диллон… крадёт. Его прикосновения оставляют синяки, но он никогда не делает того, чего я не хочу в той же мере. Впервые в жизни я желаю мужчину — не как спасения, не как долг. Как равного. Как партнёра в этой грязной, опасной игре.

«Сбегаю за пивом, пока пицца в пути», — его голос хриплый, когда он отстраняется.

Мой взгляд падает на его джинсы, где явственно выпирает напряжённая плоть. «Ты… останешься снова? На ночь?»

Он издаёт низкий, животный рык, от которого по телу пробегает дрожь. «Останусь. На диване. Один».

Наши взгляды встречаются. Его желание — не скрытое, не застенчивое. Оно бушует, как открытое пламя. «Но ты не хочешь…» — не могу договорить, на губах играет непослушная улыбка.

Его смех сексуален и сводит с ума. «Женщина, я тебя хочу. Поверь. Но знай: как только я начну — я не остановлюсь. Как только окажешься подо мной, я буду хотеть просыпаться каждую секунду, чтобы чувствовать твою кожу. А сейчас у нас есть дела поважнее друг друга».

Он подмигивает, и дверь захлопывается за ним.

Меня накрывает холодная, отрезвляющая волна. Я опускаюсь в его кресло.

Послезавтра — наша единственная зацепка. Значит, завтра — карты, выходы с ярмарки, изучение других продавцов. Значит, не сейчас. Несмотря на то, как тело кричит от его близости, от памяти его рук.

Мэйси всё ещё там.

Секс с этим богом во плоти может подождать.

Должен подождать.

Прямо сейчас я могу сосредоточиться только на одном человеке.

На Бенни.

Голова отяжелела, наполненная густым, мутным свинцом. Я клонюсь вбок и вздрагиваю, пытаясь стряхнуть оцепенение. Рядом раздаётся тихий, хрипловатый смешок Диллона.

Он уже опустошил вторую пинту, а я сбилась со счёта, глядя, как исчезают куски пиццы на его тарелке. После одной пинты и двух кусков меня уже клонит в сон, но сдаваться — не в моих правилах.

«Тебе бы лечь», — его предложение звучит скорее как констатация факта. Я качаю головой, тыча пальцем в очередную иконку на экране. «Я в порядке».

В сотый раз прокручиваю на карте тот проклятый участок, где меня нашли. Километры леса, затем частные владения — и снова ничего. Сплошная, беспросветная пустота.

«Завтра я поеду к маме и Жасмин», — голос Диллона разрезает тишину. Я отрываю взгляд от экрана. Он смотрит прямо на меня, и в его глазах — не привычная сталь, а что-то более мягкое, уязвимое. «Поэтому по выходным я не на дежурстве», — поясняет он, и на его красивом, резком лице мелькает почти что застенчивая улыбка.

Волна стыда накрывает меня с головой. Сколько раз я мысленно клеймила его «типичным офисным козлом» за эти выходные. Он ставит пустую бутылку на стол, берёт новую и без слов предлагает мне. Я снова качаю головой. Он откидывается на спинку стула, не отпуская меня своим тяжёлым, изучающим взглядом.

«Я у них теперь один. Отец умер год назад, мама до сих пор не оправилась». Он хмурится, его пальцы нервно сдирают этикетку с бутылки. «С Жасмин… стараюсь быть тем, кого у неё нет. Мама у нас золото, но годы берут своё. Ей нужна передышка».

Я не могу поверить, что когда-то считала это слабостью. Я была слепой. Я была той самой стервой.

«Это… замечательно, Диллон», — говорю я, и улыбка даётся с трудом. «Ей повезло с тобой».

Эти слова — всё, что удерживает меня от того, чтобы швырнуть ноутбук в стену, пересечь комнату и вцепиться в него, как в единственный якорь в этом бушующем море. Обнять его так, чтобы наши трещины совпали.

«Если не хочешь быть одна — поезжай со мной».

Его тело внезапно напрягается, как тетива. Вены на сжатых кулаках выступают рельефно. Дрожь, пробежавшая по его челюсти, выдаёт внутреннюю борьбу — он хочет, чтобы я согласилась, или просто жалеет меня?

«Я… обычно в воскресенье навещаю родителей», — лгу я, и он не задаёт вопросов. Последнее место, куда мне сейчас хочется, — это тот дом, особенно зная, что Бо заперся по соседству со своими.

Он коротко, почти резко кивает, подносит бутылку ко рту и берёт папку с бумагами, снова отгораживаясь. Я опускаю взгляд на экран. Тишина, опустившаяся между нами, теперь кажется густой, тяжёлой, почти осязаемой.

Глаза наливаются свинцом, яркий свет монитора прожигает сетчатку. Картинка плывёт, буквы сливаются в чёрные реки. Я пытаюсь бороться, но тьма наступает мягко и неумолимо, затягивая в тёплый, бездонный омут, где нет ни карт, ни прошлого, ни этой душащей тишины — только глухое, спасительное забвение.

Что-то не так. Это не обычная его ярость, не предсказуемый всплеск жестокости. Это тихое, методичное бешенство, пульсирующее в такт его шагам. Бенни не уходит. Он мечется в узком проходе между нашими клетками, как тигр в тесной клетке зоопарка. Каждый его поворот на каблуках — это щелчок затвора, нацеленного на меня. Его взгляд скользит по моему липу, и я чувствую его физически — будто под кожей ползают личинки.

«Ты пила?» — его голос слишком тихий. Это хуже крика. Он звучит как шипение ржавых петель.

Я сжимаюсь в комок на матрасе. «Да». Ложь выскальзывает автоматически, отработанный рефлекс. Глаза опущены, я изучаю трещины на бетоне под ногами.

Он замирает в дверном проеме. Тишина становится густой, тягучей, как сироп. «Ты... лжешь». Он не спрашивает. Он констатирует. Его глаза — два черных, маслянистых пятна — выжигают дыру в моем лице. «Почему тебя, маленькую сучку, вообще волнует, что я спрашиваю? Ты думаешь, ты можешь решать? Решать хоть что-то?»

Дерзость вспыхивает во мне короткой, ядовитой искрой — остаток того, кем я была когда-то. «Почему тебя это волнует? Ты что, моя нянька?» — выпаливаю я, и тут же сожалею. Слюна во рту становится металлической.

Его губы растягиваются в улыбку. Беззубой, гнилой улыбке мертвеца. «Нет. Я твой Бог. А богов не игнорируют».

Он делает шаг внутрь, и пространство камеры сжимается, вытесняя весь воздух. Я отползаю, пока холодная, шершавая стена не впивается мне в спину. Пятки скребут по бетону.

«Где. Бутылка». Каждое слово — отдельный удар молотка.

Мой взгляд — предатель, слабак — сам скользит к подушке. Всего на долю секунды. К тряпке, набитой грязной ватой, которую он когда-то бросил мне как «милость». Этой проклятой подушке.

Он это видит. Зрачки его глаз сужаются до булавочных головок. Он не смеется. Он не рычит. Он просто медленно, почти церемониально подходит к койке, хватает подушку и швыряет ее в угол. Оттуда с глухим стуком падает полупустая пластиковая бутылка. Пол-литра мутной, застоявшейся воды.

«Иди сюда».

«Нет». Это даже не слово. Это хрип, выдавленный из перехваченного горла.

Он движется со змеиной скоростью. Его рука не бьет — она прилетает. Ладонь сжимает мое горло, пригвождая к стене. Пальцы впиваются так глубоко, что я чувствую, как хрящи трахеи сминаются. Я хватаюсь за его запястье — кожа под моими пальцами горячая, жилистая, покрытая шершавыми волосами. Мои ногти царапают, но это как скрести гвоздем по броне.

«Грязная. Лживая. Неблагодарная. КУКЛА». Он шипит эти слова мне прямо в лицо, и я чувствую запах его дыхания — прогорклый кофе, несвежее мясо и что-то химическое, сладковатое. Он прижимает меня к стене всем весом, и шершавый бетон сдирает кожу на моей спине. Не царапает — именно сдирает. Чувство жгучей, влажной полосы, а потом прохлада воздуха на свежей ране.

Я отчаянно дергаюсь, и из меня вырывается хриплый звук. «Иди... на... хрен!» Я собираю всю слюну — горькую, вязкую — и плюю. Плевок попадает ему на скулу, белесый пузырь сползает к углу его ржавой улыбки.

Он даже не моргает. Просто смотрит. Потом его свободная рука опускается. Не для удара. Он хватает меня за голень, его пальцы как тиски. И затем — резкий, дерганый рывок. Моя нога выворачивается в колене и щиколотке с таким хрустом, который я слышу не ушами, а всем телом. Это звук рвущихся связок, скрежета сустава, вышедшего из паза. Дикая, белая, ослепляющая боль пронзает ногу и взрывается в мозгу. Если бы не его рука на горле, я бы рухнула, как тряпичная кукла.

Он упирается коленом мне в бедро, наваливаясь, растягивая меня. Боль становится невыносимой, но я уже не кричу. Не могу. Воздуха нет.

«Нет! Иди нахер!».

Он поднимает бутылку. Пластик мутный, внутри — остатки воды и что-то темное, возможно, плесень. Он смотрит на нее, потом на меня. И он... он облизывает горлышко. Длинный, медленный, чувственный проход языка по пластику. Потом берет бутылку в кулак, широким концом ко мне.

Я понимаю. За секунду до того, как это происходит. Мой мозг отказывается, кричит, но тело уже знает.

Он не пытается быть сексуальным. Это не изнасилование. Это профанация. Это демонстрация абсолютной власти над моей плотью.

Холодный, жесткий, широкий край бутылки упирается в мою киску. Он не гладит, не готовит. Он вдавливает. Сначала это просто давление — тупое, невыносимое. Потом — сопротивление тканей, которые не должны так растягиваться. И наконец — разрыв. Не глубокий, но истинный. Чувство того, как что-то внутри рвется с тихим, внутренним щелчком.

Я замираю. Весь мир сужается до этой одной точки боли — острой, жгучей, унизительной. Он не двигается, давая мне прочувствовать каждый миллиметр вторжения. Пластик холодный и чужой внутри меня.

Потом он начинает. Не толчки, а короткие, резкие, злые тычки. Каждый раз бутылка входит чуть дальше, разрывая мое влагалище, растягивая, скребя изнутри. Боль не притупляется. Она становится ярче, отчетливее с каждым движением. Я чувствую каждый рубчик на пластике, каждую неровность, что елозит по бугоркам внутри меня, оставляя микротрещины. Это не боль от пореза. Это боль осквернения. Он превращает самое интимное, самое уязвимое место в свалку, в отверстие для мусора.

Из моего горла вырывается булькающий звук — крик, задавленный его ладонью. Слезы текут ручьями, смешиваясь со слюной на его руке. Я вижу его лицо. На нем нет ни гнева, ни удовольствия. Есть концентрация. Как у человека, выполняющего сложную техническую работу.

«Теперь есть что сказать, кукла? Готова пить?» — его голос звучит спокойно, почти задумчиво.

Он выдергивает бутылку. По внутренней стороне моих бедер тут же разливается тепло — не вода. Это кровь. Я это чувствую по липкой, более теплой текстуре.

Он подносит окровавленный конец бутылки к своему лицу, разглядывает. Потом снова проводит по нему языком, собирая капли от кровоточащей вагины. Его глаза при этом смотрят прямо на меня.

Во мне что-то окончательно отключается. Мысль становится кристально чистой, ледяной: «Убей меня. Сейчас. Пожалуйста».

Но он не убивает. Он откручивает крышку бутылки зубами — я слышу скрежет пластика по эмали. Потом приставляет широкое горлышко к моим губам. Вода, теперь розовая от моей крови, с медным, тухлым привкусом плесени, хлещет мне в рот. Он зажимает мне нос. Я захлебываюсь. Жидкость заливает носоглотку, бьет в легкие. Я бьюсь, извиваюсь, из горла вырываются хриплые, булькающие звуки. Вода выплескивается у меня из носа, смешиваясь со слезами и слизью.

И в этот миг, поверх моего собственного хрипа, я слышу это.

Дзинь-дзинь.

Четкий, мелодичный, невероятно далекий звук. Дверной звонок. В этом доме есть дверной звонок. Кто-то снаружи. Кто-то в нормальном мире.

Мои глаза, полные паники и воды, широко раскрываются. В них, должно быть, вспыхивает безумная, недосягаемая надежда. Он видит это. Его лицо искажается. Не гневом. Паникой. Чистой, животной паникой дикого зверя, почуявшего охотника.

Он дёргает мою голову к себе так сильно, что у меня хрустают шейные позвонки. Его лицо в сантиметре от моего. «Ни. Звука», — он шипит, и брызги его слюны попадают мне в глаза.

Потом он со всей силы отбрасывает мою голову назад.

Затылок с оглушительным, сухим стуком бьется о бетонную стену. Внутри черепа вспыхивает ослепительная белая вспышка — не боль, а свет. Потом — густой, бархатный, всепоглощающий черный звук. И ничего.

Глаза открываются. Абсолютная чернота. И тяжесть — душащая, невыносимая тяжесть на груди, на лице, во всем.

Нет.

Мысль не звучит, она взрывается паникой в каждой клетке. Нет! НЕТ!

«Нет… нет, нет!» — хрип вырывается из груди, и я начинаю биться, вырываться, дёргаться всем телом, пытаясь сбросить это удушающее покрывало тьмы. Пятки бьют по чему-то мягкому, кулаки отчаянно молотят.

Внезапно — вспышка. Яркий, режущий свет обжигает сетчатку. И сквозь собственный вопль пробивается голос. Не его. Другой.

«Всё в порядке. Ты в безопасности».

Я с силой отшвыриваю тяжесть — это просто одеяло, чёрное, тяжёлое одеяло — и вскакиваю на ноги, задыхаясь, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт рёбра. Глаза мечутся, ищут врага в полумраке комнаты.

Диллон. Он стоит неподвижно у кровати, его лицо напряжённое, но спокойное. Руки подняты в жесте сдачи, показывая пустые ладони.

«Ты заснула за столом. Я перенёс тебя сюда. Просто укрыл», — его голос ровный, но я слышу в нём ту же натянутую струну, что вибрирует во мне.

Чёрт. Я в полном раздрае. Он теперь точно считает меня конченой психопаткой.

Я выдыхаю, и вместе с воздухом из меня будто выходит вся пружина, что держала на плаву. Сердцебиение замедляется, оставляя после себя пустую, болезненную дрожь. Я вытираю ладонью потный лоб, чувствуя, как трясутся пальцы.

«Прости», — это слово выходит сдавленным, горловым, и за ним тут же подкатывает ком, грозя превратиться в рыдание. Вся та броня — цинизм, сарказм, жёсткость, которую я ношу в участке каждый день, — трескается и осыпается, как гнилая штукатурка. Остаётся только голая, дрожащая плоть, пропитанная страхом.

Я чувствую, как ноги подкашиваются, и в этот миг его рука находит мою. Не хватает, а принимает. Тёплая, широкая ладонь, шершавая от мозолей. И я падаю вперёд — не падаю, а бросаюсь — в его объятие.

Его руки смыкаются вокруг меня, крепко, почти болезненно, прижимая к себе. Я вжимаюсь лицом в его грудь, в ткань футболки, и делаю глубокий, прерывистый вдох. Его запах — мыло, пиво, мужская кожа, что-то ещё, просто его — обволакивает меня. Я вдыхаю его с жадностью, пытаясь этим запахом вытеснить из ноздрей, из лёгких, из памяти тот другой — запах пота, крови и безумия. Чтобы стереть Бенни. Стереть тот сон, который был ярче и реальнее любой яви.

И в этот момент между нами происходит сдвиг. Тихий и фундаментальный.

Это не напарник, выполняющий долг. Не друг, оказывающий поддержку. Это другое. Это человек, который видит. Видит не просто истерику, а саму структуру кошмара. Он стоит, приняв на себя всю эту ярость, этот животный ужас, всю эту боль, и не отступает. Не говорит «успокойся». Не смотрит с жалостью. Он просто держит. Его молчание говорит громче любых слов: Ломайся. Я тут. Я выдержу.

«Мы его поймаем. И всё это закончится. Обещаю», — его голос звучит прямо над моим ухом. Низкий, хриплый, и в нём нет ни капли сомнения. Только плоская, стальная уверенность, которая кажется единственной твёрдой вещью во вселенной.

Он осторожно приподнимает меня, как что-то хрупкое, и укладывает обратно на кровать. Сам ложится рядом, не отпуская. Его тело — тёплое, твёрдое, реальное — становится стеной между мной и той тьмой, что ждёт за порогом сна. Он не говорит больше ни слова. Просто обнимает.

И я закрываю глаза, прижимаясь к нему. Не из страха. Не из желания.

Впервые за всю мою жизнь, за все годы до и после бетонных стен, я чувствую не иллюзию безопасности, которую пытался дать Бо. Я чувствую безопасность настоящую. Хрупкую, выстраданную, купленную ценой его тишины и моих сломанных рёбер души. Ту, что не обещает, что завтра не будет больно. А обещает, что если будет — я буду не одна.

И под это немое обещание, под мерный ритм его сердца у моего уха, я наконец позволяю тьме снова забрать меня — но на этот раз это не падение в бездну. Это погружение в ту же тьму, но с якорем.

«Ржавчина»

«Я рада, что вы снова здесь». Голос женщины ровный, стерильный, как воздух в её кабинете. Она сидит за своим массивным столом, одетая в тот же бесформенный брючный костюм, что и в прошлый раз. Её узкие, ледяные голубые глаза фиксируют моё каждое движение, будто я — редкий, сложный экспонат. «Пожалуйста, присаживайтесь, когда будете готовы».

Я медленно провожу пальцами по спинке кожаного дивана — холодная, скользкая поверхность под подушечками, ещё один чужой, идеальный предмет в этом идеальном, бездушном пространстве. Аквариум позади неё беззвучно пузырится, его обитатели — немые, декоративные свидетели.

«Сколько вам лет?» — вопрос выскакивает сам собой, резкий и не к месту.

Она слегка морщится, и это мгновенно добавляет ей лет десять. «Важен ли для вас возраст? А вам сколько?»

Игнорируя контрвопрос, я подхожу к стеклянному кувшину с водой. Пластинки огурца плавают внутри, как блёклые, утонувшие лица. Это напоминает мне о чём-то далёком и глупом — о чаепитиях с мамой, о куклах, о мирной, наивной игре, которой больше не существует. Я наливаю себе стакан. Жидкость ледяная, безвкусная, пахнет хлоркой и тоской.

«У вас есть друзья?» — её новый вопрос застаёт меня с поднесённым ко рту стаканом.

Я краем глаза наблюдаю, как её палец сжимает дорогую, беззвучную ручку. Её густые, слишком тёмные для её седины брови ползут вверх.

«Не много», — признаюсь я после паузы, делая маленький глоток. «Но они мне не нужны».

Она садится напротив, и в её слишком ярких, искусственно голубых глазах мелькает что-то вроде профессионального сострадания — отработанного, как жест. «Почему нет? Разве не все хотят друзей?»

Мой смех звучит в тишине кабинета резко, почти неприлично. «Нет. Не все». Я наблюдаю, как это простое отрицание наносит микротрещину в её маске. На её лбу на мгновение проступает разочарование — она не получает ожидаемого нарратива. Затем маска возвращается: гладкая, безразличная.

«Давайте поговорим о вас. В прошлый раз вы упомянули сестру. У вас есть другие братья или сёстры?»

При упоминании Мэйси всё внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Не проходит и часа, чтобы я не пыталась услышать эхо её смеха, не видела бы её глаза в темноте за своими веками. «Нет».

Из её груди вырывается тихий, едва слышный звук — не вздох, а скорее раздражённое шипение. Я улавливаю его. Я всегда улавливаю мельчайшие детали. Это делает меня хорошим копом и ужасной пациенткой.

«Я не могу вам помочь, если вы не будете со мной разговаривать», — наконец говорит она, и её взгляд на долю секунды скользит к настенным часам. Тиканье вдруг становится оглушительным.

Я сажусь на диван, наконец позволяя себе рассмотреть её. Не терапевта, а женщину. Возраст и сидячая профессия отложили на ней свой отпечаток: морщины у глаз, которые не скрыть, лишний вес, грузно оседающий в кресле. На сайте её фото показывало другую — подтянутую, энергичную, с острым, заинтересованным взглядом. Похоже, я не единственная, кто хотел бы, чтобы она была кем-то другим. Хрупкая кукла в костюме.

«Мне не нужна помощь», — говорю я, и в голосе прорывается та самая сталь, которую я ношу в участке.

Она хмурится уже по-настоящему. «Вы бы не были здесь, если бы она вам не была нужна».

Пожимаю плечами. Залпом допиваю воду и ставлю стакан не на подставку, а прямо на дорогую, очевидно декоративную книгу на столе — новоприобретение с нашего последнего сеанса. Она вздрагивает, когда стекло касается переплёта, но молчит. Маленькая, жалкая победа. Я откидываюсь на подушки.

«Я пришла, потому что он меня попросил».

«Кто «он»? Ваш молодой человек?»

Мой молодой человек? Бо с его обидой и Синди? Нет. «Не совсем».

Она наклоняется вперёд, и в её взгляде просыпается акулий интерес. «Вы испытываете к этому мужчине нежные чувства». Это не вопрос.

И правда вырывается наружу легко, почти пугающе. «Да. Это так».

Её губы растягиваются в улыбку. На этот раз она кажется почти настоящей. Она смягчает её черты, делает моложе. Почти... красивой.

И тут же, из самых тёмных закоулков памяти, всплывает шёпот, липкий и знакомый: «Красивая маленькая куколка...»

Я резко отвожу взгляд к аквариуму. Синяя рыбка безучастно бьётся о стекло.

«Розовое дерево»

Это было в субботу, когда меня забрали, но ощущения сегодня такие же: та же удушающая жара, прилипшая к коже словно вторая плёнка, те же толпы, источающие густой мускусный запах пота и дешёвой синтетики. Зачем я вернулась сюда? Я думала, что останусь верна своему слову, данному Диллону, и поеду к родителям, но вместо этого машина сама свернула на эту знакомую до боли грунтовую дорогу, по которой мы ходили каждую субботу. Солнце безжалостно прожигает тонкую ткань моей блузки и оставляет горячие полосы на обнажённых предплечьях. Я стою и смотрю на книжный киоск, у которого мы всегда останавливались — его по-прежнему ведёт та же женщина, что и много лет назад, будто время в этом месте застыло в том самом, роковом дне. Нам с Мэйси никогда не разрешали приходить сюда по воскресеньям, как сегодня. Воскресенья были для церкви. И сколько раз потом, в кромешной тишине своей клетки, я умоляла несуществующего бога, чтобы церковная служба длилась и в субботу — может, тогда мы бы никогда с ней не встретили его.

«Вы любите читать?» — женщина указывает подбородком на потрёпанный набор книг о Гарри Поттере. Я качаю головой и перехожу сразу к сути.

«Здесь раньше был один стенд с куклами. Он ещё есть?» Она замирает, не отрывая взгляда от стопки книг, которую начинает нервно перебирать, прежде чем разложить их на столе.

«Вы журналистка? Потому что эту историю уже до смерти заездили», — говорит она с раздражённым покачиванием головы.

Эту историю.

Словно это сюжет одного из её романов, а не четыре года моей жизни, вычерпанные до дна, не та реальность, что была такой же осязаемой и ужасающей, как эта грязь под моими ногами сейчас. «Вообще-то я ищу подарок», — лгу я, стискивая зубы так, что челюсть начинает ныть.

«Для одной девочки».

Она поднимает голову и указывает рукой куда-то вглубь рынка.

«Сто метров в ту сторону, там лавка с игрушками. Там точно что-нибудь найдёте». Я бормочу «спасибо», но она уже отвернулась к другому покупателю, отрезав меня окончательно. Мои ноги несут меня к указанному месту, а сердце колотится где-то в основании горла, тяжёлое и неумолимое. Я должна была чувствовать здесь её присутствие, но чувствую лишь ледяную пустоту и всепоглощающую тяжесть собственной вины. Ведь это я её оставила.

