Самойловы вернулись из заграничной командировки. Они пробыли в Перу три года, накопили денег и купили трехкомнатную квартиру в Крылатском. Нынче состоялся переезд.

Анна бродила по лабиринтам из мебели, узлов, коробок и нервно щелкала суставами пальцев. Когда-то давно, еще подростком, отучила себя от этой привычки, но в минуты волнений забывалась.

Юра уехал забирать дочь Дарью. Полчаса назад позвонили из милиции, выясняя, не пропадала ли у них девочка пяти лет, волосы темные, хвостик перехвачен разноцветными резинками, одета в джинсовый сарафан и белую кофточку.

– Не пропадала… – пробормотала Анна. – Растяпа, старая перечница! Ведь предупреждали. Тысячу раз предупреждали!

Свекровь Луизу Ивановну предупреждали, что с Дарьи нельзя спускать глаз ни на минуту. Она как молоко на плите: зазевался – обязательно убежит. А если вдруг становится тихой и ласковой – верный признак готовящейся шалости.

На детском празднике в посольстве Анна на несколько минут отвлеклась, раскладывала торт на тарелки. Увидела, что общество собирается вокруг Дарьи, ринулась к эпицентру – и не успела. Умиленные дипломаты и их жены слушали, как Дашенька читает стихи, которые ей не дали продекламировать со сцены. Анна подбежала как раз в тот момент, когда репертуар закончился и Дарья заявила послу:

– Подбери соплю, чудило!

Накануне дочь выясняла смысл этого выражения, подхваченного у русских строителей, работавших в посольстве.

Жаргонные и вульгарные слова Дарья усваивала мгновенно. Чутким умишком отмечала исключительность подобных слов, видела реакцию на них и с удовольствием использовала.

В прошлом году Даша на месяц ездила к родственникам в рязанскую деревню. Обратную дорогу в электричке Анна вспоминает как постыдный кошмар. Трехлетняя девочка – кудрявый ангелочек – стояла на лавке (чтобы побольше народу видело, отчаянно сопротивлялась попыткам усадить ее) и рассказывала о прелестях деревенской жизни, перед каждым словом неопределенным артиклем вставляя матерные выражения. Вагон дрожал от смеха и возмущения.

Неоднократное битье и наказания успеха не приносили. Дарья употребляла неприличные слова тайно, да еще обучала им других малышей. Только когда Анна однажды, после жалоб возмущенных родителей, расплакалась, Дарья дала честное-пречестное слово больше не материться, «но, если у меня, как у дяди Лени, вырвется, пусть меня не ругают».

Правда, Даша поражала окружающих не только своим хулиганством, но и способностями к чтению и языкам. Буквам она заставила себя выучить в два с небольшим года, потому что соседский мальчик шел в первый класс и ему следовало утереть нос. С четырех лет она читала самостоятельно, одну книжку за другой.

Вот наконец и звонок в дверь. Дарья сидит у отца на руках.

– Мамочка, как я тебя рюбрю! – завопила дочь и театрально прижала руки к груди.

Последние три дня она произносила все «л» как «р». До этого неделю картавила, а еще раньше – шепелявила.

– Что случилось? Как ты оказалась в милиции?

Анна заставила дочь спуститься на пол и провела беглый осмотр: целы ли руки-ноги.

– Она попрошайничала в троллейбусе, – сказал Юра.

– На испанском языке, – вставила Даша гордо.

Анна села на ближайшую коробку, стоять ей было тяжело: мешал живот, в котором уже несколько месяцев ворочался Дашин братишка.

– Как попрошайничала? Почему? Ты что, голодная? Нищая? А где была бабушка?

– В магазине, – пояснил Юра, – стояла в очереди, а Дашка тихо улизнула, села в троллейбус и клянчила там деньги. Действительно на испанском. Правда, ее никто не понимал.

Дарья болтала на испанском свободно, а Анне за три года жизни в Лиме удалось освоить только магазинную лексику. Она выразительно посмотрела на мужа: «Твоей маме ничего нельзя доверить. Теперь убедился?» Юра отвел глаза и пожал плечами.

– Один дядечка поняр, – сказала Даша. – Он перевер, что я приехара в Москву сручайно и теперь мне нужны денежки на обратный бирет.

– Прекрати коверкать язык! – прикрикнула Анна. – Какой дядечка? А если бы он тебя не в милицию, а в… неведомо куда отвел?

Она хотела еще добавить, что дочь своими фокусами до могилы ее доведет, но сдержалась. Не следовало часто пускать в ход оружие жалости. Оно было едва ли не единственным в воспитании Дарьи.

– Пойдем Кирку кормить? – предложила Даша.

Кириллом решили назвать ее братика, который должен был появиться на свет через месяц. После того как однажды ночью Дарья пробралась в спальню родителей с резиновой грушей, наполненной кока-колой, чтобы через мамин пупок впрыснуть любимый напиток братику, в каждый прием пищи порции теперь делили на то, что предназначается маме, и то, что пойдет братишке. Кирилл, по Дарьиному мнению, предпочитал сладости и шипучие напитки.

– Иди умывайся, – сказала Анна устало. – И если ты еще раз когда-нибудь будешь притворяться нищей, я… я не знаю, что с тобой сделаю.

Дарья ускакала, а Анна обняла ноги мужа и прижалась лицом к его бедру.

– Ну, в кого, в кого она у нас такая?

Юра ласково гладил жену, а когда увидел, что у нее закапали слезы, поднял и крепко обнял. Он прижал ее голову к своему плечу и наклонился к уху:

– Все в порядке, успокойся. Представляешь, еще один такой чудик?

– О нет! – простонала Анна.

Но в ее голосе уже не звучало отчаяние, это была своего рода игра в негодование. Так говорят родители, пересказывая детские шалости, и возмущение плохо маскирует восхищение поступками, немыслимыми для них самих.

Юра почувствовал легкий толчок в бок и положил руку на живот Анны.

– Барахтается, – улыбнулся он, прислушиваясь. – Мне так нравится! Давай ты постоянно будешь беременной?

– Что-о-о?

– Ладно, ладно, без паники. Слушай, а они не ошиблись, что мальчик?

– Нет, – покачала головой Анна. – Два раза ультразвук делали в Лиме. Он лежал, вполне ясно демонстрируя свою половую принадлежность.

– А на кого он похож?

– Ну, Юра! – рассмеялась Анна. – Что там видно на экране?

– Интересно, причинное место видно, а нос нет? Какого же оно размера?

– Вот теперь мне ясно, откуда у дочери интерес к гениталиям и словам, их обозначающим. Охальник!

В медицинском кооперативе Костя Колесов работал три вечера в неделю по три часа. Платили в два раза больше, чем за полторы ставки в психиатрической больнице.

По понедельникам он занимался с группой из пяти человек. Самому старшему в ней, Игорю Петровичу, было шестьдесят пять, а самому младшему, Коле, недавно исполнилось семнадцать. Еще там были Наденька, упорно считавшая себя дурнушкой, скромный тихоня Виктор и потерявшая в автомобильной аварии мужа и дочь Татьяна. Колесов первым из специалистов его профиля занялся коллективной психотерапией и был доволен результатами, которые вполне могли служить темой для докторской диссертации.

