Первым делом захотелось убраться отсюда поскорее. Вид окровавленной мордени мужика с саблей вызывал не только брезгливость, но и очень большое желание оказаться где-нибудь подальше. Однако приглядевшись, я понял: этот дядька вряд ли разбойник. Сапоги — добротные, рубаха хоть и залита кровью, но свежая, явно не с чужого плеча. Значит, дело тут нечисто, и могут быть серьёзные неприятности.

Уехать-то проще простого: кто докажет потом, что мы здесь были? Но тонкий, почти жалобный стон заставил меня принять другое решение — пришлось лезть в заросли молодняка. Уже через пару минут выяснилось, что спешили мы не зря: молодая, пухлая девица, судя по порванной одежде и связанным рукам и ногам, нуждалась в помощи.

— Кто вы, милое дитя? — растерянно пробормотал я себе под нос, но меня услышали, и в ответ хлынул поток информации, в общем-то совершенно мне ненужной.

Оказалось: дочка какого-то мелкого церковного чина, служившего в местной семинарии, вздумала сбежать с беглым солдатом. Ну а что, романтика! Тем паче, дезертиров нынче тоже хватает. Вот только реальность оказалась прозаичнее ожиданий: пара разругалась, и барышня вознамерилась воротиться домой. Её возлюбленный, некий Семён — ныне уже покойник по вине моего крепостного — тут уже буквально взревел. И быть бы девице мертвой, как ненужному свидетелю, но повезло… Выкинуть я тару решил в кустики, когда он зажимал ей рот, услыхав меня и мою песенку.

Короче, у нас есть свидетель убийства — одна штука. Она же — жертва насилия, она же — наивная простушка, которой какой-то солдатик голову заморочил. Гм… а солдатик-то оказался непрост: и план у него был, куда бежать, и припасы прихватил — явно трофейные, причём, скорее всего, у своих же товарищей позаимствованные. Чёрт! А ведь это ещё одна головная боль. Сабля, два пистоля, пожитки какие-то, да ещё и денежки есть. Не бог весть какая сумма, но явно ворованная, ибо откуда у простого солдата, пусть даже не первого года службы, навскидку… серебром рубликов двести⁈

У беглянки, кстати, тоже целых двенадцать рублей ассигнациями и мелочью нашлись. Копилку, что ли, разбила, чтобы сбежать из дома? И вот эти богатства она теперь отчаянно пытается всучить нам за своё спасение.

В иной ситуации я, может, и бросил всё к чёртовой матери… А так — выходит, придётся сдаваться. Альтернатива-то какая? Оставить здесь и спасённую дуру, и ворованные ценности, и труп — будь он, зараза, неладен! Нет уж. Выбор один: лапки вверх. В смысле, мне самому идти виниться — не Тимоху же подставлять. Он, конечно, местами ещё тот гад, но, если разобраться, единственный, кому я могу довериться… ну, хотя бы в некоторых вопросах. Да и спас он меня только что, как ни крути.

— Запомни: стрелял я, убил тоже я, — наставляю конюха, который и сам уже понял всю серьёзность ситуации.

— Чёрт… А что тебе за это будет? — угрюмо косится на меня «матёрый убивец», который уже начал отходить от шока.

— Расстрелять не должны… Ладно, хватит паниковать. Смотри лучше по карте — что у нас тут рядом из крупных городов? И чтобы полицейский участок поблизости был.

Подчинённый копается в одной из сумок — там у нас документы и ценности. Мы заранее всё сложили в одну, чтобы в случае чего спасать было проще. Мало ли: пожар в гостинице, налёт или ещё какая напасть. Хвать сумочку — и наутёк.

— Так… Пушкино проехали, Ивантеевку тоже. Софрино рядом, чуток в стороне… А это чьё Пушкино? Того самого? — ворчит Тимоха, раскладывая карту прямо на колесе кареты.

Спасённая Аннушка уставилась на Тимоху с неподдельным удивлением. Барин — барином, тут всё ясно. А вот что крепостной при этом не косноязычный мужлан, а вполне грамотный, да ещё и на короткой ноге со своим хозяином — это её явно озадачило.

— Бенкендорфа то имение, — пояснила девушка. — Но хоть и близко, а вот этого… — она неприязненно скривилась, глянув на труп бывшего возлюбленного, аккуратно завернутого в рогожу и привязанного к задку кареты (откуда, к слову, пришлось снять кучу наших пожитков), — этого надо везти в Сергиев Посад. Батюшка у меня там служит, и рота стоит. Та самая, из которой он, подлец, бежал. Да и с квартальным надзирателем Парамоном Петровичем батюшка хорошо знаком. А при случае даже и к самому архимандриту Филарету в дом вхож.

— Часа четыре, а может, и меньше, — прикинул расстояние по карте ара.

Мы с Тимохой переглянулись. А что? Архимандрит — звучит весомо, квартальный надзиратель — тоже солидно, значит, держим путь в Сергиев Посад.

Спасённая Анна оказалась на редкость болтливой. Может, пережитый стресс сказался, а может, натура у неё такая, но вскорости я уже знал кучу мелких и абсолютно ненужных мне подробностей об этом городишке.

Население — то ли пять, то ли семь тысяч человек, а во время паломничества, мол, и все десять, а то и пятнадцать бывает. Вместо бургомистра, как она сказала, у них мещанское самоуправление — старосты да выборные от общины. Высший надзор держит Московский губернский магистрат вместе с уездной полицией. Гимназии своей нет. Для детей мещан и паломников имелись церковно-приходские школы при лавре, да кое-где частные учителя промышляли.

Но «главные люди» в Посаде — вовсе не чиновники, а архимандриты и настоятели лавры. Впрочем, среди мещан и купцов известные фамилии тоже встречались: Курдюмовы, Коняевы, Барановы — торговые семейства, державшие лавки да гостиницы.

Раздухарившись, пережившая нападение и едва не убитая девица на удивление быстро оклемалась и, проявив завидную гибкость «патриархальной» психики, уже начала стрелять в меня глазками. Хотя какая она девица? Солдат её явно долго охмурял — красивые слова, обещания вольной жизни… Всё уже, небось, у них было. И может, даже брюхата Аннушка. Дома строгость да надзор — вот и решилась на побег. Идиотка.

Едем дальше по Ярославскому тракту, солнце уже клонится к закату. Внезапно за холмами, словно нарисованные на иконе, вырастают белые стены Троице-Сергиевой лавры, и её золотые купола сверкают в вечернем свете. «Ляпота!» — признаю я про себя. Тут, когда дело касается церкви и веры, стараются украсить всё по максимуму — и, надо признать, выходит по-настоящему величественно.

Тимоха периодически подбадривает лошадей криками:

— Но-о-о, матушки, давай, резвее! Вот уж и Посад близко! — и для пущего эффекта щёлкает кнутом в воздухе.

С фига ли «матушки», если у нас оба коня — жеребцы⁈ Причём одного так и зовут — Мальчик.

Дома в Посаде добротные, хоть и деревянные, зато многие — в два этажа. На первых этажах, как водится, либо лавка, либо харчевня. От одной такой, мимо которой мы сейчас проезжали, доносился шум вечерних кабацких гуляний и запах жареной рыбки, вперемешку, кажется, даже с салом. Мой желудок тут же возмутился и заурчал, требуя немедленной «остановки по техническим причинам». Но останавливаться некогда — едем дальше.

Аня, чуя грядущий втык от родни, погрустнела и примолкла, морально готовясь к тому, что дома её будут бить. Причём бить буквально: батюшка, как выяснилось, регулярно воспитывает дочку ремнём — за «живость характера». Эту подробность я тоже вынужден был узнать. Ну, не затыкать же девице рот? Тем более, что она дорогу показывала.

По молчаливому согласию решили: сперва избавляемся от трупа, потом уж — от Анны.

Наконец, карета остановилась у небольшой каменной избы с табличкой «Полицейское управление Посада». Перед входом — два стражника в поношенных мундирах и с алебардами. Похоже, оружие у них скорее для чина, чем для дела. А может это вечерняя стража готовится к обходу.

Я, как настоящий барин, неспешно выбрался из кареты, поправил сюртук и отдал распоряжение кучеру:

— Отвязывай этого черта. Рогожу выкинуть придётся — поди, вся в крови.

— Чего изволите? — хмуро поинтересовался один из стражников, но тут же приметил позади меня Аннушку и, позабыв про чинность, радостно заорал внутрь избы:

— Парамон Петрович! Анюта нашлась! Кудеева!

Моментально из помещения вылетает коренастый дядька лет сорока, похожий на гнома: ростом невелик, зато плечист и широк, будто шкафчик на ножках. Бороды, впрочем, у него нет — ни у одного из полицейских я такого не встречал, хотя усы и бакенбарды роскошные попадаются часто — знать можно им.

— Беглый из Нижегородского полка. Напал на меня с саблей, в двадцати верстах… Пришлось убить, — обращаю я внимание служащих на себя и киваю на рогожу, которую в данный момент разматывает Тимоха. — Девица при нем была. А ценности, возможно, краденые…

— Убить? — гном моментально напрягся, и лицо у него сделалось хищное, как у ястреба, почуявшего добычу.

Чёрт, лишь бы без проблем… Ну, ладно — в Сибирь не сошлют. А если и сошлют — и там проживу. Ха-ха!.. Впрочем, кроме декабристов сейчас туда и не ссылают никого, даже за дела посерьёзнее.

— М-м-м… ёдрыть твою! — неожиданно выдал «труп», окровавленной башкой ударившись о камень. Видать, мой Тимоха не сильно нежен был с «покойником», которого к тому же побаивался.

— Так он же жив! — удивлённо воскликнул Парамон Петрович.

Окровавленная по самое не хочу морда военного попыталась раскрыть глаза, но не смогла, зато смогла снова выругаться, но уже менее внятно. Сделав этот акт мелкого хулиганства, Семён опять потерял сознание.

— Ничего не понимаю… Два раза в него стрелял! — растерянно оборачиваюсь к квартальному и показываю свой американский пистолет.

— Из этого? — хмыкает пренебрежительно полицейский и приказывает второму стражнику:

— Ероха, за дохтуром беги!

— Тимоха, вещи выноси, что при них были, — машу рукой я кучеру, не зная радоваться или расстраиваться.

Романтичная дурёха Аннушка рассказала по дороге немало — хватило, чтобы окончательно стало ясно: дрянь человек этот Семён. Ей, наивной, не видно, а мне, взрослому и хоть сколько-то критически мыслящему, — очевидно. Оказывается, бежали они в староверческий скит, что в полусотне верст от Москвы. Хотел он её там бросить или нет — неизвестно, но то, что скит Семён обобрал бы подчистую, а старца-отшельника, скорее всего, прирезал — сомнений нет. «Зиму там провести можно. К старику тому никто и не ходит», — проболтался он девушке.

— Жива! — протрубил подоспевший отец Аннушки голосом, которому позавидовала бы пароходная труба.

Из белого духовенства он, это ясно: раз жена имеется — значит, чин невысокий, какой-нибудь приходской священник или диакон. То есть невелика птица. Но выглядит при этом солидно — при полном параде. Может, только что со службы? Длинная борода аккуратно приглажена, волосы уложены, на голове высокая фиолетовая шапка-столбик. Ряса чёрная, и не обычная, мешковатая, а словно приталенная — вот не вру! — да ещё поверх неё широкая накидка из парчи или шёлка с крестами. Чёрт, не знаю, как правильно называется. Ко всему прочему, обувь на вид добротная — не крестьянские лапти.

Слышал я от Аннушки, что её отец преподаёт закон Божий, но вид у него такой, что он и с архимандритом может запросто общаться. Архимандрит, наверное, у попов вроде генерала, если по-военному.

Но в данный момент меня больше обрадовало другое: прежде чем обнять дочку… или, быть может, отвесить ей родительского леща (варианты общения оставим за отцом), батюшка тепло поручкался с квартальным надзирателем. А значит, прессовать и задерживать нас не станут. Скорее всего, сдадим мерзавца Семёна, заночуем здесь — время-то уже позднее, фонари вот-вот зажгут — и двинемся дальше.

Глава 2

Глава 3

Деревенька моя называлась незатейливо — Задово. Да не просто Задово, а Голозадово! И соответственно, фамилия моя — Голозадов. Хотя, всё было наоборот: именно от нашей фамилии и пошло название местного населённого пункта.

Откуда такая странная фамилия? Пардон, но тут постарались мои предки. Дело в том, что дворянство нашему роду пожаловали ещё в шестнадцатом веке, и двести с лишним лет мы гордо носим эту фамилию. Ну, пошутили казачки, любили они подобное… Но дворянство выслужили на Дону честно, да и их потомки честь рода не уронили.

Так что фамилией своей я, конечно, стеснялся, хотя на фоне иных… она ещё ничего. Тот же Свиньин — будущий муж Амалии — имеет вполне приличную фамилию. А вот в нашей Костромской губернии есть помещики: Гнус, Бляблин, Кретинин, Жирносеков. Да и мой однокашник по гимназии Жопкин недалеко от меня ушёл — а мы и сидели вместе. В нашем классе числился ещё Иван Вагина — и над ним, странное дело, никто не подшучивал. Может, слова такого в здешних словарях нет, но я-то знаю, что есть.

Так что не Сопля я, не Паскуда, не Дрыщ и не Пакостин, хотя все эти фамилии мне тут уже встречались, а всего лишь Голозадов. Менять фамилию не стану, но и козырять ею, понятное дело, желания нет.

— Постой, а ты из каких Голозадовых? Не Петра ли Фёдоровича родня? Того, что был калужским прокурором, да три года назад помер, — внезапно спросил меня архимандрит Афанасий, седой старик, по виду обременённый уже целым букетом болячек.

К нему нас провели не сразу. Сначала пришлось посидеть на лавке в приёмной. Ну, как в приёмной… всякие писаки в рясах сидят, шуршат бумагами, ставят печати. То один, то другой по звону колокольчика забегает в рабочую келью наместника — и выскакивает обратно уже с новым заданием или с полученным нагоняем. Радостных физиономий из кабинета «самого» я не заметил. И правильно: местных ухарей надо в чёрном теле держать! А что посидеть пришлось — так то и понятно. Всё же большой начальник. И от этого моё уважение к Афанасию только выросло. Понимаю-с-с.

Пока шли, я оглядывал убранство лавры и особого шика не заметил. Как сказал один юморист: бедновато, но чистенько. Внешняя позолота — она для рекламы, а внутри для своих и так сойдёт.

— То дядя мой был, — ответил я. — Всё своё состояние на церковные дела оставил. В этом году в моей Голозадовке освятили церковь, которая на его деньги построена. Да и капиталец небольшой лежит под проценты — на содержание псалтырщика да попа.

— Знаю, человек был большой набожности! — кивнул архимандрит. — А что за церковь? Расскажи, что на память от моего товарища осталось?

— Храм у нас двухъярусный: нижний — тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний — холодный, во имя Живоначальной Троицы. Освящал его лично епископ Костромской и Галичский, владыка Самуил…

— Самуил? Да я ж его третьего дня видел — заезжал ко мне! Сказывал, сказывал! И тамошнего помещика хвалил… только я не знал, что это о тебе речь шла! Вот так новость!

Он на миг умолк, переваривая неожиданное совпадение, и, покачав головой, продолжил уже более размеренно:

— Вот оно как… мир тесен. Герой войны был твой дядя, да и прокурор потом не из последних — люди его уважали. Постой… а с сестрицей двоюродной ты пошто не общаешься?

— Так она замужем вроде и живёт незнамо где… Да и видел её всего раз в жизни, когда ещё ребёнком был, — легко отпёрся я.

— Тут она. На богомолье приехала. Сейчас пошлю за ней, — сказал Афанасий и зазвонил в один из трёх колокольчиков, стоявших на столе.

Надо сказать, все колокольчики у него звенели по-разному. Очевидно, местные забегают сюда по звону, а значит, у каждого звука свой ожидающий вызова служка. Удобно, удобно! Ишь как выдумал — целая телефонная станция в миниатюре.

Пока тянулась пауза, я огляделся и отметил, что в этой комнате словно встретились два мира — строгая простота монаха и величие архиерея. Ковёр, явно привезённый каким-нибудь купцом, рядом — серебряные подсвечники со свечами. А чуть поодаль — простая деревянная кровать, заправленная тёмным сукном, грубоватым на вид, но, пожалуй, тёплым. Подушка — не пуховая, а набитая, видно, шерстью или паклей, оттого и комковатая. Неужто он и вправду на ней отдыхает, когда устанет? Рядом стол, заваленный бумагами. В углу — богатый киот с образами в жемчужном окладе. А чуть пониже, потемневшая от времени икона, к которой он, очевидно, прикладывается каждый вечер. По всему ясно: чин у Афанасия велик, но душа — монашья.

— Позвольте преподнести вам подарок, — сказал я, протягивая архимандриту икону. — Купил в Москве по случаю, в лавке купца Козломордова.

Специально припомнил и вслух назвал эту неблагозвучную купеческую фамилию: а ну как икона не подаренная, а украденная? Пусть тогда сами у этого «козла» спрашивают, как она к нему попала.

— Узнаю кисть… — голос у Афанасия дрогнул, и архимандрит вдруг разом словно сбросил с себя и важность, и болезненность, и святость. Передо мной сидел уже не высокий церковный чин, а простой улыбающийся старичок, будто смотрящий на внучку, которой давно не видел. — Хорош дар! Имеешь ли какую просьбу?

— Имею, ваше высокопреподобие! — степенно, с достоинством кивнул я под укоризненный, а может и осуждающий взгляд Ивана Борисовича. — Литургию бы отслужить за упокой душ отца моего, маменьки и дяди… Ну и панихиду.

— Лично отслужу, — помолчав, произнес Афанасий и перекрестил меня, дав приложиться к своей руке. Вернее, к рукаву рясы.

Судя по лицу отца Аннушки, честь мне выпала великая! Да я и сам понимал: не каждый день архимандрит лично службу обещает. Но иное просить я бы и не посмел — не дурачок ведь. Просьба должна быть нематериальной, и лучшей, чем поминовение родных, не сыщешь. Заодно и себя в лучшем свете представлю. А икона… ну что, не куплю я ещё одну, что ли?

Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.

— Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? — продолжаю изображать брата Колю. — Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие — домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить — самое время. Потом уж не до тебя будет.

— Ты мне, Лёшка, не указ, — процедила женщина сквозь зубы. — Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет — то и силой не затащишь.

— Да ладно тебе, — усмехнулся я. — Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…

— Ишь ты, барином себя прозвал! — глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. — А в делах — сопляк да выскочка.

— А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых — только ножки пешие, — парирую я, не удержавшись от шпильки.

— Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете — и в пропасть въехать не мудрено, — философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.

И тут я понял: сестрица моя — отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.

— Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, — продолжила Полина. — Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.

Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.

— Я-то чем порушил? Спятила, что ли? — возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям — известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, — сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!

— Ой помолчи уже! И так голову ломаю как быть. Дела у меня, понимаешь. Придётся тебе подождать дня три как тут управлюсь, тогда и поедем. Где ты остановился, чтоб не заблудиться? Я в трактире Ивана Дрочилы живу — сыщешь!

Зашибись! Три дня тут жить? Да с какого перепугу?

— Ты, Полька, умом слаба? Не буду я тебя ждать. Через час выезжаю. У меня там поля не убраны, недели три дома не был. Может, уже и усадебки-то нет… Не на кого оставить её было по-серьёзному.

— Что? Какая я тебе «Полька»? Полина Петровна! Только так! Сказала ждать, будешь ждать! Перечить вздумал⁈ Ишь я тебя быстро…

Сейчас от той смиренной послушницы, что я только что видел в келье архиерея ничего не осталось — передо мной стояла властная тётка. Но не на того напала: я ведь тоже могу рыкнуть, коли надо.

— Значит так. Через час заеду к твоему Дрочиле. Поедешь ты со мной или своим ходом добираться будешь — мне дела нет. Но коли приедешь — не выгоню, и даже комнатку выделю. Живи, раз уважаемый человек просил приютить нахлёбницу. Но не будет тебя или не готова… вот те крест, уеду один! — и я с размахом перекрестился.

— Вот смотри, Михалушка, как дядя крестится, — донёсся из-за спины тоненький голосок какой-то бабы в цветастом платке, державшей за руку мальчонку лет пяти. — Сразу видно — верующий человек, а ты всё отлыниваешь.

Пока мы так препирались, незаметно вышли во двор, а тут — куполов этих с крестами!.. Ну, я уже говорил. И вокруг все, конечно, крестятся. Правда, так рьяно, пожалуй, я один.

Полина от моего напора притихла, и, помедлив с минуту, прошипела почти неслышно, но со злобой:

— Смотри, пожалеешь! У меня тут друзья имеются. А ну как намнут тебе бока?

— Дуэль?.. Отчего нет? Я вчера только одного застрелил, — равнодушно произнес я, напоминая наглой бабе, что я, между прочим, дворянин, и намять мне бока не так-то просто.

Так-то, конечно, совсем не на дуэли дело было, и не я даже, а Тимоха, но покерфейс держу.

— Ты смотри, какой бойкий стал! А мне сказывали только пьёшь, да деньги мои тратишь!

— Твои? Опять навет? — возмутился я. — А вернусь-ка я к отцу Афанасию, наверное. Раз ехать не хочешь…

— Да постой же! — всполошилась Полина. — Пошутила я лишь, испытать тебя хотела! Ты на карете, да? Ой, молодец! И парень, гляжу, видный стал, удалой! Неужели сестрице не уступишь? Тоже ведь сиротка. Одни мы с тобой на свете горемычные, так и будем куковать вдвоём. Нам держаться друг дружки надобно…

— Опять чушь сказала! — отрезал я. — У меня всё впереди: женюсь, детишек наделаю, а ты кукуй дальше одна, без меня. Жила же как-то!

Полина мне окончательно перестала нравиться, но и за дуру я её больше не держу. Вон как быстро личину сменила: только что была властной госпожой, распоряжающейся деревенским забитым селюком-алкоголиком, а теперь — заботливая и ласковая сестричка. Такая… такая может быть и вправду опасна.

— Ах, как больно стало! — театрально взвыла Полина. — Нет в тебе сострадания! Ну, не дал бог мне деток, мужа на дуэли убили, а ты ещё и напомнил… Не по-христиански это.

— Цирк тут не устраивай, — холодно ответил я. — Мне на твои слёзы после твоих же злых слов и угроз плевать. Я подброшу тебя до Дрочилы и дам ещё часик. В полдень выезжаю.

— А может, я к концу августа приеду? — предложила Полина. — Хотя… наместник заявил, что отлучит меня от причастия. То есть, если я не поеду, позор терпеть придётся. Так зачем тогда ехать? Да и сказано было — погостить! О, черт…

Действительно растерялась, или мастерски изображает растерянность? Я уже ни в чем не уверен. Хитрая, расчетливая баба!

— Сударь, пошто, жену свою худо воспитываешь⁈ — пробасил дед, здоровенный и седой, как лунь, важный, будто сам митрополит, и притом разряженный с показной роскошью. — В святом месте да чертей поминать⁈ За сие по устам бить надобно.

— Какую ещё жену⁈ — в один голос возмутились мы ему вслед, но старик уже потерял к нам всякий интерес и величаво удалился.

— Полька, ей богу — никак не могу! Еду-то всего на три недели, а потом назад, в Москву, дом мой без присмотра останется.

— Дом? В Москве? — прищурилась она. — Да откуда ему быть? Деревня у тебя бедная, да и сам ты гол как сокол… Я справлялась, — пропустила мимо ушей моё неуважительное «Полька», но видно было: оно ей не по нраву.

Ха! Думает, я стану перед ней душу выворачивать? Зря. У дураков и здесь век короток, а в девяностые грядущего столетия — и вовсе ни один из них не выжил бы.

— Ой, хороша карета, — притворно-восхищённо протянула сестра, окинув мой транспорт оценивающим взглядом.

— Знакомься: моя двоюродная сестра, Полина Петровна, а это — мой кучер и конюх… — представил я их друг другу.

— А мне-то зачем с челядью знаться? — с холодком перебила Полина.

Тимоха на миг ошалел. Но он парень опытный — усмехнувшись уголком рта, открыл дверцу кареты и угодливо процедил:

— Пожалуйте в карету, барышня. Да не туда — вперёд спиной садись! Мой барин спиной назад ездить не любит!

Последние слова он почти прокричал, изрядно напугав девицу. Хотя, раз замужем была, то уже и не девица она вовсе.

— Да ты, смерд, хам, как я посмотрю? — вспыхнула Полина, и маска любящей родни наконец треснула. — Розгами бы тебя!

«Ну а как ты хотела? Ара на такие штуки мастак — любого из себя вывести сумеет. Думаешь, я с ним мёды хлебаю?» — усмехнулся я про себя, но вслух невозмутимо сказал:

— Свои крепостные будут — их и пори! А тебе, Тимоха, — пятак за заботу о барине.

Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.

— Давай, матушки! Притопи! — оглушил он нас криком.

Опять «матушки»! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!

— Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? — вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.

— А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? — отвечал я вопросами на вопросы.

— Ну вот, так ничего и не рассказал мне, — с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.

— Так и ты мне тоже! — парировал я. — Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.

— И что это было? — недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.

— Да и наместник узнал меня — дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… — ответил я и тут же предостерег: — Осторожней с ней — не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.

— А кто главнее: архимандрит или епископ? — зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.

— Так-то епископ, конечно, — ответил я, подумав. — Но тут Афанасий — царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.

— Баба она злая, себе на уме, — буркнул Тимоха. — Присмотрю-ка я за ней в деревне.

— Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, — правильно понял кобелиный интерес слуги я.

— Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? — здраво рассудил конюх. — Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!

С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.

Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго — вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой — мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.

Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.

— Так и будешь дуться? — ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. — Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же — «жена»! Ох и насмешил! — фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. — Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок — наша Голозадовская реликвия.

С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять⁈ Мне всё, что дарят, в радость — ни от чего не откажусь.

— Давай расцелуемся, что ли! — обрадовалась она. — Рада я тебе, право рада!

И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.

А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.

— Так что за домишко у тебя, братец? — вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.

— А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? — не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.

— Ладно, поведаю, — смягчилась она, — токмо меж нами да чтоб никому. — И, косясь в сторону Тимохи, добавила: — Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я — нет. Так вот, слушай…

— Муж мой покойный, хоть и не был праведником да верным супругом, одно умел — псов разводить…

Я тут же потерял интерес к её «секретам». Что за тайна? Дело обычное — многие помещики таким промышляют. И занятие это для дворянина вполне подходящее, чего там скрывать?

— Когда его на дуэли пристрелили — и было, прямо скажу, за что — полез, охальник, к жене поручика — мне одна только свора в наследство и осталась! — с горечью и обидой выговорила Полина.

— Борзые? — сделал я вид, что мне интересно. На деле и так уже знаю: гончие — стая, а свора — эта чаще борзые.

— И какие! — оживилась Полина. — Во всей округе лучших было не сыскать. Но ещё одна беда приключилась: доезжачий, который у нас не крепости был, через день после смерти мужа сразу и уволился. А двое молодых, что я наняла вместо него, и в подмётки тому Александру не годились. Прыти да умения ни на грош.

— Делать нечего, стала я собак продавать: и денежка, и хлопот меньше, — продолжила рассказ о своей невеселой жизни сестра. — Но год назад объявился один знакомец мужа. Человек пустой — собутыльник его. Но свел он меня со своим дядюшкой, а тот — барон, три тысячи душ, театр собственный держит! И дюже ему мои собачки приглянулись — выкупил всех разом, без торга. Деньги те я в бумаги вложила, на то и живу. Сам разумеешь, вдове вновь замуж трудно выйти, да и землицы у нас с мужем не было. Поместья же дядюшки моего покойного, по его воле, распроданы, а деньги на известное дело пошли, — тут сестра метнула в мою сторону короткий, злой взгляд. — Хорошо, хоть дом остался.

Беседуем. Я вижу, что вдова со мной не вполне откровенна и что-то, по всей видимости, недоговаривает, но тем не менее про себя, как и договаривались, тоже рассказал: и про неожиданный подарок от соседки-помещицы, и про желание отведать московской жизни, и про беду с поместьем, которое, боюсь, совсем захиреет без хозяйского пригляда. Оно, конечно, зима уже на носу: собрать бы урожай да до весны вроде бы и спокойно жить можно. Однако ж боязно.

— У нас в тоже Калуге примеров хватает: только поручишь добро своё в управление какому-нибудь прощелыге — глядишь, и сам по миру пошёл, — рассуждает Поля со знанием дела. — Нет нынче честных людей! Сегодня ты богатейка, а завтра — стоишь с протянутой рукой, али в долг лезешь. — При этих словах она сладко потянулась, точно сытая кошка.

Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка — у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.

Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.

— Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, — сладко пела Полина.

Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я — поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.

— Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, — сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.

Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает⁈ Где ж это видано⁈ Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня — есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.

Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями — пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал — такова нынче цена за услугу.

Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру — в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.

И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонив в Москве, такому «стахановскому» темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.

— Лёш, Лёш, гляди — пожар! — растолкал меня посреди ночи конюх.

И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира — скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.

— Ипическая сила… — зевнул я. — Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?

— Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, — пробормотал кучер.

— Какой ещё лес? — фыркнул я. — Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! — командую.

И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял — из чёрного духовенства он.

Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.

— Милостивый государь, — начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, — не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.

Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.

— Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?

— Недавний погорелец я, — начал священник, и голос его дрогнул. — Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы — всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… — и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.

— Так вы просите подвезти вас? — уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.

— Не за себя прошу, — покачал старик седою головой. — За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.

Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.

— Просьба моя проста, — наконец произнёс он, собравшись. — Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд ваш я молиться стану. А молитва — не пустое слово: до небес она дойдёт.

— Что ж, пусть будет так, — согласился я на осмотр будущего фронта работ.

Ведь в это время — да и в наше тоже — честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался — то и вовсе редкость.

Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичусь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.

Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.

А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.

Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже — не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..

О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки — они зазывают покупателей, выкрикивая:

— Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!

Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:

— Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.

Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать — вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.

Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.

Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там — я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.

Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…

А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит — и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.

Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана — пора бы и в книжную лавку заглянуть… «ФедороФФ и сыновья». Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится — у местных-то она далеко не у всех имеется.

У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» — оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин — и мне решать.

Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, — благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.

Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги — прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.

— Чего изволите? — невозмутимо спросил парень. — Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, «Московский вестник» раскупили, там стихи уж больно хороши были — про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.

Я в изумлении выпучил глаза — похоже, слава моя впереди меня бежит!

— Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, — прошу я.

— Бумаги у нас в изобилии, — оживился приказчик. — Вот, извольте поглядеть.

И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!

А вот наша, льняная, — другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную — авось пригодится. Заодно и клей захватил.

А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.

Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.

Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю — всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, — сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.

Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.

Сестра, разумеется, тут же фыркнула:

— Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут — а он и рад будет.

— Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, — крикнул я, усаживаясь в карету.

— Что? Лапши? — удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!

Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится — кобель он покруче меня будет.

— Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.

Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…

Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.

— Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? — елейно протянула сестрица.

— За обед да ужин — заплачу, и довольно, — отрезал я. — А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.

Полина промолчала — то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.

— Деньга у меня имеется, — попытался отказаться от заботы Ермолай. — Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.

— Ну уж нет! — возразил я. — Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот — держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда были, запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.

— Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? — не поверила сестра.

Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин — толстенький, бородатый мужик.

— Вам с супругой один номер? — прогудел он.

— Мы не супруги, — одновременно возмутились мы с Полиной.

— Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? — ничуть не смутился дядя.

— Не рядом.

И опять хором! Вот что значит родная кровь!

— Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!

— А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…

Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику — и то о том, что дама мало денег может у него оставить.

Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.

Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.

С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена — два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?

Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего — плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.

Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной — всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром — местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.

Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай — за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?

Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» — улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде — вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.

Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и — чего греха таить — степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер — тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.