«Привет, красотка», — раздаётся низкий, пропахший сигаретами и наглостью голос. Я поднимаю взгляд и вижу за прилавком мужчину-гору, всего в синих татуировках, с седой бородой, спадающей на объёмный живот. Его взгляд медленно и оценивающе сползает с моего лица вниз.

«Что ищешь?» Я игнорирую его, проводя пальцами по бархатной ткани, накрывающей стол, ощущая под подушечками холодный фарфор и искусственный мех. Он цокает языком и отворачивается к матери с маленькой девочкой.

«Красивая куколка для красивой куколки», — слышу я его заигрывающий тон, и по спине пробегает ледяная волна. Я чуть не роняю игрушку, которую неосознанно взяла в руки. Поворачиваюсь и вижу: ребёнок прижимает к груди фарфоровую куклу с тонкими светлыми волосами и пустыми голубыми глазами.

«Мам, можно её, ну пожалуйста?» — тянет девочка. Что-то внутри меня щёлкает, и, не успев подумать, я уже выхватываю куклу из её маленьких рук. Ребёнок ахает от шока, а мать возмущённо закрывает его собой.

«Откуда эта кукла?» — мой голос звучит чужим и резким, когда я показываю её продавцу. Он потирает лысую голову и пожимает плечами. «Не моя. Наверное, где-то тут подобрали». Он смотрит на мать.

«Где взяла?»

«Да прямо там, на том столе», — та указывает пальцем на соседний прилавок. «На ней ценник есть?» — продавец тянется за куклой. Я отшатываюсь, переворачиваю её и ищу на ножке — там, где у Бенни всегда были аккуратные наклейки. И вижу цифры: $28.

Тук. Тук. Тук.

Сердце начинает колотиться в висках мерным, зловещим ритмом. Это его цена. Его почерк. Бенни.

«Что-то не так», — бормочет продавец, хмурясь.

«Она вдвое дороже должна быть».

«Должно быть, из запасов жены выставила», — быстро врёт он, и в его глазках мелькает алчность. Ему плевать на куклу, он просто хочет наживы. И в этот самый момент я замечаю их в толпе — каштановые волосы, мельком промелькнувшие тёмные, как спелая ежевика, глаза. Весь шум вокруг мгновенно глохнет, уступая место оглушительному гулу крови в ушах. Мэйси?

Крепкая, волосатая рука внезапно впивается мне в бицепс. Продавец обогнул прилавок.

«Отдай куклу», — требует он, и его пальцы сжимают мою руку с жестокой силой. Я разжимаю пальцы, кукла падает, он ловит её на лету.

И я уже бегу, продираясь сквозь толпу, отталкивая людей локтями, не обращая внимания на его крик, летящий мне вслед. Я вижу только эти волосы, этот поворот головы. Грязь взлетает из-под моих каблуков. Мэйси. Глаза слезятся от ветра и невероятного напряжения, но я не моргаю, боясь упустить её из виду. Сквозь мельтешение тел мелькает улыбка — та самая, которую я помню до каждой черточки, — и тут же исчезает.

«Пропустите! Извините! Простите!» — мой крик тонет в общем гомоне. Я протягиваю руку, вот она уже близко, её волосы колышутся на бегу. Я почти настигаю её.

«МЭЙСИ!» — крик вырывается из самой глубины, разрывая горло. Я хватаю её за плечо и резко поворачиваю к себе. И встречаю пару широко распахнутых, чужих, испуганных карих глаз. Не её. Совсем не её. Всё внутри обрывается и падает в ледяную, бездонную пустоту. Я открываю рот, но не могу издать ни звука.

Жёсткая хватка снова смыкается на моей руке.

«Эй, ты!» — это продавец, красный от ярости.

«Платить будешь за куклу, психопатка!» Это даже не его кукла. Гнилой, жадный ублюдок. Я, не глядя, засовываю руку в карман джинсов, выдёргиваю две смятые двадцатки и швыряю ему прямо в лицо. Пока он хватает купюры, я делаю быстрый, отточенный на тренировках захват — хватаю его большой палец и с силой заламываю его назад, пока не чувствую под пальцами неприятный, влажный щелчок сустава.

«ААА, твою мать! Сумасшедшая стерва!» — он корчится, хватаясь за травмированную руку.

Я наклоняюсь к его лицу, и мои слова выходят низким, опасным шёпотом, который слышит только он: «Больше никогда. Не прикасайся ко мне». И разворачиваюсь, оставляя его корчиться на земле, а в ушах у меня всё ещё звенит от собственного крика и от оглушительной тишины, что наступила вместо её голоса.

Сижу в машине, не в силах оторвать взгляд от выхода с рынка. Каждый силуэт, каждый поворот головы в толпе — это удар под дых, за которым следует горькое разочарование. Но её нет. Это мой разум, старый и измученный предатель, снова играет со мной в жестокие игры, гоняя призраки на фоне унылой реальности. Та женщина, у которой я вырвала куклу, наверняка уже звонит в полицию, крича о невменяемой психопатке. И она права. Это была случайность?

Или он, будто паук в центре своей чудовищной паутины, почувствовал малейшую вибрацию?

Нет, он не мог знать.

Не должен был. Когда последние продавцы сворачивают свои тряпки, а площадь пустеет, оставляя после себя лишь призрачное эхо былой жизни, я завожу двигатель. Машина будто сама знает дорогу и вывозит меня на ту самую трассу, где меня сбил грузовик в день моего побега. Элли Рассел, та женщина за рулём, умерла от рака пару лет назад. Она навещала меня каждый день в больнице, рассказывая, что спешила за внучкой, когда вынесла меня на капоте.

«Я никогда в жизни так не радовалась, что сбила человека», — шутила она, и смех её был хриплым и по-настоящему искренним. Теперь и её нет. Дорога тянется, обрамлённая с обеих сторон непроходимой стеной леса.

Деревья стоят как немые, тёмные стражи, высокие и абсолютно безразличные. Руки на руле дрожат, и я не могу отвести взгляд от этой зелёной, поглощающей всё бездны. Лес мог бы поглотить меня тогда, в день побега. Он мог бы поглотить меня и сейчас, без единого следа. Я останавливаюсь на том самом месте. Асфальт здесь ничем не примечателен. Я смотрю в сторону, откуда, по словам Элли, я выбежала — прямо из этой чащи. Где ты, Мэйси?

Стук! Стук! Стук!

Резкий, наглый звук вырывает меня из транса. В зеркале заднего вида виден ржавый пикап, вплотную пристроившийся позади. Я так уставилась в лес, что не заметила его приближения. Нажимаю кнопку, и стекло со скрипом опускается. И в ту же секунду в проём врывается волосатая, грязная рука. Пальцы сжимают моё горло с такой нечеловеческой силой, что хрустят хрящи.

«Ты сумасшедшая стерва».

Это он. Тот самый продавец. Его пальцы впиваются в мою шею точно так же, как когда-то впивались пальцы Бенни. Воздух обрывается, лёгкие горят огнённым, болезненным спазмом, мышцы живота сводит судорогой. Инстинкт опережает мысль. Я бью по кнопке — стекло с низким жужжанием ползёт вверх, зажимая его руку в проёме. Он вскрикивает, и его железная хватка ослабевает. Горячая, слепящая ярость заливает глаза, затуманивая разум.

Как он смеет.

Никто больше не смеет. С силой распахиваю дверь, отбрасывая его, но его рука всё ещё зажата в окне. Он орёт, дёргается, лицо искажено болью и злобой. Поделом, ублюдок. Выскакиваю на асфальт. Он выше меня на голову, массивный, от него разит потом и немытой злобой. Он тянется ко мне свободной рукой, и в его глазах читается желание причинить боль. Я не раздумываю. Приседаю, одним отработанным движением выхватываю «Глок» из кобуры у лодыжки и вскидываю его. Холодное, чёрное дуло смотрит прямо в середину его лба. Его агрессия мгновенно сдувается, сменяется животным, примитивным страхом.

«Не стреляй! — хрипит он, и его дыхание пахнет перегаром. — Я просто… хотел преподать урок!»

Урок.

Это слово, липкое и отвратительное, повисает в воздухе между нами.

«Какой урок?» — мой голос звучит чужим, низким, и в нём гудит та самая ярость, что годами копилась где-то в глубине. Кровь стучит в висках, а пальцы так и жаждут ощутить отдачу спуска. Он дёргает зажатую руку, стонет сквозь стиснутые зубы.

«Ну?!» — ору я ему прямо в лицо. Он с силой дёргается, вырывая окровавленную, исцарапанную руку из проёма, и отступает, прижимая её к груди.

«Я… я просто уеду», — лепечет он, отступая от меня по широкой дуге. Я поворачиваюсь вслед за ним, не опуская оружия. Мы оба слышим нарастающий рёв мотора, но понимаем это уже слишком поздно. Он поворачивает голову на звук. В последнее мгновение его глаза — круглые, полные непонимающего, животного ужаса — встречаются с моими. Ржавый грузовик, старый, как сам этот кошмар, выныривает из-за поворота и на полной скорости врезается в него.

Звук — глухой, влажный, раздавливающий — навсегда врежется в память. Его тело взлетает в воздух, неестественно изогнувшись, как брошенная тряпичная кукла. Что-то тёплое и липкое брызгает мне на лицо, на губы, и я слышу собственный приглушённый выдох ужаса.

БАХ.

Тело обрушивается на асфальт с отвратительным, тяжёлым шлепком, и наступает тишина, которую режет теперь только свист ветра и моё прерывистое, хриплое дыхание. Грузовик не сбавляет хода. Он проносится мимо и исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь смрад выхлопа и ощущение нереальности происходящего. Я застываю на месте, оружие всё ещё дрожит в моей вытянутой руке, направленное в пустоту, где только что была жизнь. А потом моё тело, окончательно предавшее разум, действует само. Я заскакиваю в машину, включаю зажигание и жму на газ. В зеркале остаётся расплывчатое тёмное пятно на асфальте. Я оставляю его там — умирать или уже мёртвым. Фары вырывают из приближающихся сумерек куски дороги, и вдруг в их свете начинают мелькать отблески: красный… синий… красный… синий…

Голос по рации звучит как из другого, далёкого измерения.

«Диспетчер, Филлипс два-тридцать-один».

Я нажимаю кнопку, и мой собственный голос отвечает ему, плоский и отстранённый. «Продолжайте».

«У меня код 4-8-0. Преследую автомобиль, движущийся на юг по шоссе девять. Запрос 11–41».

Наезд и бегство. Я в погоне. У меня есть жертва. Слова звучат как сквозь толщу воды. Я механически подтверждаю, говорю, что скорая в пути, и снова жму на газ, пытаясь трясущейся рукой стереть липкую, тёмную кровь с лица. Он заслужил. Он заслужил. Но грузовик уже растворился в сгущающихся сумерках, исчез без следа, будто его и не было вовсе — лишь мираж, порождённый моим безумием. Я сбавляю скорость на том месте, где потеряла его из виду, и вглядываюсь в обочину — только непроглядная стена леса да одно свежесломанное дерево, белеющее сломанной древесиной. Сукин сын.

«Диспетчер… я потеряла автомобиль. Возвращаюсь к месту происшествия».

Моя машина медленно ползёт обратно, а голова гудит навязчивой, безумной мыслью. Его там нет. Ни грузовика. Ни тела. Только тёмный, пустой асфальт, холодный и безразличный. Боже, я окончательно схожу с ума? Вдалеке начинают выть сирены, приближаясь к эпицентру моего безумия. Я выхожу, шатаясь, и вглядываюсь в землю под ногами, но вижу лишь гладкий асфальт. Сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри.

«Филлипс, что тут у нас?» — ко мне подбегают Джефферсон и Майклс, их руки лежат на кобурах, но я их не вызывала. За ними, мигая огнями, подъезжает скорая помощь. А я всё ещё стою на месте, ошеломлённая, не в силах пошевелиться.

«Филлипс?» — Джефферсон касается моего плеча, и я вздрагиваю.

«Я не сумасшедшая», — вырывается у меня защитный, жалкий лепет, который звучит именно как признание сумасшествия. Они переглядываются, и в их взглядах читается смесь недоумения и настороженности.

«Клянусь, грузовик сбил его. Он был прямо здесь…» — я топаю ногой по тому месту, где должно лежать тело, и указываю на него дрожащей рукой.

«СМОТРИТЕ!» И они смотрят. И на асфальте действительно видно тёмное, липкое пятно, втянувшее в себя пыль. Кровь. Я не выдумала это.

«Может, он встал и ушёл», — раздаётся голос Майклса, звучащий неуверенно. «Нет… Он был…»

Мёртв.

Я это видела.

Чувствовала всем нутром. Джефферсон снова пытается положить руку мне на плечо, но я дёргаюсь, отскакиваю, сжимая кулаки до побеления костяшек.

«Успокойся, Филлипс. Это адреналин. Люди в шоке способны на безумные вещи, я видел, как человек с торчащей из ноги костью убегал с места аварии». Они возвращаются к своим машинам, их движения говорят об окончании эпизода.

«Объявим его в розыск, — говорит Джефферсон через окно.

— Ты хорошо запомнила его?»

«Белый мужчина. Истекал кровью», — выдавливаю я монотонно, глядя куда-то сквозь него. Я сажусь в свою машину и уезжаю, не дожидаясь дальнейших вопросов. В зеркале вижу, как они машут руками в мою сторону, их лица выражают полное недоумение. Что за хрень? Если он действительно встал и ушёл… далеко бы он не ушёл. С такими травмами — просто невозможно. Чёрт. Я вся в его крови. Она на моём лице, на руках, въелась в ткань рубашки. Она — единственное физическое, осязаемое доказательство того, что я не сошла с ума. И одновременно — немой, ужасающий свидетель, чья липкая тяжесть тянет меня на дно.

«Нет, детектив. Пациентов с такими травмами не поступало». Я вешаю трубку. Это уже пятая больница. Никто не принимал мужчину с вывихнутым плечом, сломанными рёбрами или скулой, развороченной бампером. Возможно, с ним всё в порядке. Возможно, у него просто высокий болевой порог, хотя он визжал как поросёнок от царапины на руке. Нет, не может быть. Он мёртв. Просто нужно найти тело. Я хватаю холодный кусок пиццы со вчерашнего вечера, жую, почти не чувствуя вкуса, и запиваю его длинным глотком воды из пластиковой бутылки.

БАХ! БАХ! БАХ!

Резкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Бутылка с глухим стуком падает на стол. «Чёрт», — выдыхаю я, и рука уже тянется к «Глоку» у бедра.

«Джейд, это Диллон. Не стреляй, блин».

Я прикусываю губу, чтобы сдержать нервный смешок, рвущийся из груди. Он знает меня слишком хорошо. Кладу оружие на консоль и открываю дверь.

С тех пор, как я видела его в последний раз, прошло меньше суток, но кажется, будто провалилась в другую временную петлю. Инстинкт кричит — броситься вперёд, вжаться в него, как в единственную твёрдую точку в этом качающемся мире. Но я сдерживаюсь, не понимая правил этой новой, хрупкой игры между нами.

Ждать пришлось недолго. Его встревоженные глаза быстро скользнули по моему лицу, задержались на синяке, который я ещё не успела скрыть, и он двумя шагами сократил расстояние между нами. Его руки обхватили меня, и я утонула в этом объятии — крепком, почти болезненном, пахнущем дорожной пылью, его кожей и чем-то бесконечно своим. Я растаяла в нём, как лёд в тёплых руках.

«Я скучала», — вырывается шёпот, прежде чем мозг успевает нажать на тормоза.

«Я был в разъездах весь день, телефон сел», — его голос гудит у меня над ухом. Он отстраняется, держа меня на расстоянии вытянутых рук, и его большие ладони приникают к моим щекам. Большие пальцы провели по коже, и его взгляд стал твёрдым, проницательным. «Что случилось? На тебе кровь. Ты что, на месте ДТП была? Что ты там делала?»

«Один придурок… со старого блошиного рынка. Пошёл по следу». Я пытаюсь отвести его руки, но он не отпускает.

«Кто?»

«Так… никто. Просто мудак», — пожимаю я плечами, пытаясь выдать что-то вроде улыбки, но чувствую, как она получается кривой, уставшей. Я вымотана до самого дна.

«Он тебя тронул?» — его вопрос звучит тихо, но в нём что-то заострилось, как лезвие. Он пытается заглянуть под плёнку моей беззаботности. «Джейд?» — голос стал хриплым, когда он убрал руки с моего лица.

Я откинула волосы, обнажив шею, и показала ему тёмный, отчётливый след пальцев на коже. «Вот».

Его лицо исказилось. «Ублюдок. Кто он? Я не понял». Взгляд метнулся с синяка на мои глаза и обратно. «Ещё где-то есть?»

«Нет», — говорю я, закрывая дверь и уводя его в гостиную. Взяла его за руку — ладонь шершавая, тёплая, реальная. «Я собиралась к родителям, а в итоге оказалась на том рынке». Смотрю на него, ожидая увидеть ту же раздражённую усталость, что всегда была на лице Бо, когда я «случайно» нарывалась на триггеры. Но Диллон не выглядит раздражённым. Он тяжело вздыхает, опускается на диван и тянет меня за собой, усаживая к себе на колени. Я приникаю к нему, позволяя ритму его дыхания убаюкать свою дрожь.

«Продолжай», — говорит он, и в его голосе нет давления, только тихое требование правды.

«Я разбила куклу. Продавец взбесился. Полез на меня, а я… вывихнула ему палец». Пожимаю плечами, уткнувшись лицом в его шею.

Его грудь вздрогнула. Я поднимаю голову и вижу его улыбку — широкую, почти гордую, с ослепительно белыми зубами.

«Ты смеёшься надо мной?»

«Я просто рад, что ты умеешь постоять за себя», — говорит он, и в его глазах читается не насмешка, а тёплая, глубокая уверенность. Гордость. За меня. Это чувство проникает куда-то под рёбра, в самое защищённое место. «Продолжай, Чудо-женщина».

Качаю головой, но рассказываю дальше. «Потом он пошёл за мной. Я была не в себе, не заметила, как он подобрался. Он схватил меня, но я достала оружие. И в этот момент… из ниоткуда вылетел грузовик. Сбил его. Я слышала, как хрустнули кости. Его кровь брызнула мне на лицо». Дрожь пробегает по коже при этом воспоминании. «А потом он просто… исчез. Растворился. Ни тела, ни грузовика».

«Возможно, он был в шоке и ушёл сам…» — начинает он, но замолкает, чувствуя, как я напрягаюсь. Возможно. Но я не верю в эту возможность.

«Как прошёл твой день?» — меняю тему, мне нужно отвлечься от липкого чувства нереальности.

«Отлично. Жасмин — просто ураган. Подожди, пока познакомишься с ней, Джейд. Она такая же, как ты — не берёт пленных». Он целует меня в макушку, и в его голосе звучит мягкая, искренняя радость. Он хочет, чтобы я познакомилась с его племянницей. Может, он не считает меня безнадёжно сломанной. А может, ему всё равно, какой я стала.

«Алый»

БЛУРБ, БЛУРБ, БЛУРБ.

Вот и всё, на что они способны? Бессмысленное открывание и закрывание рта, бесцельное движение плавников в мутной воде. Это должно успокаивать? Потому что на меня это действует с точностью до наоборот. Возникает почти физическое желание — ткнуть пальцем в раздутое, полупрозрачное брюхо одной из этих тварей, чтобы проверить, не наполнено ли оно одним лишь воздухом и этой всепоглощающей пустотой, что витает в комнате.

«Вам нравятся рыбки?»

Сегодня она не в своём бесформенном брючном костюме-мешке. На ней юбка до колен, из-под которой выпирают отёкшие, как тесто, лодыжки. Она знает, что я это вижу — она переминается с ноги на ногу, пытаясь скрыть их под складками ткани. Я не отвечаю. Какой смысл? Она явно профнепригодна, если не в состоянии понять, нравятся ли мне её жалкие, декоративные твари.

«Расскажите мне больше об этом человеке», — её голос звучит настойчиво, но в нём нет проникновения, только механическое следование шаблону. «Вы сказали, он истекал кровью на дороге».

«Мир — довольно сумасшедшее место. Иногда я задаюсь вопросом… выходила ли я из своей камеры вообще. Может, всё это — просто странный, затянувшийся кошмар где-то у меня в голове». Я произношу это задумчиво, наблюдая, как её пальцы суетливо замирают над планшетом, прежде чем начать лихорадочно печатать.

«Вы впервые упомянули камеру. Можете описать, каково это было — жить там?»

Я провожу пальцем по складке на своей юбке, ощущая грубость ткани. «Летом было жарко. Так жарко, что пот стекал ручьями, а мысли спутывались в липкий ком. Зимой… зимой было холодно. Трубы в стенах выли, когда где-то в доме открывали кран. Звук шёл по всей системе».

«Значит, вас держали в доме», — она делает аккуратный вывод, и от этого простого заключения меня чуть не тошнит.

Она что, пытается поймать меня на слове? А где ещё, по-вашему? В волшебном замке?

«Они звучали, как волки, воющие на луну. Иногда я придумывала целые истории о том, что он — оборотень. Что его настоящая форма скрывается где-то под кожей». Я тихо смеюсь, но звук получается сухим и пустым, как шелест опавших листьев.

«Он?» — она подхватывает местоимение, и в её голосе проскальзывает тот самый, профессионально замаскированный интерес охотника, нашедшего след.

Боже правый. Она и вправду ужасно плоха в своей работе.

«Время вышло», — объявляю я ровным, не оставляющим пространства для возражений тоном. И, чёрт возьми, надеюсь, что эти сеансы тоже скоро выйдут — из моей жизни, из этого календаря, из этого навязчивого, бесплодного круга, который не ведёт никуда, кроме как обратно в те самые трубы, воющие в стенах.

Рубиновый

Снова смотрю на часы. Пальцы отстукивают нервный ритм по приборной панели, будто проверяя, не остановилось ли время. Потом взгляд на экран телефона. 11:37. Чёрт возьми. Когда он уходил сегодня утром, то чётко сказал: «Встречаемся на ярмарке в одиннадцать», а не «я найду тебя, когда будет удобно». Так где же он, в конце концов?

«Я уже достаточно долго ждала», — шиплю себе под нос, выхожу из машины и направляюсь в гущу пестрой, шумной толпы.

Огромное поле, усеянное рядами разноцветных палаток, похоже на хаотичный лабиринт. Найти ту самую, которую мы вычислили в субботу, — задача не из лёгких. Подхожу к первому же стенду, заваленному головками сыра. Показываю продавцу распечатку с названием лавки и логотипом. Он лишь пожимает плечами.

Повторяю этот ритуал снова и снова — продавец мыла, торговец кожаными ремнями, женщина с вязаными игрушками. В глазах каждого — лишь равнодушное неведение.

Наконец, у палатки с тканями, в глазах пожилого мужчины мелькает искра узнавания. Он чешет затылок, как обезьяна, раздумывая. «Он был… четырьмя рядами правее. Джонни, кажется. Или нет…»

«Спасибо», — бросаю я, уже разворачиваясь, но его следующий вопрос останавливает меня на месте, превращая сердце в глыбу льда.

«Бенни!»

Слово повисает в воздухе, резкое и неожиданное, как удар.

«Что… что вы сказали?» — мой собственный голос звучит чужим, приглушённым.

«Бенни. Так его зовут. Лавку назвал в честь покойной жены, говорят. Рак, что ли… не вникал». Он пожимает плечами, а у меня под ногами будто разверзается пустота. Я падаю в эту бездну, и нет ни парашюта, ни дна, только стремительное превращение в кровавое месиво.

«Эй, мисс, вы в порядке?»

Пол под ногами кренится. Я приказываю ногам двигаться. Рука сама находит «Глок» в кобуре у бедра, я прижимаю его к животу, скрывая складками куртки.

«С дороги… с дороги», — рычу я, расталкивая локтями зазевавшихся зевак. Мысль стучит, как набат: Это он. Это он. Это он.

Мэйси.

И вот оно — название, проявляющееся сквозь толпу, будто морок расступается. «КУКЛА С НЕФРИТОВЫМИ ГЛАЗАМИ». Яркий баннер колышется на ветру.