По средам к Колесову приходили старые пациенты – те, кто упорно держался за свои неврозы, всячески лелеял их, хотя и заявлял о желании от них избавиться. Это были разные люди, зануды и симпатяги, мизантропы и альтруисты, деспоты и жертвы чужой деспотии, но Колесова их бытовые характеристики волновали лишь настолько, насколько помогали им избавиться от сладкой ноши застарелого невроза. Его задача заключалась в том, чтобы привести больного к «озарению» – к состоянию, когда он объективно поймет истоки своих невротических реакций, душевного дискомфорта и пожелает эти истоки иссушить, дабы стать здоровым. Со всеми пациентами Костя держался ровно и приветливо. Они в большинстве своем любили его, и каждый считал, что именно к нему доктор особенно внимателен. В этом была и доля истины, и элемент профессиональной игры в исключительность. Для самого Кости в работе заключались смысл, удовольствие и содержание жизни. Особенно последние пять лет после развода с женой.

В пятницу он принимал новеньких. Кооперативное начальство давно предлагало уйти из больницы, соблазняли двумя ставками. Но Костя не мог отказаться от клинической практики – привык к ней, врачей в больнице не хватало, материал для докторской еще не собран. Он рекомендовал в кооператив своего приятеля и коллегу по больнице Мишу Гришина. Он немного разгрузил поток пациентов к Косте, который уже назначал повторные приемы не раз в неделю, как следовало, а реже. Нужно бы вообще прекратить принимать новеньких, но кооперативщики решительно противились. По их принципам, если пациент желает доктора Колесова, то именно его и должен получить.

Нынче была пятница. В регистратуре Константин с облегчением узнал, что к нему записан лишь один человек. Ночью Костя дежурил в приемном покое, покой которого трижды нарушался «скорыми» с алкоголиками в белой горячке. А днем обычная круговерть: конференция врачей, обход, записи в истории болезни, два консилиума, одно заключение для милиции, три беседы с родственниками больных.

Пациентка уже ждала его возле кабинета с табличкой на двери «Психоаналитик. Кандидат медицинских наук К.В. Колесов». Костя обратил внимание на прическу женщины – гладко убранные назад русые волосы собраны на затылке в узел с изящным гребнем. Костя грешил характерологическим формализмом – по внешним признакам судил о характере. Он считал, что женщины невротического склада или рефлексирующие по поводу своей внешности закрывают волосами лоб, виски, щеки – прячут себя от посторонних взглядов. Натуры цельные, самодостаточные или, напротив, равнодушные к себе любят прически, открывающие лицо.

Но эти наблюдения были скорее игрой ума, а не аргументом в пользу диагноза. Глупо в фантазии парикмахера искать подсказки.

– Добрый вечер, – поздоровался Константин. – Через пять минут я вас приму. Хорошо?

Последняя часть вопроса была вовсе не обязательна. В самом деле, что можно ответить? «Нет, не хорошо»? Но он, этот вопрос, создавал видимость некоей зависимости врача от пациента, в противовес всегдашней и для многих неприятной зависимости пациента от врача.

– Здравствуйте. Конечно, – ответила спокойно женщина.

Именно спокойно. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде не было привычного сплава смущения, робости, надежды, подозрительности, недоверия и желания разгадать: что за человек этот доктор, поможет ли он мне.

«Интересно», – подумал Константин, входя в кабинет. Он снял плащ, поставил у стола портфель и, подняв руки, с удовольствием, с тихим рыком, потянулся. Ожившие мышцы напряглись, расслабились – кровь побежала быстрее.

– Отлично, – пробормотал он.

По дороге в поликлинику настраивал свои утомленные мозги на три часа работы, а потребуется только час. Так бывает, когда тащишься домой вечером, усталый и голодный, в неприбранную квартиру и проклинаешь те полчаса, которые понадобятся, чтобы приготовить ужин. А дома обнаруживаешь, что побывала мама, навела порядок и оставила массу вкуснятины.

Костя сделал несколько боксерских ударов в воздух, а затем приседаний. Ей от двадцати до двадцати пяти, лет на пять меня младше, подумал он. Закурить бы.

Но доставать сигареты не стал. Если от тебя несет табачищем, то даже курящему пациенту общение с тобой удовольствия не доставит.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил он, открыв дверь. – Вот сюда.

Костя показал рукой на кресла у журнального столика и торшера в углу. Часто пациенты по привычке направлялись к письменному столу. Разговаривать там, в положении «начальник – посетитель», было нелепо. В кабинете западного психоаналитика пациент возлежит во время исповеди на специальной мягкой кушетке. Таковая имелась и у Колесова. Но во время первого визита Костя пациента на нее не укладывал, а приручал к себе. Дважды у него были больные, которые на кушетке впадали в ступор. Как оказалось, девушка нервничала, опасаясь, что доктор увидит штопку на чулке, а аккуратист Игорь Петрович боялся измять брюки.

Мягкие кресла располагали к тому, чтобы занять удобную позу. Но спина женщины оставалась ровной и прямой без напряжения. Пианистка, наверное.

– Как вас зовут? – спросил Колесов.

На коленях он держал планшет с зажимом, удерживающим листы бумаги. Небольшой наклон планшета исключал возможность прочитать записи. Да и прочитав, неспециалист вряд ли что-нибудь в них понял.

– Вера Николаевна Крафт. Мне двадцать шесть лет. Замужем. По профессии экономист-международник. Работаю в Институте стран Азии и Африки Академии наук.

Все это она произнесла ровным спокойным голосом, безо всяких дополнительных вопросов со стороны Колесова. Услышав название института, он поднял голову от бумаг. В этом институте работал Игорь Петрович. Когда-то в подобные учреждения было трудно попасть. Туда пристраивали жен и дочерей номенклатуры после престижных вузов. Нынче академические институты влачили полуголодное существование: денег на исследования не было, нищенскую зарплату задерживали по нескольку месяцев. Тяжелый невроз у Игоря Петровича развился потому, что дело всей его жизни – исследование истории и культуры одного центральноафриканского племени – оказалось никому не нужным. Плюс одиночество вдовца, возраст, в котором ни сил, ни желания заводить новые отношения не было.

– Да, вы правильно поняли, – Вера Николаевна кивнула, – действительно, мне посоветовал обратиться к вам Игорь Петрович. Мы работаем в разных секторах, но давно знакомы, он бывает в нашей семье. Не сочтите за дежурный комплимент, но, по-моему, вы ему очень помогли.

– Дай бог, – ответил Колесов. – А что же за проблемы волнуют вас?

– Они связаны не со мной лично, а с моей свекровью, Анной Рудольфовной Крафт. Меня беспокоит ее психическое состояние, настроение, неадекватная реакция на окружающее.

Костя слушал, не делая никаких пометок – они не имели смысла. И никакого анализа параллельно рассказу не совершалось в его мозгу – не нужен был этот анализ. Он просто слушал красивую русскую речь. Обычно человек, зарядившийся на монолог, достает из своего лексического подвала мешок слов и перебирает их, одни и те же, как бочонки лото. Вера Николаевна не повторялась, она находила слова, отражающие оттенки одинаковых явлений. Строй ее предложений был несколько правильно книжный, обычно люди говорят лаконичнее и проще, но в нем была завораживающая плавность родного языка. Она не употребляла жаргонных и модных слов, не говорила «че» вместо «что» и «шейсят» вместо «шестьдесят». Произносила фразу, словно развертывала конфетку.

«Ей бы русский преподавать, – подумал Колесов. – Послушаешь эту даму, и стыдно будет писать с ошибками».

Вера Николаевна рассказывала о своей свекрови, вдове посла и высокого чиновника МИДа. Рассказывала, не жалуясь и не обвиняя вздорной, по всей вероятности, старухи. Ни обиды, ни раздражения – ни одной фразы, смысл которой заключался бы в справедливом негодовании: «А каково мне?» Веру Николаевну беспокоило то, что Анна Рудольфовна практически постоянно находится в дурном расположении духа, предвзято судит об отношении к ней родных и близких, не видит хороших сторон в характерах людей, придумывает им пороки или преувеличивает недостатки.