Большая — улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики — понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.

— Маша, мне кажется, поэт этот — человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, — азартно рассуждала одна. — Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.

— Верно, Софьюшка, верно! — откликнулась вторая. — Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… — и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.

Чего бы она ему — мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:

— Давай познакомимся? — азартно предложил ара.

— А давай! — согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: — Я Алексей Алексеевич, а ты кто?

— Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, — блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.

— И охота тебе на баб время тратить? — спросил я, поморщившись. — Если честно, меня ломает: свистнуть чужие стихи, а теперь ещё и козырять ими? Зачем мне несправедливые похвалы?

— А ты честный, да? — возбудился ара. — Нас любой вариант устроит, лишь бы жить получше! А стихи здесь, я смотрю, любят, не то что у нас, в будущем. Хочешь жить в дерьме, но честно? Или всё же получим хотя бы небольшой бонус от своих знаний?

Он замолк, выдержал паузу и пафосно выдал козырный, как ему, наверное, казалось, аргумент:

— Вот зачем мироздание нас сюда засунуло? Может, это испытание — высший смысл, предназначение, и всё такое прочее?

Потом сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы:

— А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были — а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..

С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…

Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:

— А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?

— А как же! — Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: — «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь — а потом раз, и опозоришься.

— Запиши! — деловито распорядился я. — Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их — то откроюсь.

— Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, — не унимался ара.

— Думал об этом, — отозвался я. — Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.

Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути — небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.

— Кто тама? Чего надобно? — донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось — только усталость.

— Алексей Алексеевич, — представился я, — сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…

— Ох ты ж батюшки святы! — оживился голос за забором. — Неужто жива Аннушка?

Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик — сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.

— А и впрямь письмо… — протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. — И от Аннушки ли?

Я кивнул и протянул конверт.

Две вещи я отметил сразу: старик, несмотря на возраст, был высок и до сих пор силён. А вторая… псина хоть и старая, но размерами тоже не маленькая, и, как я и чуял, не на привязи.

— Ав! — почти ласково гавкнула животина, разглядывая нас с видом гурмана, которому подали сразу два горячих блюда.

— Пушок, фу! Подь к себе, собака! — рявкнул дед и развернулся так резко, что я невольно попятился назад. Быстр, чертяка!

Анна сказывала, ему сейчас где-то шестьдесят пять, чуть постарше её. Для здешних времён — вполне почтенный возраст.

Пушок посмотрел на нас на этот раз разочарованно и полез куда-то под дом — видно там у него место. Вильнув напоследок мощной мохнатой задницей с хвостом, щедро увешанным репьями, он ещё раз обиженно гавкнул.

«Очень выразительно псина общается, — отметил я про себя. — Всё понятно без слов!»

— Слышь, Пушок, жива, говорят, Анна-то! — крикнул ему вслед старик и, уже обращаясь к нам, добавил: — Лет десять назад она мне его щенком и подарила. Я уж три года как не охочусь — сидит без дела, тоскует он.

— Большой какой! Такой и человека задавить может, — уважительно сказал я. — А что за порода?

— Меделян это, — встрял неугомонный Тимоха, устроившийся на стратегически верной позиции: за моей спиной, у открытой калитки. Если что — его эта псина сожрёт последним.

— Чаво? — переспросил старик, пряча письмо от Пелетиной в нагрудный карман. — Мордаш он! Таких деньжищ стоил! Да и ныне дорог. А насчёт человека… Ха! Да я с ним на медведя не раз хаживал… Ну, чего стоите, гости дорогие? Проходите в дом.

Он распахнул калитку шире и представился:

— Я — отставной майор Ефрем Иванович Казарин, дворянин. Тебя, коли память не изменяет, ещё малым, у Анны в гостях видел. Родителей твоих тоже знавал. Правда, сама Анна соседей не жаловала… странно даже, что весточку с тобой прислала.

— Так она у нас в имении нынче живёт, — опять встрял Тимоха. — По старости её без пригляда оставлять неудобно, а ещё… уй!.. — и осёкся, получив от меня локтем в бок.

Ефрем кивнул на это с явным одобрением: мол, верно, нечего черни в разговор благородных людей лезть.

Соответственно, за столом в его тесноватой и не слишком убранной кухне мы сидели уже без Тимохи — того загнали в сени и налили лишь кружку квасу. Не по чину ему с дворянами за один стол садиться, Ефрем Иваныч этого бы не понял.

Меня же угощали вишневой наливкой из личных запасов. К слову сказать, так себе напиток, но я много и не пил — больше слушал хозяина. А послушать было что: мировой дядя оказался! Воевал храбро под началом самого Суворова! Через Альпы ходил!

— Я так скажу, — тяжело вздохнул Ефрем Иваныч, — Альпы те… горы злые, богом проклятые. Снег, ветер, а мы всё одно прошли. Сам диву даюсь, как жив остался.

— Ну, так не зря же потом швейцарцы памятник вам поставили, — не удержался я и брякнул то, что помнил ещё из школьной программы по истории. — Прямо там, в тех горах, где вы проходили.

— Ну, мне питерских новостей взять негде, — кивнул Ефрем, — но тебе верю: раз сказал, значит, так и есть!

Тьфу, я ж ему про будущее… Ну ладно, не поправлять же старика.

Перед моим отъездом в Москву Анна просила, если будет оказия, проведать её старого возлюбленного и передать письмо. И вот теперь Ефрем вынул его из внутреннего кармана сюртука и стал читать прямо при мне. Я краем глаза заметил: написано оно на французском, к тому же немаленькое — целая простыня, да ещё и со стихами.

Конечно, через плечо я читать не стал — воспитание, как-никак. Но было видно: письмо старику пришлось по душе. Он аккуратно вложил его обратно в конверт и бережно засунул под иконку, что стояла на кухоньке.

Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось — оба были небогаты.

В комнату меня не позвали — подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.

— Вы если хотите, можете навестить моё имение… — радушно предложил я.

— Да я читал, что простила она меня, — пробормотал он, не отрывая пера. — За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…

Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду мужчина видный.

— Но не поеду, — решительно добавил он. — И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!

Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» — и мы на месте.

— Подарок захватишь? — спросил старик.

— Конечно, и ответ на письмо, и подарок, — уверенно согласился я.

И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое — ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он — в форме, с орденами и саблей на боку, она — нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время — мама не горюй.

— Очень похоже, — сказал я, разглядывая. — И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.

— А то! — оживился старик. — Тут надобно зрачки по центру положить — и тогда кажется, будто прямо на тебя глядят. Я сам писал, перед зеркалом и по памяти… два года трудился, уж после того как расстались мы с Аннушкой. Имею такую слабость: кисть уважаю. Даже бывало, покупали мои картины.

Он расплылся в улыбке, довольный похвалой, и вдруг махнул рукой в сторону занавески, за которой, как оказалось, скрывалась ещё одна комнатка:

— Вот, приглашаю тебя поглядеть, что после меня останется.

Заглянув туда, я понял, что ошибся с размерами домика. Комната была неширока — метра три в поперечнике, но тянулась в длину метров на восемь, не меньше.

Помещение словно делилось на три части. У самого входа стояла кровать, рядом шкаф и небольшой столик, на котором в беспорядке громоздились книги — в основном всё о военном деле.

В центре, напоминая о военном прошлом хозяина висела офицерская форма, поблескивая в полумраке орденами. На стенах — оружие, причём не только русское, но и заморское, а значит, трофейное. На некоторых предметах я даже заметил драгоценные вставки.

«А старик-то не так уж и беден, — пришла мысль. — Воры могли бы соблазниться… Хотя о чём я? Пушок будет рад, если кто-то рискнёт сюда залезть. С таким охранником опасаться нечего.»

А в дальней части помещения, на полу перед небольшим окошком, теснились картины разного размера и разной степени готовности. Там же стоял мольберт, или как его тут называют, и старенькое деревянное кресло, покрытое шкурой — явно медвежьей. Догадаться об этом было несложно: в военной части комнаты я уже видел несколько медвежьих голов — трофеи заядлого охотника, коим бравый вояка был.

— Садись, Алексей, — непререкаемым тоном распорядился он, указывая на кресло.

Пришлось подчиниться и сесть. «Надеюсь, блох не нацепляю, — мелькнуло в голове, — у старика тут бардак натуральный».

А дальше передо мной разыгрался целый театральный спектакль. Сначала старик показал свои детские рисунки времён Екатерины Великой — говорил, будто сама государыня хвалила его работы и даже одну картину приняла в подарок от родителей будущего художника. Потом пошли полотна с военной службы, в том числе портрет Суворова. На мой вкус — слишком пафосно и не особо похоже, но, может, он, видевший полководца лично, лучше меня понимал, как передать его образ. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать? А старик сразу вызывал уважение: глыба, матёрый человечище!

Дальше — война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи — и, надо сказать, был обласкан и одарён.

Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.

Вещь дорогая, но отказаться было невозможно — видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» — решил я про себя.

Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза — так это берёза, медведь — он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.

Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»

Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает — может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…

— Вот тебе, друг мой, ещё подарок, — под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?

На картине оказалось… моё семейство. Я — ещё маленький, отец — молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.

Разглядываю картину и отмечаю некоторые несуразности: мама у меня вроде меньше ростом была, да и такой красавицей я её не помню — обычная русская женщина. Отец взял её в жёны не из-за красоты или наследства — она ведь из бедных дворян, — а просто потому, что полюбил. Так бывает. Если бы мужики женились только на красавицах, человечество давно бы вымерло. А тут видно, приукрасили матушку. Художник, что с него взять — у них это профессиональное.

Отец… почему-то я его плохо помню. Пусть будет таким, как на портрете: невысокий, но уверенный в себе. Ротмистр — я теперь уже в погонах разбираюсь.

Я, честно говоря, выгляжу так себе — детская, глупая мордень, и не скажешь, что из этого простофили вырастет будущий миллионщик и поэт.

Ещё раз поблагодарил старика и засобирался обратно в гостиницу. В сенях неожиданно не обнаруживаю своего слуги. Нашёлся он во дворе, и не один, а в компании Пушка.

Пёс внимательно разглядывал стоящего у забора Тимоху. Обвислые уши и складчатая морда явно выражали мнение: «ужин нынче не тот». Как бы подтверждая мои мысли, он понюхал Тимохину ногу и презрительно отвернулся. Я бы тоже такую «каку» есть не стал!

Пушок — собака разборчивая, теперь смотрит на меня. А я, как стойкий оловянный солдатик, выхожу во двор, стараясь не выказать страха. Но, признаться, неуютно стало и мне: раскрыв мощную пасть, чтобы высунуть язык, собака натурально облизнулась.

Э! Ты чего? Я тоже невкусный!

— А ведь узнал он тебя! — воскликнул Ефрем Иванович. — Пушок, помнишь ли сорванца, что тебя малым за ухи таскал?

Я едва не выкрикнул: «Поклёп! Не было такого!», но сдержался.

— Ты чего молчал-то? Звал бы на помощь, — спросил я ару, когда мы уже тряслись на какой-то попутной телеге.

Её за две копейки поймал мой ловкий слуга и сам же заплатил! Вишь, не хотелось ему тащить огромную картину на себе. Предлог, конечно, убедительный: мол, «а вдруг уроню?», но я-то вижу — чистая лень это.

В голове вдруг возникло: «Пяток розог надо бы всыпать, чтоб к труду приучить». Мысль, клянусь, не моя, скорее всего, прежнего хозяина тела.

— Я пытался, но он порыкивать стал! — оправдывался настрадавшийся товарищ.

— А чего вообще во двор понесло?

— Так, в туалет захотелось.

— Ну что, сходил? — ехидно поинтересовался я.

— Хорошо, что сначала все дела сделал, а потом меня эта псина настигла, — честно признался пострадавший.

— А про породу откуда знаешь?

— Видел на картинке в книжке… рассказ Куприна про такую же собаку. Названия не помню. Хорошо написано, я читал. Куприн, правда, утверждал, что не «меделян» это, а «неделян» порода. А Ефрем говорит «мордаш». Сам не знает, а говорит!

Тимоха оживает. Сразу после вызволения из-под ареста он вообще молчал — зрелище было то ещё. Не скажу, что жутковатое, но уж точно непривычное: Тимоха и вдруг молчит… А сейчас, вижу, отходит от испуга — понемногу возвращается к своему естественному состоянию: болтать без умолку и раздражать этим окружающих.

Картину затащили в мой номер с немалым трудом. Теперь надо ломать голову, как закрепить её на карете, чтобы довезти до Костромы. Внутрь она точно не влезет, а снаружи — вдруг дождь?

И зачем я вообще на это подписался?

Пока, впрочем, небо чистое, значит, придётся крепить портрет к задку кареты. Одно худо — выехать смогу чуть позже, чем планировал.

Ночью спал хорошо, а вот сестра с утра пожаловалась:

— Клопы тут уж больно злы!

— Так ты не просила номер без клопов, — пошутил я.

Шутку не оценили: Полина лишь скривила губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал маньяка.

А утром меня удивил Тимоха. Он где-то раздобыл дерюгу и аккуратно упаковал картину: сначала в бумагу, потом в какие-то мешки, а сверху обтянул этой самой дырчатой тканью. От дождя защита, конечно, так себе, но хоть сразу не промокнет — и то хлеб.

Едем в плохом настроении. Я при погрузке в карету пребольно ударился головой — засмотрелся на барышень, проходивших мимо нашего транспортного средства. Сестрица бурчала из-за клопов, а мой возможный управляющий страдал животом: раз пять, пока до станции доехали, просил остановиться. Видимо, поэтому в разговор почти не вступал. Сестра лишь поинтересовалась, что это я такое везу и зачем.

До Нерехты, конечно, не добрались, но больше половины пути — сто с лишним вёрст — осилили. На станции, слава богу, номера нашлись, да ещё и дешевле, чем в Ростове. Картину, разумеется, взял к себе в номер.

Ужинаем все вместе. Мои новые спутники уже привыкли к тому, что я с кучером на равных. В ожидании заказа на стол поставил наш семейный портрет, взял его, чтобы рассмотреть мелкую вязь подписи сзади… но и тут темень — не разобрать. Эх, с освещением беда. Ни тебе нормальной лампы, ни приличного окна — один огарок чадит, да и тот норовит погаснуть. Может, всё-таки стоило не с портсигарами возиться, а ламповый бизнес раскручивать?

— Гм… Алексей Алексеевич, дозвольте спросить: это ведь ваш папенька на портрете? — неожиданно официально обратился ко мне Ермолай.

— Я же просил по имени. Молод я ещё да чинами не вышел, — поморщился я. — Да, папа и мама мои.

— А я всё стеснялся спросить фамилию вашу… Голозадовы вы, стало быть? А ведь служил я с вашим батюшкой!

— Всё так! Да неужели? — оживился я. — Расскажите про Бородино! Папа сказывал, но я мал тогда был — больше десяти лет прошло с тех пор, всё позабылось.

— Так об чём рассказывать… — задумчиво произнёс Ермолай, который почти ничего не ел — болезнь живота, видно, всё ещё давала о себе знать. — Начали наступление мы ранее. Первое сражение было двадцать четвёртого августа — у Шевардинского редута. Восемь пушек захватили! Славный был денёк, жаркий, пыль стояла столбом…

Он замолчал, провёл ладонью по лицу и продолжил уже живее, с хрипотцой:

— А Бородино… эх, день тот помню до сих пор. Командир наш, полковник Волков, был ранен и контужен у Семёновских флешей, как раз когда мы потоптали наступающую пехоту хранцузов, да в бегство их обратили. После него подполковник Уваров принял командование — да и тот вскоре выбыл по ранению. Потом поручик Хомяков повёл полк — и его достали. После — поручик Чулков… А ваш батюшка, тоже был контужен, но вернулся в строй и возглавил полк.

Голос Ермолая дрогнул.

— Беда с офицерами вышла: семеро всего уцелело из двадцати трёх. Из без малого шести сотен нас, солдат да унтеров, — половина выбыла, почитай. Но не дрогнули! Во второй половине дня мы французскую конницу генерала Нансути разгромили. Сами погибали, но лейб-гвардии Литовский и Измайловский пехотные полки выручили, иначе беда была бы им…

Слушаю рассказ про боевое прошлое отца — и жалею, что не успел в своё время расспросить его сам. Оказывается, в тринадцатом году полку были пожалованы Георгиевские штандарты образца 1806 года: один белый и пять зелёных, все с надписью — «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». Ермолай тогда капралом служил, а в отставку вышел уже подпрапорщиком — не последний, выходит, человек в строю был.

На следующий день мы никуда не выехали — с утра стал накрапывать дождик. Не сильный, но в любой момент грозил ливануть всерьёз.

— Сверху на карете, думаю, можно закрепить это произведение искусства, — вслух рассуждал Тимоха, которому я поручил найти выход из положения. — Доски какие подложим — не зальёт поди. Или оставить тут, или самим ждать, пока лить перестанет. В карету-то не запихнуть! Зачем ты вообще её взял?

— Чего уж теперь… Доски, говоришь? — протянул я, обдумывая услышанное.

— Барин, вижу беду вашу и помочь могу. Повозка моя крыта, а еду из Ростова почти пустой — довезу до Нерехты ваш груз, — вдруг раздался за спиной голос.

Оборачиваюсь и вижу какого-то задрипанного купчишку. Он завтракал в том же зале, что и мы, а до этого, как я заметил, долго собачился с хозяином за оплату своего номера — выспорил семь копеек и остался доволен. То ли жадный до невозможности, то ли и впрямь стеснён в средствах. Скорее, второе — вид у него затрапезный, никак не купеческий.

— Гм… А что у тебя за повозка? — спрашиваю.

Впрочем, мысль здравая — это ведь выход. Но и минус есть: скорость у нас разная. У меня две лошади, а у него, глядишь, и вовсе вол какой-нибудь в упряжке.

— Не извольте, сомневаться, — оживился мужичок, мгновенно уловив суть моих колебаний. — Кобылка у меня резвая, не отстану.

Бородатый, невысокий, худощавый, лет сорока. Характер твёрдый, нордический… вру, скорее, склочный, прижимистый и паскудный купчишка. Не нравится он мне, но и выхода другого нет.

Проглотив все нецензурные слова, что вертелись на языке, я всё-таки сдержался и ответил, как подобает воспитанному дворянину:

— Извольте представиться, сударь! И к чему такая спешка? Защита чести — дело важное, но ведь ваш соперник пьян, а значит, условия неравны!

— Олег Кашин — помещик сей губернии. Я признаю вашу правоту, как вас… — парень в три шага оказался у моего стола, зацепив плечом подавальщицу.

— Алексей, — буркнул я.

В этот момент за моей спиной раздался звонкий голос Полины:

— Голозадов он, а я его сестра!

И смотрела Полина на рыжика далеко не как вдова девятнадцатого века, а как девица из двадцать первого — откровенно, с интересом и без малейшего смущения. Будто не человека разглядывает, а картину — живую, мускулистую и, что греха таить, весьма привлекательную.

При упоминании моей фамилии поручик хохотнул. Совсем берега потерял, хам! Да я его сам сейчас… в бараний рог!

Я гордо кивнул, будто мне оказана великая честь, хотя внутри всё кипело.

— Раз уж вы намерены стреляться, — произнёс я с видом знатока дуэльных тонкостей, — то нужен и секундант с другой стороны. — А также доктор, — добавил я, как бы невзначай, чтобы лишний раз напомнить, чем всё это обычно кончается. Авось охолонится горячий юнец и сообразит, что честь — штука дорогая, особенно если платить за неё собственной жизнью или здоровьем.

— Да есть, есть и с другой стороны! — обрадовался Олег. — Он на улице сидит, стоять ему невмоготу — тоже изрядно потребил. А то, что соперник пьян, так это ничего! Уж больно тяжкое оскорбление он мне нанёс, не стерплю!

— Да за зад тебя хапнул всего! — выговорил корнет уже куда внятнее. — Думал, баба! Волосья длинные, рубашка тонкая, да в полутьме и не разглядишь, что мужская.

— Да где вы бабу в штанах видели⁈ — вспыхнул Олег, который и вправду выглядел не шибко мужественно.

— А если верхом она, например? — резонно возразил корнет. — Право, повод пустяковый, ошибочка вышла.

— Тогда настоятельно прошу вас помириться, — предложил им.

Я хитрый жук, а может, тертый калач; во всяком случае знаю, что у меня сейчас два пути, чтоб избежать наказания за секундантство. Первый — вовсе умолчать о дуэли… Откуда рана? Да оружие чистил, например. Или второй путь — попытка примирения сторон.

Суд, впрочем, может и смягчить наказание — всё зависит от обстоятельств. Помню, будучи в Москве, слышал: за дуэль гвардейского офицера с гражданским студентом секундант-штатский получил четыре месяца ареста в крепости и высылку из Петербурга. Вот и другой пример: поручик стрелялся с помещиком — так секундантов, оба гражданские, отправили под надзор полиции в Вологду.

Но следующий случай, пожалуй, злее всех: офицер застрелил дворянина на дуэли, и гражданский секундант был признан «содействовавшим преступлению», лишён дворянства и отправлен в ссылку, в Тобольск.

Вот и думай теперь: стоит ли честь рыжего юнца титула дворянина?

Правда, новый император дуэлей решительно не жалует, и потому их заметно поубавилось — с десятка в месяц до одной-двух, в Москве, например. Да и умолчать в моём случае не выйдет — свидетелей полно. Рисковать, даже если не лишат дворянства, а просто посадят под надзор полиции — увольте, не горю желанием.

А что корнет посмеялся над моей фамилией — да бог с ним! Сам, признаться, в такой ситуации не сдержался бы.

Поэтому, собрав всю свою изобретательность, предпринимаю ещё одну попытку примирения.

— Право, Олег, что за волосы ты себе завел? Чисто как у попа, — говорю я, стараясь, чтобы звучало добродушно, не язвительно.

И дабы окончательно разрядить обстановку, рассказываю байку.

— Кстати, господа, со мной похожий случай недавно вышел. Еду я, значит, мимо реки к себе в Кострому. Гляжу — баба! Стройная, волос до пояса. В воде стоит, а верх — голый. Ну я кучера своего посылаю: мол, ступай, глянь, какова с лица, и если ничего — зови, пусть едет с нами в город. Вина попьём, потанцуем… захочет — в карты сыграем, захочет — в фанты, а если сладится, глядишь, и покувыркаемся!.. А надо сказать, господа, мой Тимоха любую может уговорить.

При этих словах корнет и Олег синхронно оглянулись на Тимоху и, признав в нем изрядного плута и ловеласа, стали слушать дальше.

— Возвращается он минут через пять и докладывает: «Барин, насчёт города, вина и картишек — они-с не против… А вот насчёт остального — никак нельзя, ибо они — ПОП-с!»

Трактир грохнул от смеха. Олег в первый момент набычился, и я уж подумал, что теперь он станет грозить дуэлью и мне, но потом не выдержал и заржал вслед за остальными.

— А ведь маменька меня действительно хочет на богословский факультет отдать в университет в Москву! — признался он, отсмеявшись.

К слову сказать, длинные волосы нынче дворянство не носит — совсем под запретом они в офицерской среде, да и у чиновников космы не в почёте. Остальным, конечно, в теории можно, но под надзор полиции попасть за такую красоту — как нефиг делать. Потому как кто у нас с волосами ходит? Вольнодумцы всякие, да франты городские…

Хотя, видел я в Москве, молодёжь, особенно романтическая, иной раз отпускает волосы — под влиянием Байрона и немецкой моды. Но общее мнение всё же одно — не модно это ныне, прошлый век.

— Так и я туда поступил! — подивился я совпадению. — Слушай, ну заканчивай ты ерундой страдать: посмеялись — и хватит. Ну, не думаешь же ты, что корнет намеренно хотел дворянина оскорбить?

Почти победа.

Будущий товарищ по учёбе помялся, крякнул, намереваясь что-то сказать — и, наконец, признал мою правоту.

Короче говоря, идём мы втроём — я, Олег и корнет Григорий — искать четвёртого, того самого потенциального секунданта, что где-то во дворе трактира обосновался. Ну а потом, разумеется, пить — это святое, без того примирение не засчитается.

Однако второй корнет, мой тёзка Алёшка, не сидит уже, а лежит — причём не где-нибудь, а прямо на моей телеге! Точнее, на той, что я нанимаю. Раскинулся по-барски: сапоги кверху, фуражка набекрень, и храпит на всю округу.

— Спит человек — и пусть себе спит. Саблю бы только забрать, чтоб не украли, — предлагаю я, и все согласно кивают.

Телега эта почти моя, место знакомое, ночь тёплая, а во дворе постоянно кто-то из персонала болтается — ничего с ним не приключится.

Алёшка объявился, когда мы уже собирались расходиться: вбежал, как полоумный в трактир, заорал, что у него саблю украли и что он сейчас весь этот вертеп подожжёт! Но, увидев своё оружие в руках у Григория, мигом остыл, поблагодарил и, к нашему удивлению, даже не стал пить «последнюю». Только махнул рукой и отправился спать.

Утром им, как и Олегу, ехать в Москву. Поедут уже не противниками, а друзьями — смеясь над вчерашней историей и, пожалуй, слегка стыдясь, что из-за пустяка едва не стрелялись.

С утра я уезжаю, не прощаясь с новыми знакомцами. А к чему, собственно? Ещё увидимся — на коронации, в Москве, в Успенском соборе. Ведь уже известно, когда и где она будет проходить.

Едем к купцу Корякину, на его фабрику. Вот так вот — без спроса и приглашения. Но нам это по пути.

Скажу откровенно: ехал я туда без особого усердия и интереса, полагая, что производство это вряд ли способно меня, человека будущего, удивить — тряпьё да мутная вода. Однако признаюсь: вышел я оттуда с иным чувством. Увидел, как человеческий разум из, казалось бы, ничего — лишь благодаря труду — творит вещь нужную, чистую и даже в какой-то степени изящную.

Но, по порядку.

Сама фабрика стояла ниже по течению Нерехты, почти в версте от города. Уже издали показалось здание — длинное, низкое, крытое дранью. Сбоку журчала вода, вертя большое колесо мельницы. Подъехав ближе, я услышал ровный гул — будто само сердце земли билось где-то под ногами.

На дворе, несмотря на раннее утро, уже стояли женщины, в передниках, с пучками тряпья в руках. Резали его ножами и сортировали: белое — отдельно, серое — в сторону, цветное — ещё дальше. Видно было, что бабы замотаны работой, лица уставшие, да и немолоды уж некоторые. Но, как ни странно, даже такой тяжёлый труд нынче считается пределом мечтаний для женщины в городе — ибо за него платят, и платят, по местным меркам, неплохо.

На меня с Ермолаем никто особенно и не глядит — своё дело знают, привыкли, что баре приезжают смотреть. Тимоха с сестрицей остались в карете. Сопровождающий нас купчишка тоже, зевая, сидит на своей телеге: видно, что сам вчера приложился, только не в такой приличной компании, как наша.

— Кто тут главный? — громко спросил я у работниц.

Те оторвались от дел, и одна из баб кивнула в сторону кирпичной конторы. А оттуда к нам уже торопится пара солидных дяденек. Один — толстый и седой, второй — худой и молодой.

— Чем могу быть полезен на моей мельнице? — вежливо, но ничуть не подобострастно спрашивает толстяк, не иначе сам хозяин фабрики.

Представляюсь, как обычно, без фамилии, и излагаю суть дела: мол, нужна бумага, да не абы какая…

— А-а-а… так вам немного надобно, — разочарованно протянул купец, который, видно, надеялся на крупный заказ. — Мы и до ста пудов бумаги в год делать можем, а ежели будут заказы, то и более!

Сказав это и, решив, что разговор с барином не сулит больших барышей, купец перепоручает меня своему сыну — тому самому тощему Илье, что стоит рядом.

Мы вошли в первое помещение. Здесь вдоль стены громоздились тяжёлые молоты, которые, под действием воды, ритмично вздымались и с глухим гулом обрушивались на серую массу в больших корытах. Шум стоял такой, что разговаривать было решительно невозможно. Рабочие, мокрые до пояса, с жилистыми руками и усталыми лицами, направляли потоки воды и следили, чтобы масса не переливалась через край.

— Это сердце фабрики! — перекрикивая грохот, крикнул мне молодой хозяин. — Тут рождается волокно!

Далее шли котлы, где варили тряпьё в щёлоке. Стоял густой пар, пахло чем-то едким, напоминавшим старую известь. По стенам стекала влага, и я понял, почему здешние люди, в целом, живут меньше нашего.

Затем мы очутились в большой, светлой комнате, где всё было пропитано запахом мокрой бумаги и клея. У длинного стола стоял мастер — старик с красным, но добродушным лицом. Он ловко окунал деревянную раму в корыто с белёсой массой, вынимал — и на сетке оставался тонкий слой будущей бумаги. Потом переворачивал его на войлок, накрывал другим листом и снова черпал. Движения были точные, выверенные, будто молитва, только не словами, а руками.

Далее мне показали пресс. Как по мне — чистая кустарщина, но дело своё делает. Это были две тяжёлые доски под винтовым механизмом, из которых медленно сочилась вода.

Потом зашли в сушильню — длинный сарай, где между жердями были развешаны сотни листов, словно бельё после стирки. Свет из окон ложился на бумагу, и от этой белизны, от ровности и одинаковости изделий у меня вдруг поднялось настроение. Красиво, чёрт побери!

— Весь труд наш здесь, — пафосно произнес Илюха. — Но пока лист не высохнет, не узнаешь, хорош ли он. Один раз не доглядел — и всё пропало.

И он, явно гордясь своей продукцией, показал мне готовые стопы бумаги — гладкой, упругой, с водяным знаком фабрики.

Я провёл рукой: приятно холодит ладонь, как свежая монета. Хороша, ничего не скажешь. Только вот для моих дел подойдет едва ли. Толста.

Я даже представил, как её резать и скручивать… Хотя, помню, в будущем самокрутки из чего только не крутили: из газет, чеков, календарных листков, старых школьных тетрадей и даже вырванных книжных страниц. Но я-то хочу сразу премиум-товар, а не цигарку из «Московских ведомостей»!

— А для чего вам бумага? И какая надобна? — осмелился задать вопрос сын хозяина.

— Тоньше надо, и чтобы гладкая, но одновременно крепкая, — пытаюсь не выдать свои планы заранее.

— Так вам для патронов, что ли? Понял вас, барин. Делаем и такую! Прохора позовите, — крикнул Илья кому-то из баб.

«Патроны? Хм… — задумался я. — А ведь очень близко».

— Такая бумага соответствует артиллерийскому уставу от 20-го года.

И парнек процитировал по памяти: «Бумага патронная, изготовляемая на бумажных фабриках из льняного и конопляного тряпья, должна быть крепка, гладка и не иметь отблеска».

— Пачка в пятьсот листов — два рубля серебром, — добавил он уже явно от себя.

— Звал, хозяин? — к нам спешит тот самый старик с добродушным лицом.

— Прохор, расскажи барину про заказ арсенальный. Про то, какую бумагу делаем им…

Старик, польщённый вниманием, — ведь к нему, старому мастеру, как к авторитету обратились! — расцвёл прямо на глазах. И, не занудствуя, толково и по делу рассказал о новшестве, что запускают у них на фабрике. Уж больно выгоден им заказ арсенальный.

Слушал я его, кивал, а потом понял — очень похоже на то, что мне как раз и нужно. Пришлось раскошелиться: взять пачку бумаги на пробу за два рубля серебром. Не копейки, конечно, но ради эксперимента не жалко.

Теперь вот едем нашим караваном в сторону Костромы. Если кони не подведут, есть шанс добраться туда ещё засветло. Встали ведь рано, а кто рано встаёт, тому, как известно, Бог подаёт.

— Ты же охотой никогда не увлекался, — удивляется сестрица. — А теперь, гляди-ка, патроны собрался делать?