Тук… тук… тук… Сердце отбивает дробь в висках.

Палатка стоит, но внутри — ни души. На прилавке, на грязной скатерти, лежит одна-единственная кукла. Раздетая. Её тёмные волосы спутаны и жирные. По лицу из фарфора размазаны грязные подтёки, будто слёзы, смешанные с сажей. Тканевое тело разорвано в нескольких местах, и из ран торчит жёлтая, истрёпанная набивка.

Я резко оглядываюсь, сканирую лица в толпе, тени между палатками. Пусто.

Рука тянется к кукле. Пальцы сжимают холодный фарфор, поднимают её к глазам. На шее болтается бирка. Бумажная, самодельная. Надпись выведена неровными, знакомыми до жути буквами:

ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ КУКЛА.

Мир на мгновение замирает, затем сжимается до размеров этой этикетки, до этих пяти слов. Пальцы разжимаются сами собой. Кукла с глухим стуком падает на траву.

Я закрываю глаза. На долю секунды. Когда открываю — вижу его.

Сквозь мельтешение толпы, в двадцати метрах, он стоит и смотрит прямо на меня. Не шевелится. Просто стоит.

Это он.

Бенни.

Рука вырывается из-под куртки. «Глок» тяжёлым, уверенным движением встаёт на линию прицела. Палец ложится на спуск.

«БЕННИ!» — крик разрывает мне горло.

Я делаю шаг вперёд. Он не двигается. Его глаза — две чёрные, бездонные дыры — не отрываются от моих. В них нет страха. Только пустота и… ожидание. Он будто ждёт. Ждёт, когда я подойду ближе. Ждёт выстрела.

Крики вокруг сливаются в сплошной шум. Тела мелькают, как в замедленной съёмке, создавая сюрреалистичный, размытый фон. Я приближаюсь. Он ухмыляется. Губы, которые знали каждую мою клетку, растягиваются в знакомой, извращённой усмешке. Он медленно проводит языком по нижней губе. Его густые, неухоженные кудри падают на лоб.

И в этот момент…

УФФ!

Что-то тяжёлое и стремительное врезается мне в бок. Ребра взрываются белой, ослепляющей болью. Я лечу вперёд, и мир переворачивается. Земля бьёт по лицу, забивая рот едкой, холодной грязью. Воздух вышиблен из лёгких. Я пытаюсь кашлять, давится комьями земли.

Шум вокруг нарастает, сливаясь в оглушительный гул. На меня наваливается тяжёлый вес, прижимая к земле.

«Подозреваемый обезврежен!» — громовой, чуждый голос гремит прямо над ухом.

Я отчаянно выкручиваю голову, ищу то место. Там, где он стоял, — пустота. Чистая, зияющая пустота. Будто его и не было. Призрак.

«Отпусти… Это он!» — хриплю я, лёжа щекой в грязи.

«Я коп! Отпусти, чёрт возьми! Это ОН!» — крик выходит сдавленным, вены на шее наливаются кровью.

Почему никто не слышит?

Холод металла смыкается на запястьях. Меня грубо поднимают на ноги. Молодой офицер в полной форме смотрит на меня с глупой, самодовольной ухмылкой, будто только что выиграл приз. Идиот.

Я лихорадочно оглядываю толпу, то пустое место — ничего. Ни тени.

«Я детектив Филлипс и преследовала опаснейшего преступника!» — шиплю я, и каждое слово отзывается острой болью в боку. Если это сломанное ребро — этот придурок за это ответит.

«Я его поймала! Я его видела!»

«Филлипс? Снимите с неё наручники». Голос Маркуса, как глоток воздуха.

«Человек… из магазина кукол… Он здесь», — выдыхаю я, хватая его за рукав. «Закройте всё… Никого не выпускайте…»

Мир начинает плыть. Лицо Маркуса двоится, расплывается. Его голос доносится как сквозь воду. Небо над головой начинает медленно, неумолимо вращаться, набирая обороты.

И...

«У меня новое платье для моей замечательной куколки», — говорит он, и его голос звучит как шуршание паутины в темноте. «Хочешь увидеть?»

Нет. Я хочу его надеть. Я замерзла. Холод проник уже в кости, превратил суставы в стекло, а мышцы — в тяжёлые, негнущиеся канаты. Воздух в камере — ледяное, сырое желе.

«Мне нужно одеяло, Бенни», — бормочу я, и челюсть дергается в мелкой, неконтролируемой дрожи. Зубы выстукивают сухой, безумный стук по эмали.

Он бросает платье, над которым копошился для Мэйси, на верстак. Звук падающей ткани кажется неестественно громким. Он поворачивается, и его шаги отдаются гулко по бетону, приближаясь к решётке.

«Бенджамин», — его голос — низкое, предупредительное ворчание. «Сколько раз, блядь, тебе повторять?»

«Я замерзаю, Бенджамин», — выдавливаю я, пытаясь вложить в голос ту покорность, что он жаждет. Мольбу. Может, где-то в той чёрной, мёртвой мышечной ткани, что он называет сердцем, найдётся капля милосердия.

«Мне нравится, когда тебе холодно, — размышляет он вслух, и его взгляд скользит по моему обнажённому телу, изучающе, как коллекционер. — Кожа становится… фарфоровой. Сквозь неё проступают голубые жилки. Красиво».

«Это называется гипотермией, Бенджамин», — шиплю я, растирая ладонями плечи, бёдра. Кожа под пальцами холодная и зернистая, как мрамор. Трение почти не рождает тепла.

«Я могу тебя согреть».

Его предложение, произнесённое с низким, животным рыком, вызывает не страх, а глухое, физическое отвращение. Если бы из моих слёзных протоков сейчас выкатилась слеза, она бы замёрзла на скуле, как бусина льда. Но мысль… Мысль о его тепле, об этом живом, пышущем жаром массиве плоти, прижатом к моей окоченевшей коже… Она не отталкивает. Она манит. Тупо, примитивно, на уровне спинного мозга. Тепло. Может, после он оставит свой свитер. Грубый, пропахший им, но тёплый.

«Хорошо», — выходит у меня, тихо, на выдохе.

Он поднимает голову, и его глаза — две узкие щели — впиваются в меня. «Что?»

«Хорошо», — повторяю я громче и отступаю от двери, давая ему пространство.

Звон ключа. Скрип петли. Он внутри, и его присутствие мгновенно заполняет камеру, вытесняя и без того скудный воздух. Он раздевается быстро, нервно, сбрасывая одежду на грязный пол. Я смотрю, как падают джинсы, футболка, и мечтаю зарыться в эту груду ткани, впитать остаточное тепло его тела.

Я подхожу. Тепло от него исходит почти волнами, обжигая мою ледяную кожу, как пар. Я поднимаю руки, обвиваю его шею. Он на мгновение замирает, мышцы спины и плеч напрягаются под моими пальцами, а затем — расслабляются. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в рёбра, и он поднимает меня. Я инстинктивно обвиваю его бёдра ногами, прижимаясь всей поверхностью тела к его животу, груди. Так тепло. Невыносимо, божественно тепло.

Его кожа обжигает мою, вызывая сначала боль — резкую, как от ожога, — а затем медленное, разливающееся таяние, которое проникает глубже, к самым костям, растворяя внутреннюю дрожь. Он отходит к койке и садится, усаживая меня сверху, прижимая к себе. Я извиваюсь, пытаясь увеличить площадь контакта, втиснуться в него. Его член, полуэрегированный, тёплый и упругий, давит на мою лобковую кость, а затем, по мере его возбуждения, начинает пульсировать и увеличиваться, упираясь в промежность.

Он становится резче, нетерпеливее. Руки скользят под мои ягодицы, он приподнимает меня и с силой насаживает на себя. Мы оба издаём резкий, шипящий звук на выдохе — он от удовольствия, я от внезапного, грубого вторжения и контраста температур: его горячая, твёрдая плоть внутри моих ледяных, неподготовленных внутренних мышц.

В этот момент мне всё равно. Мозг отключается, остаётся лишь древний, рептильный отдел, жадно впитывающий тепло. Я начинаю двигать бёдрами, растирая клитор о его лобковую кость, ища хоть какого-то трения, которое он редко даёт. Его глаза, обычно пустые, расширяются от удивления.

Он отвечает укусом. Его зубы впиваются в дельтовидную мышцу моего плеча, прокалывают кожу, смыкаются. Острая, яркая боль, а затем тёплая струйка крови, текущая по руке. Его грубые ладони сжимают мои сиськи не для стимуляции, а с жестокой, собственнической силой, так что соски болезненно сдавливается под пальцами. Но это тоже источник тепла — его горячие ладони на моей коже.

«Я кончаю», — его стон грубый, хриплый. «Я, блядь, сейчас кончу».

Он издаёт низкий, гортанный рык, его руки как тиски сжимают мои бёдра, фиксируя меня. Мышцы его живота и бёдер напрягаются, таз дёргается вверх короткими, резкими толчками — раз, два… И затем — извержение. Пульсация его извержения, выталкивающих горячую, вязкую сперму глубоко в полость матки. Жидкость кажется почти обжигающей на фоне внутреннего холода. Я знаю, что она будет сочиться оттуда часами, липкой, остывающей плёнкой на внутренней стороне бёдер. Трубы в стенах грохочут, он ненавидит, когда ночью включают воду.

«Это было потрясающе», — он выдыхает слова мне на шею, и его дыхание, влажное и горячее, заставляет меня содрогнуться. Знакомая, жирная волна тошноты подкатывает от самой диафрагмы, смешиваясь с теплом, разлитым по телу.

Я сползаю с него, движение вызывает неприятное ощущение вытекания. Ползу к изголовью, сворачиваюсь под тонкой, шершавой простынёй, пытаясь сохранить остатки его тепла в своём теле.

Его ноги тяжело ступают по полу. Шаги замирают. Я открываю глаза. Он поднимает с пола свою одежду, и что-то тёмное и объёмное падает с глухим звуком на край моей койки.

«Можешь спать в этом. Только спать. Наденешь в другое время — разорву в клочья, и будешь снова мерзнуть. Понятно?»

Я киваю, слишком быстро, слишком жадно. Рука выныривает из-под простыни, хватает грубую, колючую ткань. Свитер. Он тяжёлый, плотный, и от него пахнет им — потом, кожей, тем специфическим, мускусным запахом, что теперь навсегда ассоциируется с этим местом. Теперь я не смогу от него избавиться даже во сне.

«Хорошо. Спасибо», — выдыхаю я, и слова горьким комком застревают в горле. Благодарность. Похитителю. За право не умереть от холода. Самоотвращение поднимается по пищеводу, кислое и густое.

Но сейчас… сейчас это неважно. Я натягиваю свитер. Грубая шерсть царапает соски, но под ней сразу становится невыразимо тепло. Тепло его тела, запечатанное в ткань, теперь окутывает меня. Я зарываюсь в него, подтягиваю колени к животу, и дрожь наконец-то, медленно, начинает отступать. Мне тепло. До тошноты, до рвоты, до потери самого себя — но тепло.

«Бенни!» Имя вырывается из меня хриплым, сорванным криком. Я резко пытаюсь подняться, и мир взрывается ослепительной, белой болью в левом боку. Рёбра скрипят и протестуют, сжимая лёгкие в тисках.

«Не двигайся!» Диллон уже рядом, его руки мягко, но неумолимо прижимают мои плечи к матрасу. «У тебя трещина в ребре. Какой-то долбоя… новый парень сбил тебя с ног».

Свет в палате режет глаза. Я лежу на больничной койке. Шершавое, казённое одеяло на ногах вызывает давно забытый, тошнотворный зуд — точно такой же, как в той палате после побега. Дежавю, густое и липкое, окутывает меня.

«Где ты был?» — слова вылетают хрипло, обвинением. «Ты сказал… в одиннадцать».

Он садится на край кровати, и его лицо, обычно такое непроницаемое, искажает гримаса вины. Его большая, тёплая рука накрывает мою, холодную и липкую от пота. «Нас вызвали. Привезли мужика. Он еле дышал. Какая-то женщина нашла его на обочине — он бормотал про девушку, которая напала на него с ломом».

«Что?» Я моргаю, пытаясь собрать в голове эти обрывки. Они не складываются.

Он кивает, тяжело, и его вторая рука ложится поверх наших сплетённых пальцев, как бы пытаясь удержать меня в реальности. «Он назвал твоё имя, Джейд. Сказал, что ты заставила его остановиться, показала значок, вытащила из машины… и ударила ломом».

Мой лоб морщится от умственного усилия. Это абсурд. «Он лжёт», — выдыхаю я, снова пытаясь приподняться. Боль пронзает бок, заставляя меня сжаться. Диллон, конечно, верит мне. Он должен.

«Не шевелись, чёрт возьми», — его голос становится низким, почти рычащим. «Ты сделаешь только хуже».

Он мягко, но твёрдо возвращает меня на подушку. «Потом… потом был вызов о женщине с оружием, которая кричала имя «Бенни» на ярмарке».

При звуке этого имени по спине пробегает ледяная судорога. «Он был там, Диллон», — мой шёпот полон отчаянной убеждённости. «Я видела его. Он стоял и смотрел».

Я впиваюсь взглядом в его глаза, умоляя, требуя веры. «Я верю тебе», — говорит он тихо, и в его голосе нет сомнения. Но есть что-то ещё. Напряжение. «Я верю, что ты что-то видела…»

«Но?» — шиплю я, ловя тот самый тлеющий уголёк беспокойства в глубине его карих глаз.

«Они нашли лом. В багажнике твоей машины. С кровью».

Мир замирает. Потом резко сужается до размеров этой фразы. «Нет… Это невозможно. Он подстроил. Я хочу его видеть. Сейчас же».

Адреналин заглушает боль. Я срываю с руки лейкопластырь, хватаю тонкую трубку капельницы и выдёргиваю иглу из вены. Кровь тут же тёмной, жирной каплей выступает из ранки и стекает по коже.

«Джейд, блять, остановись!» — его рык наполняет палату. Он хватает меня за запястья, пытаясь обездвижить, но я вырываюсь с силой отчаяния. Алая капля падает на белую простыню, растекаясь уродливым цветком.

«Медсестра! Сюда, чёрт побери!» — кричит он через плечо.

«Отпусти!» — мой крик звучит дико, сипло. «Я должна спросить его! Должна понять, почему он врёт! Может, его шантажируют! Может, тот, кто его сбил…»

«Ты не можешь с ним говорить», — его голос жёсткий, отрезающий все возможности. «Он в операционной. Его состояние… критическое».

Горячие, беспомощные слёзы заливают глаза, искажая его лицо. Всё внутри кричит от несправедливости. «Оставьте меня. Просто… оставьте меня одну». Я выдёргиваю последнюю руку из его хватки.

«Не делай этого», — в его голосе впервые слышится не командная сталь, а почти мольба. «Не отталкивай меня. Я пытаюсь помочь».

«Медсестра», — повторяю я уже монотонно, нащупывая пальцами кнопку вызова на пульте. Мой палец нажимает на неё, и он вздрагивает, будто от удара током.

В дверях появляется худая женщина в униформе. Её взгляд скользит по мне, по окровавленной простыне, по капле, свисающей с моей руки. Она тихо ахает и зовёт на подмогу.

«Я хочу, чтобы меня оставили в покое», — говорю я снова, глядя прямо на Диллона, но слова адресованы всем.

Обе медсестры смотрят на него. И он… отступает. Отходит от кровати. Это небольшое движение ощущается как отлив, уносящий с собой всё тепло, всю опору. Мгновенное, леденящее горе охватывает меня.

Он качает головой, не в силах скрыть боль в собственных глазах. Затем решительно подходит снова, но не пытается удержать. Вместо этого он берёт мою окровавленную руку и вытирает её о собственную рубашку, грубым, почти нежным движением, оставляя на ткани тёмный, ржавый след.

«Не отталкивай меня, Джейд, — его голос сейчас тихий, но в нём гулко, как натянутый трос. — Мы поймаем этого ублюдка. И я заставлю тебя понять — ты больше не одна. Никакие слова, никакие улики, которые они подбросят, не заставят меня отвернуться. И уж точно я не верю, что ты избила до полусмерти мужика в два раза крупнее себя каким-то ломом. ДНК не врёт. Это гнилое обвинение развалится к утру. Я обещаю».

Он смотрит на меня, ждёт ответа, который я не могу дать. Потом кивает, коротко, как бы прощаясь не с комнатой, а с той версией меня, что ещё могла принять утешение.

Дверь закрывается за ним с тихим, но окончательным щелчком.

И тогда из моей груди вырывается рыдание — глухое, раздирающее, рождённое не только физической болью в ребре, которая пульсирует в такт сердцу, но и от этого нового, хитрого удушья. Я позволяю слезам течь, не пытаясь их сдержать. Они солёные и горячие, и они не приносят облегчения, потому что смывают не страх, а последние остатки той хрупкой веры, что, может быть, на этот раз всё будет иначе.

Малиновый

«Больно?»

Её голос прорезает тишину, как скальпель. Я медленно поднимаю руку, кончиками пальцев касаюсь вздувшегося, багрово-синего пятна на скуле и отвечаю безразличным пожиманием плеч. «Бывает, когда на тебя набрасывается мужчина весом под центнер».

«Какой мужчина?» — её брови чуть приподнимаются, в глазах зажигается тот самый профессионально-заинтересованный огонёк.

«Какая разница?» — мои слова падают плоскими, тяжёлыми камешками. Она пересаживается на стуле, а мой взгляд прилипает к графину с водой. Сегодня там, среди льда, плавает не огурец, а бледная, тощая палочка сельдерея. Абсурдность этой детали вызывает почти физическую ярость. Хочется крикнуть: «Зачем? Почему сельдерей? Что это, блять, должно значить?» Но я молчу. Просто смотрю на мелкие пузырьки воздуха, прилипшие к стенкам сосуда. Вода, наверное, простояла тут со вчера. Застоявшаяся.

«Вы сегодня выглядите… опечаленной», — замечает она, и в её голосе — шаблонное, дежурное сочувствие.

«Почему?» — бросаю я взгляд, полный такого немого презрения, что хочется, чтобы она в этот же миг испарилась, превратилась в пепел. Выглядите опечаленной. Не могу поверить, что за эту пародию на понимание кто-то платит деньги.

«Возможно, я и опечалена», — соглашаюсь я, намеренно надевая маску стоического безразличия и направляя её прямо на неё.

«Можете сказать, почему? Что произошло, что вызвало такие чувства?» Она складывает ноги, кладёт свою дурацкую, без чернил ручку на подлокотник. На ней опять один из тех уродливых, мешковатых брючных костюмов, которые должны скрыть всё, что делает её женщиной.

Внезапно меня осеняет. Не вопрос, а потребность — нанести удар по этой картонной стене её профессионализма.

«Можно я задам вам вопрос?» — мои слова звучат тише. Я наклоняюсь вперёд, делая вид, что изучаю потёртость на собственном ботинке.

«Конечно», — она улыбается, с готовностью поднимая ручку, будто собираясь записывать откровение.

«Вы когда-нибудь хотели чего-то настолько сильно, что начинали это видеть? Не просто мечтать, а именно видеть, чувствовать кожей… и потом уже не могли понять — это оно, наконец, реальность? Или просто ваша собственная, измученная психика, настолько отчаявшись, начала подсовывать вам подделку?»

Она замолкает. Её взгляд на мгновение отвлекается, скользит по стерильным полкам её собственного кабинета, по этим жалким, собранным для видимости вещам. Она обдумывает. «Когда человек пережил глубокую травму, — начинает она осторожно, — для него не редкость… искать разрешение внутри собственного разума. Это защитный механизм. Способ дать себе то, в чём отказывает мир. Это не безумие». Она снова улыбается, и эта улыбка должна быть ободряющей, а получается снисходительной.

«Я не говорила, что я безумна», — мой голос становится резким, стальным. Я встаю резко, всем телом отвергая это помещение, этот стул, её псевдонаучное жужжание.

Она откладывает блокнот, наклоняется вперёд, сплетая пальцы. «Я не хотела вас задеть».

«Вы плохо выполняете свою работу», — говорю я, и каждое слово звучит как приговор. Я поворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь. Оставляю её сидеть с немым, приоткрытым от непонимания ртом.

На сегодня — с меня достаточно.

«Бычья кровь»

Мой телефон мерцает, снова и снова, освещая темноту гостиной назойливым именем: ДИЛЛОН. Я не поднимаю трубку. Я не могу. После выписки я зарылась здесь, в углу дивана, и пытаюсь превратиться в пыль, в тень, во что угодно, лишь бы не чувствовать этого сдавливающего груду камней в груди. Ничто не имеет смысла. Это похоже на падение сквозь сон, где каждый слой — очередной кошмар, а проснуться нельзя, потому что это и есть твоя реальность.

Звонок. Гудок. Тишина. Потом — вибрация нового сообщения. Я поднимаю взгляд на экран, но не читаю. Не смею.

«Значит, ты жива. И получаешь мои звонки». Его голос, низкий и твёрдый, разрезает тишину квартиры, заставляя меня вздрогнуть. Я не слышала, как он вошёл. «Просто решила меня игнорировать».

«Э-э…» — из меня вырывается невольный стон, когда я пытаюсь резче повернуться. Боль в рёбрах вспыхивает ослепительной, тошнотворной волной. «Ай, чёрт».

Он уже рядом. Опускается на колени перед диваном, и его лицо оказывается на одном уровне с моим. «Блин, прости», — он говорит это искренне, его тёмные, сходящиеся на переносице брови выдают беспокойство. Он тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лица, но я отстраняюсь, прижимаясь к спинке дивана.

«Что ты здесь делаешь, Диллон? Как ты вообще попал?»

Он молча засовывает руку в карман джинсов и достаёт оттуда ключ. Мой ключ.

«Ты дала его мне вчера, когда я уходил за пивом». Его взгляд говорит: не притворяйся, что забыла.

Чёрт. Я и вправду дала. В тот миг слабости, когда он казался якорем.

«Ну, сегодня — не вчера. И это был одноразовый пропуск», — огрызаюсь я, выхватывая ключ из его пальцев. Резкое движение снова отзывается тупым ударом в боку, и я зажмуриваюсь.

«Я не позволю тебе запереться, Джейд. И оттолкнуть себя. Не позволю».

«Оставь меня, Диллон. Просто… оставь». Мой голос звучит хрипло, почти по-детски жалко.

Он вздыхает, и в этом звуке — не раздражение, а усталая решимость. «Ладно. Раз уж ты решила вести себя как упрямый ребёнок, пойдём сложным путём». Он встаёт, его взгляд скользит по комнате, останавливается на груде моей одежды, набросанной на спинку стула. «Одевайся. В таком виде тебя на улицу не выпустят».

Я мельком смотрю на себя: чёрные спортивные шорты, тугая повязка вокруг грудной клетки, обрезанная до середины живота футболка Pink Floyd. Выгляжу как карикатура.

«Ты похожа на инструктора по аэробике из девяностых, у которого был очень, очень плохой день», — он усмехается, и эта усмешка, против воли, кажется мне раздражающе… тёплой.

«Зачем мне одеваться? — нытьё прокрадывается в мой голос, и я уже чувствую, как сдаюсь. — Я никуда не пойду».

Он складывает руки на груди, и его поза говорит сама за себя: спорить бесполезно. «Филлипс, оденься, чёрт побери, и садись в мою машину. Мне нужно отвезти тебя к шефу».

Эти слова действуют как удар тока. Я резко сажусь — слишком резко — и боль пронзает бок, вырывая у меня сдавленный крик. «Боже…» Шеф. Значит, конец. Либо увольнение, либо гаишники у двери, либо направление в психушку. Они не могут верить тому ублюдку, конечно, не могут. Но лом-то нашли. В моей машине.

«Тот… тот парень? Он выжил?» — выдыхаю я, уже боясь ответа.

Диллон кивает, тяжело проводя ладонью по лицу. Под его глазами залегли тёмные, чёткие тени, которых раньше не было. Он выглядит измотанным. Измотанным мной. Я — как кислота, разъедающая всех, кто подходит слишком близко.

«Он в реанимации. Но стабилен. Жив», — его голос плоский, без эмоций. «Пять минут. Оденься. Встретимся внизу».