– Она укуталась в кокон обид и подозрений, никого не подпускает, чтобы найти кончик, взяться за него и распустить этот кокон, – говорила Вера Николаевна.

Константину следовало остановить ее, но он только понимающе кивнул. Оплачены пятьдесят минут, а не прошло и получаса. Еще есть время.

– В конечном счете, – продолжала Вера Николаевна, – мизантропия оборачивается против самой Анны Рудольфовны. И не только в плане психологическом, но и в самом прямом, физическом. Прошлой осенью едва не произошла трагедия. Мы собирали в лесу грибы. В кузовке Анны Рудольфовны оказались неизвестные нам экземпляры, по всей вероятности поганки. Но она решительно отказывалась с ними расстаться. Мне бы выкинуть их тихонько, но тут случилось другое происшествие: Дашенька, дочь наших друзей, наступила на гвоздь. Поднялась суматоха. Пока мы ездили в больницу на перевязку, делали прививку от столбняка, Анна Рудольфовна пожарила свои грибы и в одиночестве съела. Отравление было тяжелым, хотя и без госпитализации. Она упорно до сих пор считает, что виной ее интоксикации послужили не грибы, а котлеты, которые были в тот день на обед. Здравый аргумент, что ни с кем другим неприятностей не произошло, во внимание принимать отказывается.

– Вера Николаевна, я вас прерву, – сказал Костя. – Я хотел бы уточнить. Вы пришли ко мне, чтобы я посоветовал вам, каким образом можно скорректировать эмоциональное состояние вашей свекрови?

– Да, – кивнула Вера Николаевна, – я ведь понимаю, что все происходит от потери интереса к жизни. Но где найти этот интерес, не знаю. Внуки? Чтобы реально влиять на их воспитание, нужно ежедневно вникать в их жизнь, в их взросление. А это требует больших душевных да и временных затрат. Ту светскую жизнь, к которой она привыкла за границей в качестве жены посла, мы объективно вести не можем. Увлечения вроде садоводства или коллекционирования ей тоже чужды.

– Вы сказали «внуки»? Сколько лет вашим детям?

– У меня нет детей, – ответила Вера ровным голосом.

Но Костя отметил, что у нее дрогнули ресницы и брови. Какой-то проблемный узел, связанный с детьми.

– Я имела в виду наших племянников. Они живут сейчас во Франции. – Вера чуть запнулась. – Анна Рудольфовна не очень привязана к семье старшей дочери.

– Вернемся к вашему замечанию, что Анне Рудольфовне не интересно садоводство и прочие забавы пенсионеров. Вы, стало быть, хотите, чтобы хобби для вашей свекрови предложил я?

– Нет, что вы! Вы меня неправильно поняли. Точнее, это я сумбурно излагаю. Стареющим людям помогают продлить активную жизнь терапевты и множество других специалистов. Возможно, и психику пожилого человека можно корректировать. Верно?

Константин кивнул с легкой гримасой, как кивает инженер дилетанту, который вздумал ему, специалисту, на пальцах объяснять работу чуда техники.

– Раз уж вы прибегли к медицинским сравнениям, то ответьте мне, Вера Николаевна, придете ли вы, допустим, к хирургу с рассказом о симптомах аппендицита у вашего родственника? Что ответит вам врач?

– Что он должен осмотреть больного, – улыбнулась Вера Николаевна.

Улыбаясь, она теряла свой каменный аристократизм. Светская дама превращалась в гимназистку-подростка.

– Совершенно верно. О проблемах вашей свекрови я могу говорить только с ней самой. Причем она сама должна пожелать изменения, коррекции, как вы упомянули, психологического настроя. Заочно проводить психоанализ дело сложное и неблагодарное. Вы по многим причинам не можете стать проводником моего влияния на Анну Рудольфовну. Возможно, корни ее депрессии находятся вовсе не там, где они кажутся зарытыми с точки зрения здравого смысла и житейского опыта.

– Нет, – Вера отрицательно покачала головой, – она никогда не согласится. Странно, правда? Столько лет прожила в Западной Европе, у многих ее тамошних знакомых визиты к психоаналитику – привычное дело.

Вера не стала добавлять, что Анна Рудольфовна ни в грош не ставит отечественных специалистов. Но Костя и сам об этом догадался. «Избалованная старушенция, – подумал он, – уверена, что российский врач не способен разобраться в ее тонких душевных переживаниях». Но вслух он сказал другое:

– Ничего странного тут как раз нет, картина скорее типичная. Даже если человек страстно желает излечиться от невроза, в его психике параллельно действуют защитные механизмы, сопротивляющиеся этому стремлению. Внешне это слегка походит на любование собственными недостатками.

Какое славное у него лицо, думала Вера. Чем-то напоминает Юру Самойлова. Такой же высокий, и в облике есть общее. Но Юра как статуя Командора – гранитная несокрушимость и твердость. Юру высекли топором, а над Константином Владимировичем трудились тонким инструментом.

– Давайте взглянем на ситуацию с другой стороны, – предложил Костя. – Ваша свекровь, безусловно, является своего рода эмоциональным агрессором. Скорее всего, это не вина, а беда ее. Есть такой важный психоаналитический термин «перенос» – когда больной бессознательно ищет объекты, на которые он перенесет свои агрессивные побуждения. – Костя поймал себя на том, что витийствует, старается понравиться. – Вы, как мне кажется, в силу многих обстоятельств – семейного положения, особенностей характера – один из наиболее притягательных объектов подобной агрессии. Если на человека нападают, он должен уметь защищаться, в противном случае либо его уничтожат, либо нанесут тяжелые увечья – все как на войне. Словом, мы можем поговорить о вас, выработать вашу линию поведения и внутренней защиты. Но для этого мне нужно именно вас, а не вашу свекровь знать более глубоко.

– Спасибо, – Вера Николаевна снова покачала головой, – у меня в этом нет необходимости. Я на нее не обижаюсь. Вернее, обижаюсь иногда, конечно, но это…

Она замялась, развела руками, потом сложила ладони.

– Раз уж так разболталась, – улыбнулась она, – скажу. Я человек верующий. Нет, нет, это не дань моде. Моя мама и бабушка – они тоже всю жизнь верили в Бога. Скрывались, боялись навредить карьерам мужей, но верили и даже тайком ходили в церковь. Так вот. Я как-то готовилась к исповеди и вспомнила два своих греха. Первый заключался в том, что я не дала денег взаймы своей приятельнице. Она хотела купить шубу, а у меня были отложены деньги на ремонт ванной. Я решила, что ее очередная шуба не важнее моего осыпавшегося кафеля. А второй грех – как раз в том, что капризы Анны Рудольфовны иногда вызывают у меня внутреннее раздражение и обиду. Батюшка о деньгах, не данных взаймы, сказал, что это вовсе никакой не грех, так как моя обязанность прежде всего блюсти интересы своей семьи. А за обиду на свекровь попенял. Потому что я не вправе судить другого человека, не я дала ему жизнь и не мне судить о его прегрешениях. Вы думаете, что все это глупости?

Вера Николаевна задала этот вопрос, потому что лицо Кости не походило на бесстрастный лик эскулапа. Так смотрят на женщину, которая с каждой минутой все больше нравится.

– Ни в коей мере, – успокоил он ее, заставляя свои мысли вернуться в привычную колею. – Хотя я сам человек не религиозный, но считаю, что вера врачует определенный тип людей лучше любых лекарств. Правда, у церкви и опыта побольше – два тысячелетия все-таки.