— То не для охоты, — отвечаю загадочно. — Есть у меня одна мыслишка…

И, поколебавшись, рассказываю Полине часть своих планов.

— Баловство это, — кривится она, но быстро спохватывается, и снова цепляет на себя маску добродушной и ласковой сестрёнки: — Ну да коли тебе забавно — делай, братец!

— По мне, так удобно это, — поддержал меня Ермолай. — А то пока набил трубку, пока зажёг… Но выгодно ли дело будет? Тут считать надо: копеечка — лишний расход, и не захочет тот же солдат её тратить!

Молчу, никого не уговариваю — зачем? Сам-то я в успехе дела уверен. Уже в голове прокручиваю, как буду рекламировать новинку.

Думаете, рекламы сейчас нет? Вот и я раньше так полагал! Но оказывается — есть, и много! Вот, например, у Полины в руках коробка леденцов. На крышке — надпись: «Средство от…» — дальше не разобрать, но вроде как от потливости.

А ведь они и понятия не имеют, с какими рекламными ухищрениями вскоре столкнутся! Вот, к примеру, чёрный пиар — штука гениальная. Берёшь и сам против себя статейку в газете заказываешь: мол, зачем нам эти новшества, не к лицу они православному люду, лучше по-старинке, как деды завещали…

А потом — бац! — в другой газетке появляется ответочка: мол, да вы что, господа, это же прогресс, это же будущее! А там, глядишь, в этот срач ещё кто подключится. Оп — и уже вся округа обсуждает новинку: и в светских салонах, и на базаре.

Я их заставлю, если не полюбить, то хотя бы запомнить мой продукт. Папиросная фабрика «Голозадов и Ко»… Чёрт, угораздило же меня попасть! Ну вот что за фамилия такая, а? Представляю, как это на вывеске будет смотреться…

С другой стороны, я теперь барин, а вот Тимоха у нас крепостной. И пока мы втроём чинно обедаем в трактире на почтовой станции, он, бедолага, возится с нашими лошадками. Народ, конечно, не поймёт, если барин из собственного кармана местным за уход заплатит. Да и доверия к рыжему пацанёнку, что тут в работниках, нет никакого. Молод, шустёр, но похоже, что косячник ещё тот. Это видно по надранному уху, которое алеет и призывает внимательнее относиться к предлагаемым им услугам.

— Три копейки всего, — протягивает он руку. — Это с сеном! Свежее! Лошадки ваши довольны будут…

— Изыди, — бурчит мой конюх.

Молодец, понимает, что палиться не стоит — крепостной должен всё сам делать, а не тратить барские деньги. Ну разве что барину так захочется. Но мне не захотелось — пусть пашет! А перекусить можно и в дороге. Репой, например, да квасом. А то, ишь, стервец, растряс меня по ухабам так, что до сих пор бока ноют!

Кстати, деньги у моего крепостного водятся, и я понимаю, что был не прав, сравнивая положение рабов и крепостных. Иные крепостные побогаче барина будут, а у раба в принципе никакого своего имущества быть не может. Так что Тимоха — тип состоятельный по местным меркам. Я у него сдачу, как правило, не забираю, да и время от времени подкидываю монетку-другую на карманные расходы.

Вот и сейчас, вижу — он не репу купил в дорогу, а кладёт в свою сумку что-то похожее на кровяную колбасу. Её мой товарищ просто обожает.

— Алексей, ехать надо, в дороге поспишь, — трясёт меня за плечо Полина.

Ба! Я уснул, сидя на солнышке. Встаю с лавки около трактира и, зевая во весь рот, лезу в карету.

Странный запах я заметил сразу, и видимо, учуял это не только мой нос. Полина, поёрзав, замерла и полезла в одну из своих сумок, что лежали в ногах. Не дамских, разумеется, — обычная дорожная котомка, видавшая виды.

— Ну-ка стой, окаянный! — крикнула она в окошко Тимохе и тот, уже выехавший из ворот трактира, послушно остановился.

Похоже, не только моя задница пострадала от нынешних дорог, но и пузырек моей сестры разбился. И был это, очевидно, спиртовой раствор чего-то, так как в карете остро запахло алкоголем и хлоркой. Пузырек — по виду аптечный. Болеет, что ли родственница?

— Уж не сифилис ли у вас, сударыня, раз сулему с собой возите? — невинно поинтересовался Ермолай, поводив носом.

— То от лихорадки! — вспыхнула Полина, так что даже щёки порозовели. — Как язык-то поворачивается такое спрашивать? Я, между прочим, женщина хоть и вдовая, но не гулящая!

И с этими словами она в раздражении принялась вытаскивать мокрое добро из сумки и перекладывать в другую.

Хм, сулема, то бишь хлорная ртуть действительно продаётся в аптеках. Но зачем она сестре? А ну как болеет в самом деле? Иначе зачем эту отраву с собой таскать? Отраву! Можно ведь и отравить этой дрянью!

Косвенно подтвердилась ядовитость раствора ещё и тем, что Полина сумку выкинула. Пусть она простая, тряпичная и не дорогая вовсе, но человеку рачительному, как моя сестрица, не свойственно выбрасывать вещи без нужды.

— А вот помнишь, шесть лет тебе было, когда мы с маменькой гостили у вас? И ты с гусями дрался? Такой маленький был, а такой смелый. Я этих гусей до сих пор стороной обхожу, дурная и злобная птица, — болтает без умолку Полина.

— Зато вкусная, — бурчу я сквозь сон, неохотно поддерживая разговор.

Чего пристала? Зубы мне заговаривает, чтобы отвлечь от своего косяка?

В Кострому въехали уже в сумерках. Уставшие лошадки плелись из последних сил, но на последний паром мы всё же успели.

Да, это ведь туда я ехал через Ярославль — он, как и Кострома, на левом берегу Волги. А вот обратно путь держали через Нерехту, которая, как известно, на правом. Вот и пришлось платить за переправу — паром, что рядом со Спасо-Запрудненским монастырём, там, где в будущем будет центральный мост.

Нелегко нам дался этот ускоренный марш-бросок из Москвы в губернский городок — лошади устали, люди тем более. Потому и трактир выбрали без разбору — первый, что попался на пути. Как назло, именно он оказался самым дорогим!

Захожу в трактир, а там, в общем зале, где вовсю кутит какая-то компания, вижу среди весёлых лиц своего несостоявшегося убийцу, а ныне, пожалуй, друга… Да что там — с учётом уже им сегодня выпитого, закадычного друга! Сам поручик Михаил Грачёв, во всей своей пьяной красе.

— Господа! — воскликнул завзятый дуэлянт, завидев меня. — Позвольте представить вам достойнейшего человека — Алексея! Смел, умен и, признаюсь, с ним не заскучаешь! Мы вместе и на медведя хаживали, и на кабана — честь имею подтвердить!

Это он, значит, меня со своей компашкой знакомит. В ней человек десять, не меньше, но трое уже спят прямо за столами, уткнувшись носами в тарелки. Ещё столько же, а то и больше, к утру меня и не вспомнят, ибо пьяны-с.

С тоской провожаю взглядом своих попутчиков — им-то сейчас отдыхать, а мне, видать, снова бухать придётся.

— Это Ганс, он заядлый охотник, — неугомонный Михаил знакомит меня с немцем, который охотником не выглядит, потому как больно толст.

— Я, я, натюрлих… Я видеть голову медведя! Это славная победа! — немец говорит на нашем плохо, но вполне может быть подданным России.

— На что предпочитаете охотиться? — из вежливости спрашиваю я.

— Вот мой дичь! — заявил вдруг немец, хитро подмигнув и ткнув пальцем в сторону подавальщицы — такой же пышной, как и он сам. Девица, впрочем, по здешним меркам — просто краля: молодая, румяная, с задорным личиком. Оно и понятно — всё же заведение высокого уровня! Да и в это время любителей пышных форм хватает.

И в самом деле — вскоре Ганс поймал птичку в сети, а мы разбредались по своим номерам. Уходили почти последними. На пороге Мишка задержался, крепко пожал мне руку и, понизив голос, сказал:

— Молодец, что приехал. И повеселиться, глядишь, удастся, и в имении порядок наведёшь. А то, слыхал, неладно там у тебя…

«Неладно»? После таких слов никакого желания задерживаться в Костроме не осталось. Грачев, ляпнув это и порядком испортив мне настроение, ушел к себе. Кстати, номер у него заметно хуже моего, да и за стол Ганс платил. Стало быть, дела у поручика идут неважно — финансовые, разумеется. Пить-то он по-прежнему может, как конь.

Пинаю всех, чтоб выехать ещё до рассвета, и несмотря на авторитетное мнение таксиста о том, что наше средство передвижения нуждается в профилактике двигателя мощностью в две лошадиные силы, выдвигаемся ни свет ни заря.

Дождя, слава Богу, нет, и мы, наконец, прощаемся с купцом третьей гильдии Бошкиным, привязав картину к заднику кареты. Вот надоела она хуже горькой редьки!

Еду по родным местам — хоть и недавно в этом теле, а всё равно на душе приятно, будто действительно возвращаюсь домой.

— Куда ездил-то, болезный? — кричу я, высовываясь из окна кареты, когда мы нагнали повозку, запряжённую еле плетущимся волом. В вознице я признал заядлого пьянчужку и известного деревенского мастера по коже, моего крепостного, Григория Кожемяку.

— Барин вернулся! — обрадовался тот. — Так ить с Костромы еду, шкуры бычьи сдавал. По три с полтиной за шкуру заработал, а их двадцать две заказывали!

Вижу — лицо ясное, ни забот, ни хмурости. Непохоже, чтоб беда какая приключилась. От сердца немного отлегло.

— Всё ли ладно у нас в селе? — осторожно спрашиваю я, но гадская сестрица влезла в разговор со своим вопросом, на который Гришке ответить было интереснее:

— А что ж так дорого взял? Где дурачков нашёл? У нас в Калуге и рубля могут не дать, так… копеек восемьдесят.

Гришка приосанился, засопел самодовольно — видно, приятно ему, что кто-то интересуется его купеческой удачей. К моему удивлению, сестру он признал сразу.

— Моё почтение, Полина Петровна, — учтиво склонил голову Гришка. — Так рубль — это за сыромятную, а я дубил! А дубовая кора нынче дорога. Как здоровьечко ваше, а не при…

— Не приснился ей единорог, не приснился! Отвечай на мой вопрос, — нервно перебил я. — Ишь, кора у него дорога, поди в моём лесу и драл!

— Не в вашем. У нас и дубов, почитай, нет близко. А у Аннушки Пелетиной. Она и дозволила! Вот везу ей свежие журналы из Костромы. Только вчера привезли из самой Москвы! Просила купить… Купил!

— Семьдесят семь рублей, значит, вышло. Хм… неплохо. А не пропил ли ты их часом? — опять лезет с вопросами Полина.

Ну что за баба? Гавкнуть на неё, что ли?

— Пропил, как не пропить… — засопел Гриша, — рублёв пять. — Да двадцать копеек за нумер, да за журнальчик Аннушке семьдесят копеек отдал.

— Так, Поля, постой… — говорю я, — Гриша, что в деревне-то у нас? Не помер ли кто? Пожару, али иного разорения, не случилось? Все ли живы-здоровы? — спрашиваю уже прямо, без обиняков. — А ну, живо рассказывай новости, а то плетей всыплю!

— Да за что же плетей, прости Господи⁈ — испугался Гришка. Видно, помнит прежнюю науку — розги те, что я ему когда-то прописал. За дело, разумеется: коли таких не проучить, они и сами не ведают, как жить надо.

А вот даром красноречия этот кожевенных дел мастер не обременён.

— Пожара нетути, Господь милостив, — Гришка опять крестится. — Да и иного разорения нет, слава Богу… Никто не помер, а кто ж станет болеть в страду-то? Рожь убирать пора, вашу, конечно, в первую очередь. Урожай — загляденье! — почти успокоил меня Кожемяка.

— Ну и славно, — сказал я, облегчённо выдохнув. — Поедем, коли всё в порядке. А то сказывали, будто неладно у меня в селе что-то. Ладно… доедем — Ивана призову, он мне всё толком расскажет.

— Так нет его, Ивана-то! — донеслось мне уже в спину.

А вот щас не понял! Все же живы-здоровы… Опять высовываюсь в окошко и зло смотрю на Гришку. Тот хоть и вины за собой явно не чует, голову вжал и торопливо пояснил:

— Сбег он, падла! Жёнку и детей бросил, а их у него четверо! Видно, грех какой на душе был — не иначе. Но в розыск подавать некому — вас-то нетути…

Сбег? Я, вроде, его сильно не обижал, даже наоборот… И что делать в таких случаях? Ловить как-то надо.

Если вдуматься, то кроме меня, пожалуй, и некому заявить о бегстве крепостного. Да и, строго говоря, Иван — не беглый вовсе. У меня ведь в селе есть люди, что по полгода на откупы уезжают. Барщину исправно отрабатывают, я и не дёргаюсь. Паспорт выписать — дело нехитрое, и у Ивана, к слову, он есть, так что формально он и не сбежал вовсе.

Но всё ж странно. У него четверо детей — правда, старший уже жених, невеста сосватана. Хозяйство крепкое, дом ладный, скотина в хлеву. И вдруг — исчез. Куда? Зачем? Ни ссоры, ни долгов, ни причин особых… Разве что тайна какая, да неведомая мне.

Вспомнил тот случай, когда Тимоха мой в каталажку угодил. И сейчас на миг мелькнула та же мысль — вернуться, проверить костромские каталажки, а то и в розыск подать на беглого. Но, рассудив трезво, решил не метаться. До деревни рукой подать, подожду с полчасика, а там уж проведу свои «следственные действия» — сперва с семьёй Ивана потолкую, потом и соседей расспрошу. Да и вообще, не верю я, чтобы он сбежал по доброй воле.

— Ой, неладно у тебя в селе, коли староста убёг! — зудит в карете сестра. — Значит, вор!

— Может, и вор, а может, и пьяный где лежит. Вызнать для начала надобно: когда пропал, при каких обстоятельствах, — возражает обстоятельный Ермолай.

— Да что ты меня, дочку прокурора, поучаешь! — вспыхнула Полина.

— Тихо вы там, — оборвал я их. — Уже подъезжаем. — И, высунувшись наружу, крикнул: — Тимоха! Гляди в оба, на спуске не гони!

Да, тот камень, что тогда под колёса угодил, и ту самую аварию, после которой мы с Тимохой здесь очутились, в деревне ещё долго поминать будут. Как и то, что кобыла моя после охромела. Отдал её крепостным выхаживать, но не работница она уже. Самое разумное, пожалуй, пустить на колбасу, чем зря корм переводить.

Ворота моего имения закрыты, во дворе никого нет. Ну, оно и понятно: не ждали. Стучусь… вернее, Тимоха стучится. Скрипнула калитка, и в воротах показался заспанный Мирон, со всклокоченными волосами и опухшим лицом. Спит, паразит! Дел, что ли, никаких нет?

— Радость-то какая — барин вернулся! — промычал он, крестясь не то от радости, не то от испуга.

— Будет кому тебе розг всыпать, — усмехнулась Полина, поняв, что Мирон с похмелья.

— И вам, Полина Петровна, доброй ночи, — признал мою родственницу слуга, но ошибся со временем суток.

— Лёшенька! — раздался вдруг визг, и прежде чем я успел соскочить с подножки кареты, из сеней, как вихрь, вылетела Матрёна. Юбка развевается, руки в муке, щеки пунцовые, глаза горят.

Не отталкиваю няньку, да и сам, признаться, рад её видеть. От Матрёны пахнет печью, хлебом и домом — всем тем, чего так не хватало в дороге.

Она мельком осматривает меня с ног до головы, будто проверяет, цел ли барин после странствий, потом поспешно кланяется остальным и тащит меня в дом.

— Как знала, что сегодня будешь — пироги завела! — тараторит по дороге Матрёна. — Мало, конечно, но зато с маком, как ты любишь!

— Я, вообще-то, ещё с черёмухой люблю, — напоминаю я, и, не теряя времени, приказываю: — Тимоха! Живо к Иванову дому, зови всех, кто там остался. Буду допрос чинить!

— Знаешь уже? Сбег, ирод! — покачала головой Матрёна, вздохнув. — Детёв сиротами бросил! Ни слова, ни весточки — словно в воду канул.

— Знаю. Гришку Кожемяку по дороге встретили — он и поведал. — говорю я. — Ты вот что, Матрёна: приготовь место в гостевых на втором этаже — сестрице моей. А я пока Анну Пелетину проведаю.

— В огороде она, греется на солнышке… — сообщает нянька и, повернувшись к сестре, вежливо интересуется: — А вы, Полина Петровна, надолго ли к нам пожаловали?

— Да покудова терпеть станете, — отвечает та.

— Что, даже чаю не попьёшь? — вырвалось у меня само собой. — Да шучу я, шучу! — поспешно добавил я. — Живи, сколько пожелаешь, коли человек хороший. Места у меня много.

Бросаю самую ценную сумку у себя в комнате — остальное потом разберу — и выхожу во двор. Тимоха, вместо того чтоб исполнять приказание, возится с конями. Ну да, коней прежде всего обиходить надо — допрос подождёт.

Анну нашёл в огороде: опираясь на своего верного Николашу и на табуретку вместо клюки, она уже брела обратно, держа в руке пучок какой-то травы. Сзади семенила рябая Катька — моя служанка. Дурнушка редкостная, но глазастая и улыбчивая. Увидела меня — так вся и расцвела, выставив зубы наружу. Люб я, видно, всем… И Анне тоже.

— Батюшки святы! Живой! Ай, да и красавец совсем стал! — радуется бабка.

Помогаю ей войти в дом, где в воздухе уже вовсю витают разные приятные ароматы готовящейся еды. Рассказываю Анне и про домик, и про деньги, что получил от должников. Пелетина, конечно, руками замахала — мол, не надо, мне ничего! — но я и слушать не стал. Отдал всё, что было, прямо в её узловатые ладони. Ведь нет у неё никого. Понятно, что потребностей больших тоже нет, но и я просто так денег брать не стану. И так, считай, дом подарила.

— А вот, Аннушка, картину тебе показать хочу! — говорю с довольным видом. — Исполнил, стало быть, твоё поручение. Заехал по известному адресу — всё как ты велела!

Глазки у старухи загорелись живым интересом.

Мирон бухой, Тимошки нет, зато Ермолай под рукой — вдвоём с ним и заносим красоту в дом. Торжественно снимаю покровы и вижу, как преобразилась Анна.

— Ешь, расстарался, значит… А как ты довез-то её сюда?

— Да уж потрудиться изрядно пришлось. Дождик, а в карету не лезет… пришлось телегу нанимать.

Вижу что картина Анне понравилась, рассматривает её с улыбкой на лице.

— Ох ты! Лёша, бога не гневи! Я всё равно всё на тебя завещала — возьми деньги-то. Тратишься на старуху! И так обуза я тебе, — опять завелась Анна.

— Да я тебя ещё замуж выдам! За Ефрема пойдешь? Вот и приданое будет, — смеюсь я, но от денег опять отказываюсь.

Хотя, по правде сказать, у самого в остатке рубликов восемьсот всего. Но ничего — скоро подати пойдут: сотни четыре от крепостных наберётся, остальные барщину отработают. Да и свой урожай на полях, сказывают, знатный нынче уродился. Вот только сам я на тех полях ни разу не был — может, и врут подхалимы? А ну как там вместо хлеба бурьян да репей?

Прежде чем стол был готов и мы уселись за него, пришлось принять жену — надеюсь, всё же не вдову — нашего старосты.

Пришла она не одна: с ней дочка, лет двенадцати, худенькая, белокурая, и сынок лет семи — глядит настороженно, но не прячется. Старший, видно, в полях трудится, а вот с кем младшенькая?

— Так у соседей оставила. Что её нести, она всё равно ничего не расскажет, — объяснила крестьянка. Оказывается, спросил я про их младшую вслух.

Параша, жена Ивана Митрофановича, — из старородящих. Женщина ладная, хоть и измученная заботами. Ей, пожалуй, чуть за сорок, но выглядит старше лет на десять: солнце, труд и беды не щадят. А вон ведь — родила недавно ещё дочку! Сильная баба, видно, и терпеливая.

— Рассказывай всё по порядку, — велю я.

— Сбёг он, — вздохнула Параша, не глядя на меня. — Бросил нас, как есть, и сбёг.

— Так… Давно ли? И отчего, не знаешь?

— Да уж дней десять минуло, как нет его… Все деньги забрал, не пустой ушёл. А жили, ить, душа в душу… не бранила я его, не била, детишек ему родила… — тут голос её дрогнул, и она закрыв лицо платком, заплакала.

— Ну, а может для какого дела взял? — вступил в разговор Ермолай, которого я попросил присутствовать на допросе.

— Для дела? — переспросила Параша, разом перестав рыдать. — А ить мог… Мог! А я, дура, на него… Хотя нет… чего ж тайком-то? Он всегда прямо говорил, и ныне бы сказал, кабы худого не задумал. — и снова уткнула лицо в платок.

— И много денег? — окончательно взял допрос в свои руки Ермолай.

— Ой, да какое там! — глаз вдовы вильнул.

— Ну, откуда много, бедные оне, — к беседе подключилась Полина, которая, наконец, спустилась из гостевой комнаты, что на втором этаже. — Видно же — нищета!

Сказано это было с заметным городским презрением к крестьянской жизни.

— Неправда то! — вдруг выпалил пацанёнок. — Там тысяча рублёв была! Я летом папке считать помогал.

— Что болтаешь! — оборвала его мать и хлёстко ударила мальчонка по губам. — Брешет он, дитё, — торопливо добавила, глядя на меня. — Рублей двести, может, чуть поболе, откудать у нас много? На свадьбу копили — Прошка дочку за моего старшего отдаёт… Да теперь уж не знаю, отдаст ли.

Прошка, Прошка… Это мой пасечник, что ли? Тот самый, от которого я оброка ещё не видал, хоть и на оброке он числится. Точно он!

— Двести — тоже неплохо. Да и отдаст дочь пасечник, я добро дал. А тот жемчуг принял, — вспомнил я случай, что произошел в Костроме, когда моего старосту чуть не ограбили тати.

— Это да… — вздохнула Параша, успокаиваясь. — Должно сладиться. После уборки, как водится, свадебку и сыграем — авось всё по уму обернётся.

Отпускаю семейство, и наконец садимся обедать. А на столе уже разносолы всякие! Не просто свежий урожай с огорода, а целый пир на весь мир.

Уха стерляжья — наваристая, с укропом и лавровым листом. Телячья котлета натуральная — ха, будто нынче бывает иная! Соус к ней — грибной, густой, лесом пахнет. Дальше — баранина, тушёная с репой да морковью, а рядом пироги всякие: с капустой, с яйцом, с рыбой. И соления — на любой вкус, от огурца до груздя.

Матрёна подала к столу наливочку — такую даже в Москве днём с огнём не сыщешь! Да и сам стол — попробуй найди такой.

Эх, Матрёна… Вот кого, пожалуй, будет не хватать в Москве.

— А где Фрося-то? — спрашиваю я, откинувшись на спинку стула и оглядывая стол, прикидывая, чем бы ещё полирнуть такой пир. А ведь пирожки с яйцом да зелёным луком мною ещё не пробованы!

— Дома она, — отвечает Матрёна. — Уж третий день. Мать её дюже хвора. Да ить все под Богом ходим, — перекрестилась она, глядя в окно.

— То дело житейское, — соглашаюсь я.

Лежу после обеда — сытый, довольный и слегка разморённый наливкой — у себя в комнате и размышляю. Ведь со старостой, как ни крути, надо что-то делать.

Решаю: подам в розыск. Не дело, коли не просто человек пропал, а вместе с ним ещё и деньги. Да и сумма, чую, не те двести рублей, о которых вдовица лепетала, и не тысяча, как мальчишка сболтнул, а куда больше. Ведь не все деньги они считали вместе.

Хозяйство у них, конечно, крепкое, да земли, по бумагам, — кот наплакал. Не с неё кормятся, выходит. Значит, где-то ещё доход идёт. Не у меня ли, часом, ворует? Тогда тем более надо искать — и деньги, и самого беглеца. Пусть ответ даст, куда добро подевал.

Кряхтя от обжорства, собираюсь в церковь к отцу Герману. Может он владеет какой информацией? Да передать ему подарки надо… Итить-колотить, а про подарки-то я забыл!

Ну ладно, Мирону — тому, пожалуй, выпишу поменьше розог за пьянство на службе. Чем не подарок? Матрёне и вовсе дары ни к чему: как в песенке пелось — «Лучший мой подарочек — это ты!» — то есть я сам; она и без того довольна. Катьке — платочек да бусы: красоты и ума от того не прибавится, но, глядишь, усерднее служить станет.

Фросе я привёз кое-что особенное — ей отдам лично, не при людях. А отцу Герману — иконок разных накупил, да ещё пару нужных вещиц прихватил.

Иду вместе с Ермолаем — пора их с батюшкой познакомить. Пусть расскажет новому работнику, что я хозяин незлой и справедливый.

У церкви народу немного — пара бабок-нищенок, стоят у крыльца, кланяясь каждому входящему. Смотрю — Ермолай, отставник мой, во все глаза пялится на храм. Видно, не ожидал такого увидеть. Здание и впрямь красивое, хоть и деревянное. Купола свежие, золочёные, крест на главке сверкает, высокие узкие окна с резными наличниками — диво! Жаль, каменную поставить не вышло — денег, что оставил покойный дядька мой, не хватило.

Внутри пахнет благовониями и свежеструганными досками, но — ни души. Кричать в храме как-то неприлично, придётся самому искать батюшку. А может, дома он вообще? У него ж и попадья наверняка имеется… авось у них всё по расписанию — и молитвы, и зачатие.

А где псаломщик? В каждой порядочной церкви хоть старушка какая у свечного ящика сидит, да торговлю ведёт. А тут — никого. Хотя постой-ка… Ба! Да вот же он, отец Герман! Вижу в окошко — тащит во дворе бочку, литров, эдак, на двадцать. Весь в поту, ряса задралась, но сам доволен — видно, доброе дело делает.

— Что ушёл из дома с деньгами? Да, знаю, — вздохнул я. — Думаю днями поехать в город, подать в розыск.

— Не спеши в город, — неожиданно сказал отец Герман, переглянувшись со мной и кивнув в сторону Ермолая, что стоял рядом, старательно крестясь. — Нам бы лучше с глазу на глаз потолковать…

— Прогуляйся пока, — велю я отставнику, решив не спорить. Мало ли что сейчас услышу про Ивана… А вдруг мой поп его грохнул, к примеру?

— Не стоило столько подарков вести, — бурчит Герман себе под нос и, подхватывая свертки, несёт их куда-то вглубь церкви.

А там, кроме прочего, ещё и сахарная голова с китайским чаем — тоже удовольствие не из дешёвых, по два рубля за штуку. Столько нынче хорошие кожаные сапоги стоят! Ну да ладно, не пропаду.

К тому же взял буквари, точнее — «Букварь, или начальное учение детям», изданный при Святейшем Синоде. Полистал — основа церковнославянская, всё, как положено: аз, буки, веди… Азбука двойная — и славянская, и гражданская. Дальше идёт слоговая таблица — «ба, бо, бу, бе, би…». Потом простые слова: «Бог», «Дом», «Река». Ну и, разумеется, молитвы — куда ж без них: «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры» и другие.

Для завлечения туда ещё вставили короткие поучения и отрывки из Псалтири. Стоил такой букварь двадцать копеек, но имелись и подороже. Я взял пяток дешёвых, плюс ещё два букваря Ивана Соколова, свежего, 1825 года, издания — «Для детей дворян и разночинцев». Те уже посолиднее: в кожаном переплёте, с гладкой бумагой и яркими картинками. Стоил каждый рубль серебром, зато подарок что надо — вдруг в гости поеду к кому из соседей-помещиков? И содержание там другое — ни тебе молитв, ни псалмов, а сплошь патриотические поучения: «О любви к Отечеству», «О благочестии», «О пользе трудолюбия».

— Ну, так что Иван? — спрашиваю я, с любопытством оглядывая поповский закуток.

Уютное местечко, почти как кабинет — облачения аккуратно развешаны, книги стопочкой сложены, в углу лампадка теплится. Рядом портретик какой-то миловидной барышни висит. Попадья в молодости, наверное. Вот уж не думал, что Герман сентиментален.

— Ведомо мне, где он, — ответил священник. — Заходил перед тем, как уехать. Просил тебе записку передать, ну и на словах… На вот, прочти для начала.

И он протянул мне сложенный треугольником пожелтевший листок бумаги. Разворачиваю, читаю:

Едва ушёл Тимоха, как вернулась Матрёна — и пришлось звать Ермолая ко мне в спальню, она же, рабочий кабинет. Кстати, непорядок у меня в доме: комнат свободных хватает — в барском крыле их целых четыре, в одной нынче Пелетина живёт, а остальные стоят без дела. Может, соединить их между собой, расширив апартаменты? Супер идея!

Вот только, боюсь сломать какую-нибудь несущую стену. Впрочем, мастеров ведь нанять можно — не в каменном же веке живём. Но лень… лень меня одолевает. Настоящая, барская. Москва — большой город, заставляла бегать, как савраска: то одно достань, то другое раздобудь. А тут — лепота! Тишина, воздух чистый, время течёт лениво… и я вместе с ним.

— Хорошо у тебя тут… и в селе, и в доме, — произнёс Ермолай, точно в лад моим мыслям. Он неторопливо оглядел комнату — не то чтобы богатую, но опрятную: портреты родителей на стене, икона в углу, занавески чистые, пол натёрт до блеска. Широко перекрестился и, не дождавшись приглашения, опустился на единственный стул.

— Источник минеральный! Горячий ключ! Пробовал я эту воду — хороша! Не Сельтерская, чтоб пить — тухлыми яйцами отдаёт, — но дюже целебна. В Горячих Водах, когда стоял наш полк на Кавказе, один полковник такой лечился. Говорил, помогает. А уж он болел — будь здоров, как болел!

Новость меня откровенно ошарашила. Наша семья, между прочим, тут лет двести уже обитает, и ни о каком «ключе» — ни слуху, ни духу. Может, конечно, он недавно на свет пробился — мало ли, какие там процессы в недрах идут, я ж не геолог, чтобы знать.

А если серьёзно… горячий источник — это ведь золото! Ну не в буквальном смысле, но ведь можно и купальни устроить, и лечебницу. «Минеральный курорт „Голозадовские воды“», например. Народ, уверен, повалит. Кто с ревматизмом, кто с подагрой, кто ради моды, а кто просто за компанию, чтобы не отставать от просвещённого общества. Я ж тогда и плату могу брать, скажем, по рублику за купанье, да ещё за постой. Да это же Клондайк! Эльдорадо!

Впрочем, мечтать не вредно. Тут бы сначала разобраться — правда ли, что вода целебная и горячая. А может, её и внутрь можно? Тогда уж знатные господа не в Пятигорск «на воды» будут ездить, а ко мне, в Голозадовку!

— Об этом после, — обрываю я и себя, и старосту. — Как он узнал-то про источник, и отчего таится? Заехал бы ко мне, я б и разрешил.

— Так он заезжал, три недели назад. Вас дома не было, — мнётся староста. — А узнал… так он же архивариус!

«Капец объяснение», — думаю про себя.

— А как же его там никто не обнаружил раньше? — продолжаю пытать Ермолая.

— Так там болотце, барин… да лес кругом — берёзняк глухой, сам чёрт ногу сломит. Не всякий туда сунется.

Мои земельные угодья занимают площадь около двадцати пяти квадратных километров, и где какой лесок расположен, я помню, но тот дальний угол… да, пожалуй, даже в детстве туда не забирался. От усадьбы туда все пять верст, а лес — берёзовый, грязный, ветками завален.