Он разворачивается и уходит, оставляя дверь приоткрытой. В тишине, что следует за его уходом, я сижу и смотрю на ключ в своей ладони. Он тёплый от его руки. Я сжимаю его, пока металл не впивается в кожу. Потом медленно, преодолевая боль и желание снова свернуться калачиком, начинаю искать что-то, что можно надеть. Что-то, в чём меня не будут узнавать.

Не могу заставить колено перестать подпрыгивать. Оно само по себе, нервный моторчик, встроенный прямо под кожу. Я не хочу здесь находиться. С того момента, как мы вошли, взгляды прилипли ко мне, липкие и неотрывные, провожают по всему участку. Я подняла руку, сделала вид, что смотрю в невидимый объектив, и спросила: «Хотите селфи на память? А то потом не докажете, что видели ту самую сумасшедшую». Шутка не взлетела. Теперь Диллон смотрит на меня из своего кресла в метре от меня, и в его взгляде — не ярость, а усталое раздражение.

«Можешь перестать дёргать ногой, Джейд? Ради всего святого». Он зажимает переносицу большим и указательным пальцами, и я подавляю улыбку, которая пытается прорваться наружу. Мне нравится, когда он называет меня просто Джейд. Тот налёт суровой, молчаливой заботы, что был в машине, испарился, как только мы переступили порог.

Дверь в кабинет с силой распахивается, и мимо нас, не глядя, проходит шеф Стэнтон. Он грузно опускается в кресло за своим столом, швыряет папку на столешницу и подталкивает её ко мне.

«Что это?»

«Медицинское заключение. Адам Мэйн».

Я открываю папку. На первой странице — фотография. Тот самый придурок с рынка. Адам Мэйн. Его лицо теперь разбито, опухло и перекошено болью, но это он.

«Характер травм не соответствует физическим возможностям человека твоего телосложения, — голос Стэнтона режет воздух, как наждак. — Скорее всего, его сбил автомобиль. Грузовик, как ты и утверждала».

«Так я и говорила», — бормочу я себе под нос и тут же получаю лёгкий, но ощутимый толчок ботинком Диллона по голени. Предупреждение.

Я листаю страницы. Медицинские термины мелькают, вплетаясь между понятными словами: коллапс лёгкого, оскольчатый перелом бедренной кости, размозжение грудной клетки, грудина, ключица, тазобедренный сустав, внутреннее кровотечение вследствие разрыва почки… Список бесконечен, каждый пункт — повесть о боли.

«Как он выжил — для врачей загадка, — говорит Стэнтон, и в его голосе нет ни капли сочувствия. — Но для тебя, Филлипс, это хорошо. Пока он дышит, у нас есть шанс получить показания, когда он придёт в себя».

«Значит, я свободна? — не могу сдержать надежду в голосе. — Могу вернуться к работе?»

Стэнтон откидывается в кресле, и его лицо становится каменным. «Не буду врать, Филлипс. Ты устроила адское шоу на ярмарке, полной гражданских. Бабушек, детей. А теперь этот лом, полумёртвый мужик… это не лучший пиар для нашего участка. И это ещё не конец. Мне нужно, чтобы ты взяла вынужденный отпуск. До тех пор, пока с этим делом не будет полной ясности. Ты слишком вовлечена. Слишком лично. Так что нет, ты не оправдана. Пока нет».

Я открываю рот, готовый поток возражений уже подступает к горлу, но он резко поднимает руку, останавливая меня. «Не спорь. Это не просьба. Это приказ».

В тишине, что воцарилась после его слов, звучит голос Диллона. Спокойный, но твёрдый. «А я?»

Стэнтон наклоняется вперёд, упираясь сцепленными руками в стол. Его взгляд переходит с меня на Диллона. «Ты, Скотт, остаёшься на этом деле. И будешь копать до дна. Выясни, вернулся ли тот ублюдок из прошлого Филлипс, чтобы поиграть с ней в кошки-мышки. И если да… — его голос становится тише, но от этого только опаснее, — мы пришьём его к стенке. Раз и навсегда».

Мои мысли — это рой разъярённых ос, жужжащий в черепе. Они не складываются в слова, только в навязчивый, бессмысленный гул. Я не могу думать. Не могу сидеть. Всё, что мне остаётся — это вышагивать по гостиной, от стены к стене, как хищник в клетке. Я свожу Диллона с ума, и сама схожу с ума от этого замкнутого круга.

«Я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать», — вырывается у меня жалобное, раздражённое нытьё, обращённое к его спине. Он сидит, согнувшись, локти на коленях, и потирает ладонью щетинистый подбородок. Звук шершавой кожи о кожу кажется невероятно громким.

Он поднимает на меня взгляд. Не сердитый, а усталый до мозга костей. «Сейчас у тебя нет выбора, Джейд. Этот ублюдок явно играет в какую-то свою игру. Он подбросил улики, он манипулирует фактами. Кто знает, какая у него следующая карта в рукаве. Выходить сейчас — это не риск. Это самоубийство». Его голос звучит низко, почти без эмоций, но в этой ровности — стальная, непреклонная воля. «Я не позволю тебе себя подставить. И я не буду рисковать тобой. Понятно?»

Я знаю, чего хочет Бенни. Я знаю это лучше, чем собственное имя. Он хочет вернуть свою грязную маленькую куклу. Вернуть её в ту клетку, из которой, как ему казалось, она уже никогда не вырвется. Всё это — спектакль. Проверка. Ловушка, расставленная специально для меня.

«Я хочу, чтобы ты пообещала мне, — его голос становится тише, но не мягче. — Обещала, что останешься здесь. Будешь есть. Будешь спать. И позволишь мне делать мою работу. Дашь мне время вывести его на чистую воду».

Я закатываю глаза и с раздражением махаю рукой, будто отгоняя назойливую муху. «Хорошо, хорошо. Обещаю». Слова вылетают механически, капитуляция без внутреннего согласия.

«Джейд», — он произносит моё имя как предупреждение, и в этом одном слове — вся его недоверчивость и вся его тревога.

«Обещаю!» — повторяю я уже резче, почти с вызовом, сама не зная, кого больше пытаюсь убедить — его или себя.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно пытаясь прочесть, где правда, а где просто отчаяние. Потом встаёт, подходит и целует меня… в нос. Не в губы. Это не поцелуй утешения или страсти. Это печать. Маркер. «Оставайся». И он уходит, оставляя за собой щелчок замка.

Я замираю посреди комнаты. Желание броситься вслед, схватить ключи, рвануть куда глаза глядят — оно физическое, оно сводит мышцы в судороге. Но у меня нет ни одной зацепки. Ни единого направления. Только эта гнетущая, парализующая пустота.

И тогда события дня наваливаются на меня всей своей свинцовой тяжестью. Усталость, которую я отчаянно гнала адреналином и яростью, прорывается сквозь плотину. Ноги подкашиваются. Я едва успеваю доползти до дивана, как тёмная, беззвучная волна накрывает меня с головой, и сознание гаснет, как перегоревшая лампочка.

Я просыпаюсь от прикосновения, и страх, острый и холодный, пронзает меня прежде, чем сознание успевает включиться. Но я не вскрикиваю. Грубоватые подушечки пальцев, впивающиеся в кожу висков, в корни волос, слишком знакомы по последним дням. И запах — мята, смешанная с горьковатой ноткой кофе, мужской пот и что-то неуловимо своё. Диллон.

«Который час?» — мой шёпот раскалывает тишину спальни, сливаясь с густым мраком.

В ответ — его губы, полные и влажные, находят мои во тьме. Поцелуй не просит разрешения. Он захватывает, подавляет, вытесняя воздух из лёгких. Я открываю рот, позволяя ему войти, и в этом движении — не покорность, а жажда. Жажда забыться.

«Поздно», — его ответ горячим дыханием касается уголка моего рта. Это ничего не объясняет.

Его ладонь скользит по футболке, ткань шуршит под грубыми пальцами. Он накрывает мою грудную железу целиком, и его большой палец через тонкий хлопок находит уже напряжённый, затвердевший сосок. По спине пробегает судорога удовольствия, и из горла вырывается непроизвольный, низкий стон.

Он смеётся в ответ — звук глубокий, тёплый, вибрирующий где-то в его груди. От него мурашки бегут по коже. Я непроизвольно сжимаю бёдра, пытаясь смягчить тупую, пульсирующую потребность, что разгорается внизу живота.

«Что-то случилось?» — спрашиваю я, и голос звучит хрипло от сна и его поцелуя. Диллон уходит с дежурства в пять, если всё спокойно. Тот факт, что он здесь, в кромешной тьме, говорит о многом. О чём-то плохом.

«Не хочу об этом говорить», — его слова вырываются почти как рык, но в нём нет злости. Есть что-то другое. Потрясение. Усталость, прошедшая через все барьеры. Что-то сломало даже его, непробиваемого Диллона Скотта.

Я упираюсь ладонями в его плечи и приподнимаюсь, разглядывая его силуэт, застывший на коленях рядом с диваном. «Расскажи. Сейчас же».

Тень отстраняется, встаёт и выходит из гостиной, растворяясь в тёмном коридоре. С глухим ворчанием я сползаю с дивана. Боль в ребре вспыхивает ослепительным белым пятном, но я игнорирую её, босиком бегу вслед за ним в спальню.

Из-под двери пробивается луч света. Я вхожу и замираю. Он стоит спиной ко мне, его пальцы с необычной резкостью рвут пуговицы на рубашке. Мускулы спины напряжены под кожей, играя при каждом движении.

«Мне нужно в душ», — бросает он через плечо, срывая рубашку и швыряя её на пол. Потом — белую майку, обнажая торс, покрытый чёткими, рельефными мышцами. Для человека, поглощающего пончики с видом обречённого, он выглядит чертовски выточенным. Наверное, он пашет в спортзале, чтобы сжечь весь этот сахар.

Мой взгляд скользит вниз, когда он стягивает брюки вместе с боксёрками. Ягодицы упругие, округлые, и на секунду возникает дикое, животное желание впиться в них зубами.

А потом он поворачивается.

И вся похоть умирает, смытая ледяным приливом тревоги.

Его глаза, обычно тёмные и уверенные, сейчас полны… скорби. На лбу залегли глубокие борозды. Он выглядит не просто уставшим. Он выглядит разрушенным.

Не думая, я бросаюсь вперёд, прижимаюсь к его горячей, мокрой от пота коже, игнорируя его полуэрегированный член, давящий мне в живот.

«Что случилось?» — мой голос звучит как мольба.

Он обнимает меня, одна рука тяжело ложится на мою спину, другая впивается пальцами в мои волосы. Его губы прикасаются к макушке. «Слишком много, детка. Слишком много, чтоб их всех чёрт побрал».

Сердце ёкает от этого «детка», но кожа покрывается ледяной рябью. «Это… это Бенни?»

Всё его тело мгновенно каменеет. Мне даже не нужен словесный ответ. Это он.

«Говори», — требую я, и в голосе слышится сталь, которой я сама не чувствую.

Он вырывается из объятий и шагает в ванную, движением человека, который чувствует себя хозяином даже на чужой территории. Мускулы спины напрягаются под кожей, и мне нравится, как его массивное тело заполняет моё крошечное пространство.

«Диллон…»

Он вздрагивает, включает воду. Не ждёт, пока она нагреется, и заходит под ледяные струи. Из его груди вырывается резкое, шипящее дыхание.

Раздражённая, я срываю с себя футболку, расстёгиваю и сбрасываю бюстгальтер. Джинсы и трусики падают на пол. Я вхожу в прохладную ещё кабину и встаю рядом с ним, кусая губу до боли, ожидая.

Вода быстро становится горячей. Пар клубится вокруг нас, заволакивая зеркала. Он стоит ко мне спиной. Я прижимаюсь лбом к его лопатке, обвиваю его руками, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы живота.

«Она была похожа на тебя…»

Я замираю. Лёд заполняет грудную клетку. «Кто?» Только не говори, что это Мэйси.

«Джейн-Доу. Неопознанная».

Я делаю глоток воздуха, густого от пара. «Это Мэйси?»

«Нет. Я заставил Джесси из лаборатории проверить её кровь в первую очередь. Он был мне должен. Клянусь, это не она».

Я расправляю ладони на его торсе, и облегчение, грязное и эгоистичное, накатывает волной. Но тут же наступает стыд. Она была чьей-то. Чьей-то дочерью.

«Что с ней сделали?» — мой голос чуть громче шума воды.

Он делает глубокий, неровный вдох. «Она была… вся в грязи».

Грязная маленькая кукла. Желчь подкатывает к горлу. «Буквально?»

«Нет. Это… это было убийство, детка».

Детка. Я позволяю этому слову на секунду согреть меня, хотя внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

«Где?»

«В шестнадцати милях от города. Голая. По всему телу… порезы. Множество».

«Похоже на его почерк», — выдыхаю я.

Он резко разворачивается в моих объятиях, его пальцы впиваются в мои мокрые волосы, притягивая моё лицо к своему. «Её лицо… оно было идеальным. Ни царапины. Длинные, чёртовы накладные ресницы. Щёки нарумянены до кукольной нелепости. А губы… губы были выкрашены в алый, Джейд. В яркий, ядовитый алый».

Я содрогаюсь, вспоминая, как Бенни таскал в клетку Мэйси свою тележку — с париками, косметикой, тюбиками помады. Я никогда не видела её нарядной, но слышала его ворчание, чувствовала этот сладковатый, приторный запах духов, доносившийся из-за стены.

В глазах Диллона, тёмных и страшных, мелькает не ярость. Мелькает страх. «Джейд… — его шёпот едва слышен сквозь шум воды. — Мне так жаль».

«За что?»

«За то, что эта тварь сделала с тобой такое же дерьмо!» — его рык сотрясает всё его тело, напрягая каждую мышцу. «Её изнасиловали, Джейд. Жестоко. Неоднократно. Её, подростка, изуродовали и выбросили на обочину, как мусор! Она что-то значила, чёрт побери! Ты что-то значишь!»

Его рот снова находит мой. Этот поцелуй — не ласка. Это отчаяние. Яркая, жгучая боль смешивается с чем-то дико сладким, когда его ладонь скользит под моё бедро. Он поднимает меня без усилий, и мои ноги сами обвиваются вокруг его талии. Наши языки встречаются в яростном, безжалостном танце. Его член, твёрдый и горячий, давит на мою промежность, скользит по разбухшим, влажным от воды и возбуждения половым губам.

Боль в ребре отступает, поглощённая другим, всепоглощающим ощущением. «Трахни меня, Диллон, — выдыхаю я ему прямо в ухо. — Забери всё это. Хотя бы сейчас».

Он отвечает низким, одобряющим ворчанием. Я чувствую, как гладкая, упругая головка его члена упирается в растянутый, пульсирующий вход влагалища. Диллон массивнее, чем кто-либо до него. Но вода, стекающая между нами, и моя собственная, предательски щедрая готовность позволяют ему войти. Он медленно, неумолимо заполняет меня, раздвигая напряжённые мышцы, и я чувствую каждую прожилку, каждое биение его члена внутри.

«Господи… чёрт», — он шипит, прижимая меня спиной к холодной кафельной плитке. Его ладони сжимают мои ягодицы, удерживая меня на весу, пока он начинает двигаться. Толчки не нежны. Они глубоки, резки, вышибают из меня воздух короткими, хриплыми выдохами.

С Бенни всё было неправильно, но порой мое тело предательски реагировало, делая это извращённо «правильным». С Бо всё было правильно на бумаге, но внутри всегда оставалась ледяная пустота. С Диллоном… в этом грубом соединении, в этой ярости и боли, есть шокирующая, всепоглощающая правда.

«Трогай себя, Джейд. Я месяцы дрочил, думая о тебе. Не продержусь долго. Хочу, чтобы ты кончила вместе со мной. Слышишь, детка?» Его пальцы впиваются в плоть моих бёдер.

«Д-да», — выдавливаю я, просовывая руку между нашими телами. Он растягивает меня так широко, что я с трудом нахожу пальцем свой клитор, набухший и невероятно чувствительный. Прикосновение — электрический разряд.

«Вот так, девочка моя», — его голос — хриплый шёпот прямо в губы. «Сильнее».

Я ускоряю движения пальца. Ощущения нарастают лавиной, смывая разум. «О, Боже…» — я задыхаюсь, впиваясь ногтями свободной руки ему в шею.

«Кончаю, блядь!» — его рык сливается с моим воплем, когда волна оргазма накрывает меня с головой, выжигая всё внутри белым, ослепляющим огнём. Одновременно я чувствую, как его член пульсирует глубоко во мне, выплёскивая горячую сперму в полость матки. Спазмы влагалища выжимают из него каждую каплю.

Несколько мгновений я просто вишу на нём, дрожа, в глазах пляшут тёмные пятна. «Диллон…» — его имя — хриплый выдох.

Он погружает лицо в мои мокрые волосы, его губы находят мочку уха. Горячее дыхание заставляет меня вздрогнуть и тихо рассмеяться. Смех заставляет внутренние мышцы инстинктивно сжаться вокруг его уже мягкого члена.

«Это было…» — начинает он, кусая меня за шею, чуть ниже уха.

«Чертовски нереально?» — заканчиваю я за него, и смех срывается с губ.

«Кто бы мог подумать, детектив?» — он усмехается, но улыбка не добирается до глаз. Он аккуратно выходит из меня, и я чувствую, как его семя тут же начинает вытекать по внутренней стороне бедра. Он ставит меня на дрожащие ноги. «Не повредил ребро?»

Его взгляд, тёмный и пристальный, сканирует меня. «Всё в порядке», — говорю я, и улыбка на моём лице кажется чужой.

Его губы на миг искривляются в ответ, а затем снова становятся твёрдой линией. «Чёрт, — он проводит рукой по лицу, сметая воду и усталость. — Прости. Я должен был спросить… Ты предохраняешься?»

Печаль, холодная и тяжёлая, просачивается сквозь кожу, в мышцы, в самые кости. «Не беспокойся. Я не могу забеременеть. Не после всего, что Бенни со мной сделал».

Его лицо преображается. Краска ярости заливает скулы, губы искажает оскал, глаза становятся узкими щелями, полными убийственной ярости. Но эта ярость — не на меня. Она за меня. Чувство дикое, почти первобытное, охватывает меня: он мой. Он другой. Он видит сквозь все баррикады, которые Бо так и не смог преодолеть. Диллон просто взял и разнёс их в щепки.

Я поднимаю ладони и прикасаюсь к его щетинистым, влажным щекам. «Мы найдём его. И заставим заплатить. Ты же обещал».

Он не отвечает словами. Его губы снова находят мои, и в этом поцелуе — клятва, более страшная и более настоящая, чем любая речь. Клятва охотника. Мы заставим Бенни заплатить. Всей его чёрной, гнилой душой.

«Ешь». Голос его не оставляет пространства для возражений. Тарелка с дымящейся пиццей опускается на тумбочку с глухим стуком, нарушая моё сосредоточенное вглядывание в экран. Я отрываю взгляд от карты и провожу им по его почти обнажённому телу. После душа он взял меня снова — на этот раз не с яростью, а с какой-то сконцентрированной, почти исследующей нежностью. Не так, как Бо, который словно боялся что-то сломать. Иначе. Лучше. Ошеломляюще. Это было похоже не на секс, а на капитуляцию перед чем-то большим, чем просто желание.

«В пятнадцати милях от её общежития, — возвращаюсь я к мысли, беря в пальцы горячий рулетик из пиццы и обжигаясь. — Как она туда попала?»

Диллон только что получил сообщение от Стэнтона. Жертва обрела имя: Сильвия Коллинз. Двадцать лет. Студентка. Он сбрасывает с себя последний предмет одежды — боксёрки — и забирается под простыню рядом со мной, прикрывая ею свой впечатляющий, уже мягкий член. Его взгляд прилипает к карте на моём экране. Я отметила две точки: её общежитие и то самое место — обочину, где нашли её тело. Ту же обочину, где Адама Мэйна размазал грузовик у меня на глазах. Ту же, где восемь лет назад нашли меня. Совпадение отпадает. Это его почерк. Я знаю. Диллон знает. Даже старый циник Стэнтон это признаёт.

«Мог заманить в фургон. Как вас с Мэйси», — предполагает он, голос низкий, обдумывающий.

Я передаю ему свой рулетик и уменьшаю масштаб карты. «Ты говорил, у неё ноги были… разбиты?»

Он кивает, и его челюсть напрягается. «В кровь. Содрана кожа, поломаны пальцы. Соответствует долгому бегу по неровной поверхности».

«Я тогда бежала, — говорю я, больше себе, чем ему. — Бежала, не чувствуя под собой земли. Наступала на камни, на колючки, на битое стекло. Ничто не останавливало. Адреналин был как наркоз и как топливо одновременно».

Он садится, поворачиваясь ко мне всем телом. «Как далеко, по их оценкам, ты смогла убежать?»

«В моём состоянии — обезвоживание, истощение, шок — они решили, что максимум четыре мили. Для надёжности прочесали радиус в шесть». Голос звучит отстранённо, будто речь о ком-то другом.

Диллон забирает у меня ноутбук. Его пальцы быстро бегут по клавишам. Он ищет имя Сильвии. Всплывают статьи из студенческой газеты, результаты соревнований по лёгкой атлетике. «Какое у тебя было лучшее время на милю в академии?»

Я хмурюсь, пытаясь заставить память работать. «На контрольной — чуть меньше семи. На тренировках выжимала из себя шесть с половиной. В тот день… у меня были месячные. Еле уложилась в семь».

Он открывает калькулятор, его пальцы быстро набирают цифры. «Лучшее время Сильвии — 5:58. Но босиком, по асфальту и гравию, в состоянии паники…» Он зажимает переносицу, глаза сужаются. «Думаю, она могла держать темп около восьми минут на милю. Но с адреналином… ближе к семи, плюс-минус».

«Да?»

Он делает глубокий, неровный вдох. «Её видели в последний раз у общежития, когда уже смеркалось. Около 20:45. Соседка сказала — была одета для пробежки. Но потом…» — он берёт мою руку, его пальцы смыкаются вокруг моих чуть сильнее, чем нужно, — «её кроссовки нашли на парковке. Аккуратно стоящими рядом».

«Он не позволил бы ей просто убежать, — возражаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он бы догнал её на своём фургоне. Сбил бы».

Диллон наклоняется ко мне. Его теплое плечо касается моего. Он забирает у меня пиццу и кладёт мне в ладонь два новых, горячих куска. «А если он… хотел, чтобы она бежала? Чтобы отправить тебе сообщение?»

Кровь в моих жилах застывает, превращаясь в ледяную крошку.

«Ты думаешь, он выбрал её специально? Кто-то в колледже должен был видеть».

«Не видел бы, если бы он похитил её за пределами кампуса. Отвёз. Сначала сделал с ней… всё, что хотел. А потом отпустил». Его голос становится ровным, методичным, как на допросе. «Между кампусом и местом, где её нашли, есть дешёвый мотель. Что, если он использовал его как промежуточную точку?»

«Нам нужно проверить этот мотель», — говорю я, и слова звучат как приказ самой себе.

«Джефферсону уже пишу, — он быстро набирает сообщение на телефоне. — Расстояние от мотеля до места находки?»

Мозг протестует от усталости, но одержимость сильнее. Я хватаю ноутбук, тычу пальцем в экран. «Тринадцать миль», — мы произносим это одновременно.

«Значит, так: она напугана до полусмерти, бежит босиком, голая, уже избитая, — его речь ускоряется, — но она в хорошей форме. Адреналин даёт прирост. Она могла бежать близко к своему лучшему времени в таких условиях».

«Полтора часа? — переспрашиваю я, и меня пробирает дрожь, смесь ужаса и какого-то чудовищного понимания. — Полтора часа он гонялся за ней по тёмной трассе?»

«Примерно. Это совпадает с предполагаемым временем смерти. Она, скорее всего, умерла почти сразу, как достигла этой точки».

«Он хотел, чтобы она добежала. До определённого места. Преследовал её, наверное, на машине. А когда она достигла финиша, который он для неё назначил…» Я не могу договорить.