Потом он неожиданно для себя рассказал об одной из первых своих пациенток – женщине, у которой погиб трехлетний сын. Она не хотела жить, не видела ни одной зацепочки, которая удерживала бы ее на этом свете. Люди, потерявшие близких, любимых людей, переживают сильнейший разлом психики. Разлом затопляется чувством вины, мыслями о поступках, которые следовало бы совершить в прошлом, чтобы спасти умершего, разъедающим раскаянием и укорами самому себе. Многие проваливаются в эту бездну и не в состоянии выбраться из нее. Переключение внимания на другие объекты любви, например на второго ребенка, не всегда помогает. Этот ребенок даже может вызывать раздражение, временное конечно.

Колесову никак не удавалось помочь той женщине. Тем более что она молчала. Важно, чтобы пациент говорил – все равно о чем, но говорил, и как можно больше. Он неизбежно выскажет при умелом направлении разговора свою боль, выплеснет ее. А она молчала. С трудом выдавливала из себя короткие ответы, бормотала извинения и замолкала. Муж приводил ее снова и снова, но все повторялось – она не слышала ничего, кроме внутренних укоров, которые сама выставляла себе. Костя не смог подобрать ключ к крепости и вынужден был признать свое поражение.

Спасла ее соседка-старушка. Отвела в церковь, познакомила с батюшкой. Женщина зачастила в храм, что напугало близких. Потом, по совету священника, отправилась на месяц в какой-то монастырь. И вернулась оттуда другим человеком.

– Я не мог подать ей идею о загробном мире, где пребывает душа ее ребенка, и что возможна связь с его душой через веру. А монахи могли. Причем она не стала религиозной фанатичкой. Успешно занимается своей микробиологией, родила еще одну дочь – в общем, живет счастливо.

Вера Николаевна умела слушать. Она внимательно смотрела в глаза собеседнику, реагировала легкими кивками и понимающей улыбкой. Горе людям, которые умеют так слушать, – на них обрушивают исповеди друзья, знакомые и соседи по купе в поезде.

– Мне кажется, – сказала Вера, – возможно, я ошибаюсь, но здесь сыграло роль то, что та женщина была новообращенной, только открыла для себя религию, новое мировоззрение. Случись подобное с тем, кто с детства впитал в себя веру, все будет гораздо сложнее, то есть так, как было у этой женщины вначале. Вы понимаете меня? Разлом, о котором вы говорите, легче зарубцуется, если человек вдруг увидит небо над головой. Но если он видел его всю жизнь?

– Любопытная мысль. Мне это не приходило в голову. Спасибо за идею.

– Пожалуйста. – Вера Николаевна шутливо и чуть кокетливо склонила голову. – На самом деле я попусту отняла у вас время. Уж не обессудьте.

«Какие мы культурные, – подумал Костя, – за свои денежки еще и извиняемся».

Вера Николаевна собралась встать.

– Подождите, – остановил ее Константин, – мы с вами еще не закончили обсуждать проблемы Анны Рудольфовны. Я могу предложить вам следующее. В клинике, где я работаю, есть отличное геронтологическое отделение, нечто вроде санатория. Там нет сумасшедших и публика весьма приличная, так как лечение платное. Ванны, массажи, физиотерапия – упор делается на физическое здоровье, а психологи работают достаточно тонко и незаметно. Я знаю, что многие пациенты рвутся снова попасть туда, оказаться в… слово «палата» вовсе не подходит, скорее хороший гостиничный номер. У них образовалось что-то вроде клуба для тех, кому за шестьдесят. Полагаю, что «отпуск» в подобной обстановке пошел бы вашей свекрови на пользу.

Вера с сожалением пожала плечами:

– Мы пытались устроить ее в клинику неврозов на Шаболовке. Там ведь тоже все организовано по аналогичному принципу. Ничего не вышло. Анна Рудольфовна до сих пор упрекает нас, что пытались затолкнуть ее в психушку. Но при всех условиях – спасибо вам за участие. Всего доброго!

Когда Вера Николаевна вышла, Колесов пожал плечами:

– Хозяин барин, я предложил – она отказалась. Оплата по курсу через кассу.

«Такая славная и не моя», – мелькнуло вдруг в мыслях. Впрочем, он вряд ли ее когда-либо снова увидит, а через месяц вообще с трудом вспомнит.

Он увидел ее через три минуты в коридоре поликлиники.

– Заблудилась, – растерянно призналась Вера, – не могу найти выход. У меня топографический кретинизм.

– Не торопитесь с диагнозом, – улыбнулся Костя, – в этих хоромах немудрено потеряться. Пойдемте, я вас провожу.

В гардеробе Вере Николаевне выдали не пальто, не плащ, а какое-то сооружение вроде накидки – без рукавов и много мягкой пушистой материи. Колесов попытался помочь ей одеться, но запутался в текстильной головоломке. Вера рассмеялась и протянула руку, чтобы забрать у него накидку.

– Нет, погодите, – запротестовал он, – я сейчас разберусь. Это что, капюшон, правильно? Значит, вот так.

– Правильно, – продолжала улыбаться Вера, – только наизнанку.

Она быстро сняла пончо, вывернула его и снова надела. Пока Вера застегивала пуговицу у ворота. Костя подумал, что в этой одежде она похожа на Герду из «Снежной королевы». В детстве у него была книга сказок Андерсена, и одна из иллюстраций изображала Герду в такой же накидке с мягкими складками. Любимым занятием маленького Колесова было сочинение собственных сказок по картинкам из книжек. Он раскладывал вокруг себя книги, перелистывал страницы, находил нужную иллюстрацию и рассказывал сам себе новые приключения героев. На главную женскую роль он чаще всего выбирал Герду, потому что она была смелой и храброй. А Василисе Прекрасной вечно подавай то сапоги-скороходы, то шапку-невидимку, никакой личной инициативы.

Станция метро находилась в трех троллейбусных остановках. Несмотря на поздний вечер, на остановке толпился народ. Подошедший троллейбус был переполнен, в него втиснулось лишь несколько человек.

Костя всегда ходил пешком. И сейчас у него не было желания давиться в транспорте, даже рядом с этой симпатичной женщиной.

– Здесь идти двенадцать минут, – сказал он. – Вы будете ждать следующий троллейбус или составите мне компанию в короткой прогулке?

– Составлю. Тем более что вечер сегодня замечательный. Весна.

Поговорили о погоде, о том, как поздно в этом году началась весна и как лихо она наверстывает упущенное. Славные дни. Костя спросил, какие языки знает Вера Николаевна.

– Английский и испанский, – ответила Вера.

– А вот мои отношения с английским и немецким можно смело назвать извращенно практическими, – признался Костя. – Без чтения специальной литературы моя профессия немыслима. Достать книги и журналы до недавнего времени было чрезвычайно сложно, а уж разобраться в терминологии и методике разных школ – вообще задача та еще. Но мне казалось, что я с ней справился. Даже переводами подрабатывал. Каков же был конфуз, когда я отправился на международную конференцию в Вену, эту Мекку психоаналитиков, родину Фрейда, и обнаружил, что большинство слов мысленно произношу вовсе не так, как следует, как звучат они по-немецки или по-английски. Понимаете? Я заучил звучание слов, известное только мне.

– Да, понимаю, – кивнула Вера. – Я однажды, еще студенткой, должна была переводить беседу с делегацией из Конго. Совершенно растерялась. Ни слова не пойму. Они утверждают, будто говорят по-английски, а я даже предлогов и местоимений не могу уловить. Для меня что их английский, что суахили – равнозначно. Но как вы сделали доклад?