Вот хвойный да дубовый — другое дело: простор, аромат, под ногами мягко, все тропки исходил вдоль и поперёк. А там… вроде был когда-то, но никакого ключа, да ещё чтобы тёплого и сернистого, — хоть убей, не помню.

— Надо бы повидаться с ним! — решаю я.

— Да как, барин? — почесал затылок староста. — Он ни в какую! Говорит, мол, хорошо ему там: не болит ничего, тишина. А уедет…

— Всё равно зимой там не проживёт! — возражаю я. — И что значит «ни в какую»? Земля-то моя! А ну как я в суд подам?

— Ваша правда, — соглашается Ермолай. — Он ведь и письмо хотел вам писать, да бумаги нет. А коли дождика не будет, можно и завтра его навестить. За полдня управимся. Там верст пять, ну шесть от силы. Дороги, правда, в одном месте и вовсе нет, не ходют туда крестьяне.

— Почему? — настораживаюсь я.

— Так, сказывают, ведьма там жила, на болоте, — староста понизил голос. — Давненько, правда, лет десять уж минуло, но всё одно место то лихое, обходят стороной.

— Я подумаю, — ворчу, хотя на самом деле про себя уж всё решил.

Ведьм мне только не хватало — слава Богу, тётка та на болоте уже не живёт.

Утром, по наитию, беру с собой пистолеты — мало ли что. Тимоха с нами не едет, ведь у меня всего два коня. Точнее, три, но один, по кличке Чухлый, после известного случая охромел и за пару месяцев так и не восстановился. А мой товарищ по попаданству уверяет, что и не восстановится. Да черт с ним.

Дождик, что моросил всю ночь, к утру сдался, но небо осталось хмурым, затянутым тяжёлыми тучами — самая ведьминская погода. Впору было ждать, что из рощи вылетит одна из них на метле. К тому же всю ночь мне снились не то бабки на помелах, не то бесстыжие косплейщицы.

— Что же он там ест-то, если уж три недели живёт? — кричу в спину Ермолаю. — Охотой, поди, в моём лесу промышляет?

— А поди и так, барин, — откликается тот через плечо. — Может, с собой чего привёз, а может, грибов насушил — там под берёзами их пруд пруди. Котелок у него есть, кострище видел — значит, варит что-то. Крупу, может, какую. Я в землянку не совался, всё ж целый асессор, почти дворянин!

— Почти дворянин, — фыркаю я. — А живёт, как леший.

Про Пятигорские воды я и сам знаю, бывал там в прошлом и даже с историей знакомился: мол, сперва посёлок был курортный — Горячие Воды, а потом уж и сами воды прославились. Кажется, покойничек Александр лично указ издал, объявив об их целебности. И водичку ту пил. Гадость редкостная, зато, говорят, полезная. Радон там, мол, имеется, хоть и не в тех дозах, чтоб светиться.

Но то Пятигорск, а у меня что? Знаю, в нашей губернии минеральные источники тоже встречаются, но больше те, что с солью да железом, а тут серная, что, впрочем, неудивительно — болото ведь кругом. Оно не только приличный кусок моего участка заняло, но и соседский прихватило, где мой добрый приятель Акакий Лукошкин проживает. А сверх того — ещё и раз в двадцать больше государственной землицы оттяпало.

В какой-то момент пришлось нам спешиться и пробираться по едва заметным, скорее звериным, чем человеческим тропкам. Вот уж память у Ермолая, да и нюх, как у ищейки! Часа два добирались до места — дорога, как назло, всё петляла и упиралась то в лужу, то в кочку.

К полудню вроде распогодилось: дождём больше не пахнет, но тучи по небу бродят. Коней мы привязали к берёзе, метрах в ста от конечного пункта назначения. Всё равно не пройти им там — болото есть болото. Человек-то скотина пронырливая, пролезет, а вот конь — нет.

То, что их, пока нас нет, кто-нибудь съест, я не боялся. Медведя недавно завалили, про волков вроде не слыхал. А даже если какой зверь и бродит неподалёку — пусть уж лучше лошадками пообедает, чем мной.

А вот и мой гость! И занят он был, похоже, именно тем, ради чего и забрался в такую глушь — сидел себе в земляной яме, полной мутной воды, и, судя по выражению лица, блаженствовал.

Высокий, худой, волосы уж начали серебриться, но стариком его не назовёшь. Худоба, может, и от здешней диеты — грибы да каша, не удивлюсь. Бороды нет, что уже наводит на мысль: за собой следит. И рубаха чистая, портки, надеюсь, тоже не грязны, потому как мысль мелькнула: может, самому в эту купель залезть? Испытать эффект, так сказать.

Хотя вот теперь в эту яму точно не полезу. Он вообще без портков, сволочь! Встал, и неглубокая вода в яме перестала скрывать тот факт, что не еврей он, и не татарин какой, а вполне православный голозадый энтузиаст.

Я аж кашлянул в кулак — от неожиданности и неловкости. Да и разглядывать из кустов голого архивариуса — как-то уж совсем неприлично.

— Ты бы прикрылся, мил человек, — громко крикнул я ему.

Гость вздрогнул, подскочил на месте, вперился в нашу сторону, но, признав вчерашнего визитёра в лице Ермолая, успокоился и полез в ещё одну дыру рядом, сверкая тем самым местом, которое, видимо, и грел в целебных водах.

Минут через пять он показался вновь — уже в брюках и даже в мундире чиновника.

— Вы, полагаю, и есть хозяин здешних земель, Алексей Алексеевич Голозадов? — произнёс он, чинно поклонившись.

Я с трудом удержался, чтобы не ляпнуть: «Голозадов тут, милейший, вы!» — но сдержался и представился как положено.

— Сразу прошу прощения за незваный визит, но вы были в отлучке, а дела у меня больно плохи, пришлось самовольничать. Два дня сей ключ искал у вас в лесах, всё болото излазил, чуть не утоп. Но господь милостив — нашёл! И скажу вам: вода здесь действительно лечебная!

— Что ж, сердиться не стану, — вежливо отвечаю я. — Вы, полагаю, и не знали, что это земли мои, а не, скажем, государственные?

— Да… так и есть, — запнулся он, мгновенно ухватившись за предложенную мною спасительную версию. — Я, впрочем, имею к вам рекомендательное письмо… изволите прочесть?

— Любопытно, — вскрываю протянутый мне конверт.

А письмо, как оказалось, было от дяди Мурзы — большого друга покойного батюшки и вообще человека весомого в нашем губернском дворянском собрании. Я, помнится, когда ехал в Москву, пытался его застать, но тот был в отъезде. Так что просто оставил деньги за бричку, которую он мне продал в рассрочку — чтоб, значит, я мог из губернского города домой добраться без приключений. Бричку, между прочим, я потом продал дороже, чем купил — рублей тридцать прибыли вышло. Мелочь, а приятно.

Зачем мне вообще та бричка понадобилась? Да потому что мой свободолюбивый староста Иван, тот самый, что теперь числится «временно отсутствующим», бросил меня тогда в Костроме и укатил, разнеся по округе скорбную весть о моей гибели на дуэли. Вспомнив это, захотелось поднять своему крепостному цену за выкуп.

Что там пишет дядька? Ну, вежливости опустим… так… «старинный друг», «помощник надёжный», «ситуация со здоровьем, увы, печальна»… Дальше — по существу: хватается, мол, бедняга за любую соломинку, вот и направлен к тебе, Алексей Алексеевич, в надежде обрести исцеление в здешних краях. Просит, стало быть, приютить гостя и не чинить препятствий его поискам вод, целебных и полезных обществу.

А в конце приписка — «ждём вас, милостивый государь, на ежегодном балу у супруги господина губернатора».

А вот это мило. Бал, правда, в конце августа будет, но овес свой к тому времени я уже уберу, и вполне может, посещу сиё светское мероприятие по пути на учебу в Москву.

— Тогда будьте моим гостем, — дружелюбно предлагаю я. — Но что же вы в таких условиях живёте-то? Палатку бы… ну, в смысле, шалаш какой поставить. И чем вы тут питаетесь? Я, кстати, захватил из своих деревенских запасов кое-что.

Ермолай, уловив мой намёк, споро полез в котомку и начал выкладывать припасы: хлеб свежий, остатки вчерашней утки, пару пирогов, соленья. Килограммов пятнадцать, не меньше, везла лошадь, а последние метров сто бедняга Ермолай тащил на себе.

Надо, кстати, отвыкать от этих килограммов! Пуд он тащил — пуд!

— Это очень кстати, — сглотнул слюну дядька. — А я, признаться, все запасы уже подъел. Заяц тут бегал, но поймать его не сумею, белка — та да, приходит. Но там мяса немного, да и что смогу её разделать… не уверен.

— Вот только выпить ничего не привез, — винюсь я.

— Да что вы! Я непьющий! Да и заплатить могу, — Сергей Юрьевич уже шустро доедает утку, в блаженстве нюхая серый хлеб, не решаясь его откусить.

— Обидеть хотите? Вы гость! — отвечаю я, как полагается хлебосольному хозяину.

И глядя, какой аппетит у больного, невольно задаюсь вопросом: это чем же он, интересно, болеет, что, несмотря на зверский голод, не уехал никуда, а сидит тут, в яме, от которой за версту несёт тухлыми яйцами?

— Премного вам благодарен. Вы благородный юноша! — с набитым ртом произнёс дядька.

— Ладно уж, — говорю я, — буду вам сюда припасы завозить, да и людей пришлю, чтобы шалаш поставили, а то ведь не дело в яме жить. А как же вы вообще ко мне попали? Кто вас надоумил воды искать? И простите, если вопрос покажется бестактным… что за хворь у вас такая, что эта вонючая вода помочь может?

— Вонюча — да, но зело полезна. Дело в том, что в двенадцатом годе, когда француз уже Москву жёг, жила тут бабка одна неподалёку. Не на вашей земле, а на земле ваших соседей Лукошкиных. Изредка выбиралась в город, где её и поймали за ворожбу. Дело рассматривали в нашем уездном суде, а я в ту пору, не знаю, писал ли вам ваш знакомый в письме, был архивариусом. Так вот, в результатах допроса, помимо прочего, и про сей ключ узнал.

Сначала, признаюсь, внимания не обратил, отложил в памяти — мало ли, что ведьмы говорят. А потом, когда самому скрутило суставы, вспомнил. Год терпел, думал, пройдёт, да куда там! Всё хуже и хуже, уж и ходить стало трудно, ни мази, ни припарки не помогают, а я ведь не скупился.

Вот тогда и решился искать тот самый ключ. Сначала из Лукошкино пробовал, нашёл даже избушку той ведьмы, да прохода не отыскал — болото. Тогда уж со стороны Голозадовки пошёл. И повезло! Не сразу, конечно, но всё ж нашёл!

— Так что же, и вправду легче стало? А где, кстати, этот ключ? — спрашиваю я, разглядывая яму, куда воду, судя по всему, натаскали вручную.

— Извольте пройти, — с достоинством произнёс Сергей Юрьевич и указал рукой в сторону зарослей орешника.

За кустами вижу камень. Не такой, как тот самый гадун-валун, об который я когда-то расшибся, но всё же немалый. Как он сюда попал — ума не приложу: гор поблизости нет, окрест — одна равнина да болота. Из-под камня ровной, упругой струёй била вода, примерно, на метр вверх, а потом, побулькивая, утекала в сторону болота. На глаз, выход воды небольшой, но, как я вижу, постоянный, не скачет давление.

Недолго думая, стягиваю сапоги, засучиваю штаны и лезу в небольшую лужицу у основания камня. Тёплая, почти горячая вода обволакивает ноги — ей-богу, блаженство! А тут ещё впервые за утро выглянуло яркое солнце, осветив этот природный фонтан. Лепота!

Глава 15

Никакой особой лечебной силы я, признаться, не ощутил. Суставы у меня и так не болели, да и вода, если даже и волшебная, действует явно не по принципу «намочил ноги — и побежал, как олень». Сидеть в тёплой луже приятно, не спорю, но вот аромат…. Пить такую — увольте! Даже с похмелья не буду.

— Тут неудобно, мошкара с болота, — пожаловался больной, почесывая шею. — А где я живу, там пригорок, воздуху поболе и мошкары нет. Ну и землянка рядом. Не знаю, кто там жил, но уж давно пустует.

— Так это не ты её вырыл? — ляпнул я.

— Я? — захохотал Сергей Юрьевич. — Я, сударь, такими талантами обделён! У меня, — он протянул свои бледные немощные руки для осмотра, — вот!

М-да, правда, эти чиновничьи лапки, похоже, ничего тяжелее чернильницы не поднимали.

С неохотой вылезаю из теплой лужицы и иду к ещё одному родничку, который снабжает гостя питьевой водой. Вот он — холодный и чистый. Пить такую воду одно удовольствие. Наверное, просто из другого подземного резервуара.

Обратно еду, задумавшись. «А что если поставить здесь свою здравницу? Всесоюзную… тьфу, всероссийскую», — мелькнула мысль. Жаль только, дебет, выражаясь бухгалтерскими терминами, у тёплого источника крошечный: не для массового оздоровления. Но на одного человека хватит.

Потом фантазия пошла дальше: продавать воду на розлив! Отдать какому-нибудь ученому мужу на исследования, бумажки получить, этикетку «Водица от всех недугов» наклеить — и в лавки! Красота! Правда, вложиться придётся: и на бочки, и на рекламу, и на взятки… А ну как кому от неё хуже станет? С меня потом и спрос. Нет уж, рисковать не стану. Сигареты надёжнее! Они, конечно, здоровью тоже не на пользу, но про это пока только мы с Тимохой знаем. Остальные — дымят, радуются и не подозревают, что травятся.

— Не буду я это пить! — мой крепостной друг брезгливо воротит морду от «лечебной» воды. — Даже будь она хоть сто раз проверена электроникой! Травануть хочешь?

Я сам тоже не спешу пробовать. Ермолай — тот да, хлебнул, и вроде даже с удовольствием.

— Хороша водица, — довольно крякнул он. — Любую хворь сымет, как рукой!

Наверняка, внушил себе это по своей средневековой простоте. Но он солдат всё-таки: брюхо у него, что кирзовый сапог — всё переварит. А я — человек нежный, избалованный цивилизацией. Да и зачем рисковать, если можно просто наблюдать, как другие героически испытывают на себе местные чудеса природы?

— Чушь не неси! — строго говорю я. — Пей! Лечебная она, задницей чую.

— Чушь? — ухмыляется ара. — Куда её нести?

Тимоха ещё раз понюхал минералку, и тут мы, не сговариваясь, одновременно хором:

— И чушь прекрасную несли!

— «Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…» — поспешно вспоминаю я.

— «Фонтаны били голубые, и розы красные росли!» — радостно добавляет Тимоха. — Записывай, барин, записывай! А то ведь забудем!

Сидим мы у меня в комнате. На столе всё как обычно: книги, карты, перо на подставке. Но чернила, как назло, высохли. Вздыхаю, выуживаю из ящика карандаш, который здесь зовётся «английским», и лист той самой патронной бумаги.

Продолжаем вспоминать мой будущий литературный хит, который вряд ли меня прославит, но уж точно запомнится.

Глава 16

— Алексей Алексеевич, я к вам от вашего соседа по уезду, от барина Велесова, с посланием прибыл, — поклонился мужик. Причём сделал это с некой ленцой, будто бы из одолжения.

Велесов… Ну надо же. Первый богач не только в Буйском уезде, но и, пожалуй, во всей Костромской губернии. Земель у него — больше пяти тысяч десятин, людей — тьма, фабрики свои имеются, мельницы, маслобойни, суконные мануфактуры. Миллионщик, одним словом. Слышал я, в год он имеет до двухсот тысяч чистыми, а то и больше!

А вот нрав у барина крутой. Жесток к своим крепостным, и за малейшую провинность бьёт. Потому и бегут от него крестьяне частенько.

И что же, спрашивается, понадобилось этому костромскому сатрапу от меня? С каким таким «посланием» прислал гонца? Мы ведь даже не знакомы! Во всяком случае, он обо мне, думаю, и слыхом не слыхивал.

Мне протягивают приглашение. Бумага добротная, конверт строгий, даже стильный: две серые полосы поперёк синего поля, в углу — вензель.

Хм… интересно. Почитаем. «Добрый друг, мой сосед…»

Вкратце: меня приглашают на торжественное мероприятие, где будут обед, танцы и непонятные мне конные соревнования. И все это по случаю рождения первого внука. Повод так себе — с рождаемостью нынче всё обстоит превосходно: народ плодится исправно, безо всяких поощрений. Вот с выживаемостью, увы, хуже. Но, видать, у миллионщика и внуки рождаются, поди, уже с ложкой во рту, и не абы какой, а позолоченной, да ещё и с фамильным гербом на черенке.

Ехать к деспотично-жестокому человеку, который, верно, будет кичиться и положением, и богатством, мне решительно не хотелось. Даже обещанные танцы — а значит, и общение с хорошенькими барышнями — не прельщали.

Однако приличия требуют отвечать вежливо, и я, изображая радость, говорю:

— Сочту за честь. Один ли могу прибыть, или… вот сестрица у меня гостит?

— Можете взять с собой спутницу — так даже лучше будет, — милостиво изволили разрешить мне.

— Пренепременно буду, — заверяю я с самым благодушным видом.

«Не поеду», — решаю про себя. Пришлю позже письмецо с извинениями: дескать, так и так, приболел, не в силах явиться… или, скажем, перебрал лишнего — с кем не бывает. Повод, словом, всегда найдётся: мало ли причин у благородного человека, чтобы не ехать. Меня ведь не к начальству вызывают, а на праздник приглашают — тут уж воля моя.

Однако посыльный, метнувшись к своей пролётке, которой правил важный кучер — холёный, статный, куда уж до него моему диковатому Тимохе, — заставил меня переменить решение.

Оказывается, каждому, кто согласиться почтить торжество своим присутствием, полагается подарок. Не знаю, одинаковые ли их раздают или каждому по рангу, но мне досталась шкатулка — добротная, лакированная, с потайным отсеком. А в ней — сигары! В отдельном отсеке аккуратно уложены нож для обрезки и огниво — короче, полный джентльменский набор.

'А ведь сигары — заморские, — замечаю я, разглядев на шкатулке какие-то чужеземные буковки. Теперь, стало быть, не ехать как-то и некрасиво: человек старался, тратился, а я, выходит, подарок взял и в сторонке остался?

Да и мысль шальная мелькнула — провести там, среди гостей, презентацию своих сигарет. Надо только упаковку получше придумать — с блеском, с выдумкой.

— Тимоха! — окликаю я. — Седлай коней, едем в Кострому!

Уже в гостиной разглядываю свой босяцкий подгон. Небольшая по-моему, ореховая прямоугольная коробка длиной около двадцати сантиметров, обтянутая зелёным сафьяном, с латунной застёжкой. Внутри несколько отделений: шесть ячеек для сигар, одно для кремня и кресала, маленькая круглая трутница с крышкой, тонкий ножик с костяной ручкой и ниша для лучин. В крышке — зеркальце и перламутровая вставка.

— Хорош подарок, — мимоходом заметила Полина. — И не сказать, чтоб дорог, но вещица занятная.

Как ни странно, но Тимоха управился на редкость быстро: запряг парой коней нашу карету, проверил сбрую — и вскоре мы уже выехали в Кострому. Полина, к моему удивлению, даже не попыталась напроситься с нами.

Сестрица тихо живёт у меня уж третий день — и это, признаться, тревожит куда больше, чем её прежние выкрутасы. Чем спокойнее она себя ведёт, тем волнительнее мне становится.

Отгоняю от себя эти мысли. Не сгорит же усадьба без меня, в конце концов — там и Матрёна, и Ермолай. Кстати, придётся Ермолаю сегодня, а может, и завтра без коня обходиться. Надо бы купить ему хоть какого-нибудь, но всё упирается в деньги — лишних нет.

Есть, правда, Аннушкины, и она сказала, что раз живёт у меня, то арендные долги я могу тратить на хозяйство. Уже раздал после воскресной службы всем её крепостным, которые оную службу посетили, по два пятака, с наказом один отдать на нужды церкви. Итого ровно рубль потрачен. Ничего — к следующей службе, узнав о пятаках, на службе будет, чую, всё население Пелетино.

А живёт там нынче, после отъезда барыни и Николаши, двадцать два человека. Было двадцать три, да летом старик один помер — мёртвая душа теперь. Жаль, Чичикова нет: я бы ему и пелетинские, и свои души продал. Когда ещё следующая ревизорская сказка? А сейчас платить ведь надо за всех, кто в списках числится — жив он, мёртв или в бегах, казне всё едино.

Ну а у Анны деньги есть, и надо сказать — неожиданно вернувшийся долг её нисколько не изменил. Разве что опять заказала мне привезти газет да журналов — скучно ей тут. И я её понимаю: самого временами мучает информационный голод.

Пятьсот рублей, полученные от Черепанова за стихи, я намерен потратить на коня для себя и пролётку. Крытую желательно. А вот деньги, которые получу от продажи перстня с рубином, от того же, кстати, Черепанова, запущу в производство. Табак куплю, коробки и прочее… Не бог весть какая мануфактура, но главное — начать.

— А вот если взять ведро самогона, да добавить туда… Тр-р-р-прууу! — внезапно прерывает свой рассказ, который я, признаться, и не слушал, Тимоха.

Выглядываю из окна кареты — и вижу на обочине дороги крестьянку с огромным пузом.

— Что стряслось? — спрашиваю я у Тимохи.

— Да мужик какой-то дорогу загородил! — отвечает тот раздражённо. — Тебе чего, ирод? Розг захотел?

Кучер мой, похоже, вдохновился сегодняшней утренней расправой, на которой тоже присутствовал. Во всяком случае вид у него грозный.

— Барин, прости Господи, нет ли водицы да тряпицы какой, жена рожает! — слышу голос спереди.

Выскакиваю из кареты и вижу троицу крестьян: девочка лет пяти, мужик, непонятного из-за бороды возраста, и баба… молодая ещё, сидит прямо на земле, охает, держась за огромный живот.

Не мои они, точно. Мы ведь уже близко к Костроме подъехали, да и своих я почти всех в лицо знаю.

— Нет ничего, пошёл вон! Вы вообще как тут оказались? Пошто от работы отлыниваете? — мой крепостной друган в образе.

— С полей мы возвращаемся, — жалобно басит мужик. — Жинке вроде рано было, а гляди как — отошла водица-то…

— И что, она рожать собралась прямо у дороги? — не верю я.

— А что делать? — разводит руками он. — С собой у нас только перекус… ну да ножик плохонький есть. Пуповину перережем, нитку тоже из рубахи вытащу — перевяжем пуп. А вот на чем рожать? Да обмыть дитя нечем… Барин, не откажи в помощи! Господь свидетель — отдам я. Деньга есть, да дома, в Сусловке…

Мужик явно растерян, хотя, вижу, ребенок у него не первый, судя по малышке, деловито держащей в руках котомку и кусок хлеба, местами уже изрядно погрызанный. Дети сейчас посильная помощь родителям! Раз пошли на работу, а дитя оставить не с кем, так и берут с собой таких мелких.

— Так это верст пятнадцать в другую сторону, — подал голос Тимоха. — Да нам в твою Сусловку ехать — полдня терять!

— Найди тряпку какую, — приказываю кучеру. — Вот, воды, жаль, нет… Может, ручей где поблизости? Тимоха, метнись, поищи!

Я настроен помочь, чем смогу и поскорее свалить. Смотреть на роды мне решительно не улыбается, тем более — дело это может затянуться.

— Вот ещё! — ворчит слуга, но дерюгу всё же даёт. — Ручья тут нет, и ни деревца кругом — был бы ручей, так и росло бы что-то.

— И на том спасибо! — откликается мужик, который при ближайшем рассмотрении оказался молодым парнем — лет двадцати пяти, не больше.

Он уже вбивает в землю какой-то кол, не особо обращая на нас внимание. А жена его, присев на корточки, держится за этот самый кол и, морщась, выговаривает будущему отцу:

— Эх ты, неумеха… Ой, родить бы до ночи!

— Что, вкусно? — спрашиваю я девчушку, невольно поглаживая её русую головку. Родителям не до ребёнка — никто не гонит, не одёргивает и смотреть не мешает. Нравы тут простые.

— Вкусно! Хочешь, дам кусок? — сопящая чумазая мордашка лучится дружелюбием.

Мне в самом деле протянули горбушку, и мысль, чтобы отказаться от такого лакомства не возникла. Наоборот — стало стыдно. Оскотинился я тут, в прошлом.

— Так! — решаюсь. — В карету все трое! Кострома близко, найду там вам повитуху!

— Нешто так можно, барин? — сомневается парень. — На повитуху есть деньги, но с собой нет, а поедет ли за деньгами повитуха в…

— В Сусловку, знаю. Плевать, заплачу и за повитуху, и гостиницу на пару дней. Считай, Господь в моём лице тебе помог! Залезайте, пока не передумал!

А залезть оказалось не так-то и просто! Пять минут Тимоха и мужик пытались запихнуть беременную в карету, подножка которой была высока, а с таким пузом акробатические этюды исключены. Но в итоге усадили бабу на заднее сиденье кареты, а мы с мужиком устроились спереди. Мелкую, из-за которой я и решился на доброе дело, посадили к матери поближе.

Всю дорогу баба непрерывно стонала и охала — видно, тяжко ей было. Пришлось приказать кучеру, чтобы гнал, что есть мочи, ибо шансы принять роды прямо в карете увеличивались.

Мужик, с опаской косясь на долбанутого барина, пришибленно помалкивал, а вот Машенька — его дочка — болтала без умолку. И вскоре я знал об их трудной жизни больше, чем хотел. Точнее, вообще ничего знать не хотел, но одёрнуть это милое дитя почему-то не решался.

Наконец показались предместья Костромы — Селищенская слобода. Трактиры, постоялые дворы, лавки, кузня — вот где коня подковать можно! Но мы всё это пролетели на одном дыхании. И вот уже первая городская улица — Буйская.

Эпическая картина прибытия рожающей крестьянки запомнится врачам и больным Костромской губернской земской больницы и прочим свидетелям надолго. Тимоха, лихач от бога, умудрился проскочить в ворота больницы в тот самый момент, когда туда запускали местную телегу с бочками — для нужд больницы, видимо. Ворота захлопнуть не успели, и мой ас, не сбавляя скорости, на полном ходу заскочил следом.

— Тпррру, матушки! — гаркнул Тимоха, останавливая лошадей.

Из кареты первым вывалился я, за мной — перепуганный мужик, а уж потом принялись вытаскивать роженицу. Вышло, надо сказать, куда ловчее, чем садили. Последней из моей фамильной кареты, с видом королевы, неспешно вышла Машенька — в руках у неё был уже пряник, тот самый, что Матрёна заботливо сунула мне в дорогу.

Пришлось отдать это лакомство ребенку, лелея надежду заткнуть ей рот хотя бы на пару минут. Получилось плохо. Но не отнимать же пряник назад?

— Есть кому роды принять? Доктора хорошего! Заплачу — и рубль сверху дам! — обращаюсь ко всей толпе у входа.

— Докторов ныне нет, — откликнулась хорошенькая девица, явно не из медицинского персонала, так как в руках у неё была кастрюля с каким-то подозрительным варевом. — Зато есть повитуха Анфиса. Та опытная — и Ивану Дмитриевичу помогает, и сама роды принимает.

— Веди! — непререкаемым тоном велю я.

Из благородных тут только я. Ну и Машенька — почти королева. Возражать она не стала, потому нас всей честной компанией повели внутрь.

Роженица, по имени Миланья, даже притихла — уже не стонет, будто и не она полчаса назад в карете готовилась отдать Богу душу. Видно, стены больничные действуют успокаивающе. Или просто сил больше не осталось.

Акушерка Анфиса внушала доверие: во-первых… сразу заехала по морде Миланье. Слегка, конечно, сказав, что орать будет можно, когда она, Анфиса, разрешит. Во-вторых авторитет у неё есть, так как роженицу повели в приемное отделение. Ну и в-третьих — ушлая тётка сразу потребовала гонорар.

— За роды уж Иван Дмитриевич скажет, сколько положено, а мне, я слышала, ты рублик посулил.

— На, возьми, — лезу я в кошель. — Только руки помой. С мылом. В кипятке! — умничаю я.

— Зачем? Чистые оне! — искренне удивилась Анфиса, демонстрируя ладони.

— Зачем, зачем… Я деньги плачу — так что выполняй! — бурчу. Ни сил, ни желания объяснять местной публике азы акушерства у меня нет.

— И то правда, — нехотя соглашается тётка. — Деньги ваши, сударь, как хотите.

— Так, если здесь не оставят, вот тебе полтина, серебром! — говорю я без пяти минут дважды папаше. — В гостинице нумер и за пятнадцать копеек снять можно, но нет мелочи с собой. Так что, трать! Ждать боле не буду, и так столько времени на тебя убил.

— Спаси тебя боженька! — мужик вдруг падает на колени и пытается поцеловать мой сапог.

Мне такое категорически не понравилось, но пинать его по морде при Машеньке не стал.

— Я, как в Сусловке буду, верну… — опять принялся за своё парень.

— Да отстань ты со своей Сусловкой! Подарок тебе! Дочке вон одёжку купи на зиму. Да дров.

Все основные потребности и сложности хозяйствования этой семьи я уже знал — было кому поведать.

Глава 17

Костромская губернская, или, как её тут зовут, приказная больница имела, кроме мужского и женского отделений, ещё и повивальный корпус. Неимущих горожан принимали там бесплатно, но я решил заплатить. Почему? Да просто — если уж начал доброе дело, доводи до конца. К тому же неблагополучные роды меня бы сильно огорчили — во-первых, дитя жалко, а во-вторых — своих усилий, вложенных в эту благотворительность.

Одно радовало — прибыли мы в Кострому намного раньше, чем планировали. Значит, есть время пройтись по лавкам да рынкам, не спеша прицениться, поторговаться и купить, что надо.

На Богоявленской улице лавок немного, но нужные попадаются. Вот, к примеру, табачная лавка купца Петрянина.

— Чего изволите, барин? — подскочил услужливый приказчик с лицом, щедро усыпанным оспинами.

— Табак! Самый лучший, — прошу я.

К табаку я уже приценивался и теперь чувствовал себя почти экспертом. Знаю, например, что американский табак — «виргинского» или «мэрилендского» типа — сладковатый, мягкий на вкус. Его особенно любят дамы. Да-да, дамы сейчас тоже дымят вовсю!

Среди офицеров же особым почётом пользуется немецкий табак, хоть в Германии он и не растёт. Так называемый гамбургский «ваштаф» — крепкий, копчёный, тёмных сортов, даёт густой дым и обладает тяжёлым, слегка пряным вкусом.

Есть и турецкий табак — модный нынче, и, как уверял меня один продавец, даже «весьма полезный для здоровья». Мол, дым его лёгок, душист и не сушит горло. И впрямь, аромат такой, что поневоле начинаешь сомневаться, есть ли там вообще табак. Его бы в храмах вместо ладана использовать.

В Российской империи есть и свои табачные фабрики — скажем, Жукова или Фалера, но их продукцию я брать не планирую.

В лавке выбор, надо признать, богатый: табак тут и крошеный — то есть, мелкая стружка, уже готовая к раскуриванию, и брикетами спрессованный, или «чубуки», как их тут называют, и даже связками скрученных листьев — «рули». Глаза разбегаются от такого изобилия. Сейчас с табаком что только не делают: сырьё выдерживают, сушат, потом вымачивают — и всё ради того, чтобы убрать лишнюю горечь и придать мягкости. В некоторые сорта, например, виргинский, добавляют древесную золу и спиртовые настои для аромата — почти как в нюхательном табаке. А иной раз и вовсе замешают эфирные масла или фруктовые экстракты.

Наибольшей же ценностью считается табак ароматный, мягкий, без резкой кислинки и приторной горечи. Но всё это, разумеется, для импортного табака характерно. Наш же, отечественный, куда проще: крепкий и без каких-либо изысков.