Его глаза встречаются с моими. В них — не сочувствие, а та же самая, холодная, ясная ярость, что и во мне. «Сколько, по-твоему, ты бежала на самом деле?» — он задаёт вопрос, прежде чем отправить в рот большой кусок пиццы.

Я всё ещё сжимаю в руке те два куска, что он дал. «Я не знала. Говорила им — казалось, будто часами. Когда очнулась через три недели, они уже прочесали радиус в шесть миль. Ничего. А когда я просила смотреть дальше… они вежливо объяснили, что в моём состоянии это физически невозможно. Шесть миль — уже подвиг».

Он забирает из моей руки один рулетик и смотрит на меня, пока я не делаю покорный укус. Потом второй. Только после этого говорит: «А если ты бежала дальше? Если он оставил тебе улику, которую нужно было найти?»

Он хмурится, и морщины на лбу становятся глубже, будто сама мысль причиняет ему физическую боль. «Он уже оставил тебе знак на сайте ярмарки. Мелкую деталь, чтобы выманить. Когда ты подошла к тому стенду, там была только изуродованная кукла. Думаю, он ждал, чтобы увести тебя от толпы. Перехватить. Если бы не тот идиот-коп…»

Его лицо становится каменным. «Что было написано на той кукле? Когда наши вернулись на место, её уже не было».

ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ КУКЛА.

Слова застревают в горле, превращаясь в колючий ком. «Так… он меня называл…»

«Грязная маленькая куколка», — его голос опускается до низкого, опасного рычания. И хотя это говорит Диллон, а не Бенни, моё тело реагирует одинаково — мелкими, предательскими судорогами по коже, леденящим спазмом в животе.

Он резко притягивает меня к себе, обвивает рукой, прижимает к своей груди, как бы защищая от собственных слов. «Эта фраза… она была вырезана. У Сильвии. На грудине. Уже посмертно».

Из его груди вырывается яростный, шипящий звук, будто выпускающий пар. «Я перережу этому ублюдку глотку. Отрежу ему яйца. А ты… ты вырвешь ему всё нутро. До последних кишок».

«Вино»

«Сиди здесь. Дверь — на замок. Стреляй в любого ублюдка, который посмеет войти. Если это, конечно, не я». — Диллон бросает фразу с той своей ухмылкой, а пар от кофе клубится у его губ, как дымок от только что сказанной мысли. Сегодня он чертовски хорош: черные брюки, голубая рубашка, облегающая торс так, что хочется провести по нему ладонью. На улице — адское пекло, и он уже закатал рукава. Мышцы предплечий играют при каждом движении, вены на них набухшие, рельефные. Прямые, властные, как дорожная карта его желаний. Как те, что пульсируют в ином месте — том, с которым я познакомилась прошлой ночью, стоя на коленях.

И, странное дело, среди всего этого ада, что творится снаружи и внутри, я нахожу в этой близости с Диллоном порочное утешение. Он — живой громоотвод для напряжения, что вечно висит в воздухе колючей статикой. Я ловлю себя на том, что жду этих моментов. Да, мы вместе в этой охоте за Бенни и Мэйси, но он — еще и побег. Наше с ним — это щелчок выключателя. Мир гаснет в тот миг, когда его плоть встречается с моей. У меня никогда не было убежища. Бенни жил в моей голове безвылазно, все двадцать четыре часа. Диллон его вытесняет. Заполняет собой каждую щель своим густым, опьяняющим присутствием. Он — идеальная, желанная помеха. И впервые за долгое время Бенни проигрывает. Диллон — тот альфа, что бьет себя в грудь и воцаряется в самых потаенных закоулках моего сознания.

«Ты же знаешь, я не стану колебаться, если он сунется сюда», — говорю я, и в голосе слышится сталь. Его взгляд медленно, как по моей коже, скользит по мне. Раз уж я не на службе, на мне только свободная белая майка да розовые кружевные трусики. Мне нравится видеть, какой эффект это на него производит. Все эти месяцы совместной работы — и ни намека. Ни единой трещины в его профессиональной броне.

«Когда тебя, наконец, оформят официально, — рычит он, ставя кружку с глухим стуком, — будет чертовски трудно не перегнуть тебя через этот стол и не взять сзади».

Я смеюсь, когда он приближается. Тело ноет с непривычки после вчерашнего, но в его объятиях боль становится иной — желанной, сладкой. Он зарывается лицом в мои волосы, вдыхает глубоко, с каким-то животным надрывом. «Боже, — хрипло вырывается у него. — Твой запах сведет меня с ума. Как, скажи на милость, я должен сегодня сосредоточиться, когда ты здесь, вся такая…»

Фраза тонет в его поцелуе. Он не целует — он пожирает. Голодный, ненасытный, словно хочет вобрать меня в себя целиком. Мои ладони скользят по его груди, нащупывая под тканью брюк знакомую, твердую выпуклость. Ненасытный. Он был во мне всю ночь, а я все еще горю при одной мысли о том, как он снова заполнит меня.

«Мне пора, — бормочет он в мои губы, но его тело говорит об обратном. Он никуда не спешит. Майка съезжает с плеча, я вскрикиваю от неожиданности, когда его губы спускаются к ключице, оставляя влажный, горячий след. А затем его рот находит сосок — сосет, кусает, тянет. Кожа пылает под его нещадным вниманием, но они, предатели, твердеют еще больше, жаждут новых мук. Его волосы, уложенные гелем, так и манят растрепать эту идеальность. Я впиваюсь в них пальцами, тяну — и он стонет прямо мне в губы.

«Черт», — хрипит он, и его руки уже на моих бедрах, сдирая кружевные трусики. Он резко разворачивает меня. «Наклонись, малышка».

Малышка. От этого слова по спине пробегает разряд. Я покорно наклоняюсь над холодной столешницей кухонного острова. Его ладонь тяжело и звонко шлепает по моей плоти. «Ай! Придурок!» — вырывается у меня, но в протесте — лишь игра.

Затем — звон ремня, щелчок пряжки. Его пальцы раздвигают меня, и в следующее мгновение он входит одним глубоким, властным толчком, заполняя до предела. «О, Боже!» — кричу я, вцепляясь в столешницу так, что ногти белеют. Звук наших тел — влажный, откровенный, первобытный — гулко отдается в тишине кухни. Он берет меня жестко, почти жестоко, но пальцы его блуждают по моей спине, рисуя нежные, противоречивые круги. Он трахает как зверь свою самку в пору течки, и от этого дикого, инстинктивного обладания мне хочется плакать. Эта боль, сплавленная с наслаждением… То, чего Бо никогда не мог дать.

Его большой палец находит мой клитор, щиплет, возвращая в настоящее. Еще несколько мощных, неистовых толчков — и мир взрывается в вихре спазмов. Он впивается рукой в мои волосы, слегка оттягивая голову назад, и с низким, победным стоном изливается в меня. Этот звук, вырвавшийся из самой его груди, возбуждает так, что я готова молить его о втором раунде прямо сейчас.

«Ты меня убьешь однажды», — хрипит он, выходя. Горячая влага стекает по внутренней стороне бедра. Еще один легкий шлепок заставляет меня обернуться, чтобы бросить ему сердитый взгляд. Но я вижу его растрепанные волосы, эту наглую, довольную ухмылку — и я сломлена. Он превратил меня в тень, в желание. И в этом поражении — моя порочная победа.

Час за часом я просеивала цифровую пыль, расширяя границы поиска. Шестимильный радиус, моя первоначальная одержимость, оказался слишком тесным, наивным. Обед миновал бесследно, а от моего напарника — ни слова. По расчетам Диллона, я могла ошибаться в масштабах. Я удвоила дистанцию — двенадцать миль — и погрузилась в холодные списки недвижимости, в чтение сухих строк, как заклинаний, выискивая трещину в его реальности.

Меня вырвало из этого транса резкое биение телефона. «Алло?» — ответила я, не отрывая глаз от экрана, где мелькали адреса.

«И тебе привет, маленькая куколка».

Голос, прорвавшийся сквозь годы, был как удар лезвием по обнаженному нерву. Глухой, знакомый до тошноты рык. Кровь в жилах обратилась в ледяную субстанцию. Это был он. Проклятый Бенни. И теперь он завладел всем моим вниманием, каждым фибром.

«Где моя сестра?» — голос мой стал плоским, стальным. Я перевела телефон на громкую связь, пальцы уже искали номер. Слава богам, он не скрылся. «Где она, ублюдок?»

Его смех прозвучал из трубки — мрачный, маслянистый, точно такой, каким отзывался в кошмарах. Все мое тело сжалось, пронзенное древним, животным страхом. Годы рассыпались в пыль; казалось, я слышала его вчера.

«После того как ты бросила ее — бросила нас — тебе вообще есть дело? Не о ней тебе думать, — выдохнул он ядовито. — Подумай об этом ублюдке.»

Диллон.

Сердце, только что ледяное, теперь пронзила острая, жгучая боль. Не он. Только не он.

«Нет!»

«Да…»

Бинго. Заправка. Семь миль. Он так близко. Черт возьми!

«Если тронешь его, клянусь всем святым, я сама прикончу тебя, Бенни!» — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела неподдельная ярость.

«Бенджамин, — прошипел он, как змея. — Ты зовешь меня Бенджамином.»

Игнорируя его, я открыла почту. Пальцы летали по экрану, набирая сообщение для всего отдела: Подозреваемый Бенджамин (Бенни) на линии. Таксофон, Stop N Save, угол Делавэр и Холлистер. В погоне. Срочно нужна подмога. Отправила. Впрыгнула в туфли, не застегивая.

«Играм конец, Бенни. Вернешь сестру и сдашься.»

Он не дурак. Мне нужно было просто держать его на линии. Каждая секунда — шанс навести на него прицел.

С «Глоком» на бедре я вырвалась из дома и вбежала в машину. Дверь хлопнула, как выстрел.

«Оба знаем, что я не сдамся, — самодовольно протянул он. — Скучала, милая куколка? Скучала по тому, как я входил в твою узкую плоть, а ты кричала и молила о пощаде? Помнишь, как кончала, когда мой рот был на тебе? Грязная. Грязная куколка. Зачем ты сбежала? Я сохранял ее для тебя. И это — твоя благодарность?»

Желчь подкатила к горлу, горьким комом. Я сглотнула, стиснув зубы.

«Ты — чудовище. Молись, чтобы с ней было все хорошо. Если нет — я вырежу твое сердце и заставлю тебя его съесть.»

«Драматизируешь. Ты всегда была строптивой. С тобой не сравнить, — его голос стал тихим, интимным, от этого стало еще страшнее. — Всегда хотела быть главной на сцене. Всегда хотела, чтобы я трахал тебя, а не ее. Ревнивая куколка, да?»

«Иди к черту!» — прорычала я, вжимаясь в сиденье, фарами рассекая темноту. Сирены не включала — нельзя было спугнуть.

Телефон пискнул — входящий. Я проигнорировала. Линия с ним была важнее.

«Ты уже звала меня туда, куколка. Иногда даже просила. Я был в тебе столько раз… Боже, это было нечто. Ничего подобного не было с тех пор, как ты сбежала. Правда в том, что ты — моя любимая кукла. И я хочу, чтобы ты вернулась, блядь!»

Его рык, полный ярости и одержимости, заставил меня вздрогнуть. В горле встал испуганный ком, но я с силой протолкнула его обратно.

«Я не вернусь, — прошипела я, отчаянно пытаясь подавить дрожь в голосе. — Ты… скучала по ней?»

Слезы затуманили глаза. Я моргнула, смахнув их тыльной стороной ладони, чтобы видеть дорогу.

«Очень, — выдохнула я почти беззвучно.»

«А по нему? Скучала по нему?» — в его голосе прорвалась ревность, злая и острая. Откуда он знал о Диллоне? Неужели он был в моем доме? Мысли путались.

«Не знаю, о ком ты.»

Он рассмеялся — громко, неестественно. «А не интересно, как я узнал твой номер? Твой мальчик-игрушка. Ждал, когда позвонишь ему. Не позвонила. Похоже, он для тебя такая же одноразка, как мы… как я. Кажется, я зря на него обиделся.»

«Что ты сделал?»

На линии повисла тягучая, давящая тишина. Мне показалось, он бросил трубку. Сердце бешено колотилось. Наконец — тяжелый, шумный выдох в микрофон.

«Мне понадобилась кукла-мальчик для коллекции.»

Слеза прожгла щеку. Я — яд. Темное облако по имени Бенни следовало за мной, отравляя все, к чему я прикасаюсь.

«Отпусти его…»

«Ему не следовало охотиться на тебя, когда ты была девочкой. Помню фото — его тощая рука на твоем плече, будто ты его собственность. Больной ублюдок, — его голос наполнился яростью.»

Все мысли о Диллоне померкли, затопленные новой, леденящей волной. Бо. Нет… только не он.

«Уверен, он не мог дождаться, когда набросится на тебя в твоем одиночестве, — прорычал Бенни. — А ты… скучала по мне? Я, да.»

«Не делай ему больно. Бенни, прошу.»

«Бенджамин! Бенджамин! Бенджамин!» — каждый раз он вбивал имя, как гвоздь.

«Прости, — хрипло вырвалось у меня, и в этом слове я вновь ощутила себя той сломанной куклой, которой он меня создал.»

«Сейчас — нет. Но скоро будешь.»

«Пожалуйста, Бенджамин…»

«Прощай, грязная куколка. Скоро увидимся.»

Линия оборвалась.

Меньше чем за пять минут я влетела на парковку Stop N Save. Пусто. Я выскочила из машины, пистолет наперевес, подбежала к таксофону. Возле него, на бетоне, лежал одноразовый телефон, включенный на громкую связь. Он не был здесь. Все это время водил меня за нос. Шанса догнать не было с самого начала.

Ублюдок.

Бо.

Я стояла наготове, охраняя место, когда с визгом тормозов на парковку ворвались три патрульные машины и неопознанный «Краун Вик» Диллона.

«Вот, — мой палец дрожал, указывая на таксофон. — Снимите отпечатки. Найдите его в системе.»

И тогда сильные руки притянули меня к твердой, знакомой груди. Ноги подкосились, и я обмякла в его объятиях, позволяя ему держать весь мой вес.

«Тссс, — его шепот был горячим у самого уха. — Я с тобой. Ты в безопасности.»

Коллеги оцепили место, а Диллон вытягивал из меня детали, слово за словом, как осколки стекла. Когда я закончила и встретилась с его взглядом, я увидела в его глазах не просто сосредоточенность, а глубокую, тяжелую тревогу.

«Детка… — он замолчал, и даже в моем истощенном состоянии его тон, полный беспокойства и чего-то еще, пронзил меня. — Что?»

Он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а затем посмотрел на меня взглядом, полным непрошеной жалости.

«Свидетельница. Та, что в больнице, которую сбили. Она описала грузовик. Черный. И запомнила часть номера. Сообщила медикам. Вычислили владельца быстро. — Он с трудом сглотнул. — Ты его не узнала?»

Он хмурился, держа меня так, будто я была хрустальной вазой, дающей трещины. Так оно и было.

«Все… все было слишком быстро. Я была в шоке. Когда бросилась в погоню, он был уже далеко. А что? В чем дело?»

«Бо, Джейд. Грузовик зарегистрирован на твоего бывшего жениха. На Бо.»

Он глухо простонал, полный разочарования и дурного предчувствия. «Если он его не сбил и не сдался… значит, Бенни, скорее всего, действительно его похитил. Мне… мне так жаль.»

Тишина, наступившая после его слов, была густой и звучной, как предгрозовое небо, вбирающее в себя последний глоток воздуха перед бурей.

«Вишня»

Машины вписались в узкий просвет грунтовой дороги, ведущей к дому моих родителей и Бо, выстроившись в угрюмую стальную стену. Возбуждённая Морин прижимала к груди крошечного щенка, качая головой в такт какому-то внутреннему ритму тревоги. Увидев меня, она бросила собачку на траву и бросилась ко мне в объятия, хотя я сомневалась, что она когда-либо одобряла наш с Бо союз. Я была слишком испорченной, слишком искалеченной для роли идеальной невестки.

«Джейд, что происходит? — Морщины на её лбу сгустились в тёмную грозовую тучу. — Где Бо?»

Новый щенок, пушистый комочек неведения, лизал ботинок Диллона. Тот смотрел на него с отстранённым недовольством.

«Когда ты видела Бо в последний раз, Морин?» — голос мой звучал чуждо, слишком ровно для хаоса внутри.

Она снова закачала головой, разводя руками. «Несколько недель назад... но это нормально для него. Он либо с тобой, либо на работе».

Она не знала. Чёрт. Значит, он сюда не приходил?

«Коллега с работы, — тихо, губами у моего уха, прошептал Диллон. — И он прислал сюда какого-то милого парня с моим подарком».

Мы застыли оба, ледяная догадка сковала кровь.

«Каким подарком?»

Она указала на щенка, который, подняв лапу, собрался пометить обувь Диллона. Тот отогнал его, но собака, виляя хвостом, не уходила. Я наклонилась, подняла тёплый, пульсирующий комочек. Он тут же лизнул мне лицо шершавым язычком.

«Привет, малыш.»

«Кто это? Можешь описать его?» — Диллон шагнул вперёд, отчасти заслонив меня собой, его поза стала шире.

Она прижала руку к щеке, и тревога на её лице кристаллизовалась в страх. «Красивый. С непослушными волосами и… завораживающими глазами. Сказал, что щенок — подарок от моего Бо».

Мой взгляд упал на бирку на ошейнике. «Диллон,» — выдохнула я.

Он обернулся. Я подняла металлическую пластинку.

ДОЛЛИ.

«Бо знал, как мы убивались, когда умер наш старый Тоби, — голос её дрогнул от нахлынувшей грусти, но тут же сменился подозрением. — Джейд, в чём дело? Что происходит? Где мой Бо?»

«Вы дали ей имя?» — я показывала на щенка.

Она прищурилась, глядя куда-то позади меня. «Почему люди осматривают мою собственность? Я не понимаю…»

«Морин, послушай меня, — в моём голосе прозвучала сталь, заставившая её вздрогнуть. — Как ты её назвала?»

«Я не… это девочка. На ней уже была бирка. Я подумала, это немного… бесчувственно со стороны Бо. Учитывая всё, что случилось с тобой и твоей бедной сестрой. Но…» — она запнулась.

Мир поплыл. В висках застучало, в горле встал тошнотворный ком.

«Он… он сказал, ты тоже послала подарок своим родителям. Но я их не видела…»

Земля ушла из-под ног. Нет.

«Джейд,» — предупредил Диллон, но было поздно.

Моё тело действовало на автономном режиме, управляемое чистым, животным ужасом. Я швырнула щенка к его ногам и бросилась вперёд.

«Джейд!» — его голос громыхнул, как раскат, но уже тонул в шуме крови в ушах.

Всё вокруг замедлилось, превратилось в тягучую, немую плёнку. Я неслась к маленькому домику в десяти метрах слева, обходя вытянутые руки, игнорируя хаос криков за спиной. Туп. Туп. Туп.

Я достигла двери, резко остановилась, давясь воздухом. Рёбра горели, но боль была ничем. Рука сама потянулась к ручке. Она поддалась под моим весом.

Нет.

Дверь распахнулась. За спиной нарастал гул шагов.

«Все назад! Назад!» — рявкнул Диллон, его тепло накрыло меня сзади. «Дай мне войти первым, Джейд. Пожалуйста».

«Я должна знать. Они должны быть в порядке,» — прозвучало из меня чужим, искажённым, прерывистым голосом.

«Я могу это сделать, — в его голосе впервые зазвучала трещина. — Позволь мне сделать это за тебя».

Его руки легли на мои плечи. Я рванулась, сбрасывая их, и шагнула внутрь.

Знакомый, всегда оглушительный запах лилий, встречавший в прихожей, отсутствовал. Его вытеснил другой — тяжёлый, сладковато-гнилостный, бьющий в нос и сводящий челюсти. От него сразу затошнило.

«Джейд,» — снова прошептал Диллон, и в этом шёпоте была целая вселенная боли.

В кино говорят, смерть пахнет помойкой. На деле — это странный, химический запах, смесь перезрелых фруктов и чего-то металлического, резкого. Запах, который не вдыхают, а которым давятся.

Я сделала несколько коротких, деревянных шагов в гостиную. Туп. Туп. Туп.

Кресло отца. Оно стояло лицом к телевизору, как всегда. На экране беззвучно мерцали новости, но по нему было размазано что-то красное, выведены кривые буквы: МОНСТРЫ ЗДЕСЬ!

«Папа…» — хрип вырвался из горла, и слёзы, горячие и солёные, хлынули ручьём, заливая лицо, пока я приближалась.

Сердце колотилось так, что заглушало голос Диллона, пытавшегося меня остановить. Разум требовал доказательств. Рука дрожала, когда я протянула её и коснулась ткани кресла. Я толкнула его, тяжёлое, неподатливое.

«Джейд, детка, прошу тебя…»

Обойдя кресло, я увидела, и мой мир рассыпался в тихом, беззвучном хрусте. Я рухнула на пол с надорванным, беззвучным воплем.

«Нет… О, Боже, нет…»

Он был такого синего, неземного цвета. Я потянулась к его руке, но отдернула пальцы, пронзённые леденящим холодом небытия.

«Он забрал его глаза,» — проскрежетала я. Там, где должны быть добрые карие глаза, зияли две тёмные, запекшиеся пустоты. А из раны на шее струилась и уже загустевала алая река.

«Где мама?» — прошипела я в отравленном воздухе. Поднялась на ватные ноги, начала метаться, распахивая одну дверь за другой. «Ма-ма… Мамочка? Мама!»

Я втолкнулась в её спальню. Веки сомкнулись в последнем, инстинктивном порыве защиты. Но образ всё равно впечатался в сетчатку, в самую душу, навеки.

Я открыла глаза.

Одетая, как одна из его кукол. Сидела прямо на краю кровати, руки раскинуты в неестественно широком жесте. Запястья — рассечены, и из них, как страшные нити марионетки, свисали бледные прожилки вен.

«Сукин сын,» — хрипло выругался Диллон за моей спиной.

«Он сделал себе куклу,» — прошептала я, и звук собственного голоса был мне чужд. «Марионетку».

«Пойдём, — его рука обхватила мою руку, сильная, властная. — Я вытащу тебя отсюда».

Ничто не казалось реальным. Земля была ватной, будто гравитация исчезла. Я парила в ошеломлённом, леденящем вакууме.

«Детектив Скотт!» — откуда-то издалека донёсся голос напарника, резкий и чужой.

Диллон поволок меня обратно через дом. Снаружи, сквозь гул, пробивался крик Морин, звавшей меня. И тут в дом, весело виляя хвостом, ворвался тот самый щенок.

«Уберите эту собаку! — рявкнул Диллон. — Все остальные — наружу! Вызвать криминалистов. Это место преступления!»

Он пытался удержать меня, заключить в свои сильные руки, но я знала — стоит ему отпустить, и я рассыплюсь в прах. Мой взгляд прилип к глупому, счастливому щенку.

«Перестань… перестань… ПЕРЕСТАНЬ!» — мой крик разорвал воздух, когда собачка начала лакать тёмную лужу у ног моего отца.

Диллон резко подхватил её. Я вырвалась, протолкалась сквозь толпу агентов и соседей, чьи лица были размытыми пятнами ужаса и любопытства. Выбежала на лужайку, которую отец так лелеял, и извергла на изумрудную траву всю пустоту и яд изнутри.

«Он эскалирует. Быстро, — заявил детектив Джефферсон, почёсывая бороду. — До этого у него не было жертв старше двадцати трёх. И последняя… была изнасилована. Это ново».

«Что?» — я выпрямилась, сгорбленная, вытирая тыльной стороной ладони горечь с губ.

Джефферсон посмотрел на меня, его брови съехались, губы поджались. «Соболезную, Филлипс».

«Нет, — прошипела я. — Вернитесь к сказанному. Изнасилование для него ново?»

«На предыдущих жертвах не было признаков сексуального насилия».

Он упёр руки в бока, склонив голову.

«Я была его жертвой. И он насиловал меня. Снова и снова, чёрт возьми».

«Джейд,» — снова произнёс Диллон, и это имя, звучавшее из его уст, стало для меня ножом.