– Если бы я вышел на кафедру, то повеселил бы мировую научную общественность изрядно. Поэтому слукавил, сказался больным фарингитом, шипел два дня, и доклад мой зачитывал коллега из Штатов.

Он не стал добавлять, что после доклада его избрали членом-корреспондентом Венского общества психоаналитиков. Но рассказал, как на заключительном банкете после нескольких фужеров шампанского забыл о своем «недуге» и заговорил в полный голос. Только ленивый не поставил тогда ему, симулянту, диагноз потери голоса по эмоциональным причинам.

Костя решил, что Вера улыбкой реагирует на его историю, но она улыбалась забавному совпадению, которое пришло ей в голову. Она тоже не любит лукавить, а если приходится быть неискренней, то лучший способ избавиться от груза вранья – иронично пересказать кому-нибудь, как тебе пришлось изворачиваться и обманывать людей. Она хотела поделиться этой мыслью со спутником, но потом передумала – неделикатно говорить с малознакомым человеком о его уловках. Вера заговорила о другом.

– Я тоже подрабатываю переводами, – сказала она.

– Подрабатываете? – удивился Костя. – Мне всегда казалось, что материальное благополучие семей дипломатов так же выдается на общем фоне, как здание МИДа среди прочих строений на Смоленке.

– Вы говорите о прежних временах. Сейчас зарплата у чиновников МИДа нисколько не выше, чем у инженеров или врачей. Поэтому многие уходят из министерства в частные фирмы и совместные предприятия. За последние годы более двухсот дипломатов перешли на другую работу. Сейчас и выпускников МГИМО не очень привлекает дипломатическое поприще. Конечно, есть командировки. Они – суть ожидания и пережида-ния здесь, в Москве. Но и во многих странах зарплаты не повышались по десятку лет, хотя цены растут всюду. За границей можно копить деньги, экономить на каждом шагу, а можно пользоваться шансом жить по-человечески, ходить в рестораны и спортивные клубы, путешествовать. Мы с мужем оба транжиры. Собственно, у нас была только одна командировка в Перу, и после нее мы не больно разбогатели.

У входа в метро старушка торговала ландышами. Вера бросила быстрый взгляд на корзину и отвела глаза. Хотела бы купить, понял Костя, но в его присутствии не решается. Боится оскорбить его мужское самолюбие. Значит, рассматривает его не только как врача.

Он взял Веру за локоть и подвел к торговке цветами.

– Уж больно худенькие у вас букетики, соедините штук пять вместе, – попросил он.

– Это, право, лишнее, – запротестовала Вера.

– Вера Николаевна, от нашего с вами общения я получил гораздо больше человеческого удовольствия, чем вы от меня пользы как от врача. Поэтому не сопротивляйтесь, дайте эскулапу реабилитироваться. Любите ландыши?

– Очень. Три года их не видела. Не растут в Латинской Америке.

Спускаясь по эскалатору, они услышали объявление: «По техническим причинам поезда следуют с увеличенными интервалами. Пользуйтесь наземным транспортом».

С лестничной высоты вестибюль станции напоминал груду рассыпавшихся шевелящихся арбузов. Вера и Костя позволили людскому потоку отнести себя к колонне. Костя вписал Веру на свободные пол квадратных метра, а сам постарался стать так, чтобы его спутницу не толкали.

– Вот почему в троллейбусах было столько народу, – сказала Вера.

– Придется подождать. Протиснуться сквозь толпу к краю платформы может заставить только крайняя спешка или профессия карманника.

Вера опустила лицо в букетики цветов. Костя видел прямой и чистый пробор в ее русых волосах, вдыхал запах ландышей, смешанный с запахом ее духов.

Существовала некая линия французских духов – Костя не знал названия – со сладким ароматом, который у него почему-то вызывал ассоциацию с борделем. Уж больно томным и призывным был запах.

Вера пользовалась другими духами – свежими и немного остренькими. Сливаясь с ландышами, они создавали ощущение весеннего букета.

Духота. У нее на лбу мелкими точками выступил пот.

– Давайте-ка снимем вашу конструкцию пальто, – предложил Костя. – Потому что, если вы упадете в обморок, я не сумею оказать квалифицированную врачебную помощь.

– Я не падаю в обмороки, но мне в самом деле очень жарко: пончо из чистой шерсти и греет как перина.

Маневрирование на ограниченной площади – задача не из простых. Костя держал в одной руке свой портфель, сумочку Веры Николаевны и цветы, а другой помогал ей снять пончо. Вера на секунду коснулась его торса и бедра.

Ответом была здоровая реакция гимназиста в период гиперсексуальности.

– Эй, – почти ровно произнес Костя, – нечего прижиматься. Надо беречь завоеванную территорию.

Глаза могут выдать. Смотреть поверх ее головы. Отвернуться. Легкую красноту можно списать на духоту и жару в вестибюле.

– Сами не прижимайтесь, – задорно парировала Вера. – Вас тут не стояло.

Они рассмеялись.

– Константин Владимирович, уж коль вы мне сейчас так близки, просто ближе никто не находится, – улыбалась не подозревавшая о его переживаниях Вера, – позвольте обратиться к вам с нескромной просьбой?

– Попробуйте, но свой портфель с вашей ноги я могу убрать только себе на голову. – Он ответил на ее улыбку и постарался расслабиться.

– Если моя просьба по каким-либо причинам покажется вам неприемлемой, забудем о ней тут же, хорошо?

Костя кивнул и с интересом приготовился слушать.

– Я все время думаю над вашим предложением Анне Рудольфовне подлечиться в геронтологическом отделении. Если я или Сергей, мой муж, заикнемся об этом, реакция будет однозначно негативной. Но если бы вы нашли возможность приехать к нам вместе с Игорем Петровичем, завести разговор о клинике, то, может быть, Анна Рудольфовна заинтересуется…

С его лица сползла благодушная гримаса, и вместо нее появилось выражение, какое бывает у человека, выслушивающего неловкости.

– Давайте забудем об этом, – быстро сказала Вера. – Извините меня за бестактность.

Костя мысленно обозвал себя идиотом. Какое соблазнительное предложение он предполагал услышать? Как объяснить этой милой женщине, что он считает для себя неприемлемой бытовую дружбу с пациентами?

Он постарался отказать как можно вежливее и деликатнее.

К Анне пришли институтские подруги.

Ольга из крепышки казачки, десять лет назад приехавшей из Краснодара покорять столицу, превратилась в даму яркую и пышную. Ирина, напротив, еще больше похудела: на спине под тонким платьем дистрофично торчали лопатки.

– Толстая и тонкая, как у Чехова, – подсказала Ольга Анне, целующей и разглядывающей их обеих.

– У Чехова были толстый и тонкий, – поправила Ира.

– А ты что хотела? – отмахнулась Ольга. – Ой, Нюрка, как я рада тебя видеть. Беременная. Это у тебя хроническое, как специалист говорю. Конечно, мужики. Чехов кто? Они и пишут только про себя, и думают только о себе, а бабы отдуваются.

– Все такая же, – вздохнула Ирина, – цинизм бьет из нее неукротимо.

– Чего мне лучше становиться, – защищалась Ольга, – знаешь, какая у меня работа? Между прочим, Нюрок, тружусь в Центре по охране материнства и детства – лучшей акушерско-гинекологической клинике. Мне свекруха говорит: «Оленька, может, не стоит наносить такой яркий лак на ваши короткие ногти?» Это в воскресенье! Единственная возможность маникюр навести. А я ей в ответ: «Я, Елена Борисовна, длинных ногтей отрастить не могу, потому как этими пальчиками каждый день в это самое место теткам лазаю». Ну, я ей сказала куда.