В итоге купил за 25 рублей серебром четверть пуда двух сортов: виргинского и немецкого. А вот Жуковский, который стоит 3 рубля фунт — самый дорогой, — я брать не стал, разница в цене небольшая.

Облегчив кошелёк, иду продавать перстень. Ни сорок, как уверял Тимоха, ни даже двадцать за него не давали — приценщики крутили носом, предлагали пятнадцать или сдать на комиссию. Так и сделал. Правда, цену со психу загнул — полста рублей серебром! Пусть теперь сами ломают голову, как его сбыть.

Собственно, уже пора было на ночлег устраиваться — только вот где? Та гостиница, где я останавливался в прошлый раз, хоть и неплоха, но нынче денег у меня в кошельке побольше. Может, поискать что посолиднее?

— Господин офицер, не просветите провинциала? — смело обратился я к усатому капитану в форме кирасира, который вышел на променад… судя по всему, с женой и двумя уже взрослыми дочками, готовыми смутить своим видом любого мужчину, если тот не успеет вовремя отвести взгляд.

— Лёшка, ты что ли? Ай, не узнал! Вырос-то как! Не помнишь дядю Серёжу? Ах, малец ведь был… Я ж знакомый твоего батюшки — Сергей Семёнович Суслов, — представился он, расплываясь в довольной улыбке. — А это супруга моя… да вот и дочери.

И тут память выдала картинку: мне лет десять, и к нам в имение приезжает этот самый дядя Серёжа из Ярославля. И двух девчонок с собой тогда привёз — маленькие они были, лет по пять-шесть, не больше. Помню смутно, но гость был шумный, весёлый, словоохотливый.

Перед глазами всплывает, как сидят они с отцом на террасе, хохочут над какой-то байкой, звеня рюмками, а дочери его, в белых платьицах, босиком носятся по саду. Визжат, смеются — играют со мной в салочки. Весело было. Гостил… пардон, бухал он с батюшкой дня три, а потом семейство укатило по своим делам — оставив после себя беспорядок, запах табака и смутное ощущение праздника.

— Сейчас припомнил… мы ещё с Софьей и Анной щенков наших кормили, — говорю я, радуясь, что Лёшкина память услужливо подсказала мне имена дочерей.

— Точно! Было! Ай да память! — похлопал меня по плечу Суслов. — Мы проездом, в Казань завтра поплывём. А ты какими тут судьбами?

— За покупками приехал, — отвечаю, — да вот не всё сделал: завтра коня купить надо, да по мелочи… Сейчас ищу, где остановиться, — добавил я, с надеждой посмотрев на капитана — вдруг он намекнёт, где постоялые дворы приличные есть.

Уже через час я сижу в отдельном зале вместе с давним другом нашей семьи, его дочерьми и супругой. Постоялый двор небольшой, называется «У купца Алексеева». Ничего особенного — разве что трактир на первом этаже отменный. И наверху — шесть или восемь комнат, довольно богато обставленных: с коврами, шторами и латунными подсвечниками.

В одной из них сейчас коротает вечер за самоваром Тимоха — не брать же его с собой на посиделки с малознакомыми людьми? Пусть отдыхает. К тому же я собираюсь хвалиться: уж больно редкий случай, когда есть перед кем.

— Учиться в Москве буду, уже принят в словесное общество, — рассказываю я о себе. — Правда, учёба ещё не началась…

Чего я так распинаюсь? Уж явно не из желания поразить дядю Серёжу, и тем более его супругу с рыбьими глазами и труднопроизносимым именем — Иулиания. Просто хотелось произвести впечатление на Софью и Анну, которые уже живут отдельно от родителей. И, похоже, мне это удалось: пока отец где-то задержался, а мать замешкалась, Софа — та самая, что зашла в нумер одновременно со мной, — склонилась ко мне и шепнула на ухо, что тоже собирается жить в Москве, и было бы очень мило, если бы я показал ей город.

Обе погодки хороши, глаз не отвести, но Анна уже засватана. Собственно, для того они в Казань и едут — свадьба предстоит. Жених, говорят, хоть и не из знатных, зато при деньгах, а нынче это, чего уж там, поважнее титула.

Младшая же, Софья, окончила в Ярославле пансион некой мадам Годе — или Годе-де-Марсель, за сто пятьдесят рублей в год с проживанием, как с важностью уточнила матушка, и теперь готовится поступать в Екатерининский институт благородных девиц.

Правда, в прошлом году у неё не вышло: для поступления требовалось прошение от губернского дворянского собрания и личная рекомендация губернатора. Но и этого оказалось мало — от Ярославской губернии ежегодно принимают всего одну-две воспитанницы. К слову, моя родная Кострома может отправить не больше одной девицы, да и то через год.

Но и это ещё не всё. Моей новой-старой знакомой, Софье, шестнадцать, а в институт приём до двенадцати. Однако у них, оказывается, имеются старшие классы, и её, как обещано, примут в виде исключения на два-три года обучения.

В Москве, конечно, есть заведения попроще — вроде Патриотического института для девиц, — но там в основном сироты учатся. Разные частные пансионы семья даже не рассматривала: несолидно. Екатерининский же, после Смольного, — нынче самый престижный. И… внимание! Из Екатерининского в Смольный попасть можно переводом, а это, например, карьера фрейлины! Треть выпускниц Смольного первого разряда такую вакансию получают. Так что, выходит, барышня Софья целится не просто в институт, а в высшее общество.

— А что не сразу Смольный? — тупанул я.

— Чинами не вышел, — вздохнул дядя Серёжа. — Туда таким, как мы, только сложным путём. Там ведь изначально дети генералов, сенаторов, министров… Увы и ах, — развёл он руками.

Мне понравилось честолюбие Суслова — редкое качество для уездного дворянина, и понравились горящие глаза Софьи. А ещё то, как она ими на меня смотрела: прямо, с интересом, без жеманства. Перспективная девица в плане отношений. Понятно, никаких чувств тут быть не может — любовь с первого взгляда только в женских романах бывает, а вот то, что я ей глянулся, видно было сразу.

Сусловы — люди небедные, порядочные, к тому же со связями, что нынче дорогого стоит. Чего ж такую барышню не поиметь в знакомых? А там, глядишь… может, и до женитьбы дело дойдёт. Почему бы и нет?

Прощаемся друзьями. Софье я незаметно сунул записку с адресом в Москве — специально бегал писать к себе в номер. Девица приняла её, не выказав никакого смущения. Уже неплохо!

Завтра надо будет заехать за коробками для папирос. Была мысль сделать что-то вроде шкатулок, типа той, что получил в подарок, да не успеваю: никто не взялся за срочный заказ. Но вот коробки заказал: бежевая бумага, на ней трафаретом будет название и картинка. Скромно, но со вкусом.

Утром собираемся за конём для Ермолая на Сенную площадь — тут основная ярмарка сейчас.

Лошадей здесь немного, но есть. А если хочешь и выбор побогаче, и цену поскромнее — советуют Макарьевскую ярмарку в Нижнем Новгороде. Так дядя Серёжа вчера подсказал. Но нам это, по понятным причинам, не подходит.

Здесь, на Сенной, тоже выбор приличный: и крестьянские лошадки, и для повозок, покрепче, — но такие нам не надобны, свои уже есть. Ермолаю нужна верховая, чтоб и в поле доскакать, и по делам в уездный центр смотаться. Такие, конечно, подороже — рублей четыреста ассигнациями. Но зато и конь будет не просто скотина, а товарищ по службе.

Ходим по рядам и Тимоха бойко тараторит:

— Если больше ездить верхом, как нам для Ермолая и «показаться в люди», — искать надобно жильную, верховую, лет четырёх-семи, чтоб ноги сухие, спина не просевшая, зуб по возрасту. А для телеги али экипажа — покороче на ногу, грудь пошире.

Порода, происхождение? Да здешние, северные — ярославские да вологодские помеси, — все вполне годны для службы. Породистость — это, по мне, роскошь, переплата.

— Вон ту, может? — показывая я на статного жеребца.

— Стар! Возраст нам бы до 7–8 лет, а тут все десять! — отметает Тимоха.

— Жаль, красив конь! — вздыхаю я.

— Масть что? Дело вкуса. «Рыжики» часто дешевле «вороных красавцев», — рассуждает опытный Тимоха.

Вдруг он всматривается, кивает куда-то в сторону и шепчет:

— Вот, кстати, хороший вариант. Только ты, Лёш, помалкивай, а я сам с продавцом потолкую.

Направляемся к мужику, что продаёт единственную лошадку. Конь, скажу честно, меня не впечатлил: голова тяжеловата, шея короткая и мясистая, уши длинноваты — прямо как у почтовой кобылы, хвост редкий, а на лбу вихор-«плевок». Короче, страхолюдина непонятной масти.

— Почём? — деловито начинает торг Тимоха.

— Пятьсот! — выдает мужик лет сорока, явно не из благородных. Слуга чей-то, не иначе. Но, раз доверили продавать коня за такие деньги, значит, не дилетант.

— Чаво? — выпалил я, хотя меня просили помалкивать. — Какой же масти это чудо?

— Известно какой. Мышастая, — недоуменно и с неким снисхождением глянул на меня продавец.

— Так, не будем эту дрянь покупать, не люба она мне! И дорого! Я сказал, дешевле ищем! — возмутился я.

Меня взбесило всё сразу: и этот взгляд, будто я последний дурак, и порода «мышастая» — известна всем и каждому. Да и позорная она какая-то, засмеют ведь. К тому же цена… конская в прямом смысле.

— Лёш, давай вернёмся, — шепчет Тимоха, когда мы отдаляемся от торговца. — То, что нам надо. Лучше не найти!

— Да на кой нам такая порода-то? — бурчу я. — Первый раз слышу, чтоб лошадь называлась «мышастая»!

— Лёш, — вздыхает Тимоха, закатывая глаза, — порода и масть — это разные вещи. Мышастая — это цвет, типа окраска, понял? Ты именно это и спросил, будто сам слепой. А порода у ней обычная — вятского корня, но, чую, и от башкир что-то намешано. Шаг у неё бережливый, под седлом удобная, и хоть красоты — как у телеги, зато работящая, непривередливая.

— А, так это масть?.. Во я идиот! Ну, тогда вернёмся!

Я обернулся на хмурого продавца и собрался идти к нему опять. Не извиняться, конечно, а поторговаться.

— За четыреста, барин, отдам! — крикнул дядька, заметив, что я остановился и гляжу на него. Впрочем, без особой надежды в голосе.

— Лёха, ты всё по красоте сделал! — шепчет довольный Тимоха. — Сразу цену сбил! Типа не шаришь в конях, денег немного, но самодур — сыграл как по нотам! Хрен бы нам столько сразу уступили, если б не твоя «глупость». Ты ведь ткнул прямо в больное — конь неказист, и хозяин это знает. А таких, как я, знатоков с деньгами ещё поискать, — добавил он, хваля меня, а заодно и себя.

— Упряжь в цену входит? — сквозь зубы проговорил я, ещё раз осматривая лошадь. — Звать как?

— Не входит, барин… А звать Клоп, — отвечает продавец.

— Как⁈ — громко изумился я.

— Эх, бери с упряжью! — торопливо соглашается мужик, мгновенно прочитав всё на моей не слишком хитрой физиономии.

— Дай попробую, как ходит, — Тимоха мягко оттирает меня и собирается сделать тест-драйв для Клопа.

— Шесть лет всего! Спина, как бревно, рысь — будто подвеску сменили: мягкая, экономная. Шаг широкий, ровный, галоп собранный, без валкости. На ухабах и колеях — словно по струнке идёт, копыто крепкое… Лёха, золото, а не конь! — тараторит по дороге Тимоха, радуясь покупке. — Свои пятьсот стоит, а ты вдобавок сотню вымутил! А ещё: дыхание чистое, потеет умеренно…

— Изыди, — морщусь я от его назойливости, но ару не унять. Удачная покупка всколыхнула какие-то струны его армянской души, и теперь он всех любит. Даже этот местами несправедливый к нему мир.

— Барин! Радость-то какая! — на меня налетел вчерашний сусловский попутчик, в дымину пьяный. И это с утра-то!

— Родила? — сразу понял я.

— Богатырь! Весь в папку. Ещё вчера! — радостно выкрикнул мужик, покачнувшись.

— А дочка где? — интересуюсь.

— Да в гостинице же! — искренне удивился молодой папаша. — Не побрезгуйте!

Мне суют под нос стеклянную бутыль с остатками какого-то мутного пойла. Наверняка того самого, на которое пошли остатки денег, что я дал на гостиницу.

— Давай зайдём в больницу? — предлагает Тимоха, который, как вы помните, этот мир всё ещё любит.

— А коня куда девать? — бурчу я. — Ехать надо домой.

— Я могу верхом! — предлагает ара, полный благих намерений.

— Ладно, давай, — соглашаюсь я. — Только купить роженице надо что-нибудь.

— А ты, барин, пятачок лучше дай в подарок, — по-крестьянски хитро советует папаша. — А я передам.

Ага, щас! Разбежался!

Больница — недалеко, и вскоре мы уже в отделении для рожениц. Здесь тесно и душно, воздух стоит тяжёлый, пахнет уксусом, дёгтем и ещё чем-то кислым — вроде прокисшего молока и пота. Подоконники облеплены сонными мухами, по углам валяются какие-то тряпки — скорее всего, пелёнки.

Пациенток всего две: одна баба неопределенного возраста, закутанная в платок по самые глаза, а другая — вчерашняя попутчица с Машенькой.

— Ты пошто сбегла из нумера⁈ — ругается горе-отец, завидев дочь.

— Я маме помочь, — невозмутимо отвечает та.

И в самом деле: Машуля поит маму чаем и суёт ей недоеденный вчерашний пряник. Думаю, специально приберегла.

У меня с собой тоже гостинцы — простенькая переносная люлька для новорожденного, обитая ситцем, которую мне в лавке втюхали как «лучший московский товар».

Я уже выяснил: рожениц здесь держат сутки, от силы двое, ибо места мало. Кормят жидкой похлёбкой да мутным чаем из самовара, а дальше — домой, в ту же Сусловку, например. Там уж без вариантов: сразу в поле, на работы. Никакого тебе декретного отпуска.

— Алексеюшкой назвали, — показывают мне сморщенного младенца, который пока спит.

Под такую хитрую лесть пришлось рубль дать и ещё семь копеек сверху. Дал бы больше, да мелочи с собой не оказалось.

Провожаемый хмурым взглядом папаши, которому, по всему видно, из мелочи не достанется ни копейки — жена уж больно решительно упрятала подарок за пазуху, — и восхищённым взглядом Машеньки, я выхожу во двор больницы и тут же попадаю в капкан.

Вернее, в капкан попал мой Тимоха. Его зажали с двух сторон — с одной полицейский с красным носом, с другой — некая дама лет тридцати, а может, и поболе. Не старая ещё, но точно не в моём вкусе: к такой я свои «фаберже» подкатывать бы не стал. А вот за Тимоху не поручусь, он ведь у нас человек непредсказуемых вкусов.

— Не украл я! Не украл! Вот барин, у него все документы! — лепечет Тимоха, и я вижу, что от его недавнего благодушия не осталось и следа. Глаза бегают, голос дрожит, словно его застукали не с чужой лошадью, а с чужой женой.

Показываю расписку, которую мне дали на ярмарке. Всё чин по чину — купчая с именем продавца, ценой, описанием масти и меток и свидетелями. Серьёзная ксива, короче.

— Ах, я и не знала, что Карл Клопика продал. Уж простите, моя вина, — печалится женщина, и объясняет, отчего она пристала к Тимохе. Ведь дама явно дворянка и не пара моему конюху, каким бы Дон Жуаном он себя ни считал.

— Что, хороший конь? — спрашиваю я. — Купили утром, на Сенной.

— Ах, я так виновата перед вами! — продолжает дама, прижимая ладонь к груди. — Просто муж мой… он такой несносный бывает. Конь тут совсем ни при чём. Это всё нервы, усталость… в семье у нас разлад, да вам, молодым, понять трудно.

— Позвольте представиться, — говорю я. — Алексей, дворянин Буйского уезда.

— Серафима Рот, — отзывается она, — а хотите, я Клопика у вас выкуплю обратно? Триста рублей дам! Дети мои его обожали, а у меня их пятеро, и старший, Аполлон…

— И за пятьсот не продам, — перебиваю я. — Во-первых, я за него четыреста заплатил, а во-вторых — уезжать мне надобно, и другого искать времени нет. Прощения просим.

Деловая какая! Триста! Аполлон, пятеро детей, несносный муж… Видали мы таких ушлых. На жалость хочет развести юнца?

— Лёха, а я понял, кто это, — шепчет Тимоха, когда мы, наконец, отделались от полиции и многодетной мамаши. — Это же жена нашего губернатора Карла Ивановича! Глянь, что в расписке за имя.

— Да тут неразборчиво, — щурюсь я, — не привык я к этим писарским завитушкам. Хотя… точно он — Баумгартнер! Может, зря я ей отказал? Впрочем, зная здешние порядки, ещё хуже было бы, кабы согласился. Против губернатора идти — всё равно что против течения грести.

Карл Иванович у нас персона весомая — генерал с покровителями в самой Москве! А из местных «тяжеловесов» водит дружбу с Борщёвым. Не тем, что Афоня из фильма, а настоящим генералом-лейтенантом и сенатором вдобавок. Известный в будущем «Дом Борщёва» ещё строят, мы как раз мимо проходим. Каменщики на лесах копошатся, известь летит, стук молотков на всю улицу. Я же знаю, каким он станет — трёхэтажный особняк с величественными колоннами и десятками комнат. Даже царю не стыдно в таком жить. А потом и вовсе табличку повесят: «Памятник архитектуры».

В гостинице, забирая вещи, сталкиваюсь с дядей Серёжей. Тот провожает меня покровительственным хлопком по плечу, а его дочка, Софья, обжигает заговорщицким взглядом — мол, помни нашу тайну. Хороша девчонка и, видно, уже созрела во всех смыслах. Да и мечтает, пожалуй, только об одном — вырваться наконец из-под опеки маменьки с папенькой.

Дорога обратно скучная, ничего примечательного — те же перелески, луга да редкие возы навстречу. Перед моей усадьбой, однако, столпотворение: две телеги сцепились, колёса вклинились одно в другое, кони хрипят, мужики ругаются. На одной — груз из Осинок. Хм… для мёда рановато, а вот для медовухи — в самый раз. Точно, бочки какие-то.

А вторая тоже не пустая — овёс с моих полей. Значит, уборку уже начали. А вон и Мирон мой басом отчитывает двух незадачливых возчиков. Не пьян — уже молодец!

Овёс пока в снопах. Они обмотаны соломенной перевязью и уложены «ёлочкой»: комлями внутрь, колосьями наружу и первый венец по бортам, чтобы не рассыпались. Далее — в несколько ярусов, каждый чуть уже, чтобы получился купол. Сверху шапка из пары снопиков крест-накрест, чтобы и от дождя прикрыть, и от ветра придержать. Но дождём сейчас и не пахнет — небо чистое.

На моих полях пшеницы почти нет — овёс в основном. Созревает он раньше, к тому же в этом году погода тёплая. Говорят, овёс выгоднее: и коням корм, и на продажу идёт. Так, во всяком случае, считал Иван, бывший староста. А теперь это уже забота Ермолая — пусть сам решает, что сеять и где косить. Лишь бы с умом. Где он, кстати?

То, что урожай убирают, радует. Хорошо бы закончить всё до двадцать второго — ведь в этот день мне надо быть в Москве на коронации. Хотя… это Николаю надо, а мне-то зачем? Ха-ха!

«Полину бы выпроводить до этого времени», — размышляю я, оставив карету, которой всё равно проехать невозможно. Тимоха остался что-то выяснять с возчиками, а я иду мимо телег, мимо новых снопов и бочек к себе во двор.

Там неожиданно пусто — ни души. Лишь пустоголовая Катька копается у забора. Завидев меня, заулыбалась во весь рот. Где же Фрося с Матрёной? Захожу в дом — тоже тишина. Уже собрался окликнуть, да погромче, но вдруг ловлю знакомый голосок Полины, что доносится из комнаты Анны. Останавливаюсь послушать. Вернее, подслушать.

— Лёшенька, он как ребёнок, но злой, избалованный… Да вы же, Аннушка, помните, каким он был пропойцей… — сладко тянет Полина елейным голоском, отчего у меня непроизвольно дёргается глаз.

— Не помню, милая, болела я тогда, — тихо отвечает Анна. — Но слышала, да… пил. Да кто ж у нас не пьёт? Вот и батюшка его, непутёвый, пил…

Голос у Анны уставший, очевидно, давно уже ездит ей по ушам моя змея-сестра.

— И не злой он вовсе. И не был никогда злым. Простодушным был, но сейчас, я скажу, умён даже…

— Ну, вы его мало знаете, — вздыхает Полина, — а уж чтобы дом отписать… такое, знаете ли, странное решение. Но бумаги я смотрела — сделать уже ничего нельзя, раз деньги вам отданы, да и при свидетелях.

— Отдала я ему те деньги назад, — говорит Анна, и голос её становится жестче. — Мне и тут хорошо. Умирать в одиночку — ой, не сладко. А тут и Матрёна, близкий человек, и…

— Как отдала⁈ — перебивает Полина замогильным голосом.

— Отдала! — уверенно повторяет Анна. — И эти, что привёз, отдам! Оставлю себе триста рублей — и хватит. Сотню ещё оброка принесут мои лентяи. Я тут на всём готовом! Он ко мне как к родной, а я уж и не ждала ничего хорошего… помирать собралась. А теперь пожить хочу! Детишек Алексея дождусь, ежели бог даст!

Анна неожиданно проявляет характер, и голос из уставшего становится твёрдым, как камень, и разборчивым, хоть старуха и шепелявит чуток. Ну, оно и понятно — зубы не все.

— Так ведь это мошенство чистой воды! — восклицает Полина. — Я… я… в Дворянское собрание пойду.

— А как докажешь? Я от всего откажусь. Ишь ты, прикинулась ласковой, да только Анна Пелетина не дура! А была бы я в том возрасте, что на портрете, — быть бы тебе битой!

А у них там, похоже, и до ссоры дело дошло.

— Я уже сказал, Анна, что не возьму тех денег, что вам вернули за аренду, — говорю, входя в комнату. — А ты, Полина, не много ли на себя берёшь? Я тебя, между прочим, как родную принял. И долго ты ещё гостить у меня собралась?

Сестрица оборачивается, и вид у неё такой, будто лимоном закусила: и обида, и злость, и лёгкое «ой». Анна же, наоборот, светлеет лицом — рада мне.

— Да уеду я! Ещё раз на службу схожу, возьму у Адама вашего записочку для архимандрита да поеду. Хитер ты, братец! Корысти в тебе много.

— Да он сначала меня к себе забрал, а дом я после отписала. Да и дом тот на бумаге был, денег с него я и не видела, и не увидела бы до самой смерти… Как же ты не разумеешь? — вслед Анне несутся объяснения, в которых та точно не нуждается. Просто зависть, просто характер гниловат у моей родственницы. Ишь, что удумала — на брата в Дворянское Собрание жаловаться!

Вскоре вернулись все. Ермолай, оказывается, ездил к Прошке и привёз бочку медовухи — прошлогодней, но, говорит, «хороша, ядрёна». Ну, не знаю, попробую, может… хотя меня, вон, сестрица в алкоголизме постоянно попрекает.

Сидит теперь за столом как ни в чём не бывало, теребит салфетку, словно и не пыталась только что меня перед Анной очернить.

— Купил подарки-то? — участливо спрашивает. — Такому человеку, как Велесов, не годится что попало брать. Да и жене его, и сыну гостинцы надобны.

— Велесову — трость, — отвечаю я, не скрывая довольства. — Вон какая красивая!

Я, сдавая перстень, в том же ломбарде заприметил трость — глаз не отвести! Выглядит как новая, работа тонкая, говорят, из самой Англии. Серебряный набалдашник, инкрустированный перламутром, переливается при свете.

Сыну купил вина — торговец клялся, что из Цюриха, но тут я не разбираюсь, возможно, Рыбинского розлива. А супруге — томик стихов Пушкина и собрание французских романов. Слышал, литературу она уважает, особенно ту, где про чувства.

— Дельно, может, и вправду поумнел? — протягивает Полина, ничуть меня не стесняясь. — Ой, да не сердись, я, знаешь ли, тоже непросто живу. То одним рискую, то другим, а иной раз и вовсе головой. Что делать? Просто так, как Анну, меня никто не станет кормить, и кров не даст, и слуг за мной не приставит… — вздыхает она театрально и вдруг интересуется: — А что твоя затея с табаком этим богопротивным?

— Ничего он не богопротивный, — возражаю я. — Архимандрит сам курит!.. Заказал коробки, через два дня привезут, а табак и остальное уже тут. Завтра Фросю заставлю делать папиросы. Ушла она уже?

— Ушла! — охотно отзывается Матрёна. — С Федотом, поди, где-то ходют. Сказывают, кажен вечер милуются. Глядишь, скоро и сватов зашлёт.

— Фрося… с Федотом? — запинаюсь я. — А что за Федот?

А ведь Матрёна хитрая — специально мне такую новость подкинула, когда я сытый и уставший. Смотрит теперь исподлобья — как я отреагирую.

Глава 19

Что за детский сад? Фрося мне не «любовь всей жизни», а простая пейзанка. Да, в моём вкусе. Да, настырная, старательная и смышлёная — этим, пожалуй, и берёт. Но не более.

Однако спрашиваю:

— Кто таков этот Федот? Первый дом от дороги, где вдова да трое сынов?

— Не тот, — мотает головой Матрёна. — Вообще не наш.

— Федот — да не тот? — бурчу. — Не с нашей деревни… а с какой тогда? И главное, на кой нам чёрт этот в женихах?

— Анны то крепостной — сообщает нянька.

Глава 20

Я, хоть и считаю себя человеком неглупым и образованным, в их рассуждениях понял далеко не всё. Но основное уяснил — Анну пытались надуть ушлый сосед и землемер, привязав ориентиры к меняющей русло реке. Хотя, как по мне, так нормальный ориентир.

Об этом я и размышлял, сидя в карете, пока рядом Полина с Сергеем Юрьевичем увлечённо обсуждали юридические тонкости.

— Полно вам, батенька, — отмахнулась Полина. — Я при папеньке такого насмотрелась! Я ведь дочка прокурора, не забывайте. И порядок движения документов немного знаю. Год они в уездном архиве хранятся, потом в губернский уходят. Там ещё года три минимум лежат. А дальше… если дело не особо важное, могут и потерять. Вот только, конечно, не межевые планы, — хмыкнула она. — Сколько, по-вашему, такая услуга стоить будет?

Дело в том, что Анна пыталась выяснить, можно ли как-то отрезать для меня лишний кусочек земли, подправив межевой план. Как будто я её об этом просил! Да и отказано же. А земля — такая вещь, за которую могут спросить в любой момент, и чиновники не будут рисковать даже за хорошие деньги. Чёрта с два кто станет из-за мелкого помещика карьеру себе портить.

Хотя костромской губернатор Баумгартнер, со слов нашего попутчика, — мздоимец ещё тот. Ничего мимо себя не пропускает и деньги берёт со всех.

Но для него, ясное дело, я слишком мелок — не тот масштаб. Полина это понимает лучше меня, но всё равно просит. Поверила, видать, в целебную силу вод — уж больно бодр наш соседушка после своего «лечения на водах».

Тут ещё один нюанс есть: по всем планам мои владения идут «до болот». А болота, как известно, могут и наступать. Хотя… их ведь и осушить можно! И вообще — далековато ему до целебного источника, метров двести, по моим прикидкам.

Так что, на межевые разборки мне плевать. Гораздо больше сейчас интересует другое: как наше дворянство воспримет новинку века — папиросы.

Едем, стало быть, впятером. Правда, Сергей Юрьевич нас в Костроме покинет, и дальше мы путь продолжим своей компанией: я с сестрицей — в карете, Тимоха на козлах, а Ермолай — верхом на Клопе.

Каждый раз, как слышу это имя, так и подмывает хихикнуть. Но что странно — никого, кроме меня, это, похоже, не веселит. Все глядят на Клопа как на обычного коня и оценивают прежде всего его масть да резвость. А мне смешно. Хотя с моей ли фамилией смеяться над чужими именами?

— Лёшенька, останови своего ухаря… — вдруг просит Полина.

— Тимоха, стой! — послушно ору я и не упускаю случая вставить шпильку: — Что, в лесок приспичило? Уже? Мы ж и трёх часов не едем!

— Да какой лесок! — фыркает Полина. — Ты, чай, не видишь, что впереди творится?.. Ах да, забыла — ты ведь спиной сидишь.

— А что там? — высовываюсь в окно и вижу впереди возок и с пяток всадников в военной форме.

— Лёш, сходи, узнай, что случилось. Мне, знаешь ли, кажется… они стреляться задумали.

Как ни странно, сестра угадала, но лишь в одном ошиблась: не задумали, а уже отстрелялись. Дуэль состоялась минутами раньше, и оба дуэлянта ранены. А поскольку наказание за дуэли у нас суровое — как для самих дуэлянтов, так и для их секундантов и прочих участников, вся эта честная компания спешит убраться в тихое местечко, подальше от любопытных глаз и лишних ушей.

— Местный помещик, Алексей Алексеевич Голозадов, — важно произнёс я, подходя ближе и слегка поклонившись. — Чем могу быть полезен, господа?

Насмешек, разумеется, не последовало — им сейчас не до того. Да и на меня едва взглянули. Вижу: на траве корчатся от боли два поручика, оба мертвенно-бледные. Над ними, с закатанными по локоть рукавами, хлопочет доктор — тот самый, что, кажется, приехал в карете. Остальные прибыли верхом. Лица у всех серьёзные, встревоженные, но привычно сохраняют выправку — военные всё же.

— А вот и выход, господа! — оживился пухленький ловкий доктор, бинтовавший одного из дуэлянтов. — В моем возке одного положим, и с божьей помощью довезём, а второго, которого я обрабатываю, попросим вас, Алексей Алексеевич, прихватить.

Офицеры, наконец, удостоили меня своим вниманием.

— В моей карете места не особо много, — предупреждаю. — К тому же я не один: сестра моя, да ещё больной, что на воды ко мне ездил лечиться. Впрочем… как-нибудь поместимся. Но, думаю, лучше наоборот: тот, что повыше ростом, — в ваш возок, а ко мне второго… Кстати, вы, господа, не представились.

Раз уж я стал им нужным человеком, военные соизволили проявить вежливость — спешились, представились чин по чину и вежливо повторили просьбу доктора.

Отказаться — не по понятиям, да и дело вроде благое. Пришлось согласиться. Единственное, от чего отказался решительно, — это садиться на освободившегося коня одного из дуэлянтов, что тоже прибыли к месту поединка верхом. Вместо этого я потеснил в карете Полину и Сергея Юрьевича.

От былого дорожного комфорта не осталось и следа. Раненый Павлуша, спасавший честь какой-то дамы, стонал всю дорогу, ничуть не стесняясь нашего присутствия. Смотрел я на него — и думал: пацан ведь моих лет, а уже в такую передрягу попал. И сейчас ему точно не до чести и достоинства — ни своего, ни своей дамы сердца.

Второй, тот самый якобы «соблазнитель», отделался полегче — пуля прошла по бедру. Хотя, если подумать, хромать до конца дней — тоже удовольствие сомнительное. Да и о военной службе при таком раскладе придётся забыть.

Уже после того как обоих раненых передали в заботливые руки костромских лекарей, ко мне неторопливо подъехал распорядитель этой злополучной дуэли.

— Алексей Алексеевич, у меня к вам будет разговор, — просипел седой капитан лет сорока, который, судя по всему, успел поучаствовать в военных сражениях.

Я кивнул, догадываясь, о чем пойдёт речь.

— Слушаю вас.