Он протянул руку. Я отстранилась.

«Изнасилование для него не ново. Убийства — не ново. Эти жертвы старше, потому что это послание! Всё это — для меня!»

«Я лишь констатировал, что других женщин он не…»

«МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛ! МНЕ БЫЛО СЕМНАДЦАТЬ!» — рёв вырвался из самой глубины, заставив окружающих вздрогнуть. Я махнула рукой, охваченная жгучим стыдом и яростью. «Хватит делать вид, что вы не знаете мою историю! Хватит шептаться за моей спиной!»

Издав ещё один, сдавленный крик ярости и отчаяния, я позволила Диллону подхватить и перекинуть меня через плечо. Не сопротивлялась. Просто рыдала, прижавшись лицом к его спине, пока он нёс меня прочь.

Меня усадили в пассажирское кресло его «Краун Вик». Дверь захлопнулась, заточив меня в клетку с моими разодранными в клочья эмоциями. Я задыхалась. Грудь сжимало стальным обручем. Воздуха не было.

«Всё хорошо, — его голос пробивался сквозь шум в ушах. — Всё хорошо».

Он сел за руль, дверь водителя захлопнулась. Потом его руки обняли меня, притянули. Я оседлала его, вжалась в его грудь, ища точку опоры в этом рушащемся мире.

«Дыши. Слушай, как бьётся моё сердце. Вот.»

Он начал отстукивать ритм пальцем мне на спине: тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Воздух, наконец, хлынул в лёгкие, горький и спасительный.

«Мне нужно, чтобы ты был во мне,» — прошептала я, пальцы сами потянулись к его пряжке ремня.

Он схватил меня за запястья, прижался лбом к моему. Его дыхание было глубоким, ровным. «Ты в шоке, детка. А вокруг — люди. Я не возьму тебя в таком состоянии».

Я отпустила пряжку, вырвалась из его объятий и откатилась на своё место, в холодную пустоту пассажирского кресла.

«Джейд…»

«Перестань. Просто… молчи».

Горло пылало от слёз, голова была тяжёлой, раздутой от горя.

«Скотт, два-девятнадцать».

Треск рации и сигнал вызова стали глотком воздуха для нас обоих.

«Диспетчер, Скотт на связи. Приём».

«У нас совпадение по чёрному грузовику, номер 764 KNY».

Диллон посмотрел на меня. «Продолжай».

«Грузовик был замечен как подозрительный персоналом мотеля «Шесть Миль»».

«Принято».

Его взгляд говорил сам за себя: не уходи, даже не думай об этом. Он сошёл с ума, если думал, что я останусь здесь.

В окно постучали. Я вздрогнула.

Опустила стекло. За ним стояла Морин, с трясущимися губами и своей проклятой Долли на руках — подарком от психопата.

«Джейд, — её глаза были огромными от слёз и непонимания. — Где Бо?»

Чёрт.

«С Бо всё будет хорошо, Морин. Обещаю».

Ложь горьким комком легла на язык.

«Переименуй собаку».

Я подняла стекло, отсекая её растерянное лицо.

«Веди,» — сказала я Диллону, глядя прямо вперёд, на дорогу, ведущую в ад, из которого нам только предстояло выбраться.

Тишина в машине была густой, тяжёлой, как вата, которой пытались заглушить крик. Я пыталась вытеснить образы, но они проступали сквозь пелену шока: синеватый оттенок кожи отца, неестественный наклон головы матери. Мой мир сузился до хруста гравия под колёсами, когда мы свернули на разбитую дорогу к мотелю, чьи выцветшие вывески кричали об отчаянии.

«Вот он,» — голос Диллона был низким, без эмоций. Он указал на чёрный грузовик, одиноко стоящий в углу парковки.

Бо.

Щелчок ремня прозвучал как выстрел. Я вышла, и холодный воздух ударил в лицо, но не смог рассеять внутренний жар.

«Тебе не обязательно это видеть, Джейд,» — сказал Диллон, опираясь о крышу машины. Его тень легла между мной и грузовиком.

«Да, обязательно,» — ответила я, и в голосе не осталось ничего, кроме пустоты.

Мы подошли. Не касаясь металла, заглянули в салон. Пустые бутылки из-под воды на пассажирском сиденье — хаос, типичный для Бо, вечного ребёнка в мире взрослых. Его неаккуратность казалась теперь невинным, почти трогательным грехом.

«Здесь кровь,» — констатировал Диллон, заглянув в кузов. Его профиль был резким, сосредоточенным.

К нам подошёл мужчина в мятом поло с бейджем «Тим. Менеджер». Он нервно кивнул, скрестил руки, потёр козлиную бородку.

«Как давно он здесь?» — спросил Диллон, не отводя взгляда от тёмных пятен.

«Пару дней. Думали, гость. Но он не уезжал, а потом… кровь.»

Я окинула взглядом унылую территорию. Моя рука указала на камеру под карнизом. «Работают?»

«Да, новые. Данные в облаке,» — он пожал плечами с видом человека, чьи обязанности заканчиваются на констатации факта. И он не потрудился проверить. Раздражение, острое и ядовитое, кольнуло под рёбра.

«Нам нужно видео. Сейчас.»

Оставив Диллона оформлять вызов, я последовала за Тимом внутрь. Конторка пахла потом, спермой и заплесневелым фастфудом. Переполненное мусорное ведро намекало, что это и его спальня.

«Симпатичная для копов,» — лениво бросил он, усаживаясь за заляпанный экран.

Симпатичная куколка. Слова Бенни эхом отозвались в висках.

«Я детектив.»

«А лет сколько?» — он поднял на меня оценивающий взгляд.

Серьёзно? Я чувствовала, как слезы высохли на щеках солёными дорожками, как волосы прилипли к вискам, как горечь исказила лицо. Я расследовала смерть. А он видел только «симпатичную».

«Покажите запись, Тим,» — прошипела я, и в голосе зазвенело нечто, заставившее его поморщиться.

Он похлопал по стулу рядом. «Садись, удобнее будет.»

«Я постою.»

На экране, в углу, мигали цифры времени. И вот — грузовик, въезжающий в кадр. Бум. Бум. Бум.

Он остановился. Из него вышла фигура. Не спеша, будто на прогулке, направилась прямо под объектив. И подняла голову.

Ухмылка. Та самая, знакомая до дрожи, словно он знал, что именно я буду смотреть эту запись спустя дни. В его руке что-то блеснуло.

«Карта-ключ,» — прокомментировал Тим.

Я вижу, Тим. Спасибо, что осветил слепую.

Фигура пересекла парковку, скрылась в дверях одной из комнат.

«Узнайте, на чьё имя,» — бросила я через плечо, и Тим засеменил к стойке.

Я перемотала вперёд. Два часа и двенадцать минут пустоты на парковке. Потом дверь открылась. Он вышел. Походка была властной, уверенной, походкой хищника, вернувшегося в свою нору. Походкой человека, укравшего у меня детство и только что отнявшего прошлое. Он снова поднял карту, донёс её до грузовика, положил на руль.

Я вылетела из офиса, смахнув Тима с пути, рванула через приёмную, распахнула дверь. Холодный воздух снова ударил в лицо. Подбежала к грузовику, провела рукой по холодной резине покрышки. И нашла его. Холодный пластик коснулся пальцев именно там, где он оставил его на видео.

«Что это?» — Диллон был уже рядом, его тень накрыла меня.

Я подняла карту, не глядя на неё, и вытянула руку, указывая на дверь с цифрой «5».

Он протянул ладонь. Я заколебалась. Пластик вдруг стал обжигающе холодным. Наконец, бросила. Он поймал.

«Я не знаю, смогу ли я…» — голос сорвался.

В голове вспыхнул образ: мать, её запястья, её поза куклы на показ. Горло сдавило. Грудь разорвало беззвучным рыданием, которое я с силой проглотила.

Тяжёлые подошвы Диллона застучали по асфальту. Я последовала, как тень, чувствуя, как земля уходит из-под ног с каждым шагом.

Он притормозил у двери, выхватил пистолет. Его предупреждающий взгляд говорил: «Останься сзади».

Кулак обрушился на дверь. Глухой, властный стук.

«Полиция! Выходи с поднятыми руками!»

Тишина. Тягучая, густая, словно сама комната затаила дыхание.

Диллон вставил карту. Щелчок. Он повернул ручку, отодвинул дверь, прикрываясь косяком, ствол наготове.

«Чёрт возьми!» — вырвалось у него резко, почти сдавленно. Он опустил оружие, резко качнул головой, будто отгоняя видение.

Я сделала шаг. Ещё один. Заглянула за его плечо.

Воздух в комнате был спёртым, сладковато-тяжёлым. И на стене, прямо над изголовьем кровати, где лежало обнажённое, бездыханное тело женщины, кровью — тёмной, почти бурой — были выведены слова. Не крик, не угроза. А надпись, аккуратная, почти каллиграфическая, обращённая прямо ко мне:

«СКОЛЬКО ЕЩЁ КУКОЛ ДОЛЖНО УМЕРЕТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НАУЧИЛАСЬ ИГРАТЬ?»

Детский стишок, который он напевал мне в темноте, пока я замирала, стараясь не дышать. У мисс Полли была кукла, которая была больна, больна, больна...

Теперь эти слова пробились сквозь годы и экран телефона, ледяной иглой вонзившись в барабанную перепонку.

«Филлипс», — мой голос прозвучал чужим, натянутым, как струна.

«Тебе понравился подарок?»

Кровь обратилась в лёд, сковав суставы, пригвоздив к месту. Звук его голоса был физическим ударом.

«Ты ублюдок», — прошипела я, и слова вышли слюной и ядом.

«О, пожалуйста. Я сделал тебе одолжение, — он цокнул языком, звук был отвратительно интимным. — Ты знала, что твой драгоценный Бо трахал эту шлюху?»

«Она была невинна!»

«Не бывает невинных, — его голос перешёл в низкое рычание. — Она была грязной маленькой потаскухой. Как он смел, когда у него была ТЫ?»

«Ты — животное. Ты… мои родители…» Воздух выходил из лёгких клочьями.

«Они бы ещё были здесь, если бы ты, сука, не сбежала.»

Это ударило точнее любого ножа. Они умерли из-за меня. Потому что я бежала, бежала, бежала, думая, что оставляю кошмар позади, а только растянула его за собой чёрной тенью.

«ПОЧЕМУ СЕЙЧАС, БЕННИ? — мой крик сорвался, рваный и хриплый. — Почему ты ждал все эти годы?!»

Диллон шагнул ко мне, пытаясь выхватить телефон, но я резко отпрянула, прижав аппарат к уху, как к единственной ниточке, ведущей в ад.

«Бенджамин, — поправил он, и в этом рыке была обещание боли. — И каждый раз, когда назовёшь меня Бенни, я вырежу из Бо кусочек.»

«Нет…»

«Почему сейчас, Бенджамин?» — спросила я уже тише, обхватив себя руками, пытаясь сжаться в комок, чтобы не рассыпаться. Мой взгляд искал точку опоры — нашёл Диллона. Он стоял, отдавая в рацию резкие, отрывистые приказы, его профиль был резок и яростен. Он был якорем в этом бушующем море.

«Мне было любопытно, что ты сделаешь. Наверное. Да и найти тебя… было непросто. Я пытался обойтись без тебя, — он тяжело, с присвистом дышал в трубку, и этот звук был мерзок. — Но не смог. Они не были тобой.»

Бах. Бах. Бах.

Слова отозвались в памяти глухими ударами — не выстрелами, а звуком топора, вонзающегося в полено в подвале его дома. Когда он что-то мастерил. Или разделывал.

«Кто не был? Других тел мы не находили,» — сказала я вслух, больше для себя.

Диллон теперь кружил вокруг меня, как хищник, чувствуя опасность. Руки на поясе, взгляд сканировал пространство, тело было напряжено до предела.

«Хм… Готова вернуться домой, грязная куколка?»

Тошнота подкатила волной, горькой и густой. Я сглотнула.

«Скажи, где ты.»

«Я всё время это и делаю. Но если приведёшь с собой кого-то… я перережу глотку твоей сестре, прежде чем ты сделаешь шаг.»

«Подожди… — я потерла ладонью лицо, кожа горела. — Где? Я не понимаю.»

«Если ты не придёшь за мной… я приду за тобой.»

Тишина. Линия мертва.

Я опустила руку, тупо шлёпнув телефоном по бедру. В ушах звенело.

«Это был он? Что он сказал?» — Диллон схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу сквозь ткань, пытаясь вернуть меня в реальность.

Я дёрнулась, вырвалась. Его прикосновение, обычно желанное, сейчас обжигало.

«Ничего внятного, — выдохнула я, а потом, запрокинув голову, крикнула в темнеющее, свинцовое небо: — НИЧЕГО!»

«Мы отследим звонок, — он зашагал взад-вперёд, энергия ярости ищем выход. — Ты её знала?» — он кивнул в сторону комнаты, где лежала девушка.

«Коллега Бо. Та самая.» Голос сорвался. «С которой он мне изменил.»

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как они слиплись от пота и ужаса.

«Это стихотворение… детское. Ты знаешь, о чём оно?»

Я замерла. У мисс Полли была кукла...

Память, тёмная и липкая, поползла из глубин. Я вздрогнула, пытаясь оттолкнуть её, запечатать обратно. Но было поздно. Я уже не здесь, на холодной парковке вонючего мотеля. Я — там. В плену у этого ритма, у этого голоса, нашептывающего строки в темноте, пока мир сжимался до размеров сырого подвала. Следующий вдох уже пахнет плесенью, страхом и его дыханием.

«Оно… о контроле, — наконец выдавила я, глядя сквозь Диллона в прошлое. — О том, как кукла полностью зависит от того, кто решает, больна она или здорова. Кто играет в неё. Кто… лечит. Или ломает.»

Я посмотрела прямо на Диллона, и в моих глазах, должно быть, отразилась вся та тьма, в которую он никогда не сможет по-настоящему заглянуть.

«Он говорит, что это игра. И правила диктует только он.»

Бенджамин пил редко, но когда пил — это всегда был один и тот же ритуал: не веселье, а мрачное, тяжёлое торжество. Словно он отмечал какую-то внутреннюю, скрытую от всех дату. Скорее, он готовился к ней. И я была центральным элементом этого действа.

«Встань в угол».

Я подчинилась, спина мгновенно задеревенела от знакомого приказа. Алкоголь делал его предсказуемым, но и опасным. В тумане его сознания могла мелькнуть щель — шанс. Шанс выследить ключ, скрытый где-то на нём, подождать, пока тяжёлое дыхание не перейдёт в храп, и тогда… тогда мы с Мэйси. Мысль была как крошечный огонёк в ледяной шахте. Я тушила её немедленно. Надежда здесь была самым коварным мучителем.

Лязг засова за спиной уже не заставлял меня вздрагивать. Вот истинная мера испорченности: не когда тебя пугает насилие, а когда ты привыкаешь к звуку своей клетки.

«Повернись».

Я повернулась, не пытаясь прикрыть наготу. Скромность он отобрал одним из первых, превратив её в насмешку, в доказательство моего «грязного» естества. Тело было не моё — это был холст для его маний, объект в его коллекции.

«Всё, что я скажу, ты будешь повторять: «Я знаю, Бенджамин».

— Почему? — сорвалось само, вопреки всем правилам выживания.

Его челюсть задвигалась, судорожно сжавшись. «Хотя бы один день можешь просто делать, что тебе говорят?»

«Я не ребёнок, Бенджамин». Неповиновение было моим последним бастионом, последним клочком личности, которую он не смог полностью стереть. Это то, что заставляло кровь бежать по жилам. Это то, что не давало мне превратиться полностью в куклу.

«Если не сделаешь, что я, блядь, прошу… я заставлю мою милую куколку сделать это вместо тебя». Его палец, дрожащий от ярости или от хмеля, ткнул в пустоту за мной, но мы оба знали — он указывал на Мэйси. На её комнату. На её хрупкость.

Всё внутри оборвалось. «Ладно. Я скажу».

«Какие слова, грязная куколка?»

«Я знаю, Бенджамин». Фраза вышла шёпотом, предательским.

Он тяжело дышал, грудь вздымалась, будто он только что пробежал марафон. «Ложись. На живот. И раздвинь ноги для моего члена. Широко.»

Я легла. Холодное, грубое полотно простыни впилось в кожу. Я сглотнула ком сухости в горле. Сегодня будет без презерватива. Сегодня будет больно по-новому. Я изучила его ритмы, его запахи, малейшие изменения в интонации — это была моя наука выживания. Но сегодняшняя формула была иной.

«Раздвинь, чёрт возьми!» — его рык отозвался эхом в рёбрах. Я раздвинула. «Подними задницу. Шире.»

Кровать была узкой лодкой в этом тёмном море. Коленями я наткнулась на холодные железные прутья, поднимая таз в унизительной, рабской позе. Его ладонь легла на мою ягодицу — тёплая, почти нежная. Контраст заставил меня содрогнуться.

«Я люблю эту киску. Знаешь? Она чертовски красивая. Розовый… идеальный цвет для румян». Он наклонился, его дыхание обожгло кожу. Он втянул воздух, как гурман над блюдом, и отстранился. «Её я ещё не пробовал.»

Её?

Мысль пронзила мозг ледяной иглой. Не меня. Кого-то ещё.

«Но уверен, пахнет и на вкус… так же восхитительно, как ты, грязная куколка».

Я замерла в ожидании знакомого, отвратительного прикосновения языка. Но вместо этого на кожу пахнул холодный воздух — его вес исчез с кровати. «Не двигайся».

Звон ключа, лязг засова. Дверь не захлопнулась до конца. Щель. Тонкая полоска тусклого света из коридора. Сердце взорвалось бешеным стуком, крича о побеге, о свободе, о Мэйси! Но ноги словно вросли в матрац. Это ловушка. Он проверяет. Я не успею сделать и двух шагов. Я осталась недвижима, парализована не страхом, а страшной, выученной расчётливостью.

Я так углубилась в этот внутренний расчёт, что не отреагировала, когда он вернулся. Только холодное прикосновение металла к запястью вырвало меня из ступора. Щёлк. Рука примкнула к железному пруту спинки кровати. Я дёрнула — намертво. Второй щелчок приковал и другую руку. Я растянута, как распятие.

«Бен…» — начало срываться, но я подавила имя, чувствуя, как всё его тело рядом напряглось, словно от удара током.

Затем холод обхватил лодыжку. Щелчок. Нога пристёгнута к нижней перекладине. Что он задумал? Процесс повторился со второй ногой. Теперь я была распята вчетвером, абсолютно беззащитная, выставленная на растерзание. Дыхание превратилось в короткие, панические всхлипы.

Шорох. Свист воздуха. Он вынул что-то. Не его член. Что-то длинное, гибкое, страшное в своей незнакомости.

Его шаги приблизились к изножью кровати, где я лежала, обнажённая и прикованная. И тогда он начал напевать. Тонким, почти детским голосом:

«У мисс Полли была кукла, которая была больна, больна, больна…»

БАХ!

Боль. Не та, к которой я могла подготовиться. Острая, жгучая, чуждая. Она взорвалась на самой нежной, самой интимной плоти.

«…И она позвонила доктору, чтобы он поспешил, поспешил, поспешил…»

БАХ!

«П-пожалуйста… п-перестань!» — хрип вырвался вместе с солёной слюной. Предательские слёзы, которые я клялась никогда больше ему не показывать, залили лицо, смешавшись с потом на простыне.

«Доктор пришёл со своей сумкой и своей шляпой…»

БАЦ!

«ПОЧЕМУ?!» — закричала я уже не умоляюще, а в животном ужасе.

«…И постучал в дверь: тук-тук-тук!»

БАЦ!

Сознание поплыло. Стены камеры расплылись, звук ударов стал глухим, резонирующим в маленькой, душной коробке. Единственной реальностью оставался этот голос, навязчивый и чёткий:

«Он посмотрел на куклу и покачал головой…»

БАХ!

«…И сказал: «Мисс Полли, положите её прямо в постель!»

БАХ!

«Ты грязная, — прошипел он, и в его голосе не было ярости, а было какое-то отчаянное убеждение. — Он выписал на бумаге таблетку, таблетку, таблетку…»

БАХ!

«ТЫ ГРЯЗНАЯ!» — это уже был вопль, полный какой-то мучительной агонии.

И в тот миг, когда тьма накрывала меня с головой, поглощая боль, мне показалось… мне показалось, что сквозь рёв я слышу его всхлипы. Его плач.

«…Я вернусь утром, да, я вернусь, вернусь, вернусь».

Я пришла в себя под его тяжестью. Он лежал на мне, как одеяло из свинца, не давая лёгким раскрыться. Конечности были свободны, но тело от пояса до колен представляло собой одно сплошное, онемевшее пятно боли. Что-то тёплое и влажное капало мне на лицо. Сквозь пелену я поняла — это слёзы. Его слёзы. Он слизывал их с моих щёк шершавым языком.

«Прости меня, — он ворковал, как над раненой птицей. — Прости. Это она… это она сделала нас такими. Мы не больны… ты не больна. Скажи мне. Скажи.»

Его огромные ладони, которые только что держали орудие пытки, теперь мягко обхватывали моё лицо, качая из стороны в сторону, пытаясь вытрясти из меня нужные слова.

Моё сознание висело на тонкой нити. Где-то глубоко внутри бушевало море горя, ярости, невыносимой боли. Но доступ туда был перекрыт. Оставался только автопилот. Механизм выживания.

«Я знаю, Бенджамин», — прошептали мои губы, как он и приказывал.

«Я люблю тебя. Ты же знаешь?»

«Я знаю, Бенджамин».

Внутри что-то рвалось и умирало, издавая беззвучный крик. Он не просто причинил мне нечеловеческую боль. Он заставил меня принять её как нечто, чего я заслуживаю. Смогу ли я когда-нибудь отстроить себя заново после этого? Или эта трещина, это извращённое «знание» останется со мной навсегда?

Тьма, милосердная и неумолимая, снова накрыла меня. Она держала в плену на этот раз долго — несколько дней, а может, веков. Где-то в этой тьме я и осталась. Часть меня навсегда застряла в той комнате, прикованная к кровати, слушая детский стишок, превращённый в заклинание ненависти и извращённой любви.

Потребовалась вечность, чтобы подняться с той кровати. Я обмочилась. Каждый раз, когда я думала, что умру от боли, раздавался лязг засова. Он входил, смотрел на своё творение и говорил тихо, почти ласково: «Синяки — это хорошо, куколка. Значит, заживает».

Бенни был мастером. Он умел так бить, чтобы боль проникала глубоко внутрь, оставляя под кожей синие, багровые озёра, но никогда — шрам. Для своих игр ему нужна была безупречная кожа. Чистый холст. Он приносил воду, бережно приподнимал мою голову, и я проваливалась обратно в чёрную яму без сновидений. Не сон — небытие.

«Джейд. Ты меня до смерти напугала».

Голос вырвал меня из прошлого. Я моргнула: «А?»

«Куда ты ушла, детка?» — Диллон притянул меня к себе. Его руки были тёплыми, но от их тепла хотелось дёрнуться.

Я сглотнула ком в горле. «Он не остановится. Он хочет, чтобы я вернулась туда. В ту комнату. В тот момент».

Ноги подкосились сами. Не от слабости — от понимания. Я — его условие. Его диагноз. Пока я жива, он будет пытаться воссоздать тот ад.

Диллон подхватил меня, не дал упасть. Потом вдруг поднял на руки — как жених несёт невесту через порог. Но в этом жесте не было ничего, кроме тяжести. Никакого начала. Только конец.

Он нёс меня по парковке, мимо мигалок и чужих глаз. А я чувствовала, как что-то внутри гаснет. Не надежда — её не было. Не воля — она ещё пригодится. А последняя перегородка между «тогда» и «сейчас». Она рухнула.

Я умираю. Не телом. Тем, кем была до сегодняшнего дня.

«Красно-каштановый»

Поездка домой прошла в гулкой тишине. Диллон раздел меня, смыл в душе весь этот кошмарный день и уложил в постель. Я не плакала. Слёз больше не было — только жжение на щеках от уже пролитой соли и глаза, опухшие от горя.