У Ольги были две любимые темы: проблема похудания и отношения с родителями мужа. Сбросить лишний вес она могла только мечтать, потому что отказаться от жирных борщей и пельменей не желала. А враждебные отношения со свекровью распаляла сама. Приписывала тишайшей Елене Борисовне предвзятые мысли и поступки. Ольге требовался враг, в борьбе с которым кипела бы ее неугомонная натура.

Когда-то Ольга была влюблена в Юриного приятеля и однофамильца Игоря Самойлова, актера студенческого театра МАИ. Но из их короткого романа ничего не вышло. Несмотря на Ольгину хватку, цепкость и практичность, Игорь не соблазнился ни ее казачьими песнями, ни грубоватым юмором, ни окрошками и варениками, которые Ольга готовила на кухне в общежитии. Уже перед окончанием института она вышла замуж за однокурсника Алешу Носова, тихого стеснительного парня. Его Ольга держала в тылу все пять лет своих амурных баталий. Нравы, привычки, образ жизни семьи Носовых абсолютно не соответствовали Ольгиным представлениям о том, как надо жить, к чему стремиться и над чем смеяться. Она драила квартиру, стирала, гладила, выращивала и мариновала огурцы на даче, квасила капусту и презирала Носовых за корпение над скучными книжками и неумение достойно ответить грубиянке – продавщице в магазине.

– Они мне – Первый концерт Чайковского, Второй концерт, а у самих все трусы были драные, когда я пришла, – тараторила она, пока осматривали новую квартиру. – Нюра, ковер перуанский? Красиво, лохматый какой. А у нас все моль сожрала, Елена Борисовна…

– Да уймись ты, – перебила ее Ирина. – Аня, квартира прекрасная. Юра руки приложит – будет отлично. Это детская? И малышу уже кроватка есть? Когда тебе рожать?

– Через месяц. А ты все тянешь? Как Олег?

– Хорошо. Пока, правда, без работы, но Мазуров запускает новую картину, обещал Олега взять вторым режиссером.

– Пока без работы он уже второй год, – вставила Ольга.

– Ты не права, Оля, – мягко возразила Ира. – Творческий человек не марионетка у конвейера.

– Ну да, творческий – это когда на твою зарплату пьянствует.

– Мазуров – известный режиссер? – Анна прервала их перепалку.

Ирина принялась рассказывать о кинематографических новостях. И в каждой фразе, в том, как она строила предложение, какие оценки давала, чувствовались отголоски высказываний и мнений Олега.

Ирину многие их однокурсники не любили. Как ни странно, за ее доброту. Ирина носила в сумке чистые тетради и запасные ручки, на случай, если они кому-нибудь потребуются. Требовались многим, но никто и не думал возвращать ей одолженное. Она спешила первой поднять упавшую книжку и освобождала место в столовой, не доев обеда. Ира помогала друзьям и малознакомым людям, но вызывала раздражение своей услужливостью. Ее худенькое, чуть лисье личико скорее предполагало вредное ехидство, чем монашескую добродетель. Один из однокурсников назвал Ирину доброту тошнотворной еврейской прикидочностью. Но Анна совершенно точно знала, что Ира не прикидывается, она такая и есть – нелепая в своем желании всем угодить. Казалось бы, Ира должна была стать хорошим врачом. Но этого не случилось: больные принимали ее мягкость и сочувствие за проявление профессиональной слабости. Ира прозябала на должности участкового врача окраинной поликлиники безо всяких перспектив на продвижение.

Анна и Ольга жили в одной комнате в общежитии. Сошлись с Ирой, потому что она, в отличие от многих москвичек, была лишена столичного снобизма. Анна прежде часто думала о том, что Ире надо родить дюжину детей и расходовать на них свою безбрежную доброту. Но сейчас, глядя на ее тщедушное тело, Анна сомневалась, сможет ли подруга выносить хотя бы одного ребенка. Да и Олег детей не хотел, называл их растущей протоплазмой.

В семье Носовых лозунг «пожить в свое удовольствие» пропагандировала Ольга, у которой было две младших сестры, и в детстве она нанянчилась вдоволь.

Подруги сидели на кухне, пили чай и расспрашивали Анну о заграничной жизни. Она с трудом подбирала слова – тамошний быт настолько отличался от здешнего, что, о чем ни скажи, получается, будто принижаешь родину.

– Вы прилично там получали? – спросила Ольга и тут же сама ответила: – Конечно. За три года – вы в каком уехали? В восемьдесят седьмом? За три года кооперативную квартиру построили, машину купили, барахла кучу.

– В Перу финансовые кризисы – обычное дело, – Анна чувствовала, что говорит, как бы оправдываясь, – доллар взлетал вверх, и наши специалисты, которые получают в твердой валюте, вдруг становились в два раза богаче. Тогда все бросались покупать электронику, золото с бриллиантами. Потом в отпуске все это можно было продать, сами ведь знаете, я часть через вас пристраивала, часть через комиссионки, – и снова в выигрыше.

Анне не хотелось рассказывать, как во время кризисов они, советские женщины, опустошали магазины. Покупали впрок, подчас ненужное, но на родине отсутствующее. Посуда, постельное белье, настольные лампы, одежда и обувь в промышленных количествах, шторы, кастрюли, ткани для обивки мебели, ковры, обои и краски, ложки-поварешки, консервы, кофе, шерсть – скупали все, что не испортится от длительного хранения. Потом горы вещей необходимо было переправить на родину. Самое удобное – самолетом, но «Аэрофлот» ограничивал вес багажа. Двадцать килограммов на человека, если ты летишь в отпуск, и шестьдесят килограммов на окончательный отъезд. Поэтому все старались дружить с аэрофлотовцами – по знакомству можно было протащить, не оплачивая, больший вес. Главное, чтобы тебя не задержали в Шереметьеве, не заставили перевешивать багаж и оплачивать перевес. Истории с перевешиванием были популярными «страшилками» в российской колонии. В окончательный перелет Самойловы везли восемьсот килограммов багажа – гору картонных коробок, пришлось заказывать грузовик. Треть багажа им не принадлежала – Анна согласилась взять чужие коробки, потому что Юрия, как аэрофлотовца, никто не стал бы проверять. Они до сих пор выдавали родственникам своих знакомых из Перу причитающееся имущество. Но понять забавы коробейников могли только те, кто жил за границей. Подруги Анны к этой категории не принадлежали.

– Девяносто процентов перуанцев, – рассказывала Анна, – очень бедны – так, как нам и не снилось. Недоедают, вместо домов халупы из веток или картонных листов. Нищие, дети голодные – очень для меня непривычно сначала было.

– Теперь и у нас нищие и попрошайки не редкость, – заметила Ира. – Покажи фотографии. Какой дом у вас был?

Двухэтажный коттедж, садик, газон, пальмы, яркие тропические цветы – как с рекламного проспекта. Сидя на московской кухне, было странно видеть фото Самойловых на океанском пляже, в горах, на палубе яхты. Они выходили из шикарной машины, скакали на лошадях, пили через трубочку сок из плода кокоса, кормили игуану.

– Сказка! – вздохнула Ирина. – Жизнь на Марсе.

– Мне сейчас тоже почему-то так кажется, – рассмеялась Анна. – Даже не верится, будто не со мной было.

– Да, променяла ты профессию на красивую жизнь, – не удержалась Ольга.

Они с Ириной переглянулись: пусть у них нет кучи золотых побрякушек, в других странах они не живали, зато есть специальность, которая всегда будет в цене, а значит, и самостоятельность. Анна теперь на веки вечные приставка к мужу. Со вторым ребенком и думать нечего восстановиться в институте.