— Мне не хотелось бы чтобы у вас сложилось превратное впечатление о причинах ранения… — начал он осторожно.

— Да мне Павел всё уже рассказал, — перебиваю я. — Вы поехали пострелять, испытать новое оружие. Только он насыпал порох на полку да поджёг фитиль, как лошадь Антона Егорыча споткнулась, и пистолет случайным выстрелом пробил ногу… А Павел… — тут я споткнулся, потому как, если честно, представить себе такую акробатику верхом было сложно.

— Фитиль? Какой фитиль?.. Ах да, вы же не военный, — капитан кашлянул и быстро спохватился: — Ну… пусть так будет. Вот и отлично! Павел, скажем, бросился помогать Антону, ну и неловко упал… Э-э-э… — замялся он. — В общем, найдём, что рассказать. Вы-то ведь все равно ничего не видели, так ведь?

— Да… так и было, — промямлил я.

— А вы, я вижу, человек чести! — обрадовался капитан. — Буду рад пообщаться с вами. Вот моя карточка.

Ух ты… цельный барон, из русских немцев! Карточка — добротный плотный картон, с вычурным вензелем и золотым тиснением. Видно сразу: человек не последний в губернии. Такие в жизни всегда пригодятся.

Про фитиль я, конечно, ляпнул нарочно, чтобы закрепить образ глуповатого деревенского барчонка, который точно не побежит никого закладывать. Что я, кремнёвых пистолетов не видел, что ли?

— Вы тоже будете поблизости моей Голозадовки… не стесняйтесь, — говорю я. — Встречу, угощу!

— Непременно, — усмехнулся в усы капитан, причём так, что сразу стало ясно: визит он наносить не намерен ни при каких обстоятельствах.

Вижу — отпустило мужика. Ранения у обоих оказались не смертельными, я — понятливым, а значит, отбрехаться получится: мол, никакой дуэли и вовсе не было.

Я даже успел глянуть на яблоко раздора поручиков. Блин… судя по всему, девица из богатой семьи, иначе чем объяснить, что за неё готовы стреляться? Чаровница, если честно, была страшновата и чересчур пышна. Хотя, справедливости ради, вкусы сейчас иные: никаких тебе фитнес-няшек, в моде — умеренно-пышное тело плюс. Желательно, с приданым.

— Ох, как хорошо, что, наконец, мы вдвоем останемся в карете, — довольно щебетала Полина, когда мы в шустром темпе посещали торговые точки губернского города.

— Ага, сам рад, — искренне поддакнул я.

— Леш, как ты думаешь, это перо мне пойдёт?

— Не извольте сомневаться, — влез в разговор молодой приказчик. — Вашей невесте…

— Не невеста я ему, а сестра, — строго поправила Полина и зачем-то добавила: — Старшая!

— Перо? Да куда ты его воткнешь? — удивился я.

— На шляпу, конечно! Я же тебе её показывала в имении? Ты тогда ещё сказал, мол, очень хороша, но пера не хватает…

Вот ведь — ляпнул невесть что тогда, и угадал, оказывается.

Едем в имение Велесова, но до вечера всё равно не успеваем — придётся делать остановку. Где именно, пока неясно: никто из нас четверых раньше по этой дороге не ездил. Так что остаётся надеяться, что на пути попадётся какой-нибудь постоялый двор.

Вечереет. Один трактир мы уже проехали, но решили не останавливаться, чтобы завтра пораньше добраться до Велесовых. И, похоже, прогадали: тащимся уже верст пять, а вокруг ни одного строения!

— Лёш, может, назад вернёмся? — зудит Тимоха с козел. — Кони устали.

— Ермолай! — принимаю решение я. — Давай так: пока мы тут повечеряем, проедь вперёд версты две-три, посмотри, есть ли по дороге что живое. Постоялый двор или трактир. А коли пусто — тогда уж назад повернём.

Ермолай, не споря, берёт под козырёк, разворачивает своего Клопа и рысью уходит в сгущающиеся сумерки.

Хоть и неохота, но иду помогать Тимохе обихаживать лошадей. Запас овса у нас на такой случай имеется, а вот воды нет. Хотя… кажется, ручеёк где-то слышен.

— Тимоха! Бери бадью да метнись, воды набери коням, — отдаю я распоряжение.

— Мож, ты? — бурчит он. — Я лошадей кормлю. Еще протереть спины надо бы и копыта…

— Иди, нет тут никого, не ссы, — понимаю я истинную причину отмазки трусоватого Тимохи — не охота тому в темноту лезть.

— Вдруг там разбойник или медведь? — ворчит он.

— Совсем охренел? — возмущаюсь я. — А меня, значит, не жалко?

— Или змея вообще! — не унимается Тимоха, наплевав на моё замечание.

Тем не менее, деревянную бадью он хватает и, чертыхаясь, тащится в темень. Впрочем, там и тропинка протоптана — видно, кто знает, тут часто воду берёт.

Вернулся он с водой и загадочной мордой.

— Лёш, там у ручья муж и жена, от Велесова сбёгли… Просили меня не выдавать их. Сбежали не из прихоти — жизнь заставила, — шепчет мой товарищ, чтобы сестрица не услышала.

Та как раз вечеряет в карете: под слабым огоньком свечи поглощает снедь, что заботливо заготовила нам Матрёна.

Что? Лампу керосиновую для местного люда я ещё не придумал — не разорваться же мне! Вначале надо что-то действительно полезное изобрести, вроде папиросок.

— Оружие у них есть? Мужик здоровый? — так же шёпотом выспрашиваю я.

— Нет у них оружия. А мужик… дохленький, почти как ты, — сообщает конюх.

— Что? — возмущаюсь я. — А в лобешник?

— Да я серьёзно: субтильный он, — шепчет Тимоха. — Их вообще завтра забить должны были, на потеху публике, что на праздник соберётся. Вина у них старая перед барином, но, видишь, придержал он наказание до приезда гостей.

Тимоха понизил голос ещё сильнее:

— Мужик этот узнал как-то… может, подслушал… что не розги будут, а батоги. За дело их, он признаёт, накажут, но здоровье терять не хочет. А баба его — и вовсе молоденькая, ей такого не пережить.

— Вот и нахрена нам, благородным гостям, такие развлечения? — не понимаю я.

— Не скажи… — протянул Тимоха. — Все, конечно, смотреть не пойдут, но желающие найдутся. Хоть бы из тех, кто расположение графа снискать хочет.

Он почесал затылок и добавил задумчиво:

— Да только хрен у них что выйдет! Искать беглецов раньше утра не начнут, а те за ночь до Волги доберутся. А там дядька знает, кому дать, чтобы вниз по Волге их переправили, хоть до самого Кавказа… Только денег нет у них — как есть сбежали, с одним узелком.

— Да, дела… — цокнул я языком. — Дай им меди, что ли. У меня есть, сейчас выгребу… Где-то сдача с рубля осталась, — решаюсь я таки помочь бедолагам. — И рубаху им со штанами отдай — может, сойдёт мужик за мещанина.

Пришлось идти в карету, где в самом деле валяется кое-какая одежонка, без которой я точно проживу. Добавил ещё старые сапоги и… три рубля ассигнациями. Ну не оскотинился я пока в этом мире.

И Тимоха молодец. Респект ему. Если, конечно, не надурил. Мало ли, вдруг выдумал всё, чтобы из меня монету выцыганить… Хотя нет, не тот случай. Тимоха, при всей своей хитрожопости, чувак с понятиями. Врать бы не стал. Особенно о таком.

Потом мы наскоро поужинали, и вскоре вернулись Клоп и Ермолай. Раздельно — Ермолай вёл коня под уздцы.

— Подкову потерял, — сообщил он устало. — А трактир, сказывают, там имеется, только я до него не доехал. Сельчане уверяли, что место приличное. Номеров, правда, маловато, но, авось, нам повезёт.

Он немного подумал и добавил:

— Езжайте-ка вы, Лексей Лексееич, одни, а я Клопа поведу. К полуночи, думаю, доберусь.

Нам повезло: трактир хоть и тесный, с низкими потолками и запахом прокисших щей, но был почти пуст. Да и с тракта мы уже съехали и к Велесову прилично приблизились. Завтра, по расчётам, два-три часа пути, и мы на месте.

Только вот… что делать с Клопом? Найти бы кузнеца да подкову поменять.

Спали втроём в одном номере: я — как человек благородный — на кровати, Ермолай с Тимохой, как люди неизнеженные комфортом, на полу. Полине же досталась отдельная комнатка. Небольшая и похуже нашей, но за неё она заплатила сама. С чего мне её баловать?

Утром, разумеется, оказалось, что всё не так просто. Тимоха, который ещё на заре метнулся в деревушку, что в версте отсюда, доложил: кузнец там действительно имеется — но уже с раннего часа в стельку пьян. По словам Тимохи, он тщетно пытался привести мастера в чувство — и тряс, и водой окатывал. Бесполезно. Кузнец лишь размашисто крестился, мычал что-то про «бесовские силы» да требовал наливки.

Посовещавшись, решили так: мы с Тимохой и Полиной отправляемся на карете прямиком к Велесову, а Ермолай, как только приведёт в порядок кузнеца, а затем и ходовую, подъедет следом.

Еду в карете, покачиваясь на рессорах, и разглядываю коробки со своими новыми «курительными самокрутками» — так я их и окрестил. Слово «папиросы», может, здесь и водится, но я его ни разу не слыхал. И дабы не смущать народ чудными словцами из будущего, мудрить не стал — придумал своё, простое и понятное.

— Голозадов с дамой! — торжественно представил нас пока невеликому обществу слуга — худой дедок с выступающим кадыком.

Тимоху, идущего позади нас с подарками в руках, он, разумеется, не упомянул. Так… вещь Голозадова, как есть. Но товарищ мой и сам на первые роли не лезёт: голову втянул в плечи, взгляд свой дерзковатый спрятал. Я вообще заметил, что ара здесь ловко научился притворяться смирным. Ну а куда деваться — жизнь заставляет.

— Любопытно! — раздался в зале густой бас. — Дайте-ка поглядеть на соседушку!

Велесов собственной персоной. Я хоть и ни разу его не видел, но сразу понял, что передо мной первый богатей Костромской губернии.

Люди с почтением расступились. А в зале уже десятка три кавалеров и дам, не считая слуг, снующих между гостями с напитками и закусками. В образовавшемся проходе показался высокий, хорошо сложенный дядька с горделивой осанкой — без бороды, но с густыми усами на манер Чапаева.

— Пётр Ильич, позвольте представить вам мою двоюродную сестру — Полину Петровну Голозадову! — со скрытым удовольствием произношу я нашу неблагозвучную фамилию.

— Милорадова я. По покойному мужу, — с достоинством поправляет меня сестра. Вот лиса! «Голозадова» ей теперь, видите ли, не комильфо.

— Моё почтение, сударыня. А что фамилию сменили — это правильно, — благосклонно кивает Велесов.

— Хотя некоторые берут двойную, — ехидно замечает кто-то из гостей.

Велесов оглушительно заржал. И тут же, по цепочке, совершенно по-подхалимски захихикали ещё человек пять — лишь бы хозяину угодить.

Я между тем внимательно выискиваю в зале остряка: намекнув на смешное сочетание «Голозадова—Милорадова», он заодно и на мою фамилию покусился. Ладно… голос я запомнил.

Не откладывая на потом, вручаю подарки. На моё удивление, Велесов особенно оценил трость. Схватил её, помахал, будто дубинкой, и довольно хмыкнул:

— Во! А то моя любимая с утра сломалась — слуг учил уму-разуму да старательности. Так что подарок твой, Алексей Алексеевич, вовремя пришёлся!

Он ещё пару раз взмахнул тростью и расплылся в широкой улыбке:

— Эй! Чарку гостям! И посадить их за мой стол!

Да, столы уже стояли в отдельной зале — мы как раз сквозь неё проходим. Один, душ на двадцать гостей — самый богатый: с тяжелыми скатертями, серебряными приборами, солонками с гербами и кучей блюд. И наверняка предназначен он для хозяина поместья. Имелись ещё с пяток столов попроще, где народ рангом пониже будет ютиться. Чую, если бы не угодил с тростью, сидел бы я на самом захолустном месте.

Но тут взгляд Велесова упал на коробку, что я привёз. Не с табачными самокрутками, а с подарком для его новорождённого внука.

— Это что за диковина? — заинтересовался он.

А вещицу эту я сам лично измыслил и проследил, чтобы сделали как надо.

— Игрушка, которую можно подвесить к колыбели над мальцом, чтобы веселить оного. Он и рукой, как подрастёт, будет доставать, — ответил я и покачал подвеску из трёх серебряных колокольчиков да цветных шаров.

Колокольчики тихо зазвенели, будто соглашаясь со мной.

А в мягком, пёстром тряпичном зайце пряталась погремушка — для здешнего времени вещь весьма необычная. Детей качали, пеленали, баюкали, иногда вешали обереги, ленты, иконку, могли повесить колокольчик «от сглаза», но чтоб развлекать и развивать? Это уже роскошь.

— Однако! Выдумщик ты! — восхитился Велесов. — А ну, пойдём посмотрим. Никому из гостей внука ещё не показывал — тебе первому.

Он развернулся, махнул мне идти следом и так стремительно шагнул в сторону внутренних покоев, что слуги едва успели распахнуть перед ним двери. Блин, как объяснить, что рано ещё такую игрушку вешать, не оценит младенец?..

Но оказалось — ничуть не рано. Это мы сейчас праздновать надумали, а внуку, по словам хозяина, уже несколько месяцев.

В просторной, богато убранной комнате, с коврами и серебряной чеканкой, прямо по центру стояла люлька — широкая, массивная, на резных ножках. В ней, завернутый в мягкие пелёнки, сопел и хмурил лобик маленький внук Велесова — пухлый, румяный, окруженный со всех сторон няньками. Месяца четыре, думаю — в самый раз для того, чтобы глазеть на подвеску и лапать всё подряд.

Цепляю подвеску так, чтобы малец мог дотянуться, и слегка её покачиваю. Наследник миллионщика сперва замер, а потом неуверенно потянулся к яркому шару. Цепкими пальчиками он ухватил тряпичного зайца и попытался его оторвать. Только фиг там — всё пришито намертво! Правила безопасности я знаю.

— Ай, угодил! Ты смотри, понравился Илье Петровичу твой подарок! — Велесов от избытка чувств хлопнул меня по спине так, что я едва устоял на ногах.

Идём обратно, и как раз вовремя: очередные гости прибыли во дворец помещика. «А что? Реально не хуже, чем у Мишина домина…» — рассуждаю я, семеня следом за хозяином поместья. И, как оказалось, сказал это вслух.

— Мишин? — обернулся на меня Пётр Ильич. — Бывал как-то у него… Лестно то. Благодарствую!

Велесов, надо признать, не чинился — старался быть радушным и гостеприимным с гостями. Ну… кроме слуг, одному из которых он с утра по хребтине тростью так врезал, что та переломилась. Но то крепостные — его имущество.

— Пётр Ильич, позвольте полюбопытствовать: курите ли вы?

Задать этот важный для меня вопрос удалось только через час, ибо гости всё прибывали и прибывали. Да уже под сотню человек собралось в имении!

— Есть такая слабость, — признал он.

— Тогда, возможно, вы оцените мою новинку, которую я вместо трубки измыслил? — говорю я, протягивая уже открытую коробку.

— Что это? Курительные палочки? — Велесов покосился на мой презент с искренним недоумением. — А зачем, если трубка есть?

— А затем, что не нужно набивать, чистить, сушить табак. Не нужно носить с собой трубку, ёршики и табакерку…

Говорю нарочно громко, чтобы и окружающие слышали.

— Трубка — вещь личная, требующая ухода и времени. А тут: покурил — да выбросил, что осталось!

— Трубка ещё и запах на усах оставляет и зубы коптит, — раздался голос одного из гостей, поддержавший моё новшество.

— К тому же у меня табак ароматный — специальная смесь! Курится отлично… — продолжаю расхваливать свой продукт.

— Ну дай, дай попробую… Как, говоришь, называется? — Велесов прикуривает, пытаясь понять, а как оно на вкус.

Это хорошо, что я на табаке экономить не стал.

— «Дымок» сию придумку назвал… или вот «самокрутка» лучше? — предлагаю варианты, наблюдая, как он затягивается.

— Дымок… хорош дымок… — причмокнул Велесов, одобрительно кивнув.

Это был успех! На столике в углу, куда Тимоха аккуратно сложил коробки с «Дымком», вскоре стало пусто — гости разобрали всё подчистую!

Кто по одной тянул, кто по две, кто сразу по три, «чтоб приятелю показать». Пожалуй, рекламная акция удалась на славу. Даже дамы, коих тут половина, попробовали.

Глядишь, скоро и барыши считать начну… Коммерсант XXI века Герман внутри меня тут же оживился, почуяв выгоду.

Кстати, особ женского пола тут немало, и, пожалуй, я впервые оказываюсь в таком цветнике. Соседи прибыли семьями: мелких детей дома оставили, а вот тех, кто на выданье, привезли с собой — самое место, чтобы и себя показать, и на других поглядеть.

Мы вышли на улицу — перед обедом, оказывается, задумано запустить фейерверк и ещё пострелять из пушки, которая у Велесова имелась. Надеюсь, холостыми стрелять будут.

После этих забав, наконец, позвали к столу: обещают показать наследника и накормить как следует. Многие тут уже изрядно вина приняли, а закусок маловато — так что перекусить совсем не помешает.

И как раз в тот момент, когда нас пригласили в пиршественный зал, на дворе показался мой Ермолай. Он вёл под уздцы Клопа — наверняка в стойло, а потом, думаю, сразу к Тимохе подастся, к гостям его всё равно не позовут.

Но моего старосту заметили.

— Ба! Да это же Клоп! — воскликнул кто-то из гостей. — Карла Ивановича жены любимый конь!

Как же он тут оказался⁈

— Губернатора? — удивился Велесов и поманил рукой Ермолая. — Не от Баумгартнера ли ты прибыл, молодец? Конь-то приметный, говорят…

— Это мой новый управляющий, — тут же вмешался я, пока Ермолай размышлял как ответить. — Нанял из отставников. Воевал честно и храбро… А коня я самолично приобрел в Костроме. София Серафима, супруга Баумгартнера, выкупить его предлагала — но я не стал гневить губернатора. Раз он сам решил продать — зачем же идти против воли первого чиновника и благодетеля нашей губернии?

— Да полноте! Твой, говоришь? — Велесов даже присвистнул. — Ты, братец, смотрю, полон сюрпризов, право слово! А мне, знаешь ли, говорили: пьяница и кутежник. Мол, позови — напоим да посмеёмся, — шепнул он мне на ухо, а затем уже громко добавил:

— Ну, в своей семье они сами разберутся!

— Разлад какой-то у них случился, — коротко признал я. — Вот и приказал губернатор продать Клопа.

Мой триумф продолжился и за обедом, когда я, разомлев от всеобщего внимания, принялся читать стихи. Полина, успевшая к тому времени пообщаться с половиной гостей — в основном с женской частью — сидела рядом со мной на почётном месте и имела вид горделиво-благосклонный, будто это она самолично меня в свет вывела и показала обществу.

После обеда, который завершился часа в четыре, наконец, вынесли младенца. Тот энергично тряс мой подарок и лыбился своим пока ещё беззубым ртом.

— Хороша придумка, ай молодец! — довольно пробасил Велесов, наблюдая за наследником. — Отдарюсь, отдарюсь, не сомневайся!

Праздник продолжился танцами и песнями цыган — куда ж без них. Был приглашённый музыкант, были и местные умельцы. Одна девушка лет пятнадцати, на вид чистая дворянка, а на деле крепостная Велесова, играла на лютне. Да весьма виртуозно.

На танцах я оказался нарасхват. После того как хозяин меня выделил и обласкал вниманием, интерес ко мне вспыхнул у многих гостей, особенно у мамаш с дочерьми брачного возраста. И танцую я, как выяснилось, совсем недурно: Лёшкино тело помнит, чему в гимназии учили, так что перед барышнями не позорюсь — наоборот, держусь вполне уверенно.

В данный момент вальсирую с толстенькой, чернявой девушкой, у которой под носом уже намечаются усики, старательно, но не слишком умело замазанные. Наверное, татарская кровь есть.

Когда танец закончился, ко мне подлетела сияющая Полина и радостно защебетала:

— Братец, позволь представить тебе мою новую знакомую. Ирена Павловна…

— Просто Ирена. Я ещё молода… хоть и вдова, — кокетливо поправила женщина.

Знакомая Полины оказалась неожиданно хороша — совсем не то недоразумение, с которым я танцевал только что. Лет тридцать, не больше, красива, уверена в себе. Высокая грудь выгодно обнажена глубоким, по последней моде, декольте. Плечи узкие, шея длинная, талия тонкая… Ног я, правда, не вижу, но молодое воображение их с лёгкостью дорисовывает.

Имя только странное. Полька, что ли? Или простая Ира, только вывернутая на европейский манер? Нынче это практикуется, особенно среди молодёжи: Анатоль, Мари, Николя…

— Подарите мне танец? — спрашиваю Ирену и киваю сестре, которая, непонятно с чего, проявила инициативу познакомить нас. Хотя… молодец, чё.

Вдова вдруг наклоняется ближе и, блеснув глазками, тихо говорит:

— А может, вы покажете мне коня губернаторской жены? Как его… Клопа!

И рассмеялась таким приятным грудным смехом, что у меня в штанах сразу стало тесно.

— Хочу погладить вашего жеребца! — добавляет Ирена почти шёпотом.

Коня так коня… Однако меня тащат вовсе не на конюшню!

Во дворе, где тоже были расставлены столы с едой и напитками, толклось изрядно народу — гости разбрелись по всей усадьбе, ведь у Велесова и кроме танцев забав хватало. Вот, к примеру, посреди двора рычит на цепи медвежонок — маленький, но забавный. Слуги Велесова его ещё и хмельным напоили на потеху публике.

Эх… нет на них зоозащитников!

Две трети гостей, включая меня, остаются тут ночевать — каждому уже и ключик выдали. Я, правда, до своей комнаты пока не дошёл, но предполагаю, что она небольшая. А во дворце, слышал, под полсотни гостевых спален!

И вот в одной из них — той самой, что выделена Ирене Павловне… гм… просто Ирене — я и оказываюсь. Всё предельно ясно. И я, разумеется, совсем не против.

Впиваемся друг в друга губами в поцелуе, и я лезу к себе в карман.

— Однако что это у вас такое? — удивлённо спрашивает пылкая Ирен, расшнуровывая лиф платья.

— Это кондом! — гордо объявляю я, радуясь, что в моём сюртуке лежит парочка этих изделий деликатного назначения.

Вот только хватит ли?..

«А вот и барышни! Давненько женщины у меня не было…» — отметил я про себя, просыпаясь в постели рядом с прекрасной дамой.

Хотя, если уж быть честным, мой пытливый и местами даже излишне наблюдательный взгляд отыскал у Ирен пару мелких недостатков. Но эти недочёты перекрывались её пылкостью, нежностью и, главное, готовностью к… экспериментам.

Что, признаюсь, оказалось совсем не лишним, ибо запас футляров — так сказать, барьерных изделий культурного назначения — иссяк ещё к середине ночи. Уж не ведаю, всегда ли она столь энергична, или это на неё что-то особенное накануне нашло, но факт остаётся фактом: поспать ночью мне не удалось вовсе.

Попрощавшись поутру с Ирен, я отправился в свою комнатку, которая оказалась весьма приличной: даже горшок и тазик для умывания имелись, спрятанные за ширмой. Комната, разумеется, пустовала, ведь Тимохе с Ермолаем места выделили не в господском дворце, а где-то поближе к простым смертным.

Пока умывался да приводил себя в порядок, часть гостей уже свалила по утру, часть опять принялась бухать, а некоторые столпились во дворе и азартно за чем-то наблюдали.

Не успел спуститься по лестнице, как тут же возникла Полина.

— Как ночь прошла, братец? — пытливо спрашивает она, заглядывая мне в глаза с подозрительной внимательностью. — Заходила к тебе, да не открыл ты. Не один ли был? Аль вовсе не дома ночевал?

— Всё хорошо, благодарствую, — отвечаю я максимально безмятежно. — А вот ты как? Не скучно ли тут? И не пора ли нам домой ехать?

— Домой? Да что ты, Алексей! Давай ещё на денёк задержимся! Ирен… она ведь тоже может остаться. И у меня тут дела.

Дела у неё, я вижу, какие: окучивает лохушек каких-то — то с одной пошепчется, то другой в уши нагадит. Прямо как местная интриганка-практикантка. Впрочем, мне-то плевать, но, если её уличат в чём неприглядном, то и моя репутация может нехило пострадать.

С другой стороны — не собираюсь я в этой глуши киснуть. Мне в городе интереснее: там жизнь кипит, движуха, торговля, люди умнее.

А Ирен… да нет уже изделий нужных, так что хорошего — помаленьку. И вообще, хватит с меня ночных подвигов. Теперь бы ещё Полину уговорить домой ехать.

Выпив стакан горячего чаю с изумительно вкусными пирожными, выхожу во двор и тут же натыкаюсь на Тимоху. Вид у моего конюха недовольный: то ли жрать не дали, то ли бабы обломили, то ли ещё какая напасть приключилась.

Чего я, собственно, буду за крепостного переживать? Но всё же спрашиваю:

— Ну что, Тимоха, чем таким тебя уже с утра жизнь обидела? Всё ль нормально? Надеюсь, краснеть за тебя не придётся?

— Угу, — буркнул он. — Выспался, поел… Что ещё холопу надо? Хорошо хоть мне с тобой повезло. Попал бы к Велесову…

— А чё там за шум? — указываю на толкучку.

— Вчерашних беглецов пороть будут. Парня уже исполосовали, теперь его женой займутся, — хмуро отвечает Тимоха.

— Да ты что⁈ Поймали-таки? А нас они не выдали?

Стыдно, конечно, но первая мысль была вовсе не о несчастных… а о себе любимом.

— Меня не выдали. Да я бы и отперся — темно там было, кто ж разглядит. А тебя они точно не видели. Парень… он молчал. Молчит и сейчас, так как в отключке после порки. Выживет али нет — бабка надвое сказала. Бывает, что и не поднимаются после такого.

Тимоха поёжился и втянул голову в плечи.

— Девка… эх, барин… тут их и не спрашивают ни о чём. Им велено — её и порют.

— Что, может и не выжить? Вот дикость-то! Да и свинство это — звать гостей, да при гостях людей калечить и убивать, — возмутился я.

Впрочем, сказал это тихо, чтобы никто лишний не услышал нашу странную беседу. Я тут всё-таки гость, и свои правила устанавливать не могу. А некоторым помещикам, смотрю, это зрелище даже в радость…

— Слушай, Лёш… а купи ты эту дурёху. Убьют же! — внезапно подал идею Тимоха.

— Куда мне её? Ведь поди и мужа вместе придётся покупать… А он, сам же сказал, выживет или нет — неизвестно. Да и денег может не хватить, — засомневался я.

Тимоха сник, соглашаясь с правотой моих слов.

— Жалко… молодая, ребёнок совсем, — пробормотал он, потупив взгляд.

Мы оба замолчали. Я — от внезапно навалившегося чувства, что, может, всё-таки стоит попытаться что-то сделать, чтобы потом не мучиться угрызениями совести. Он — от той безысходности, что у здешних крепостных, кажется, прямо в крови.

— Идём глянем! — решаюсь я наконец.

Находим Велесова в окружении многочисленных гостей, что-то воодушевлённо обсуждающих. Выжидаю момент, подхожу поближе и, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, прошу:

— Гм… Пётр Ильич, а не продадите ли мне вашу крепостную? Ну… ту, которую пороть собираетесь сейчас?

— О! Лексей, с добрым утром! — хозяин имения мне рад, словно старому другу. — Это ты про беглую? Пороть надобно обязательно, иначе другие решат, что и им можно! — он назидательно поднял палец. Впрочем, говорил добродушно, будто учил уму-разуму молодого и неопытного соседушку.

Я запнулся — что дальше говорить, куда рулить этот разговор, как вообще торговаться, чтобы не вызвать ненужных подозрений и расспросов?

— А хотите анекдот столичный? — сказал я первое, что пришло в голову.

Пётр Ильич оживился.

— Ну-ка, удиви!

— Значится так… Два инквизитора поймали ведьму. Один другому говорит: «Мол, надо её сжечь». Второй отвечает: «Ты что, дурень? Она ж такая красивая!» Первый подумал, подумал и сказал: «Согласен! Но потом всё равно сжечь!»

Смех, гогот и даже тоненькое ржание дам раздались не сразу, но уж точно не по команде Велесова. Обычно как бывает: хозяин имения хмыкнул — и вот уже все гости поддержали веселье. А промолчит он — и все молчат. Из уважения, наверное. Ну или из-за долгов. Многие, слыхивал, у Велесова занимают. В том числе и моя Иренка должна ему две тысячи ассигнациями.

А сейчас — ржут без команды, по-настоящему, от души. Значит, шутка зашла… ну, или народ тут просто не избалован столь тонкими, но неприличными намёками.

— Силён, силён! — расхохотался Велесов. — А ведь ты прав! Смотрю я на тебя — парень молодой, но за словом в карман не лезешь… Что ж, продам тебе холопку эту… За… да за пятьсот рублей забирай её и мужа. Только ежели мужик тот не выживет — уж не взыщи.

— Согласен. Ермолай! — кричу своему управляющему, который, оказывается, отирался рядом. — Давай купчую составляй. Покупаю сих крестьян! Ну? Где там моя покупка? Ведите!

— Да уж признайся честно, Алексей. Не видел бы — не стал бы и покупать девку, — добродушно смеётся Велесов и велит кому-то из своих заняться оформлением сделки с Ермолаем. Благо нужная сумма у меня с собой нашлась.

Гм… это ж какой размер у девицы? Четвертый, пятый? Нихрена себе «ребёнок». Тимоха, скотина, наврал. Вполне оформившаяся бабёнка, такая прям… кровь с молоком. Ясно теперь, отчего Велесов засомневался. Он ведь подумал, что я хочу такую… хм… форму собственности к себе в личное пользование! По себе, шельмец, судит. Хотя заметил я, что у Велесова свои вкусы: он пышнотелых любит, а тут из пышного грудь только… да бедра немного.

Но как ни крути: девка не малолетка, а вполне взрослая, только смертельно перепуганная… Однако, однако. Вот и ещё одна барышня нарисовалась! И что мне с ней делать-то⁈

Девица смотрит непонимающе, ещё не зная, что я её спасение, и взгляд её ко мне любовью, разумеется, не дышит. Да и не нужна мне её любовь! Я сытый с утра, в кои-то веки — даже думать о сексе нет желания.

— И ещё, братец, погляди, нет ли тут кого из местных умельцев, что раны лечить умеют. Пусть кто из крепостных подмогнёт и моё новое приобретение подлечит, — отдаю я распоряжение Ермолаю. — Как бы не помер по дороге.

По глазам вижу — удивила моего управляющего эта покупка, но ни слова против не сказал: мужик он смекалистый, себя понимает и против моей воли не идёт. Как заведующему моим хозяйством Ермолаю такая сделка, конечно, кажется откровенной дурью: толку-то с полуживого, хоть и молодого, мужика и перепуганной бабы? Прибыль — ноль, одни растраты. Наверняка подумал ровно то же, что и развратник Велесов: мол, барин прикупил девку «для утех». Ну и пусть думают, что хотят.

Тут же теряю интерес к происходящему. Порка продолжается, но уже наказывают других, да и не так жестоко как беглецов. Такое зрелище мне удовольствия точно не доставит.

Решаю пойти к лошадкам, среди которых стоит и мой Клоп. Оказывается, вполне приличный конь, несмотря на мышиную масть и смешное имя. Стоит, копытом бьёт, будто намекает: ну что, барин, поехали уже? Наверняка не терпится обратно в путь.