Теперь во мне жило только одно: ярость. Белая, ослепляющая. Она клокотала во мне с каждым неровным вдохом, наливаясь жаром под кожей. Диллон, должно быть, чувствовал это пекло. Его пальцы скользили по моей обнажённой коже, будто пытаясь утихомирить бурю.

Но в голове — только они. Родители. На холодных металлических столах у патологоанатома. И мысли, что, наверное, пронеслись в их головах в последний миг… из-за меня. Грязная куколка. Зачем я сбежала? Если бы осталась, Бо жил бы с кем-то, кто дал бы ему больше. Мои родители были бы живы. Не узнали бы правды, но жили бы.

«Не надо, — шепнул Диллон. — Не вини себя.»

Он целовал меня — губы, лицо, ключицу, — пытаясь приглушить это самобичевание. Но его прикосновения лишь раздували внутренний пожар. Я хотела мести. Возмездия. Хотела вернуть Мэйси. Жажда заглушить боль сексом стала такой острой, что я могла взорваться.

«Детка… — его губы прижались к моим. — Послушай меня.»

Он навалился на меня всем весом. И я хотела, чтобы он раздавил меня. Чтобы украл эту взрывную энергию, превратил в пыль. Может, тогда внутри перестало бы так болеть. Может, наступила бы пустота.

Его лоб упёрся в мой. Глаза, как растопленный шоколад в свете заката, смотрели прямо в душу. «Детка…» — повторил он.

Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Ничего хорошего уже не будет. Не предложил поспать, чтобы притупить боль — она теперь со мной навсегда. Не уговаривал пойти к психологу — пока Бенни жив, никакая терапия не поможет.

«Детка, — голос его понизился, стал звериным. — Мы найдём его и, блядь, прирежем. Ты и я, Джейд. Он не уйдёт живым. Никакой тюрьмы. Он оттуда не выйдет.»

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать. Да, конечно. Диллон Скотт. Высокомерный коп с тёмным прошлым. Мой ненасытный любовник. Как я сразу не поняла?

«Спасибо.»

Сердце забилось снова. Он заставил меня чувствовать, даже когда я этого не хотела.

Его губы прижались к моим — жадно, болезненно. Поцелуй был глубоким, требовательным, всепоглощающим. Я обвила его талию ногами, притянула к себе. Его твёрдый член скользнул по клитору, с кончика капля влаги. Я хотела его внутрь так сильно, что задохнулась от рыдающего шёпота: «Пожалуйста…»

«Я знаю, — прошептал он в мои губы. — Знаю, что тебе нужно.»

Длинный стон вырвался из меня, когда он вошёл. Я всё ещё привыкала к его размеру, к тому, как он растягивает меня до головокружения.

«Трахни меня жёстко, Диллон. Забери всё это, — слезы потекли по вискам. — Пожалуйста.»

Он сглотнул, покачал головой. «Я знаю, что тебе нужно. И это — не то.»

Я попыталась возразить, но он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Ровно. Его губы осыпали моё лицо поцелуями, поклоняясь каждому сантиметру. Я впилась ногтями в его плечи, надеясь, что он сорвётся, как раньше, будет жёстко, до потери сознания. Но нет. Его тёмные глаза не отрывались от моих, пока он занимался со мной любовью.

Бо делал это много раз. Даже Бенни думал, что делает. Но они никогда не поглощали меня так целиком. Казалось, душа Диллона проникает в мою, окутывая защитой. Я чувствовала себя в безопасности. Несмотря ни на что.

«Моя прекрасная, сломанная девочка, — прошептал он на ухо, входя в меня мучительно медленно. — Все твои осколки — мои. Я готов порезаться ими. Ты стоишь этой боли. Я хочу забрать её, хотя бы часть.»

Я разрыдалась. Он нежно целовал слёзы. Движения его бёдер заставляли моё тело трепетать, приближая к освобождению. Это был не просто оргазм — что-то глубже, на другом уровне.

«Я не вынесу эту боль, — призналась я, задыхаясь. — Она слишком сильная.»

«Знаю, детка. Просто отдайся мне.»

Он целовал мои веки, слёзы, покрывая нежными, но интенсивными прикосновениями. Дрожь, пробежавшая по телу, была почти болезненной. И когда наконец нахлынуло, боль в сердце отпустила на мгновение. Его тепло заполнило меня изнутри, и на одну маленькую секунду я ощутила покой.

Диллон был моей тихой гаванью.

Он не вышел, когда всё закончилось. Просто просунул руки под меня, прижал к себе, перевернув так, что я оказалась сверху, на его коленях. Будто пытаясь слить нас в одно целое. Наша кожа блестела в лунном свете. Он держал меня, пока я дрожала, слизывал солёные следы с моих щёк. И я плакала ещё сильнее — от этой простой, базовой заботы.

Он всегда знал, что мне нужно. Сейчас это была защита.

Я вцепилась пальцами в его волосы. «Не уходи. Ты — всё, что у меня осталось.»

Его член снова затвердел внутри меня. Он начал двигаться, направляя мои бёдра сильной рукой. «Никогда, Джейд.»

«А если он получит то, что хочет? Он всегда ускользает.»

Его рука сжала мою челюсть — больно. В глазах вспыхнул огонь. «Я. Никогда. Не. Позволю. Ему. Снова. Тронуть. Тебя.»

Я затрясла головой. «Он всегда получает своё.»

Диллон рыкнул и вошёл резко, глубоко. Я вскрикнула. Он поглотил мой крик поцелуем, который чувствовался до костей. Мы двигались теперь в яростном, отчаянном ритме, как будто могли выжечь память о нём этой близостью.

Когда волна накрыла меня, я кричала его имя — как заклинание. Он не остановился, пока не излился во мне снова. И на этот раз я не рыдала.

«Я не хочу, чтобы он победил, — прошипела я в горячем воздухе между нами.»

Его челюсть напряглась, в глазах мелькнула та же ненависть. «Против нас, детка, у этого ублюдка нет ни единого шанса.»

Шеф Стэнтон выглядел так, будто не спал всю ночь, а морщины на его лице стали глубже, чем обычно. «Как ты держишься, Филлипс?» — его голос был натянут, как струна.

Я пожала плечами, поднеся к губам стаканчик из «Старбакс». Кофе был горьким, как и всё в последнее время. «Чудесно, шеф,» — ответила я, и в моей интонации не было даже намёка на правду.

Диллон, стоявший рядом, резко вытянул руку и взял мою ладонь в свою. «Она держится так, как может держаться человек, только что нашедший своих родителей. Она жива. Разве этого не достаточно?»

Стэнтон на секунду задержал взгляд на наших сплетённых пальцах, но лишь кивнул. «Извини. Просто… когда ублюдок целится в одного из наших, это бьёт по всем. Он слишком долго водил нас за нос. Мы все хотим закрыть это дело. И закроем, Филлипс. Мы работаем в три смены. Он к тебе не подберётся. Обещаю.»

Горечь подкатила к горлу. «Бенни умён. Он всегда на два шага впереди. Он получит то, что хочет.» Меня.

«Нет. Не в этот раз, — начальник твёрдо покачал головой. — У твоего дома теперь круглосуточный пост. И, судя по всему, — он без улыбки приподнял бровь, глядя на Диллона, — у тебя есть личная охрана. Этот психопат не приблизится.»

Я даже не попыталась изобразить на лице что-то, кроме пустоты. Он не понимал. Не понимал одержимости Бенни, его фанатичной, больной решимости.

«По звонку что-нибудь есть?» — вклинился Диллон, меняя тему.

Шеф хмуро провёл рукой по лицу. «Не отследили. Но сняли частичный отпечаток с телефона. Лаборатория гонит через AFIS. Молитесь, чтобы этот ублюдок хоть раз попал в систему.»

Диллон сжал мою руку — сильнее. И сквозь ледяную пелену отчаяния во мне дрогнула тонкая, опасная ниточка надежды. Восемь лет я гонялась за призраком. Теперь призрак проявился. И впервые у нас мог быть реальный след. Держись, Мэйси. Мама с папой… они ушли. Но я ещё здесь.

«Скотт, — фыркнул шеф, — убеди её, ради всего святого, поесть. Завтра буду в курсе по AFIS. Позаботься о нашей девочке.»

«Я хочу работать,» — сказала я тихо, но твёрдо.

Они оба посмотрели на меня, будто я предложила сжечь участок. «Никакой работы, Филлипс. Ты в административном отпуске. Тебе нужно похоронить родителей. Тебе нужно время.»

Похоронить. Слово ударило, как кулак под дых. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Стэнтон коротко кивнул в ответ, давая понять, что разговор окончен. Диллон подхватил меня под руку и повёл по коридору. На нас смотрели. Все смотрели — коллеги, бумагомаратели, патрульные. Шёпот, удивлённые взгляды, пара откровенно грубых реплик. Раньше я бы сжалась, спряталась. Раньше меня здесь видели хрупкой, сломленной — девчонкой с клеймом жертвы.

Но сейчас Диллон вёл меня твёрдо, его рука на моём плече была не просто жестом — это был щит. Вызов. Она под защитой. Моей.

И впервые за все годы в этих стенах я не чувствовала себя чужой. Я чувствовала… принятой. Несмотря ни на что. Потому что он был рядом.

Мы шли сквозь этот поток взглядов, и тихая ярость в его шаге говорила за нас обоих: Мы — против них всех. Мы — против него.

«Ты будешь стоять здесь, пока я не закончу? У преступников дела не ждут?» — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Диллон медленно приподнял тёмную бровь. «Искать нашего преступника? А если серьёзно — я с этого стула не сдвинусь, пока ты не съешь эту вафлю. Ты за неделю стала тенью. Чтобы догнать его, нужны силы.»

Он притащил всё дело домой и позволял мне копаться в бумагах, пока сам был на службе. Только отчёты по родителям держал под замком — и я была ему благодарна. Видеть их на месте было достаточно. Вскрывать фотографии... я не могла.

Мы бились о стену. Бенни был гением в своём извращённом ремесле. Его нет в системе, ДНК на жертве не оставил, машину Бо бросил. Есть размытое изображение с камеры — но это может быть кто угодно. Он всегда жил изолированно, почти не отпускал нас от себя. У него нет друзей, семьи. Плакаты с его фото по всему городу не дали ни одной зацепки.

«Джейд?» — Диллон вывел меня из оцепенения.

Я скривилась и с демонстративным отвращением отломила кусок вафли. Жевала с открытым ртом, глядя на него в упор.

Он рассмеялся — низко, глухо. И я, против воли, чуть не улыбнулась в ответ.

«Капризная девчонка,» — протянул он, отхлебнув кофе.

«Мне не нравится чувствовать себя в клетке.»

Он поморщился, будто я ударила его. И мне тут же стало гадко — сравнивать его с Бенни, даже отдалённо.

Бенни удерживал силой. Морил голодом. Ломал. Его насилие было не только физическим — он вгрызался в мозг, перекраивал реальность.

Они не были похожи. Совсем.

«Прости,» — прошептала я, опуская вилку. Подошла, обвила его талию. «Я не это имела в виду.»

Он поставил кружку и притянул меня к себе, крепко, почти до боли. «Знаю. Тебе незачем извиняться. Никогда.»

После душа он собрался на работу, но пах он слишком хорошо — мылом, кожей, чем-то своим, безопасным. Если я буду так дышать им, я попрошу остаться. Попрошу отвлечь меня — в кровати. У него это отлично получалось.

«А если он всё-таки найдёт меня? — голос дрогнул. — Он выжидает. Ждёт, когда мы оступимся. Он слишком тихий, Диллон. Неделя — и ни звука.»

С одной стороны, это давало гнетущее подобие покоя — не появлялись новые тела. Я могла хоронить родителей в этом хрупком, извращённом затишье.

Но покоя не будет. Пока он не исчезнет.

А с другой стороны — где Бо? Его тело уже разлагается где-то в лесу. А Мэйси… что он заставляет её видеть? Делать?

Нет. Нет.

Тупик сводил с ума не меньше, чем его звонки неделю назад. Частичный отпечаток — ноль. Прослушка — ноль. Криминалистика — ноль. Диллон рыскал по участку, я пробивала земельные записи — искала лазейку, щель, где этот ублюдок мог спрятаться с моей сестрой.

«Он не дотронется до тебя. Литтлтон на посту днём, я — ночью. Никто не пройдёт. Думаешь, кто-то рискнёт связаться с Литтлтоном? Он в колледже был лайнбекером. Крепкий, как бык. Ты в безопасности, детка.» Он поцеловал макушку.

Я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо. Кривая улыбка, небритая щетина… если бы не весь этот ад, мы могли бы быть счастливы. Он отвлекал меня. Заставлял чувствовать себя живой. Нужной. Его.

Ладони скользнули по его груди, нащупали узел галстука. Я дёрнула. Он простонал, но не остановил, когда я принялась расстёгивать рубашку. Дойдя до последней пуговицы, он стянул её и бросил на спинку стула.

Я прикусила губу. Он был чертовски сексуален в белой майке, обтягивающей каждый мускул.

«У меня ещё двадцать минут,» — прорычал он, срывая и майку.

Грудь, живот, плечи — всё было рельефным, живым под утренним светом.

«За двадцать минут можно многое успеть, детка.»

Я улыбнулась — по-настоящему, до глаз. Боже, он делал меня счастливой. Сквозь весь этот ужас.

«А если я задержу тебя подольше?»

Ответом было действие. Он наклонился, и в следующее мгновение мир перевернулся — он перекинул меня через плечо, как мешок. Я взвизгнула не от страха, а от дикого, животного восторга. Его ладонь шлёпнула меня по заднице поверх трусиков, и я, в отместку, шлёпнула его по тому же месту — он прямо перед моим лицом.

В спальне он швырнул меня на кровать, сбросил брюки и боксёры. Я соревновалась с ним в скорости, срывая с себя рубашку и трусики.

«Ты как наркотик, Джейд. Я не могу от тебя избавиться,» — прохрипел он, двигаясь ко мне по кровати. «И не хочу. Хочу только больше.»

Он грубо раздвинул мои колени и вошёл без прелюдий. В этом и была его сила — он не обращался со мной как с хрустальной вазой. Другие пытались. Он же — пожирал. И я жаждала быть поглощённой.

«Боже!» — вырвался крик, когда он заполнил меня до предела.

Мы были вместе недолго, но связь была прочнее, чем всё, что я знала с Бо. Она была из плоти, ярости и взаимного спасения.

«Такая красивая. Сломанная. И моя,» — прошептал он у самого уха, кусая мочку.

Он знал, что шея — моя слабость, и сводил с ума каждым прикосновением губ.

«Да, — прошипела я в ответ. — Твоя.»

Ногти впились в его спину, оставляя красные дорожки. Мы никогда не расставались без следов — царапин, синяков, отпечатков зубов, иногда крови. Как я сказала — он пожирал меня. А я в ответ пожирала его.

«Джейд…» — его стон вырвался у моей шеи, когда волна накрыла нас одновременно, сокрушительно.

Он тяжело дышал, лоб прижат к моему плечу. «Я… чёрт, Джейд.»

«Что?»

«То, что между нами… среди всего этого ада. Оно настоящее, да? Ты чувствуешь, как оно растёт?»

Он приподнялся, смотря на меня так, будто я была неземным созданием, чудом.

«Да, — выдохнула я. — Чувствую.» Мне это нравилось. Эта безумная, пожирающая страсть. Эта любовь, проросшая сквозь трещины в асфальте.

«Шшш. Я тоже. Я твоя.»

Его большой палец провёл под моим глазом, затем по переносице. Взгляд его стал пристальным, изучающим.

Я схватила его за запястье, внезапно охваченная ледяным предчувствием. «Мэйси…»

Его брови сдвинулись. «Что с ней?»

«У неё шрам. Вдоль переносицы. Он порезал её тогда так глубоко… Если кто-то найдёт… если я увижу её тело…» Слёзы подступили, горло сжало.

«Эй, — он мягко взял моё лицо в ладони, покрывая его поцелуями. — Тебе не придётся этого видеть. Она — его козырная карта. Единственная. Нам нужно найти дом. Найдём дом — найдём её. И приведём её домой. К нам.»

К нам.

Я хотела верить. Отчаянно, до боли хотела верить.

Я проснулась от полоски тёплого света, сочившейся из приоткрытой двери ванной. Сбросив простыню, встала на холодный пол и пошла на запах шампуня — он висел в воздухе, смешиваясь с тишиной.

В гостиной царил полумрак. Диллон сидел на диване, всё ещё в одежде, сгорбленный, как под грузом. Его волосы были всклокочены, будто он без конца проводил по ним пальцами. Желудок сжался от тяжёлого предчувствия.

Я подошла сзади, неслышно, и заглянула через его плечо.

На коленях у него лежала папка. Знакомая. Старая. Та самая — восьмилетней давности. Дело о побеге. Моё дело.

«Диллон.»

Он не обернулся. Лишь провёл руками по лицу, шумно вдохнув, будто ему не хватало воздуха.

«Я вроде как знал, — голос его был низким, разбитым. — Я не вёл это дело, но мы все слышали. О девушке, которую похитили. Которую нашли живой. И которая, что ещё удивительнее, сумела сбежать от него. Я знал… но я, блядь, не знал. Не понимал.»

Он снова схватился за волосы, дернул. Я мягко наклонилась, взяла его руки в свои и села к нему на колени, лицом к нему.

Он обвил меня руками за спину, притянул с такой силой, что рёбра затрещали, и уткнулся лицом в угол между моим плечом и шеей. Его объятие было граничащим с болью, но я не отстранилась. Чувствовала, как его тело дрожит, как горячее дыхание обжигает кожу.

«Я не читал их. Не смог, — он говорил, задыхаясь, слова тонули в ткани моего халата. — У нас больше нет зацепок… и мне надо искать улики там. Но я… это… Чёрт, Джейд. То, что он с тобой сделал…»

Его голос сорвался. В нём не было жалости — лишь яростная, бездонная боль. Боль от осознания. От того, что абстрактная «жертва» в старом деле стала мной — женщиной в его постели, чьё дыхание он чувствует на своей коже.

Он сломался. Прямо здесь, на моих коленях, под грузом моей правды.

И я позволила ему. Просто держала. Крепче. Пальцами в его волосах, ладонью на стучащем виске. Позволила ему выплакать ту ярость и ужас, которые копились все эти дни. Не за себя — за меня. Ради меня. Ради нас.

Мы сидели так в полутьме, в тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием и биением двух сердец — одного разбитого, другого — пытающегося склеить осколки первого. Это был не момент слабости. Это был мост. Переход от «я знал» к «я теперь знаю». И я была с ним на этом мосту. Вместе.

«Ну разве она не прелесть? — голос Бенни был мягким, почти умилённым. — Такая же милая куколка, как и ты.»

Я слышала его, но мир был чёрным — глаза завязаны. Руки он притянул к изголовью кровати, ноги оставил свободными. И, как венец бесчестья, заткнул рот тканью, плотной и горькой от пыли.

Всё это — последствия моего бунта. Когда он вломился в мою камеру после того, как оставил нас без еды и воды на вечность, во мне что-то сорвалось. Это было похоже на истерики моей матери — бессильные, отчаянные. Я кричала, что он больной ублюдок, что он ненормальный, что его нельзя любить. Сначала он замер, ошеломлённый, а я, опьянённая этой крохой власти, била его по груди, выкрикивала, что он — болезнь, гниющая изнутри.

Удар был стремительным, точным. Сознание погасло, как перегоревшая лампочка.

Очнулась я вот так. Связанной. И в памяти всплыла дубинка, холодная на ощупь ударов. От ужаса я обмочилась. Стыд был едким, как кислота.

«Что это?» — его рык обжёг тишину. А потом, тише: «Я спросил, красивая ли она.»

Мэйси. Он говорил о Мэйси.

Я кивнула, давясь тканью. «Д-да.»

«Красивее тебя, да?»

«Да,» — прошептала я, чувствуя, как сопли и слёзы смешиваются на лице под повязкой.

«Но она такая грязная,» — констатировал он, и от этого слова по коже побежали мурашки.

«Очень грязная,» — тут же, тоненьким голоском, поддакнула Мэйси.

«Может, я её почищу? — её голос стал хныкающим. — Я хочу вернуться в свою спальню.»

Спальню?

«Почему, Долли?» — в его тёмном голосе плескалась странная, извращённая нежность.

«Её комната грязная и страшная.»

«Слышишь, грязная куколка? — его ладонь, тёплая и широкая, легла на моё обнажённое бедро. — Ей не нравится твоя комната.»

Это не комнаты! Это клетки!

«Пожалуйста, Бенджамин,» — взмолилась Мэйси.

Он рассмеялся — коротко, беззвучно. «Пока нет, Долли. Скажи сестре, почему твоя комната лучше.»

И Мэйси, с неприличной гордостью в голосе, начала перечислять: розовые стены, красивые куклы на полках, покрывало… «Покрывало принадлежало моей сестре, Бетани, — вмешался он, его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне моего бедра. — Но мама никогда не позволяла ей им пользоваться. Бетани была очень красивой. Как Джейд.»

Я замерла. Он редко говорил о «до».

«А я… красивая, как они?» — в голосе Мэйси прозвучала такая щемящая, детская надежда, что сердце сжалось.

«Нет, Долли, — его ответ был холодным, как скальпель. — Этот шрам уродлив. Жаль, но ты не такая. И это твоя вина. Зато ты усвоила урок. А твоя сестра — отказывается. Поэтому ей нужно больше… наказаний.»

Она всхлипнула. «Я думаю… это она сейчас уродливая. И грязная. Она воняет.»

Её слова, полные заученного презрения, пронзили меня острее любого его удара. Мэйси.

«Возьми свои слова назад,» — отчитал он её, как строгий родитель.

«Прости. Я не хотела, Джейд,» — её хныканье добило меня окончательно.

«Это НЕ её имя! — его рык заставил вздрогнуть нас обеих. — Сиди в углу, Долли. Вы обе были непослушными. Будете наказаны.»

Я услышала её шаркающие шаги, приглушённые всхлипы. Он их проигнорировал. Всё его внимание вернулось ко мне.

«Грязная маленькая куколка, — он водил пальцами всё выше, к самой запретной черте. — Это её имя. Она грязная. Да?»

Я замотала головой, пытаясь крикнуть «НЕТ!» сквозь тряпку.

«Правда? А если я потрогаю тебя здесь, — его большой палец упёрся в клитор, заставив всё тело дёрнуться от шока, — где ты вся в своей собственной моче… Тебе не понравится?»

В его жестокости была система. В его редкой «нежности» — самое страшное извращение. Я не знала, как на это реагировать. Тело отзывалось на прикосновение — предательски, против моей воли.

«Слушай, Долли,» — сказал он, начав ритмично массировать эту точку. Я забилась, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Это не было наслаждением. Это была демонстрация абсолютной власти. Он знал, как заставить моё же тело, мои же нервы стать союзниками в моём же уничтожении. Ты начинаешь ненавидеть саму себя. Ту, что живёт в этом предающем тебя теле. И постепенно та, настоящая, уходит вглубь, оставляя лишь пустую оболочку.

«Слушай свою сестру, Долли. Она говорит, что ненавидит меня. Но врёт. Её тело показывает, как сильно она меня любит.»

Я ненавижу тебя. Я повторяла это как мантру, сквозь ткань, сквозь стук крови в висках. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

«Смотри, какая она сейчас красивая.» Он грубо раздвинул мои ноги, упёрся локтями в бёдра, не давая сомкнуть их. «Она любит меня. Смотри, как её киска пульсирует, умоляя о моей любви.»

Желчь подкатила к горлу. Я чуть не вырвала, едва не захлебнувшись в собственной блевотине.

«А ты… любишь меня?» — тихо спросила Мэйси.

Мир рухнул окончательно. Он не просто пытал нас по отдельности. Он сводил нас вместе в этом аду, делая соучастницами.

«Ты ведь этого хочешь, да?» — просто сказал он.

НЕТ! — мой немой крик растворился в ткани. Горячие слёзы насквозь пропитали повязку на глазах.

«Да…» — прошептала Мэйси.

Что-то во мне сломалось. Не тело. То, что глубже.