Анна поняла настроение подруг, их легкую зависть и желание почувствовать свое превосходство. Она не обижалась, даже решила подыграть им, но не успела, пришли Юра с Дашей.

После приветствий и объятий сели обедать. Юра разлил коньяк:

– Со свиданьицем, за очаровательных подруг моей жены, за нее саму и потомство наше!

– Так сразу за все? – хохотнула Ольга. – Больше не нальешь, что ли?

Они весело препирались, а Анна обратила внимание на подозрительно притихшую дочь. Дарья пристально рассматривала Ирину.

– Ешь суп, – велела Анна.

– У нас есть сосед дядя Слава, – сообщила Даша, – у него есть сын Колька, а у Кольки воспитательница в детском саду худая.

– Что значит «худая»? – не поняла Анна.

– Как тетя Ира. Колькин папа называет ее «суповой набор».

Юра тихо застонал, сдерживая смех. Ольга так расхохоталась, что поперхнулась. Смеялась и Ирина. Анна возмущенно отчитывала дочь.

– Ты-то что молчишь? – упрекнула она мужа. – Дашка видит твое попустительство и совсем распоясалась.

– Если кого и надо отварить и съесть, так это тетю Олю, – сказал Юра, обнимая за широкую талию Ольгу. – Знатное блюдо получится.

Заигрывания с применением рук были вполне во вкусе Ольги.

– А тетей Ирой, – продолжал Юра, – можно только любоваться. Потрясающе юной выглядишь, Ирочка. Как ты отбиваешься от подростков на улицах?

Ирина благодарно вспыхнула и отмахнулась. Анна перевела дух и показала Дашке кулак. Юра никогда не забудет уделить внимание самой неприметной женщине в компании. Он танцует с теми, кто подпирает стенки, и говорит комплименты стеснительным дурнушкам. Анна десятки раз слышала фразу «какой замечательный у тебя муж!», за которой нередко следовал завистливый вздох.

Ольга заметно захмелела.

– Анька, я тебе самого главного не сказала, – воскликнула она. – Я завела любовника!

– Кого? – переспросила Анна, и они с Юрой покосились на дочь.

– Ее собачку так зовут. – Ирина дернула подругу за руку. – Опять тебя понесло. Нам пора.

– А для котенка хорошее имя Любовник? – спросила Даша. – Коле обещали котеночка купить. Хорошее, – ответила она сама, – я им посоветую.

– Ага, собачку, – пьяно хихикала Ольга, – а ну-ка, отними! Ирка, перестань меня тянуть, я хочу ребятам рассказать.

– Девочки, я вас провожу до такси, – поднялся Юра.

Его галантность быстро испарялась, если ему что-то не нравилось в поведении женщины. Не хватало еще, чтобы в его доме при беременной жене и маленьком ребенке пьяная тетка рассказывала о своих похождениях.

С Крафтами Самойловы подружились в Лиме. Однажды Юра в качестве представителя «Аэрофлота» и Сергей как дежурный дипломат вызволяли из перуанской кутузки экипаж российского рыболовного судна. Эти сменные экипажи были сущей головной болью. Они летели до Лимы самолетом «Аэрофлота» и двадцать часов полета отчаянно пьянствовали. Хотя по договоренности с рыбфлотом матросов обыскивали перед посадкой в самолет, они все равно умудрялись протащить спиртное, надирались и устраивали дебоши. Рыбаки, попавшие в перуанскую полицию, раскачивали самолет. Натурально раскачивали: стали в две шеренги и по очереди дружно прыгали. Им морской качки захотелось. Самолет как раз пересекал океан. Летчики и стюардессы изрядно помучились, пока утихомиривали дебоширов. Некоторых даже связали. Напуганные пассажиры в аэропорту заявили о бесчинствах террористической группы. Рыбаков арестовали. Юра, Сергей и капитан судна улаживали конфликт.

Юра предложил Сергею отметить конец суматошного дня, они заехали за женами и провели вечер в ресторане.

Анна знала Веру в лицо. Видела на приемах в посольстве. Похожа на картинку лошади. Есть такие – рамочка, в рамочке рисунок. Изображена лошадь знаменитой породы. Холодная, совершенная красота.

И вдруг эта небожительница оказалась мягким и приветливым человеком. Анна ошибалась, принимая Верину сдержанность и немногословность за холодный светский снобизм. При близком рассмотрении Верина красота если не меркла, то приземлялась – благодаря самоиронии и легкому юмору. По запасам доброты и готовности помогать людям Вера могла сравниться только с Ирой Гуревич. Правда, Ирино участие всеми принималось с потребительской небрежностью, а Верино – как монаршая милость.

Анна буквально влюбилась в Веру. Вера отвечала взаимностью, но дистанцию сохраняла долго, почти год. Боялась потерять подругу, обладавшую качествами, которые у самой Веры отсутствовали, – заразительная смешливость, энергичность, хозяйственная сметка, упорство в достижении цели. Вера боялась потерять Анну, потому что хорошо помнила предостережения мамы и слова, в которые облекла свекровь Анна Рудольфовна ту же мысль: ни с кем не дружи за границей взасос. Теперь Вера и сама видела: оторванный от родины человек стремится найти среди соотечественников близкую душу и набрасывается на нее с пылом и трепетом. Дружба, не разбавленная общением с оставшимися дома родными, соседями, приятелями, сослуживцами, походит на лихорадочное питание концентратами. Обжорство, как правило, быстро вызывает отвращение. Посольство дымится от взаимных обид, разочарований, сплетен и наветов. Инициаторами как страстной дружбы, так и бурной вражды чаще всего оказываются женщины, потому что именно они изнывают от барского безделья.

Мужская дружба, не предполагающая интимных откровений и долгих задушевных разговоров, бывает проще и долговечнее. Юре и Сергею было достаточно двух взаимных увлечений – рыбалки и преферанса, чтобы с удовольствием проводить вместе время.

Вначале Анне не понравился Верин муж. Она за глаза называла Сергея чванливым энциклопедическим словарем. Именно словарем – обо всем он знал, но не глубоко, обо всем имел мнение, но совершенно неоригинальное, а как из учебника или передовой статьи в газете. Но со временем Анна перестала замечать недостатки Сергея, вернее, воспринимала их как слабости близкого человека, которому многое прощается, потому что он свой.

Костя изменил решение. Не потому, что хотел увидеть Веру. Она ему понравилась, но не настолько, чтобы любоваться ею в кругу семьи и рядом с мужем-дипломатом.

Игорь Петрович собрался уходить из группы. Он перечислил Косте четыре причины: близость лета и отпуска, необходимость закончить книгу, возможная командировка. Количество доводов наводило на мысль об их искусственности, да и лукавить Игорь Петрович не умел. Лицо выдавало старательное желание замаскировать истинные причины ухода от психотерапевта. Костя быстро понял: проблема в том, что Игорю Петровичу не по карману плата, которую требует кооператив.

Предложи ему Костя посещать занятия бесплатно (руководство медцентра наверняка прислушалось бы к аргументам Колесова), Игорь Петрович наверняка оскорбится. Поэтому Костя решил поговорить со стариком прямо и открыто, или, точнее, почти прямо и почти открыто.

Они открыли форточку в кабинете Кости, закурили.