Попутно замечаю, что часть гостей вовсю дымят моими сигаретами. Это и понятно: табак я выбрал отличный, ароматизированный, а не ту вонючую дрянь, которой сейчас трубки набивают. Да ещё и хозяин поместья одобрил новинку. Ещё бы фильтр придумать… Но как объяснить, зачем он нужен? О вреде курения в это время даже не слышали. Не буду же я им про канцерогены рассказывать?

— Позвольте спросить, Алексей Алексеевич, а ваша вдовая сестра испытывает ли интерес к браку? — вывел из раздумий чей-то простуженный сиплый голос.

Оглядываю дядю, и припоминаю, что это один из дворян нашей губернии, хоть и не Буйского уезда. Михаил Михайлович Серебряков. Вот кому с фамилией повезло! С его сыном я, помнится, учился в гимназии и знаю, что земли у помещика с избытком, а вот крестьян почти нет, поэтому много и не сеет и, соответственно, небогат. Вроде жена у него была? Или вдовец уже?

Впрочем, сестре, хоть и зараза она, такого жениха я предлагать бы не стал… Одутловатая морда, щёки, как подушки, неопрятный сюртук, сам далеко не Аполлон. В общем — квашня квашней.

— Она больше по церковным делам, после того как овдовела. Мирское ей не мило, сам архимандрит Филарет её привечает, — тем не менее любезно отвечаю я. — А как ваш сынок Петруша поживает?

— Женился на дочке Ильина, — охотно отзывается Серебряков. — Я и землицы им отписал, да тесть два десятка душ выделил. Живут-поживают, супруга уже вторым брюхата. Привет от тебя непременно передам, непременно…

Он наклоняется ближе и доверительно шепчет:

— А ты скажи, дружок… Полина Петровна с чего живёт? Есть ли у неё имение? Может, дело какое ведёт… А дом у неё хорош ли?

Идея родилась в голове моментально.

— Дом у неё в Туле добротный, — начинаю я уверенно. — Папенька покойный богатей был — цельный прокурор! Да он ведь даже церковь у нас в селе на свои деньги поставил. Слыхивали о том, наверное? Сколько ей оставил — не ведаю, но вижу: не бедствует сестрица, по богомольям разъезжает, народ её уважает…

— А поместья у неё нет, — делаю паузу и бросаю наживку: — Да с другой стороны — зачем оно ей? Пусть моё возьмёт! Родная кровь всё жe!

Развожу руками, будто действительно готов жертвовать имением ради родственницы.

— Отдам, ей-Богу отдам! Только пусть потом денежку присылает. А у меня — сотни полторы крестьян, да наделы… Хозяйство большое и доходы неплохие.

Короче, расписал я Полину как приз желанный. Ну да, мордой она дурна, тут ничего не попишешь — так надо показывать другие достоинства: душу чистую да богатое приданое.

И, главное, я почти не соврал. Откуда мне знать, может, и вправду оставил ей папаша что-то? И дом у неё, я слышал, есть — хоть и небольшой, но всё же дом, не изба.

Главное — дать ему уверенность, что дорога к Полине открыта. Этот обрюзглый типчик моей сестрице точно не по вкусу придётся, и тогда Полина сама запросится домой, без всяких моих убеждений.

— Любопытно, любопытно… — пробормотал Серебряков, оживляясь. — Она о том не сказывала… да и вообще сторонится меня.

Ну да, сторонится… ещё бы не сторониться такой квашни.

Сделав сначала доброе дело, а потом маленькую пакость ради благой цели, я наконец привёл свой противоречивый внутренний мир человека из будущего в какое-никакое душевное равновесие. И благополучно включился в здешнюю забаву под названием «Фараон».

Карточная игра такая. Играем по маленькой, по рублику. Суть… да преглупая игра, честно говоря. Делаешь ставку на карту, ну, скажем, на вальта или короля. Банкир тянет карты попарно: первая карта — проигрышная для игроков, вторая — выигрышная.

Если первая карта окажется валетом — все, кто ставил на него, проиграют. Если вторая — королём, то выиграют те, кто ставил на короля. Никакой способности к счёту, хитрости или мастерства тут не требуется.

Так банкир и тянет пары, пока колода не кончится или игроки не соберут свои ставки. Если ставка сыграла — игрок получает выплату один к одному: положил рубль — получил ещё рубль и сохранил ставку.

Но есть хитрость! Если твоя карта выпала дважды — один раз как проигрышная, другой как выигрышная — банк забирает половину ставки. В итоге я стою в минусе, а у банкира, который, естественно, человек Велесова, копится наличка. Хитро, хитро!

— Лёш, Лёш! Я тут подумала… чего это я поперёк брата иду? Едем домой! — к обеду меня нашла Полина и выглядела она встревоженно.

Чуть поодаль отирался Михаил Михайлович — тот самый «прекрасный жених», который, я уверен, и стал источником внезапно испортившегося настроения сестры. Вид у него был хоть и грустный, но решительный. Что, совсем плохо без бабы? Или финансы поют романсы?

— Что ж, пойду тебе навстречу, — вздыхаю я, будто великое одолжение делаю, — но и ты скажи: зачем ты мне эту старуху подсунула? Какая тебе корысть-то?

— Старуху⁈ Да ты. Да она. — Полина аж задохнулась от возмущения. — Моложе меня!

— Хороший дядька, Михаил Михайлович, — бормочу задумчиво, будто сам с собой разговариваю. — Отец моего одноклассника по гимназии. Думаю, его в гости позвать в имение…

— Не надо! — поспешно сказала сестра.

И тут же, чтобы отвлечь, ловко переводит стрелки, заодно подтверждая, что имя моей любовницы исковеркано:

— А Ирина… она таких молоденьких, как ты, любит. Кроме того, продала мне свою брошь — ты видел — всего за полтинник, а она все сто стоит! Серебром!

О как! Видать, шибко приспичило, раз моя сестрица вдруг всё честно выложила.

Получается, мной рассчитались по цене половины брошки? И ведь не стыдно ей. Я про Полину говорю, конечно.

— Брошь? Пятьдесят рублей… — пытаюсь возмутиться я, но не выходит.

Ну да, формально я должен вспыхнуть благородным негодованием, но… я своё получил и доволен, как слон. Да и полтинник за ночь — очень даже прилично. Я бы каждый раз не отказался столько иметь.

Тьфу… мысли мои греховные. Да и вообще, что я, альфонс какой?

— Чёрт с тобой, едем! — решаю я. — Только мне надо моих новых крепостных забрать. Поедем в тесноте, ничего не поделаешь. Блин… парень, говорят, всё ещё без сознания. Хоть бы в дороге Богу душу не отдал…

Глава 23

Собрались быстро, но трудности начались, когда ко мне притащили побитого беглеца, который был в отключке.

Бог ты мой… Да мне, считай, всучили почти труп! Жена — вернее, уже почти вдова — рыдала, пыталась что-то делать, но я ей решительно не позволил трогать мужа.

С трудом уложили бедолагу в карету на заднее сиденье. Ноги пришлось согнуть — длинноват он оказался. Соврал Тимоха, когда уверял, будто парень одного со мной сложения. Да и не парень это вовсе — мужик, лет под тридцать, просто жена у него молоденькая. И хотя морду ему изрядно помяли — без фанатизма, правда, — всё равно видно: парень смазливый.

«А красивая они пара», — мелькнуло у меня в голове. — «Такие и детишек бы себе под стать нарожали».

— Трогай! — бросил я в сердцах.

Хотелось убраться отсюда как можно быстрее, ибо я вовсе не был уверен, что сумею удержаться и не высказать всё в лицо первому богатею губернии после такого зверства. Ну продал бы… зачем своё имущество, считай, портить? Хотя формально крепостной здесь имуществом не является. Да, его продают и переписывают, но по факту у него и своё имущество имеется.

Вот это самое «добро» — всякую рухлядь, посуду и какие-то железки — и пытались мне всучить дворовые Велесова перед отъездом. Я велел взять только одежду с обувью, а остальное — посуду, инструменты и прочее барахло — оставить. Гроши тому «добру», смех один. Домик и тот не их был: жили в какой-то большой общинной семье, я пока толком и не понял, чьей. Вроде как побитого Алёши. Получается, тёзки мы, только женушка его величает не иначе как «Алёшенька».

Как зовут девку, я пока не выяснил — потом в купчей гляну. Сейчас нам бы уехать поскорее. Направляемся в Кострому… Там, авось, найдутся врачи и смогут осмотреть бедолагу.

Ехать, мягко говоря, было неудобно, потому как сидим мы втроём на заднем сиденье. Поместились, конечно, а куда деваться? Вижу, Полина моя пышет гневом, но молчит — из роли ласковой и послушной сестрицы выходить не хочет, наверное.

Ан нет, вышла. Стоило только отъехать подальше, где угроза в лице нудного Михаила миновала, как понеслось:

— Пошто тебе, братец, эта баба? — зашипела она негромко, но зло. — Молод ты, спору нет… да токмо грех велик — с замужнею-то…

— Чё ты несёшь? — прервал я её злобный шепоток, видя, как заливается краской лицо девушки, сидящей по другую сторону от Полины. Та прекрасно поняла, что имела в виду моя сестра.

— Ну да, помрёт болезный же… Вот и зачем купил тогда? — по своему истолковала мою гневную реплику сестрица.

Я-то имел в виду, что, когда покупал, девки вообще не видел, и плевать было, какая она. Из жалости купил. А Поля, вишь, домыслила. Но здесь любой домыслил бы…

Интересно, её Велесов пользовал? Хотя, вряд ли — он, насколько я понял, толстых предпочитает.

— А как же семью-то разымать? — вдруг подала голос девушка. — Даже хозяин наш и тот никогда не продавал порознь.

Ага, значит, не такая уж она и забитая. Сказала, да ещё с вызовом, хоть и прячет глаза. Впрочем, чего ей теперь бояться? Чай, уже и сама приготовилась помирать, да мужа мысленно отпела. Когда человек до края доведён, у него, бывает, смелость такая просыпается, о которой он и сам не ведает.

— Твой хозяин сейчас — вот этот господин, — усмехнулась Полина, напомнив, что её только что продали другому.

— Спасибо, барин… спасли от лютой смертушки, — слабо пискнула девица. — Не одного так забили батогами у нас в селе.

— Любушка… Лю-ю-бушка, ты где… — застонал её муж, приходя в себя от тряски.

Интересно, «Любушка» — это имя или ласковое прозвище?

— Алёшенька, ты жив! Я тоже жива, меня не стали наказывать! Где у тебя болит, скажи, дай помогу, — защебетала она, пытаясь прорваться к мужу.

— Сиди уже, — зло одёрнула Полина девку, которая уже полезла через столик к побитому. — И без того ехать невмоготу.

К вечеру добраться до Буйского тракта повезло ещё засветло. Останавливаемся на ночлег на первом попавшемся постоялом дворе.

Ермолай с Тимохой попытались было донести стонущего Алёшу вдвоём, но куда там — мужик здоровенный. Пришлось подключиться мне и жёнке Алёши. Вот так, вчетвером, держась каждый за свой край рогожи, мы и втащили бедолагу в номер.

Хорошо, хоть не мне с ним ночевать. Я один спать буду. Полину с Любушкой — а она реально Любовь — за свой счет я поселил в отдельном номере, а Тимоху, Ермолая и Алёшу — в общем, на восемь коек. Выбор здесь, признаться, невелик: гостиница эта на весь тракт одна и всего с пятью номерами, из которых три — общие. Сейчас большие гостиницы найти трудно, обычно попадаются такие вот постоялые дворы на шесть-восемь номеров.

На следующий день выехали рано, даже не став завтракать. Алёшке было всё так же хреново: он то в забытьё провалится, то, когда придёт в сознание, стонет без передышки. Мужику уже рассказали о том, что он сменил точку привязки, — но, похоже, ему всё равно. Оно и понятно — в таком-то состоянии.

До Костромы добрались уже под вечер следующего дня. Хоть и торопились, но кони ведь не железные — подустали. Все, кроме Клопа. Тот реально будто машина, а не лошадь. Ермолай обмолвился, что, будь он один, то ещё столько же легко проехал за день.

— Это же бесчеловечно, так бить своих крепостных! — возмущалась молоденькая барышня в приёмной губернской больницы.

Платье светлое, простого покроя, но дорогое, волосы убраны строго, а глаза сверкают праведным гневом. Не из персонала, это видно сразу — руки холёные, не для чёрной работы, голос поставлен, спина прямая. Похоже, что из благородных, но при этом помогает в больнице с уходом за лежачими. Зачем ей это надо — не пойму. Скорее всего идеалистка какая-то.

Есть нынче такая порода молодёжи — начитаны, мыслят широко, пытаются жить по совести, а не по тем порядкам, что в обществе заведены. Верят, что стоит лишь крепко пожелать — и человеческую подлость можно искоренить, и научить всех быть добрыми. Мода такая пошла, особенно после недавних смут. В Москве таких очень много, но и здесь, гляди-ка, прогрессивная барышня встретилась.

Впрочем, не знаю, сколько в ней искренности, а сколько моды, но гнев у девицы настоящий.

Высказав мне своё обвинение, барышня резко развернулась на каблучках и, взметнув юбкой, вышла из приёмного покоя.

— Да это не я его бил! — запоздало крикнул я вслед.

И чего я оправдываюсь? Не виноват же ни в чём.

— Конечно, не вы, — донёсся уже откуда-то с улицы ледяной обличительный голос. — Вы, очевидно, кому-то приказали.

Идиотка…

Я только собирался ответить ей что-нибудь едкое, как заметил врача, направляющегося ко мне.

— Не знаю… выживет ли. Спину я зашил, но лучше оставить его у нас под присмотром, — сказал умудрённый жизнью провинциальный доктор, который, наверное, с час колдовал над Алёшей. — В копеечку, конечно, вам встанет.

— Ясно, — согласно кивнул я. — Оформляйте. Заплачу и за уход, и за лечение.

— Я могу ухаживать… — торопливо предложила Люба.

— А жить где собралась? — тут же осадила её Полина. — Да и с чего ты решила, что у Алексея Алексеевича нет иных планов?

Она это сказала с таким недовольством, что девка сразу сжалась. Полина, похоже, после совместной дороги и ночи, проведённой в одном номере, Любу невзлюбила.

Может, позавидовала её женской красоте? Ну, пока ночевали вместе, сравнить она явно успела. Любушка, при всей своей бедности, была красива по-настоящему. Без перьев на шляпке, без кружев и модных безделушек. Да и вообще — без всяких шляпок, перчаток и прочих украшательств. Простая, но ладная. К тому же заметно моложе сестры.

— Поехали в гостиницу. Утром решим. Может… — хмуро сказал я, не договорив, что хотел: «не доживёт до утра».

Жалко, конечно, парня. Я всё, что мог, сделал. Даже больше.

Перед сном обдумываю планы насчёт производства табака. Бумага, коробки — всё это решаемо. Даже название товару уже придумал. Но без серьёзных объёмов толком не заработаешь.

В прошлой жизни я видел небольшую машинку, которая крутила сигареты — так, игрушка для личного пользования, но работала исправно. Мой друган Пашка, экономный до жадности, пользовался ей постоянно. Он вообще считал, что покупать фабричные сигареты — это переплачивать за воздух и упаковку, да ещё и за бренд, — поэтому курил исключительно свои самокрутки.

Но такой машинкой большие партии не сделаешь, да и не уверен, что вообще сумею её собрать. Я ведь ни разу не инженер. Пока вижу единственный путь — заставить крутить моих крепостных, которым зимой, по большому счёту, особо и заняться нечем. Впрочем, это я так считаю… может, и не прав. Память Лёшки молчит — хозяйством он не интересовался совершенно.

Почти провалился в сон, как вдруг услышал робкий стук в дверь. Кого там черти принесли?

Ого! А меня сейчас, походу, будут соблазнять!

На пороге стояла Люба. Причём она успела не только вымыть голову — распущенная коса об этом свидетельствовала, — но и навести, так сказать, макияж: губы чем-то намазать, возможно, свеклой. Вид у девушки был решительный, но при этом смущённый.

— Ты почему тут? — удивился я.

Любе я взял номер — не отдельный, а на четыре барышни. Но сегодня там, кроме неё, только одна девица ночует. Поля же сама сняла себе номер, причем, не хуже моего. Но раз они не вместе, то и остановить девицу, наверное, было некому.

— Барин… дозвольте войти. Просьба у меня, — тихо сказала гостья.

Я, хмыкнув, посторонился.

Сидеть у меня в номере можно и на диване, и на стуле, но Люба почему-то выбрала кровать, стоявшую в центре комнаты. Села на краешек и дрогнувшим голосом произнесла:

— Благодарствую за спасение… век поминать буду. Но есть ещё одна просьба, барин…

Я решил не давать надежд девице и сразу расставить все точки над «и»:

— Да как ты себе это представляешь? Не могу я тебя тут оставить! Где жить-то будешь? На гостиницу денег не напасёшься. Лучше уж сестрам больничным заплатить. Они и обиходят как надо.

— Так я ж этого и не хотела… Наоборот — с вами… — подняла на меня глаза Люба, а потом, заметив моё недоумение, затараторила:

— В дворовые возьмите, а? Я всё умею! У Гришки, брата Алёшки старшего, я по хозяйству всё делала — весь дом на мне держался, двенадцать душ!

Вы не смотрите, что я молодая… с измальства к труду приучена, работы не боюсь.

— Стоп! — поднял я руку. — Так ты сама же просилась за мужем ухаживать…

Ой, чую, морочат мне голову.

— Так положено приличной жене… — потупила взгляд Люба. — Да и выживет ли Алёша? А ежели и выживет, то припомнит мне — рука у него тяжёлая. Год уж с ним живу. Как осиротела, так родня меня и скинула, как ненужную. Меня там все били… особенно жена братняя лютовала. Та меня с первого дня невзлюбила, в чёрном теле держала. А муж бывало и за дело колотил, а бывало — и так, со злости, чтобы дурь свою выместить… А вы, я вижу, барин добрый. Не обидите.

— Значит, можно на шею мне садиться? — строжусь я. — У меня и так полный комплект слуг в доме, да и те, признаться, лишние — я же в Москве жить собираюсь.

Говорю, а сам тщетно пытаюсь отвести взгляд от выпирающей груди под платьем, которое уж больно приличное для крестьянки.

— То сестрица ваша научила к вам пойти… — всхлипнув, вдруг призналась Люба. — Вот и платье подарила…

Её руки нервно затеребили завязку пояса.

— Сказала… глянулась я вам. А раз так — смириться надоть, — прошептала Люба, краснея. — Такая моя доля бабская…

Греховные мысли насчёт «новой покупки», признаюсь, у меня имелись — врать не стану. Но после того как девица выложила карты на стол, я резко насторожился. Раз это ей Полина посоветовала, то дело тут нечисто. Уж я знаю свою сестрицу — интриганка ещё та. Сначала, значит, вдову мне подложила. Теперь — вот эту. С чего вдруг такая доброта? Барина опекает, заботится, девок подбирает… Подозрительно всё это. И даже очень.

— Спать ступай! И так не собирался тебя тут оставлять, — буркнул я, выставляя девицу за порог и твёрдо решив не прелюбодействовать.

Кстати, надо думать, куда поселить моих новых крепостных. Если, конечно, мой тёзка выживет. Хороших домов пустых в деревне нет. Кроме того, земли им выделить надо будет на следующий год, да скотину какую-никакую купить… Эх-ма, опять расходы.

С этими мыслями я и уснул.

Утром с Тимохой иду в больницу. Благо, недалеко. Ермолай отпросился на пару часиков по делам, Любе я строго наказал сидеть в номере и не высовываться. А Полина… ну, той я вообще не указ. Что захочет, то и будет делать. Да и спит она ещё.

Зачем мне Тимоха? А таскать табак да бумагу кто будет? Я ведь после больницы собираюсь на местный базар наведаться — закупиться табаком, и коробки для моего «Дымка» заказать.

— Три рубля серебром уже должны — за труды да за уход! — бодро выдал мне расклад главный врач, который, оказывается, по утрам делает обходы.

— А деньги из госпитальных сумм или из пожертвований вам разве не выделяют? — невинно поинтересовался я.

— А как же — выделяют. Есть у нас койки на казённом иждивении, — честно ответил дядя, — да только вашему нужен особый уход: сиделка, лекарства…

Он непонимающе уставился на меня.

— Сударь… я, может, вас неверно понял?

— Да всё верно, — вздыхаю я. — Сколько скажете — вперёд заплачу.

По итогу развели меня на десятку серебром. Но это на ближайший месяц. Сказали, если помрёт раньше или, наоборот, оклемается, — лишнее вернут.

К тому же ещё и в полицию идти надо: паспорт ему выписывать. Дело нехитрое и быстрое, но сам я не могу — печать нужна. И в больнице держать больного без паспорта тоже нельзя, порядок такой. Бюрократия — она и в XIX веке бюрократия.

— Интересно, сегодня бумагу вообще выправят? — вслух пробормотал я.

— Паспортные книги выдаются ежедневно, сударь, — услышал я знакомый голос за спиной, а мордень доктора в ту же секунду расплылась в умильной улыбке.

Глава 24

Это была та самая вчерашняя моралистка. Ни гневного пыла, ни язвительности девица не растеряла — как, впрочем, и своей красоты.

Узкое платье до щиколоток — весьма смелое по нынешним меркам — открывало взору аккуратные туфельки на ремешке; вырез лодочкой едва оголял небольшую грудь, а на голове красовалась шляпка-капот с широкими атласными лентами.

Ах да, ещё перчатки. Без них местные дамы, кажется, даже в баню не ходят.

— Это вы, господин живодёр! Пришли на своё злодейство посмотреть? — спросила она с усмешкой.

— Что ты говоришь, Аннушка? — ахнул доктор, который, получив червонец, сразу проникся ко мне благоговением. — Господин Голозадов заботится о своих крестьянах, за лечение платит…

— Голозадов? — переспросила Анна и вдруг расхохоталась.

Смех у неё был сухой, издевательский.

В тот момент она стала мне откровенно омерзительна.

«Проклятый доктор», — злюсь я на то, что тот выдал тайну моей фамилии… Хотя чего я ждал? Оформлял ведь сюда нового крепостного официально, со всеми бумагами.

Ладно, бог с ней…

Где тут у них полицейский участок? Метров триста по улице, если память не врёт. Лёшка, ещё гимназистом, там бывал пару раз. Тимоха, уловив моё скверное настроение, шёл позади и помалкивал.

Я уже продышался, почти успокоился… и тут — бац! — на меня налетает свинья. Не поросёнок, а натуральный здоровенный хряк! А за ним несётся не менее здоровенный мужик в кожаном фартуке и с тесаком в руке.

Тьфу ты, губернская столица, а по улицам свиньи шастают, как у себя по двору! Видимо, хряк от мясника удрал. Хотя, если уж на то пошло — от такого детины и мне, дворянину, незазорно сбежать. Я про мясника говорю. Но и хряк был не промах — килограммов сто в нём точно. И настроение у него, судя по визгу, было решительное.

Вдруг я услышал громкий хохот. У самого края мостовой, прямо перед лавкой, откуда, судя по запаху, и сбежал хряк, стояли четверо повес, в которых мой опытный взор сразу угадал благородных особ. Позади них виднелась вывеска с облезлым быком, а у порога валялась перевёрнутая кадка — то ли хряк снёс, то ли незадачливый мясник в запарке опрокинул.

— Слушай, а ведь это тот тип, который Аннушку нашу огорчил, — вдруг заметил меня один из них и невежливо ткнул пальцем.

Тёмные, раскосые глаза в этом смуглом черноволосом парнишке выдавали татарскую кровь. Впрочем, скорее всего, смесь татарина с русским — типичный поволжский коктейль.

Чёртова Аннушка… И тут проходу не даёт.

Сделал вид, что не заметил хамства и попытался пойти подальше, но помешала свинья, сражающаяся за свою жизнь. Она буром попёрла на меня, надеясь проскочить мимо и дать дёру дальше по мостовой. Я сумел уклониться, а вот Тимоха, сонно шедший за барином — то есть за мной, — не успел. Хряк снёс его, как локомотив.

Малолетние скоты — а парни почти все моего возраста или младше — воспользовались тем, что я остановился, ожидая, пока поднимется Тимоха, и начали окружать меня. Совсем очешуели?

Но я уже не тот забитый паренёк, каким был когда-то и который всеми силами старался избежать дуэли. В этом мире я успел пообтесаться. Поэтому гостей встретил гневным взглядом и холодным молчанием.

Увидев такое дело, Тимоха испуганно затих, перестав жаловаться на ногу, которую повредил при падении, и молча занял место за моей спиной.

«Ясно, что защитник из него ещё тот, но хоть незаметно со спины никто не нападёт — и то хлеб», — мелькнуло у меня в голове.

Хотя… чего это я о людях стал хорошо думать? Спрятался он за меня, подлец! Тимохина храбрость может соперничать разве что с его благородством — нет ни того, ни другого.

— Ты кто такой, говорливый? — процедил я, стараясь выглядеть грозно и опасно.

Судя по одежде и корзинкам в руках, компашка явно собралась на пикник. Все одеты по-дорожному, есть и поклажа, и скатки, и даже торт в круглой картонной коробке.

— А ты кто такой?.. Впрочем, я знаю: любитель поиздеваться над беззащитными! — выдало это дитя татарских кровей. Меня он вовсе не испугался, а наоборот — распушил хвост.

— А вы, я так понял, любители вчетвером на одного? Ну что ж — смело… Так есть у труса фамилия? — напираю я.

Стараюсь его вывести из себя, ведь если дело дойдёт до дуэли, то куда выгоднее дождаться вызова, чем самому начинать. Знаем, проходили.

— Гостев Илья Константинович… — несколько озадаченно промычал тёмноволосый.

— Гость? Хм. Незваный гость хуже татарина, — намекнул я на его нерусские корни.

— Извольте представиться. Как ваша фамилия? — парень стал судорожно стаскивать с руки белую перчатку.

— Для тебя я — Алексей Алексеевич. Так что ты там сказал про какую-то Аннушку?

— Прошу вас, сударь, назвать фамилию, — набычился Илья, а его товарищи дружно подступили ближе.

— Господин Голоза-а-адо-о-ов! Господин Голаза-а-адов! — вдруг раздается крик, и из больничной ограды вылетает Аннушка.

— Как-как? — все четверо парней зашлись в смехе.

И смеялись, надо сказать, совершенно искренне, даже тот наглец, что минуту назад бычился. Боевой запал у них моментально сменился весельем. А вот я, напротив, стал наливаться гневом.

— Простите меня, сударь! Мне ваш крепостной всё рассказал! Я так неправа была с вами…. Господа, простите и вы меня… Илья, Пётр, Миша, Ванюшка, он не виноват, — подбежавшая красавица ввела в ступор молодёжь своим требованием.

— Голозадов, значит… — растерянно произнёс Илья и, набрав воздуха в грудь, решительно мотнул своей черноволосой головёнкой:

— Ты прости, Аннушка, но просьба твоя… Ай, чёрт!

Начать ссору со мной ему помешал мой новый, пусть и временный, союзник — хряк! Немыслимым образом снова увернувшись от тесака преследующего его громилы, он рванул прямо в нашу сторону и, снеся Гостева, вырвался на свободу, устремившись по направлению к порту.

Ай да молодец!

Я, недолго думая, загородил дорогу страшному детине с тесаком, давая таким образом своему союзнику фору.

Пока мясник извинялся, пока пытался нас обойти — хряка уже и след простыл. Поплывёт, наверное, в Казань! Там ему самое безопасное место — мусульмане, как известно, свинину не едят.

Ну это я уже дофантазировал, подавая руку Илье и помогая ему подняться. Он, ошеломлённый внезапным нападением коварного животного с тыла, машинально ухватился за неё и, поднявшись, уставился мне в лицо с выражением искреннего недоумения.

Но покерфейс я, слава богу, держать умею. Сделал морду кирпичом и даже не попытался улыбнуться — хотя товарищи Ильи дружно прыснули от смеха. Даже Аннушка хихикнула, прикрыв рот ладошкой — уж больно комичная вышла сцена.

— Благодарю вас, Алексей! — пробормотал Илья, отряхивая пыль с сюртука. — Скотский мясник! Выпороть бы его в назидание! Распустилась чернь — совсем дворян не уважает!

О, как заговорил! Только что я был тираном и угнетателем, а теперь, смотри-ка, уже о сословном достоинстве печётся. Вот тебе и прогрессивная молодёжь…

Пришлось знакомиться с повесами. Оказалось, что Анна и её брат Ваня приехали в гости к своей родне из… самой Москвы! Столичная фифа, значит. Хотя, строго говоря, не столица это сейчас — Питер нынче главный.

Лжетатарин Илья и братья — Пётр с Мишей — местные. В этом году гимназию только окончили, так что все моложе меня. Двадцатичетырёхлетний Илюха даже успел поступить на службу… к батюшке своему, нашему городскому голове. Пашет столоначальником в отделе рекрутских дел и состоит, между прочим, уже в чине коллежского асессора. Шустрый малый.

Расстались мы уже друзьями. Я отправился по своим делам, а они — веселиться. Дружная компания выходной собралась провести на Волге — у Ильи, как выяснилось, имеется личный, хоть и небольшой, кораблик.

Хорошо, что не стал с ним стреляться. Вот бабы! Иной раз доведут… до цугундера — как говаривал незабвенный Армен Джигарханян по кличке Горбатый. Он, кстати, он и про кабаки говорил. И опять — в масть!

А Ермолай меня в первый раз подвёл! И даже не столько подвёл, сколько удивил. Умудрился насинячиться ещё до обеда и сейчас сидит, в одиночку горькую трескает. Тьфу! Нам ехать надо, а он…

Хотя и без него доберёмся до поместья, но выяснить, с чего этот неожиданный загул — надо.

— Так, рассказывай! — приказал я и налил себе вина из той же бутыли, из которой наливал мой управляющий.

— Барин пришёл, — поднял на меня мутные глаза алкоголик.

— Барин, барин… Вкратце, в двух словах: кто заболел, разорился али вообще помер?

— Никто не помер, — с трудом ворочая языком, ответил Ермолай. — Наоборот — родился!

— Э… это ты с радости бухаешь? А пошто вид такой не радостный? — растерялся я. — Кто родился-то?

— Дочка у меня родилась…

— Да ладно! — развеселился я. — Гульнём! Когда родилась-то? Как назвали?

— Аннушка! — с гордостью протянул Ермолай, но тут же умудрился меня запутать, добавив:

— Шишнадцать годков назад. Ещё до войны мы с её мамкой… Не знал я, что дочка есть у меня. Сегодня её первый раз увидел…

Зашибись! Ещё одна барышня!

— Она видеть меня не хочет. Не верит, что я не знал о ней, — вздохнул Ермолай. — Мамка её померла, так и не сказав, что у меня дочь есть… Курва польская, всегда себе на уме была.

— Ты что ж с полячкой сошёлся? Поди ещё и с дворянкой?

— Как узнал? — вскинулся Ермолай и потянулся было к бутыли, но я перехватил его руку.

— Сам сказал: «курва польская».

— Ах да… Аннушка живёт с дядькой в Москве, — буркнул он. — Но здесь у неё подруга. Через неё-то я и узнал… про дочку и про Москву. Но оказалось, Анна сама приехала со старшим братом к родне.

— И что она, поверила? Ну, что ты отец? И брат тоже твой сын?

— Не… Ванюшка от законного мужа. Когда мы с её мамкой… она уже вдовой была, сына растила. А помираючи, велела дочери: мол, сыщи своего отца. Да только Аннушка дюже обиделась на меня. А я ж и знать не знал…

Он развёл руками и обреченно добавил:

— А знал бы — что? Оне дворяне, а я поповский сын. Ну, повоевал… да чина так и не выслужил.

— Так это ведь не повод огорчаться? Дочь же есть! Притом взрослая. А что не приняла… повзрослеет — поймёт.