«Однажды, возможно, — сказал Бенни, его пальцы впились в мою плоть так, что боль пронзила таз, — если моя грязная куколка меня сильно разозлит. Но я — не извращенец, милая Долли, несмотря на ложь твоей сестры.»

Потом его язык заменил палец. Горячий, влажный, неумолимый. Он знал каждую точку, каждый нерв. Я сопротивлялась из последних сил, пытаясь отключиться, уйти в небытие. Но тело — предатель. Нервные окончания вспыхивали, против воли, против разума, увлекая меня на гребень волны, которую я ненавидела больше всего на свете.

Он сосал мой клитор, и я вздрогнула в последней, тщетной попытке сопротивления. Контроль рухнул. Волна накрыла с такой силой, что я закричала — не от боли, а от невыносимого, постыдного удовольствия. Крик превратился в стон — без моего согласия, против всей моей воли.

В этот миг Бенни из мучителя превратился… в утешителя. Дарителя того, в чём отказывалось себе моё измученное сознание. Всего на мгновение. Но этого было достаточно.

И в этом миге животного, физического освобождения я возненавидела его сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем от ударов, чем от голода, чем от страха.

Эта ненависть стала холодным, стальным стержнем внутри.

Я выберусь отсюда. Или умру, пытаясь это сделать.

«Гоночный красный»

«Проснись.» Тёплое дыхание Диллона коснулось уха. «Я приготовил твоё платье.»

Я давно не спала, просто лежала с открытыми глазами, чувствуя тяжесть его руки на талии. Вчера он принёс меня сюда, и мы застыли так — в тихом, прочном объятии, которое было единственным якорем в этом шторме.

Механически сбросив одеяло, я пошла в душ. В зеркале мелькнуло бледное, отчуждённое лицо. Я отвернулась. Струи горячей воды омывали кожу, смывая не грязь, а ощущение прошедшего дня. Когда я вышла, Диллон уже ждал с полотенцем. Он молча вытер мне спину, плечи, движения были размеренными и точными. Потом бросил полотенце на кровать.

На краю лежали чистые чёрные трусики. Он присел, похлопал по одной моей лодыжке, потом по другой, помогая надеть их. Он обращался со мной, как с ребёнком после тяжёлой болезни, и во мне не было сил ни протестовать, ни благодарить. Просто пустота.

Я подняла ноги, когда он натягивал на мои икры, а затем и на бёдра чёрные, тонкие колготки. Подняла руки, когда он надевал через голову платье — простое, тёмное, без украшений. Ткань мягко упала вниз, остановившись чуть ниже колен. Я втиснула ноги в балетки, собрала волосы в тугой, небрежный пучок — всё движениями автомата.

«Ты готова?» — его голос был тише обычного.

Я кивнула. Это был необходимый ритуал, шаг, который нужно было сделать.

Но внутри я знала: я не готова. Не готова опустить их в холодную землю. Не готова принять, что последнее, что они увидели в этом мире, было отражение моего кошмара. Тихая, всепоглощающая мысль пульсировала в висках: Они умерли из-за меня. Это знание было тяжелее любого гроба.

Смотреть, как два одинаковых гроба скрываются в сырой земле, — это сюрреалистично. Особенно зная, что рядом стоят надгробия, которые они когда-то купили для Мэйси и меня, думая, что мы мертвы. Теперь их имена будут высечены там.

Придется ли мне хоронить рядом и Мэйси? Нет. Эта мысль была слишком чудовищной, чтобы её удержать.

Я узнавала лица вокруг могил — дальние родственники, старые знакомые родителей. Но я не знала их по-настоящему. Их взгляды, полные жалости, любопытства и немого вопроса «почему?», давили сильнее земли. Поэтому вчера я не пошла на поминки. Не вынесла бы.

«Можешь отвезти меня выпить, прежде чем мы поедем домой?» — спросила я, прижимаясь к Диллону. Его крепкие руки были единственной опорой, не дававшей коленям подкоситься.

«Ты уверена, что не хочешь зайти на приём?» — его голос был тихим, без давления.

Я покачала головой. «Нет.»

Он молча кивнул, помог дойти до машины. Всю дорогу его ладонь лежала на моей руке, тёплая и тяжёлая, как якорь.

Мы остановились у «Джози», бара неподалёку от участка, где часто собирались коллеги. Гул голосов, приглушённая музыка, запах пива и старого дерева — всё это было грубым, но живым. Мне это было нужно. Пространство, где не пахло смертью и цветами.

«Виски. Без льда. Два,» — сказала я бармену, когда мы протиснулись к стойке.

«Филлипс. Держись,» — кто-то похлопал меня по плечу. Я кивнула, не оборачиваясь.

Первый стакан я осушила одним движением. Огонь прошёл по горлу, разливаясь смутным теплом. Я постучала пальцем по стойке, прося ещё.

«Кто-то умер?» — раздался насмешливый, заплетающийся голос справа. Пьяный голос.

«Её родители, идиот,» — буркнул кто-то другой.

«А, точно… Ну что, уже поймали того ублюдка?» — пьяный не унимался.

Я узнала голос. Симмонс. Мой бывший напарник, чьи неуместные ухаживания я когда-то пресекла ударом в нос. Видимо, он всё ещё затаил злобу.

«Да заткнись ты уже,» — прорычал над моим ухом Диллон, напрягаясь, чтобы встать.

Я положила руку ему на живот, мягко, но твёрдо удерживая на месте. «Не стоит.»

«Симмонс, хватит,» — предупредил его кто-то третий.

Но Симмонс, подогретый алкоголем и старым унижением, продолжал: «Кто её вообще допросил как следует? Мы все знаем, что она не в себе после того, что с ней было. Может, она сама всё устроила?»

Белая, чистая ярость, та самая, что клокотала во мне с утра, вспыхнула с новой силой. Она была резкой и ясной, почти облегчением после тупой боли.

Я встала, опередив Диллона. Повернулась. И со всей накопленной за день силой ударила Симмонса ладонью по носу.

Хруст был удовлетворительно громким. Он отшатнулся, кровь брызнула на барную стойку. Подняв чью-то полную пинту, я вылила ему её на голову, а пустой стакан разбила у его ног.

«Протрезвей, урод,» — сказала я холодно, чувствуя, как дрожь ярости сменяется ледяным спокойствием. — «Ты себя позоришь.»

«Ты… сумасшедшая сука!» — захрипел он, зажимая нос.

Следующий удар — уже кулак Диллона — отправил его в нокдаун. Поднялся шум, несколько человек потащили Симмонса к выходу.

«Никто так не думает, Филлипс,» — сказал Маркус, другой детектив, кладя руку мне на плечо.

Я кивнула, но его слова не дошли до сути. Мне было всё равно, что они думают. Я знала правду. И она была горше любой их сплетни.

На улице холодный воздух обжёг лёгкие. Я повернулась к Диллону. Внезапная, почти истерическая энергия пульсировала во мне.

«Мой герой,» — сказала я с кривой ухмылкой.

Он покачал головой, но в его глазах читалось понимание. «Он давно точил зуб. Жаль, ты опередила.»

Насилие не принесло покоя. Но оно выпустило пар, ненадолго отодвинув гнетущее чувство вины. Сейчас я чувствовала себя живой. Слишком живой.

«Поехали домой,» — сказал Диллон, открывая дверь машины.

Я села, и по дороге странная смесь опустошения и адреналина колотилась во мне. Барьеры рухнули. Боль, ярость, потребность в ощущении — всё смешалось.

Когда он заглушил двигатель у моего дома, я повернулась к нему. Тишина в салоне была оглушительной.

«Спасибо, — прошептала я, глядя на его профиль в темноте. — Что был сегодня со мной. Что не дал мне развалиться.»

Он повернулся, его глаза искали мои в полумраке. «Мне не нужно быть где-то ещё, Джейд. Только здесь.»

И в этих простых словах, в этой тихой готовности быть рядом со всей моей болью и яростью, было больше спасения, чем во всём остальном за этот бесконечный день. Это не изменило прошлого. Не воскресило родителей. Но давало точку опоры, чтобы не упасть в бездну окончательно. Я взяла его руку и прижала ладонь к своей щеке, чувствуя её тепло. Этого было достаточно. Пока что достаточно.

«Электрический малиновый»

«Я так рада, что вы решили вернуться». Её голос — липкая лента на пороге сознания. Я окидываю её взглядом, медленным, как сползающая капля. Алый цвет юбки режет глаз. Прекрасный цвет. А туфли — фальшивая нота в этой симфонии безвкусицы.

«Мои родители умерли». Слова падают между нами, тяжёлые и глухие, как камни в колодец. Она вздрагивает — маленькое, судорожное движение, трепет мотылька на булавке.

Я считаю рыбок. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Их мир — стекло, вода, вечное немое кружение.

«Родители… Оба?» — её вопрос повисает в воздухе, неуклюжий и чужеродный. Разве я говорила на ином языке?

«Да. Оба. Их убили». Моя интонация — лёд, тонкий и хрупкий.

«О боже… Мне так жаль. Хотите присесть?»

Я качаю головой. Моё место — здесь, у аквариума. Девять рыбок. Девять свидетелей. Это мой последний визит сюда. Заключительный акт.

«Они… знают, кто?» — её голос стал выше, в нём появились хриплые, сипящие нотки. Шок. В её кабинете-гробнице пахнет шоком и старой бумагой.

«Возможно». Я пожимаю плечами. Палец касается прохладного стекла, и существа за ним замирают на миг. «Вы знали, что рыбы едят человеческую плоть?» — спрашиваю я, поворачиваясь к ней. Она ёрзает в кресле, и звук этот — скрип непрочной реальности. «Они не видят разницы. Плоть есть плоть. Они извлекают из неё питательное, а остальное… превращают в ил».

«Это не по теме», — она вздыхает, и в этом вздохе — вся её профессиональная беспомощность.

Я замечаю, как её пальцы бегут к маленькому, белёсому шраму на руке. Она чешет его.

«Фантомный зуд». Мои слова режут тишину.

Она смотрит на меня, склонив голову, как недоумённое животное. «Нервные окончания в шрамах мертвы, — говорю я, и каждое слово — гвоздь. — Желание почесаться — призрак. Воспоминание боли, застрявшее в мёртвой ткани».

«Я… не уверена». Она прикрывает шрам, словно стыдясь его.

Я делаю шаг. Ещё один. Наклоняюсь к ней, нарушая священное пространство между врачом и пациентом. Она отпрядывает в кресле, и в её глазах проступает первый, чистый, животный страх. Я указываю на свой шрам — тот, что подарил мне Бенджамин. «Я знаю о шрамах всё. Они иногда чешутся. Он говорит, что это он чешется изнутри».

Страх в её глазах стал гуще, но теперь в нём появилась и жалость. Это невыносимо. Её жизнь в этом позолоченном гробу, её жалкие попытки «понять» — всё это вызывает лишь глухую, кипящую ярость.

«Я хочу, чтобы вам было комфортно», — лгу я. Мне нравится смотреть, как трескается её маска. Это единственная интересная игра в этой комнате.

«Я не понимаю… Мэйси, пожалуйста, сядьте».

Имя, которое не моё, падает на меня, как оскорбление. «В этом и есть проблема, — шиплю я, и звук похож на ржавый гвоздь по стеклу. — Вы не понимаете. И это делает вас плохим врачом. Меня зовут не Мэйси. Меня зовут Прекрасная Маленькая Куколка».

«Это не имя», — шепчет она, и в её глазах блестят глупые, ненужные слёзы.

Как она смеет. Как она смеет отрицать имя, данное мне. Имя, которое стало моей кожей, моей сутью.

«Знайте же», — выдыхаю я, и холодная сталь лезвия ложится в мою ладонь, словно всегда там и была. «Ваша голова будет кормить ваших рыбок. Долго».

Её глаза расширяются, мир в них рушится, обнажая чистую пустоту. Движения её тела запоздалые, тягучие, как во сне.

Лезвие встречает её горло. Это не резкое движение. Это скольжение. Точное и неотвратимое, как констатация факта. Как горячий нож по воску. Я прикусываю губу, наклоняюсь ближе. Хочу, чтобы она была здесь, в этом моменте, со мной. В её глазах — калейдоскоп: смятение, страх, грусть по тому, что могло бы быть… и наконец — принятие. Смирение.

Её тело дергается, прижимаясь ко мне в последнем, интимном спазме. Я наслаждаюсь этим. Моментом, когда сопротивление угасает, когда воля растворяется, и плоть покоряется более сильной воле. Её голова запрокидывается, и алая аркария расцветает в воздухе, тёплый дождь, окропляющий меня, моё платье.

Бенджамин рассердится. Я испортила платье.

Время теряет форму. Оно становится материалом в моих руках — вязким, податливым. Дверь открывается и закрывается с тихим щелчком. Час прошёл. Он вернулся.

Я отрываюсь от своего труда, чтобы посмотреть на него. Его взгляд скользит по комнате, впитывая новую композицию, созданную мной. Голова доброй докторши теперь отделена от бесполезных плеч. Удержать её непросто, волосы скользкие. Кости — удивительно упрямы. Но кухня — место, полное решений. Разделочные ножи так и просились в руки.

Я поворачиваюсь к нему с той улыбкой, которую он любит — бездонной, светлой, чистой. Подпрыгиваю к аквариуму и отпускаю свою ношу. Голова плюхается в воду с глухим, влажным звуком. На мгновение — тишина. Затем из шеи, как из тёмного ключа, начинает биться алая струя. Она расползается в воде, клубится, окрашивает мир за стеклом в цвет моей юбки. Рыбки, мои немые свидетели, замирают, потом начинают суетиться, привлечённые движением, новизной.

«Посмотри на себя». Его голос — не укор, а констатация. Холодная, как гранит.

Стыд накрывает меня волной. «Прости», — бормочу я, опускаясь на колени. Пальцы проводят по липкому полу, собирая алое. Я подношу их к губам, быстрым, почти невинным жестом размазываю по нижней губе. Цвет становится ярче, сочнее. «Вишня, — предлагаю я, глядя на него снизу вверх, надеясь. — Твоя любимая».

Но он не подходит. Он никогда не подходит в такие моменты. Между нами всегда остаётся эта пропасть — между тем, кто творит, и тем, кто лишь наблюдает и судит.

«Пора, милая куколка», — говорит он на этот раз мягче. Голос его звучит, как дальний колокол, призывающий домой. «Иди умойся».

«Кровавый»

Мой сон — болотная трясина, где один ужас, не успев отступить, уже прорастает другим. Я выныриваю на поверхность, задыхаясь, и не могу нащупать границу — где заканчивается кошмар и начинается явь. Звонил Стэнтон: Адам Мэн, тот самый, которого сбили, пришёл в себя. Его слова теперь — ключ. Но Диллон поехал один. Говорит, моё присутствие может растревожить «жертву». Слово это режет слух. Он и правда не заслужил своей участи. Но называть его жертвой… в этом есть что-то отчуждающее, почти оскорбительное.

Кровать поддается под чьим-то весом. И тепло — плотное, земное — заполняет пространство рядом. Я открываю глаза. И вижу их. Карие, глубокие, как колодцы. Часто, когда я вырываюсь из петли памяти, она приходит ко мне. Ненадолго.

Моя милая сестрёнка. Она остаётся. Я отчаянно цепляюсь за этот миг взглядом. Тёмные волосы заплетены в аккуратные косички — точно такие, как я заплетала ей в детстве, в знойные дни, чтобы было не так жарко. Шрам вдоль носа — серебристая нить на пергаменте кожи, всё ещё рельефная, говорящая. Её полные губы, похожие на мои, ярко-розовые от помады. Платье на ней — того же оттенка. Она кажется такой… осязаемой.

«Мэйси», — имя срывается с губ шёпотом.

Я протягиваю руку, касаюсь прядки её волос. Они мягкие, настоящие. Её глаза не тускнеют, не растворяются в воздухе. Не в этот раз. Пока нет.

Я, должно быть, всё ещё сплю. Это обязано быть сном.

«Мэйси,» — снова шепчу я, и её запах — цветочный, но с горьковатой, острой нотой — заполняет ноздри.

Бум. Бум. Бум.

Сердце, или что-то иное, отбивает ритм.

На этот раз она задержится дольше. Она такая яркая, почти слепящая.

«Мэйси.»

Бум.

Она тянется ко мне. Её рука — кремовая кожа, но на ней… засохшая, тёмная полоска крови.

Бум.

Знакомый ужас вползает в привычную колею сна. В моих кошмарах она всегда истекает кровью.

«Прости, что бросила тебя,» — вырывается у меня, как вырывается каждый раз в этих снах. Говорю то, чего не могу сказать наяву.

«Тише,» — её голос — шелест шёлка по лезвию. «Скоро всё закончится.»

«Я убила их… Наших родителей. Они умерли из-за меня.» Рыдания душат горло.

Бум.

«Папа был так занят… учил нас распознавать монстров,» — её шёпот становится холодным, отстранённым. «Не заметил, когда один из них оказался прямо перед ним.»

Она снова тянется ко мне. И я, как лунатик, протягиваю в ответ ладонь. Жду прикосновения её пальцев.

Но вместо этого она кладёт мне в руку что-то. Холодное. Влажное. Липкое.

Бум.

Я опускаю взгляд. И воздух застывает в лёгких. Крик, острый как осколок, впивается в горло, но не может вырваться.

В моей ладони лежат глаза моего отца. Нет. Нет.

Бум.

«Всё в порядке, грязная куколка,» — её голос звучит уже иначе. Глубже. Странно знакомо. «Скоро всё закончится.»

Нет. Это не она. Это никогда не была она.

Она поднимает другую руку. В ней — белый кружевной платок, испачканный в алом отпечатке её ладони. Запах, резкий, химический, совершенно чужой этому видению, бьёт в нос, перекрывая цветочные ноты.

И затем всё — её образ, комната, тяжесть в руке, ужас — обрушивается в бездонную, беззвучную пустоту

«Вожделение»

Диллон

Оставлять Джейд одну в квартире с каждым днём становится невыносимее. Я вижу, как трещины на ней расходятся. А мы топчемся на месте. Ноль зацепок. Чёртов ноль.

Адам Мэн — наша последняя ниточка. Всё, что он скажет, может стать ключом. Нужно найти этого ублюдка. Стереть с лица земли. Дать ей наконец выдохнуть. Моя девушка ненавидит Бенни… Бенджамина, как он там себя величает. А я ненавижу его особой, тихой ненавистью, которая копится в мышцах, сжимая кулаки. Когда доберусь до него, он будет платить. Кровью. Плотью. Костями.

В палате пахнет антисептиком и страхом. Адам похож на разбитую куклу, опутанную проводами и гипсом. Медсестра даёт две минуты. Я ценит каждую секунду.

«Детектив Скотт. Вы помните, где вас держали?»

«Нет». Его голос — хриплый шёпот, будто ржавая пила по дереву.

«А тот человек — он говорил что-нибудь? Называл место?»

Морщина боли на его лбу. «Нет. Мужчина…»

«Мужчина?»

«Женщина», — выдыхает он, и в глазах мелькает паника.

«Женщина привезла вас. Я про того, кто вас сбил.»

«Женщина… ударила… меня». Каждое слово даётся ему усилием.

Женщина. За рулём грузовика. Держала его. Он пытался свалить её. «Она чёртова сумасшедшая», — хрипит он перед тем, как его накрывает кашель.

Я вылетаю из палаты. Мозг отказывается верить. Нужно увидеть. Бадди, знакомый службист, по моей просьбе выводит на экраны запись с камер в ночь поступления Адама. Сердце колотится так, будто хочет вырваться через рёбра.

И вот она. Женщина. Поднимает лицо к камере. Похожа… Похожа на Джейд. Но не она.

«Увеличь».

Экран приближает детали. Шрам вдоль носа. Чёткий, неоспоримый. Мэйси Филлипс.

Мир сужается до точки. Звоню Джейд. Голосовая почта. Ещё раз. Снова.

«Детка, пожалуйста, будь дома…» — шепчу в трубку уже на бегу. «Я еду. Люблю тебя.»

Машина. Дорога. Мысли путаются, оставляя только животный страх. Литтлтона нет на посту. Дверь в её квартиру приоткрыта.

Нет. Нет, нет, нет.

Пистолет в руке. Тишина в квартире гулкая, зловещая. В голове проносятся все слова, что я не сказал. Что не успел. Она не знает. Не знает, что она для меня всё. Что я её люблю. Что это не просто страсть или долг. А я солгал. Обещал защитить. И допустил, чтобы до неё добрались.

Спальня. Смятая простыня. Пятно крови на полу.

В глазах темнеет. В горле ком. Впервые со смерти Лэни чувствую, как предательская влага застилает взгляд.

Из коридора — крики. Женщина у соседней двери давится истерикой. «Она мертва!»

Ноги тяжелые, будто в воде. Шаг. Ещё. Вхожу.

Запах крови ударяет в нос. И… облегчение. Резкое, гнетущее, стыдное облегчение.

Это не она.

Голова в аквариуме, разбитая жизнь терапевта — ужасно. Но это не моя девушка.

Значит, они её взяли.

Бенджамин. И… Мэйси.

Всё внутри сжимается в холодный, стальной узел. Страх отступает. Остаётся только ясность.

Они забрали её. И я верну её. Обеими руками вырву из этой тьмы.

«Огненный прорыв»

Джейд

Сознание возвращается через боль. Оно плывёт из густого, липкого мрака, таща за собой тело — одно сплошное, пульсирующее напоминание о жестокости. В ноздрях жжёт едкий, химический запах. То ли хлорка, то ли что-то горькое, лекарственное. Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись. Веки тяжёлые, как свинцовые ставни.

Я делаю это. Снова. И ещё раз.

Свет. Резкий, но тусклый. Он режет размытое зрение, заставляя слёзы выступить на глазах. Память накатывает обрывками — окровавленная ладонь во сне, глаза отца в руке… кошмар.

Я смотрю на свою руку. Настоящую.

На ней запёкшаяся, бурая полоска. Не сон. Удар.

Я сажусь. Мир качнулся, закружился в вихре тошноты и головокружения. Я в оцепенении. Словно мозг отказывается обрабатывать то, что видят глаза.

Стены проступают из тумана. Серые. Голые. Знакомые до дрожи. Каждая трещинка в штукатурке, каждый скол на цементном полу — они выжжены в памяти.

Лёгкие сжались, перестав пропускать воздух. Я опускаю взгляд.

Я голая. Холодный воздух касается кожи, и каждый мурашек — это крик. Удар.

Звон!

Знакомый, металлический, пронзительный. Тот самый, что будил меня среди ночи годами. Я вскакиваю с узкой, жёсткой койки, пружинящей под коленями. Нет. Нет. Это не может быть.

Дверь с тяжёлым, глухим стуком захлопывается где-то снаружи. Засов с грохотом заскакивает на место. Щелчок.

Звук финальной скобки. Конец предложения. Удар. Удар.

И тогда, сквозь маленькую, зарешеченную щель в двери, на меня смотрят Они. Не глаза. Глубокие, тёмные колодцы, в которых утонуло солнце. Бездны, вобравшие в себя весь свет и холод этого мира.

А голос… Ледяной. Тихий. Способный заморозить кровь в жилах, остановить время.

Он просачивается сквозь решётку, обволакивает меня, проникает в самое нутро:

«Добро пожаловать домой, грязная маленькая куколка.»

Тишина, наступившая после этих слов, была гуще любой тьмы. Это был не просто конец побега. Это был конец иллюзии свободы. Конец того «я», что начало было прорастать сквозь трещины — смелой, любимой, живой.

Я вспоминаю. Жар его рук на моей коже, не обещающих, а берущих. Дверь квартиры, оставленную приоткрытой. Доверие, распахнутое как рана. Запах чужого шампуня и белый кружевной платок, пахнущий химией.

Я позволила. Я открылась. Я впустила не только свет, но и тень, что всегда пряталась в ней.

Диллон…

Прости. Я ошиблась дверью. И теперь дом мой снова здесь. В этих серых стенах. Под взглядом этих бездонных глаз.

Игра началась снова. Но на этот раз в ней не две, а три куклы. И музыка для нашего танца уже звучит — тихая, навязчивая, детская считалочка о мисс Полли и её больной, больной, больной кукле.