И тут меня озарило. Аннушка… лет шестнадцати… братец Ванюша… приехали из Москвы в гости!

Не может быть! Это что же — сегодняшние мои новые друзья? Хотя какие они друзья — в головах у них одна революционная дурь… Но какова судьба-злодейка!

— А как выглядит твоя дочка? — стал я осторожно допытываться.

— А тебе зачем, барин? — Ермолай, похоже, заподозрил во мне некий мужской интерес к дочке.

— Да поговорить хочу. Как благородный человек — с благородной. Одно дело ты, другое — я. Обижена она на тебя, сам сказал. А на меня она зла не держит: я ей ничего дурного не сделал.

— Ай… и вправду! — просиял Ермолай. — Спасибо тебе скажу, барин, если хоть смотреть на меня станет не волчонком. Только нет её уж в городе…

Знамо нет — уплыла кататься со своими друзьями-обормотами.

— Они при мне всем семейством поехали в Пешково, — буркнул Ермолай. — Ну, это в версте от дороги, что к вашей усадебке ведёт.

Знаю я Пешково: в будущем — почти пригород Костромы, а пока — хиленькая деревенька. Только что за враньё? На Волге она с братцем катается!

— А не путаешь? — спросил я подозрительно.

— Вот те крест. При мне на двух каретах отъехали, час назад. Вот сижу… горе заливаю, — ответил Ермолай. — Ты прости, барин. Завтра просплюсь — да приеду в Голозадовку.

— Ладно. Деньги у тебя есть, Клоп — в конюшне. А мы сами доедем… Тимоха! Вещи в карете? Полину зови да Любу!

Но быстро уехать, конечно же, не получилось. Обе женщины как могли тормозили отъезд: одна — долго собиралась, вторая… блевала с какой-то радости.

Уж не на сносях ли моя новая дворня? Хотя я ещё не решил, что с ней делать. Но как бабе в деревне без мужа себя прокормить? Либо сидеть у меня на шее, либо помирать. Так что пусть отрабатывает свой хлеб: на папиросы её посажу напару с Фросей.

Проезжая развилку на Пешково, я вдруг решил, что раз уж обещал поговорить, то надо заехать!

— Тимоха!

— Чё?

— Через плечо! Поворачивай на Пешково.

— Зачем это, Лёшенька? — сразу полюбопытствовала вездесущая сестрица.

Она на миг задумалась, затем покачала головой:

— Тогда, милый братец, ничем ты Ермолаю не поможешь. Дочку-то ведь записали дворянкой!

— В каком это смысле? — насторожился я.

— В самом прямом. Коли отец неизвестен — быть бы ей мещанкой. А тут — дворянка. Значит, записали будто бы от покойного мужа.

— Не понял, — туплю я.

Полина вздохнула, словно объясняла прописную истину непонятливому ребёнку:

— Нынче дворянство передаётся как? По отцу ежели, то без разговоров. А по матери лишь в том случае, если отец тоже дворянин, либо вовсе не указан, но имеются доказательства дворянского происхождения рода и законнорождённости… А раз девочку внесли дворянкой, значит, официально признали дочерью умершего мужа. Иного тут не выдумаешь.

Мой энтузиазм тут же утих, а вот Полина, напротив, сделала стойку и тут же попросила заехать к ним в гости. Увидев такое рвение, я, чисто из упрямства, отказал, отчего сестра вмиг сникла, но ненадолго — через минуту уже приободрилась и о чем-то глубоко задумалась.

Вот же зараза… Не удивлюсь, если шантаж какой-нибудь замыслила! Но это, голубушка, уж без меня.

Обратно еду с комфортом: расположился один на сиденье, а девицы устроились передо мной, спиной к дороге. Люба на меня не глядит — видно, стыдно ей за то, что давеча навязывалась. А я тем временем ломаю голову над загадкой: зачем это всё Полине понадобилось?

Едем неспешно, карета мягко покачивается, убаюкивая. Не заметил, как задремал, прислонившись к окну. Но тут её резко тряхнуло, и я, подскочив, проснулся. Открыв глаза, сразу заметил, что сестрица с Любой о чём-то шепчутся, сблизив головы, будто заговорщики. Поймав мой взгляд, женщины тут же отпрянули друг от друга.

— Тпрууу! — раздался Тимохин голос и карета остановилась.

— Барин, тут… ты б вышел, — позвал он.

Выхожу, потягиваясь, и сразу замечаю на пыльной дороге телегу, запряжённую какой-то полудохлой клячонкой. На телеге — сын моего бывшего старосты Ивана. Сидит… вернее, уже не сидит — вскочил, кланяется.

А сам Иван лежит в телеге. Морда в сплошных синяках, одного глаза и вовсе не видать, но при этом он изо всех сил изображает искреннюю радость от встречи с барином. Сразу бросилось в глаза несоответствие между побитой рожей и бодреньким настроением моего крепостного.

В телеге, помимо соломы, лежат какие-то тюки — на вид кожа. Ах да, припоминаю: собирался он толкнуть юфть — сапожную кожу. Значит, если я правильно понял, это она и есть.

— Прости мя, барин, грешного… — радостно ощерился Иван. — За своенравность, за то, что не могу, как положено приветствовать…

— Продал? Деньги не потерял? — сразу задал я главный вопрос.

— Сберёг. Бог миловал, — серьёзно ответил Иван, и вся прежняя весёлость мигом слетела с его лица.

— А морду кто расписал?

— То уж на обратном пути лиходеи напали! Ногу, смотри, повредили — не встаётся вовсе. Но авось, с Божьей помощью, заживёт…

— Это где на вас, интересно, напали? И кто такие?

— Мы ж обратно тоже по реке, на той же барже… так вот, на неё и напали. Насилу отбились! Слава тебе, Господи милостивый! — и Иван широко перекрестился.

— Ладно, за своенравие прощаю, — махнул я рукой. — А коли надумаешь на волю с семейством, так тысячу плати ассигнациями. А если и старший твой соберётся — с него тысяча триста. Вижу, парень у тебя — помощник хоть куда.

Оный помощник лет пятнадцати от моей похвальбы приосанился, расправив плечи.

Поболтали ещё с четверть часа. Гляжу — староста хоть и побит, но вовсе не печален. Да и как тут печалиться? Жив остался, деньги при нём, сын — при деле. А главное — такого жалкого его супруга теперь бить уж точно не станет.

— Дом, говоришь, Макару продаёшь? — интересуюсь напоследок.

— Разговора, по правде, ещё не было… — отвечает Иван, потирая больную ногу. — Но старший его давно обособиться хочет от отца свово. Так что не сумлевайся, продам.

Получается, я двоих крепостных купил за пятьсот, а теперь продаю шестерых за тысячу двести? Не сказать, конечно, чтоб выгодно… но и не совсем в убыток, потому как трое из них — детишки Ивана — совсем мальцы. Старшенькому — двенадцать, ну стыдно с таких полную цену драть. Да и пацан этот, что телегой правит, до полноценного работника ещё не дорос. Так что от силы полтора мужика от меня уходит.

Зато надел освобождается. Это уж пусть Ермолай решает, кому его отдать. Он вроде бы уже входит в курс дела, осваивается. Осталось только, чтоб окончательно отошёл от своей обиды на дочку. Лишь бы не запил. А то с него станется.

— Лешенька приехал! А я, как чуяла — пироги затеяла! — встречает меня дома сияющая Матрёна.

Тихон где-то шкерится, возможно, и бухой. А вот Катя с Фросей обе на пороге. Смотрят на мою новую крепостную с видом дознавателей. Ба… да Фрося вообще, кажется, сейчас зашипит, как кошка! Интересно, это она ревнует меня, красивого, или просто боится за своё место?

Иду к Анне: подарки кое-какие привёз, да ещё газет купил и пару книжек на французском — что-то дамское, как уверял продавец в книжной лавке.

С Пелетиной мы засиделись. Пользуясь случаем, я спросил про странное поведение сестры, которая повадилась налаживать мою интимную жизнь. И мудрая бабка выдала версию, уж больно похожую на правду:

— Лёшенька, твоя сестрица баба умная и знает: мужчиной управлять проще всего через женщину. Подсунула она тебе свою знакомую — авось увлёкся бы сладким. Не вышло — так эту девку уговорила. Та — человек новый, ей барыня, как благодетельница, а ты при этом под присмотром… Вот, будь уверен, и в Москву она с тобой напросится.

— Кто, Люба эта? Так она ж замужем…

— Полина! Тьфу на эту крестьянку, кто её слушать станет⁈ Сестрица всё выспрашивала про домик твой… Да бог ей судья.

Анна будто хотела ещё что-то добавить, но махнула рукой и только тихо произнесла:

— Устала я что-то, Лёша…

То ли и вправду сморилась, то ли не захотела дальше злословить. Да, впрочем, неважно.

А ведь в доме становится тесновато — прислуги у меня развелось изрядно. Ладно всех кормить — чай, не объедят, но вот атмосферка… Девки, гляжу, недобро так зыркают на Любу. Даже рябая Катерина. С её-то внешностью какие шансы на место моей фаворитки? Разве что если я совсем оголодаю. Да и Фрося, вроде, замуж собиралась.

А может, и правда взять Любу с собой в столицу? Вон какая ладная… Я, разумеется, не про сестру говорю. Смотрю: новая крепостная у печи управляется так сноровисто, будто с ухватом родилась. И всё без суеты — ладно, с толком. Не девка, а заводной механизм.

Вообще дел у меня нынче — выше крыши: помимо уборки овса надо ещё и папиросное производство организовать. Табак есть, люди найдутся, спрос, чувствую, будет — грех не попробовать. Вот тут такая расторопная девица, как Люба, и пригодится.

Ермолай, который объявился ни свет ни заря на следующее утро (всю ночь, что ли, скакал, бедолага?), сейчас принимает дела у Ивана, и потому в ближайшее время помочь мне не сможет.

Надо решить: класть в пачку десять штук или всё-таки дюжину? Коробки-то мы сразу раскроили с запасом — туда и двенадцать войдут без труда. Ароматизированные, думаю, пойдут по пятнадцать копеек, обычные — по десять.

С пачки выхлоп, если не считать ручного труда крепостных, выходит чистыми копеек пять–семь. Из этих денег и все прочие расходы: реклама, перевозка, скидки оптовикам — не самому же, в самом деле, по ярмаркам бегать с лотком? В табачные лавки отдам на реализацию. В Москве, поди, договорюсь…

Итого: если хотя бы половина маржи останется — уже хлеб. Бумаги и табака у меня немного, надолго не хватит, а чтобы сотню серебром вытянуть, продавать придётся ещё и продавать.

Но дело развивать надо. Тут новинку покажу, там попробую — глядишь, и пойдёт. Четверо помещиков из тех, что были на праздновании у Велесова, уже сказали, что взяли бы такие для себя. Им я отдельно отправлю, да и первую партию вообще за забесплатно отдам. Фактически они у меня и станут рекламными агентами: кого угостят, перед кем похвастаются — вот тебе и интерес.

Но самое выгодное, конечно, — армия. Солдат — он народ сплошь курящий. Я мог бы делать папиросы специально для них. Только вот беда — бумажные пачки дороги… А если врассыпную продавать? Вон, есть же всякие портсигары — медные, деревянные… Почему бы не придумать солдатский вариант попроще? Солдат ведь тоже человек, и медяшку какую за удобство не пожалеет. Опять, выходит, мне этим озаботиться надо и портсигар придумать — простой, крепкий, солдатский.

Сижу, ломаю башку над устройством для скрутки. Вручную — оно, конечно, можно, но для армии, где счёт пойдёт на тысячи, такой труд выйдет золотым: крепостным я всё-таки плачу. За дело пока посадил четверых, плюс Фрося — старшая, приглядывает, чтоб не халтурили.

Люба, кстати, плотно прилипла к Матрёне, и та её откровенно опекает, не давая обижать новенькую. Пару раз даже высказалась — мол, неплоха девка в готовке, ещё лет десять у неё на подхвате побудет, и можно будет доверить кисель варить, к примеру. Шутка, конечно. Но тон понятен: новенькую она уже «приняла».

Устройство для одинарной скрутки я ещё помнил — дело, в общем-то, нехитрое. Но мне нужен станок. Настоящий. А тут уж не обойтись без мастеров — тех, кого здесь розмыслами кличут. Искать придётся, договариваться. Сам я, положа руку на сердце, руками ничего толком делать не умею.

Так… на одну папиросу уходит порядка двух граммов табака. Если брать дешёвый — копеек по тридцать за фунт, да россыпью…

Я углубился в расчёты. Выходило, что трубка всё равно дешевле, но плата за удобство и цивильность, да ещё и моё послезнание, дают моему делу почти стопроцентный шанс на успех! Только вот серьёзных денег без станка не будет.

— Барин, дозволишь? — приглушённый голос Ермолая из-за закрытой двери звучал устало, но по-прежнему по-деловому.

— Что, принял хозяйство? — смотрю на него внимательно. Про дочку он, кажется, уже и не думает.

— Есть кое-что, о чём доложить хочу…

— Неужто прежний староста много наворовал? — усмехнулся я.

— Может, и крал, да по бумагам не видно, — пожал плечами Ермолай. — А вот недоимки с людей собирал худо. Тебе многие должны: оброк не у всех выплачен, а за три года много набежало. Иван с них особо не требовал. Сказал, мол, барин так распорядился. Дескать, пил ты тогда дюже.

— Было такое, — признал я. — Мог и ляпнуть, чтоб последнее с крестьян не драть.

— А мог и корысть поиметь, — предположил вдруг Ермолай. — Я, мол, тебе отсрочку, а ты у меня во дворе дрова поколи… али ещё чего. Хитер твой Иван. Я не такой. Я порядок люблю.

— А дом он свой почём продаёт? — интересуюсь я.

— Пятьдесят рублёв. — Ермолай почесал затылок. — Там не только дом. Ещё баня, амбар, овин…

— Понял, понял, — перебиваю. — Так, спросил… любопытства ради. А с должниками что? Как думаешь взыскивать? Или простить голытьбе какой?

— Голытьбе — можно, — кивнул Ермолай. — Да таких у тебя — половина. А по мне, пусть должок висит. Люди тогда и побаиваться будут и уважать больше.

Просидели мы с Ермолаем до вечера.

Завтра воскресенье, а сегодня, стало быть, баня. Её уже натопили, и я, как хозяин, иду первым. Интересно, кто парить явится? Опять Катька? Нет уж, увольте. Пусть мои красавицы меж собой решают. Одна, правда, замужем, вторая — почти.

Но вот Ефросинья меня уже не боится — привыкла, знает, что я рукам волю не даю. Иной раз, конечно, и тянет… но совестно. Я ведь не урождённый барин: под сраку лет прожил в цивилизованных условиях и пользоваться беспомощностью да бесправием крестьянок попросту не могу.

Угадать не получилось — парили меня обе девицы… причём обязанности между собой они разделили. Пар поддавала, к примеру, Фрося, а веником орудовала Люба. Обливала плечи да спину водой снова Фрося, а чистую рубаху и квас после бани подавала уже Любовь…

Конечно, сейчас грех — это не только вольности всякие, но и просто смех лишний, разговоры «не по чину», да и само совместное мытьё уже, считай, прегрешение. Девки потом, конечно, помоются отдельно, но сам факт… А организм мой, что уж тут скрывать, на молодых, да ещё стоящих рядом, отреагировал вполне ожидаемо. Украдкой брошенные смешки ясно дали понять: дворовые сиё приметили.

Вот теперь думаю: может, зря тогда Любу выгнал? Дурак пугливый. Хотя, с другой стороны, у меня ж завтра поутру исповедь. Куда уж грешить? Или, наоборот… как раз и время согрешить да потом покаяться? Но поп мой лютый, наложит ещё какую-нибудь епитимью — не обрадуешься.

Нет, я уж потерплю… До Москвы. Там, глядишь, и батюшка посговорчивее, и грехи попроще будут.

Кстати, тут я припомнил, что всё это ведь в исповедных росписях фиксируется. Барин ты али крепостной — раз в год изволь явиться на исповедь. А я перед Великим постом в этом году так и не исповедовался и уже поди где-нибудь на карандаше у духовной канцелярии числюсь!

Шучу, конечно. Но не с церковью шутки шутить! Не хватало ещё, чтоб Герман про меня плохое думал, мол, «барин-то наш без исповеди ходит! Душу загубил, да ещё и нововведения какие-то в хозяйстве мутит!» Нет уж… пойду.

Исповедь прошла как по маслу. Отец Герман исповедовал без лишнего энтузиазма и провокационных вопросов не задавал.

— Читаешь ли Евангелие и иные духовные книги? Носишь ли нательный крест и не стыдишься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что есть грех? Не гадал ли, не ворожил?

Будто заранее знал, что именно в этих пунктах я перед Господом чист, как младенец. И всё бы так гладко и закончилось, кабы под самый занавес батюшка не поинтересовался:

— Было ли сребролюбие?

Отвечаю, как на исповеди… Тьфу ты, так я ж на ней и стою!.. Было, мол. Каюсь.

— То грех малый, — успокоил поп. — Прочтёшь то-то и то-то, да сто поклонов отобьёшь.

В общем, легко отделался. Даже как-то подозрительно легко.

— Зайдёшь ко мне после службы. Разговор есть, — совершенно по-деловому попросил, а может, и приказал, отец Герман напоследок.

Надо — так надо. Я выбросил это из головы и остаток службы пытался уловить в себе хоть какие-нибудь отголоски веры. Вроде бы даже полегчало на душе: всё сделал как положено — исповедался, стою на службе, благодать жду.

— Вижу, Алексей, за ум ты взялся: семью выкупил, которой беда грозила, да ещё и греховный соблазн поборол, — хвалит меня поп в беседе тет-а-тет, уже когда все разошлись.

Стукнули ему, значит, про меня. Явно информация из исповеди Любы! И ведь не уличишь в этом отца Германа: исповедь, поди ж ты, тайна великая.

— Взрослею, батюшка. Да о чём речь-то хотел вести? Не томи уже — дел и у тебя хватает, и у меня…

— Деньги… — начал он несколько неуверенно. — Деньги нужны срочно. Тысяча рублей… Сможешь занять до зимы?

Вот те на! Деньги у меня немного, но есть. Да и те арендные, что Аннушка мне всё норовит всучить, я тоже в уме держу. Опять же овёс скоро продавать буду… Блин, да ещё и от старосты выкуп получу!

И поп про это, похоже, в курсе — Иван-то тоже на исповеди был!

Вот же спрут эта религия нынче — ничего не утаишь. А я всё гадал, с чего это мне за сребролюбие так мягко прилетело? А оно, выходит, авансом: я, мол, тебе грехи отпускаю, а ты мне — косарь. Теперь по понятиям не занять нельзя. Некрасиво. Вот разве только под расписку?

— Займу, батюшка, — кивнул я. — И зачем не спрошу. Дело, поди, важное. Но расписка бы не помешала. А ну как призовёт тебя Господь к себе? Ведь всякий человек, как известно, смертен… — пояснил я свою просьбу и, не удержавшись, закончил мысль цитатой классика из будущего: — «И это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен».

Вижу, Герман немного растерялся. Думал, пацан растает от похвалы да просто так деньги даст? Может, с Лёшкой такое и прокатывало. Да уверен — прокатывало! Уж сколько бывший владелец моего бренного тела грешил — тут легенды ходят, — и ничего, отпускал-таки ему грехи батюшка.

Но Герман Карлович счет деньгам знает!

— Будь по-твоему… — быстро взял себя в руки священнослужитель. — А зачем деньги — не секрет. Колокольню буду ставить. Приход, сам знаешь, бедный… Но к зиме, даст Бог, как урожай продадут — рассчитаемся…

— Стоп! — перебил я. — У нас же колокол уже есть. Зачем ещё? Али не звонит?

— Что ты! — искренне возмутился батюшка, как будто я святотатство какое сказал. — Разве ж это колокол?

И тут меня накрыл поток аргументов. Оказалось, что:

— колокола надо поднимать выше — и тогда звон разносится на три–пять вёрсты;

— колокольня должна давать «чистый» звук, без глухоты, и к тому же иметь разные виды звона: благовест, трезвон, набат;

— если же вешать колокол на кровле или в притворе, звук будет глохнуть и в полях да окрестных деревнях почти не будет слышен.

А главное — тяжёлый железный колокол в нашем деревянном храме просто опасно подвешивать: кровля может не выдержать.

— Так это тебе ещё и звонарь надобен будет? — уточнил я.

— Это если бы колоколов пять было, — пояснил батюшка. — А у нас три будет: благовест да два малых… А так ты прав — пономарь нужен. Он и звонить станет.

— Бля… — чуть вырвалось у меня, но вовремя прикусил язык. — Это ещё и жильё ему предоставлять нужно? Платить-то, надеюсь, из своих будешь?

— Из своих, Лёша, из своих, — подтвердил батюшка. — Псаломщик мой летом горел, так сейчас мужики ему дом на два хозяина ставят, и участок большой. А пономарь — он обязательно надобен. Как без него? Есть у меня человек на примете… А уж как поёт, шельмец! И грамоте обучен. С бумагами мне помогать станет.

— Ладно, давай так: колокольню сами ставите, а колокола — с меня, — предложил я, сам удивляясь своей щедрости. — Что они стоят-то?

— Ой, не зря я в тебя, Алексей, столько сил вложил! — обрадовался Герман. — Радуешь ты меня, право слово! Только дорог благовестный колокол нынче… Может и тридцать рублей стоить. Серебром. А малые, те, конечно, дешевле.

Он замолк, прикидывая что-то в уме, а потом выдал точный расчёт:

— Тогда и занять мне меньше придётся. На колокольню надобно рублей семьсот — если с каменным фундаментом, и пятьсот — если без… Ассигнациями, конечно.

По итогу развёл меня ушлый отец Герман на расходы весьма прилично. Постройка колокольни, вестимо, после уборки урожая начнётся — по осени, а вот колокола заказывать надо заранее. Так что пришлось отслюнявить полторы сотни серебром за три колокола. Грабёж!

Зато пономарь у нас свой будет, ещё и поёт, говорят, чисто ангельски. По всему видать, душа у человека светлая. Лишь бы у нас, в глуши, не спился. А то ведь знаю я, как здесь бывает… Впрочем, можно ведь его и женить — чтоб не запил да не сбёг.

Ещё поп, под шумок, выпросил себе покосы в аренду — сказал, мол, под сено для нужд храма. Я махнул рукой, послав его к новому старосте — с ним такие дела решаются.

Вот же меня торкнуло на службе — сам кошель свой растряс! Опасная это штука — религия. Действует тонко на душу, а потом — бац! — и полторы сотни серебром как не бывало… Спору нет, чистая душа — это хорошо. Но и про бренное тело забывать не стоит. Особенно, если оно с ограниченным бюджетом.

На следующий день пришёл Ермолай. Весь такой деловой, подтянутый — видать, вошёл в курс дел и, кажется, даже кайф поймал от своей новой должности.

В общем, с управлением моим хозяйством новый староста справляется на ура, так что мне можно смело отчаливать в Москву. Коронация — двадцать девятого, сегодня — шестнадцатое, а значит, время есть. Даже с запасом.

Ехать решено на своей карете. Хотя, если по уму, варианты были. Например, как многие делают, до Ярославля — по Волге, а дальше уже почтовыми тройками. Вот только как по самой Москве без своей лошадиной тяги передвигаться?

Да и потом — зря, что ли, я конюшню в своём московском домике утеплял? Я, как только заказал утепление второго этажа, сразу решил заодно и конюшню довести до ума — чтоб гнедые мои Росинанты в тепле зимовали. Условия у них теперь получше даже, чем у многих моих сельчан.

Впрочем, карету, если что, можно сбыть и взять пролетку, как советовал практичный Тимоха. Мол, она и легче, и манёвреннее, ну и, конечно, дешевле.

Спрашивается, зачем мне именно к коронации поспеть? Шут его знает. Просто ещё в Москве так решил. А менять свои решения я не люблю.

Так что семнадцатого, после обеда, мы и выдвинулись. В составе: я, Полина, Тимоха — он же кучер, он же камердинер, он же главный собеседник. Ещё Ермолай вызвался ехать с нами — смог выделить денёк из своего плотного графика. Проводит нас до Костромы, а потом обратно — к делам.

Долго думал, брать с собой Любу или нет… В итоге решил — не стоит. Пусть остаётся тут, папироски крутит. Работы для моих трёх дворовых девок хватит.

Матрёна нам с собой припасов заготовила от души — и пирогов напекла, и узелков навязала, и квасу в бочонок отлила. Стоит у ворот, шмыгает носом, глаза на мокром месте. Всё-таки надолго расстаемся. А вот Аннушка провожать не вышла — слаба в последнее время.

— Барин, ты уж проведай маго! — теребит косу красавица Люба.

— Проведаю, — кивнул я. — Если хорош будет, Ермолай его с собой назад и привезёт. Ну, вернее — не Ермолай, а Иван.

Бывший мой староста Иван уже выехал вчера на телеге в Кострому. Будем оформлять ему вольную! Надеюсь, губер моё прошение подпишет. Если смотреть по срокам… ну нотариус — пара дней, губернский суд — максимум три. А вот губернатор может и на месяц-полтора дело затянуть.

Что так долго проверяют? Так это ж надо всё прошерстить: не числится ли крестьянин в рекрутских списках, нет ли долгов у помещика, под которые он, как залог, записан, не нарушены ли права моих наследников, которых, по сути, и нет — ну, кроме Полины.

Потом, если всё срастётся, Ивана из моей ревизской сказки выпишут да причислят к мещанам — уже так решили. Из мещан, считай, прямая дорога в купцы.

А вот если бы его к цеховым определили — был бы гемор. Там всё строго: сначала вступи, потом докажи, что ремесло знаешь — какой-то экзамен по мастерству сдай. Ходи на поклон к цеховому старосте, живи по уставу. А потом ещё ни работу сменить, ни в торговлю сунуться без разрешения.

Да и вольным хлебопашцем — немногим лучше. Вроде и свободный, а вроде и нигде не приписан, а значит — и прав почти никаких. Сиди в селе, паши свою землю, но вздумал продать пшеницу — сразу вопрос: а ты кто такой?

Доехали к вечеру и разместились в гостинице: я с Полиной — в отдельных номерах, Тимоха с Ермолаем — вместе. И, разумеется, без барского присмотра они, сволочи, нажрались. Я уже спал и ничего не видел, но поутру всё стало ясно по их помятым рожам — бухали. И, уверен, вместе.

Ермолай, видно, наблюдая моё отношение к Тимохе, сам к нему уважением проникся. Всё ж человек он военный, служивый: как командир решит — так и правильно. А раз барин с кучером по-дружески — значит, кучер не простой.

Плюнул на них и в больницу решил идти один… Пока завтракал, краем уха расслышал расспросы Полины про Пешково: далеко ли, да с кем туда поехать можно. Она какого-то купца за соседним столиком терзала вопросами.

Ну точно — тут и останется, в Костроме, а потом поедет… смущать своими догадками дочку Ермолая. И думаю, не без выгоды для себя.

— Был плох, но ноне получше, — докладывает в больнице доктор о состоянии моего крепостного. — Однако забирать, сударь, я бы не советовал, даже если дорогу и перенесёт. Кто ж знает, как потом обернётся. Может, помощь доктора ещё понадобится. А у вас там кто поможет?

Перевожу для себя: «Хоть и платишь копейку, но нам всё в прок. Пусть лежит, лечится.» Платный пациент — он же, по их логике, вечный больной.

— Надо чего тебе, болезный? — пережив поток благодарностей и расспросов про жену, спрашиваю я Алёшку, уже собираясь уходить.

Как выздоровеет — или, вернее, если выздоровеет, — Ермолай найдёт способ переправить парня в село. А молодым я уже и место в своём хозяйстве присмотрел: не совсем примаками будут они с женой, по углам мыкаться не придётся.

— Мне бы табаку… — помявшись, вдруг попросил мужик.

— Ты ещё и куришь? — удивился я.

— То не себе… задолжал я. Вон ему, — кивнул мой тёзка на лежащего с ним в палате военного.

Гляжу — мужик в годах, по виду военный. Вот только поди пойми — он ещё на службе или уже в отставке? Чин, похоже, небольшой: может, вахмистр какого-нибудь кирасирского полка. Здоровенный — вон какие руки. Оно и понятно: тяжёлая кавалерия, кирасы всё-таки.

— В карты проигрался? — догадываюсь я.

— Да не надо, Лёша, — пробасил военный со своей койки. — Я ж сказал. Чего понапрасну барина тревожить?

— Он помогает мне, — не унимался мой больной. — То водицы подаст, то сиделку позовёт…

— Так я же плачу за уход, — искренне возмутился я.

— Так уход-то есть, — согласился он. — И бельё меняют, и кормят… Да только не надёргаешь Феклушку, а тем более — Аннушку. А под голову подложить, али утку вынести — тут человек рядом нужен.

Он перевёл дух и добавил поспешно:

— Отдам, ей-богу, всё отработаю! Вот только бы на ноги встать.

— Понятно. А как тебя звать-то, молодец? — обратился я к вахмистру.

— Пантелей Иваныч. Вахмистр третьего кирасирского, — бодро отрапортовал он.

— Так вот тебе, Пантелей Иванович, за труды, — протянул я ему мелочь, что была в кармане. — Тут рубля два, сам купишь. Что куришь? Хотя погоди…

Я вспомнил, что прихватил с собой несколько коробок с папиросками.

— Есть у меня одна диковинка, «Дымок» называется. Ну-ка, попробуй, прикури.

Кирасир с опаской взял нарядную пачку, открыл, достал папироску и… попытался вставить её в трубку. Пришлось показывать.

— Барский табак, с пряным духом, да крепок — как я люблю, — одобрительно сказал он. — Ишь ты, выдумали! Верно, из самой столицы привезён, али и вовсе из-за моря?

Пантелей разглядывал папироску с уважением. Он был рад и моему вниманию, и деньгам, и подарку.

— Конечно, из столицы! — поддакнули и остальные, кто был в палате.

Всего человек пять там оказалось. Пришлось одарить всех по пачке — благо, запас с собой имелся. А Алексею я ещё и рубль ассигнациями дал: раз ожил, значит, и потребности могут появиться.

— Только горькую не пить! — строжусь я.

— Ни-ни, барин! Благодарствую, век помнить буду, — закивал головой Алёшка.

Чую, авторитет у него в палате нынче поднимется. Ну ещё бы — сам барин явился проведать, да ещё курево с деньгой подогнал! А я, похоже, пойду по статье «дебильно добрый барин».

Впрочем, не я один такой. Вот и благородная Аннушка — та самая, к которой местный болящий люд обращаться стесняется, — показалась в дверях.

— Алексей! Как хорошо, что я вас перед отъездом увидела! — обрадовалась мне барышня. — Мы ведь сегодня уезжаем! Надо бы поспеть к коронации. Вот, забежала проститься…

И тут же, с плохо скрываемой гордостью — и одновременно с лёгким сожалением — добавила:

— У нас в доме… квартируют господа офицеры, из лейб-гвардии, Измайловского полка остановились.

А я — тут!

— Это огорчительно, — признал я. — Я ведь тоже еду в Москву: сейчас вот к нотариусу заеду — вольную своим крестьянам оформлю, а потом сразу в путь.

— Ах, как благородно, Лешенька, вольную крепостным дать! — всплеснула она руками. — Как же мне стыдно, что я вас поначалу совсем неправильно оценила! Вы по-настоящему благородный и свободный человек!

Э… Я, вообще-то, их за деньги освобождаю. Но промолчу — не хочу портить момент.

— Слушайте, а ведь мы можем вместе в Москву поехать! — предложила вдруг Аннушка. — Только вот… хороши ли у тебя кони? Мы быстро поедем.

— Если и отстану, то не велика беда, — пожал я плечами. — А кто это «мы»? Много вас?

Глава 27

Глава 28

Глава 29