– Игорь Петрович, ваше решение меня, признаться, очень расстраивает, – начал Костя. – И не столько из-за вашего самочувствия, сколько по причине вреда, который ваш уход нанесет группе. Мы стали командой, которая дружно идет к намеченной цели. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но идем мы именно командой. Вспомните, если Коля или Надя не приходят на занятия, мы сразу чувствуем их отсутствие. Это касается любого. Но вас – в первую очередь. Разве вы не понимаете, что стали своего рода моральным авторитетом? Видите ли, сознание того, что неординарная личность переживает те же проблемы, что и ты, помогает от этих проблем избавиться. Стоит какой-нибудь кинозвезде прооперировать геморрой, как у проктологов нет отбоя от желающих на ту же операцию. Вас не коробит сравнение?

– Нет-нет. Спасибо за лестное мнение. Да я сам ребят очень люблю, они ведь мне как дети.

– Вот я и прошу за них. Игорь Петрович, полгода? Этот срок необходим для максимального эффекта. Потерпите полгода?

– Ну что же. Если это нужно ребяткам.

– Спасибо. Кстати, чуть не забыл вам сказать. Наше кооперативное начальство выступило с почином: с некоторых категорий пациентов не брать плату. С ветеранов и инвалидов, кажется. Вы, возможно, попадете в число избранных. Не отказывайтесь, если предложат. С чего бы вам заботиться об их доходах? Они люди не бедные.

– Может быть, тогда Наденьку освободить от платы?

– Она пока не ветеран и, к счастью, не инвалид. Игорь Петрович, хочу попросить вас об одной услуге, – быстро перевел Костя разговор на другое, – помните, вы рекомендовали обратиться ко мне симпатичной женщине Вере Николаевне… забыл фамилию, какая-то немецкая.

– Крафт, – подсказал Игорь Петрович.

Костя кивнул и изложил просьбу: помогите устроить Анну Рудольфовну в стационар психиатрической клиники.

У мудрого и щепетильного старика могли остаться сомнения – его пытаются облагодетельствовать. Услуги – не только коллективу, но и лично врачу – маскируют интригу. Ничего другого, кроме госпитализации дипломатической вдовы, Костя придумать не сумел.

Вере открыла незнакомая женщина с младенцем на руках.

– Простите, – начала растерянно Вера, но ее прервал Дарьин вопль:

– Тетя Таня приехала! А это Кирюшка? Вот здорово! Покажите мне его немедленно!

Вера слышала от Анны, что в Донецке живет ее старшая сестра. Таня, по рассказам же, знала о подруге сестры. Преодолеть неловкость первых минут знакомства помогла неугомонная Даша. Таня терпеливо отвечала на град вопросов племянницы: «Почему у него глаза закрыты? Когда мы будем его кормить? Он улыбаться умеет? А разговаривать? А как мы узнаем, что он описался? С ним гулять на улице можно? Где продают коляски для маленьких?» – но наконец не выдержала:

– Даша, тебе бабушка прислала черешню. Мытая на столе в кухне. Иди-ка подкрепись. Нет, Кирюше пока нельзя фрукты, так что можешь поглотить все.

Теперь Татьяна могла ответить на вопросы Веры, но она сама знала мало. Приехала два дня назад. Мальчик, несмотря на то что родился преждевременно, вполне здоровенький. Анну больше недели держали в больнице, только сегодня выписали. А рожала она дома, соседи помогли. Да, ужасно. Сейчас Анна в больнице у Юры. Его перевели из реанимации в палату.

Общим у сестер был только цвет волос – насыщенно-черный, но обе неуловимо походили друг на друга ласковым, домашним, сразу внушающим доверие выражением глаз, улыбкой, плавными движениями, одинаковыми жестами. Таня вызвала у Веры то же чувство, что и Анна при первом знакомстве, – простоты и надежности.

Таня пеленала Кирюшу на диване, меняла мокрые пеленки. Вера и Даша рассматривали маленькое тельце, забавно подрагивающие ножки и ручки. Дарью интересовало, зачем братику столько пеленок, как каждая из них называется, возмущал запрет тети Тани давать Кирке не только конфеты, но и соски и даже вообще близко к нему подходить. Вера, наблюдая, как ловко Татьяна управляется с младенцем, думала о том, что никогда в жизни она не сможет выносить, родить вот такое чудо, никогда не будет пеленать своего ребенка, кормить его грудью, держать на руках. Сколько она молилась, сколько слез пролила. Но против природы, которая обошлась с ней жестоко – не дала нормального детородного органа, – молитвы бессильны. Они даже кощунственны.

Остаток дня до приезда Анны они провели, расставляя мебель и разбирая вещи. Тяжелые шкафы и сервант помог водворить на место заглянувший справиться о здоровье крестника сосед Слава.

– Да ты, парень, вырос уже! – крякнул он, увидев Кирилла. – Я же его своими руками! Девочки, вы себе не представляете, что пережил. Мама родная! Мы спим, она влетает, рожаю, кричит. Бац на диван и давай тужиться. У меня голова дыбом – глаза из ушей смотрят. Тут эта молекула появляется – красно-синий в пене и со шлангами водопроводными. Все, думаю, кранты, мутанта родили. Нет, говорят, все нормально. А кровищи! Врач приехала, а у нас как на бойне. Я ребятам в таксопарке рассказал, меня теперь все Акушером зовут. А что? Горжусь. Это вам не слона брить, какого пацана на свет вытащили. С Юрой, конечно… Да, жалко человека. Я его-то и не знал толком, только познакомились.

Втроем они работали до десяти вечера и в конце концов привели квартиру в приемлемый для жизни вид. Осталось повесить шторы – какие и куда, должна была сказать Анна.

Анна Рудольфовна лежала в клинике уже неделю, а Костя не навестил ее. Именно об этом он подумал, когда случайно столкнулся на больничной аллее с Верой. Он шел из административного в свой корпус, а Вера возвращалась от свекрови.

Правила хорошего тона требовали повиниться, сослаться на занятость. Но Косте менее всего хотелось превращаться в карманного врача Анны Рудольфовны. Не стал он говорить и о том, что геронтологическим отделением заведует его приятельница Галка Пчелкина, в кабинете у которой он часто распивает чаи.

Поздоровавшись, он задал дежурный вопрос:

– Как себя чувствует ваша свекровь?

– Кажется, неплохо. Во всяком случае, домой не собирается.

– На днях я обязательно ее навещу.

Беседуя, они шли по центральной аллее к выходу. Территория больницы занимала почти десять гектаров. Здания были разбросаны в искусственно выращенном, но очень старом лесопарке. Порядок поддерживался с помощью больных, которым отчасти по медицинским показаниям, отчасти из-за отсутствия дворников прописывалась трудотерапия.

После жарких дней наконец чуть похолодало: цвела черемуха. По аллеям плыл терпкий и свежий запах. Бутоны сирени уже набухли, грозди вот-вот раскроются. Они словно ждали, когда кончится власть черемухи, чтобы наполнить воздух своим ароматом.

Костя показывал старые, еще дореволюционные корпуса, рассказывал, как прежде лечили сумасшедших. Новые здания были такими же обшарпанными, но на фоне старых выглядели люмпенами рядом с обедневшими аристократами. Вера сказала, что у нее есть книга воспоминаний одного царского генерала, в которой целая глава посвящена известному русскому психиатру, имя которого носила больница. Костя попросил книгу почитать. Они договорились о новой встрече, и обоим пришла в голову мысль, что книгу можно было бы оставить у Анны Рудольфовны. Но никто не предложил этого варианта.

Кажется, Вера обрадовалась их встрече, думал Костя на обратном пути. Или мне померещилось? Очень милая женщина. И совершенно безнадежный вариант. Только дружба. Подобные женщины либо вообще не изменяют мужьям, либо, если сдаются после длительной осады, на которую и времени у меня нет, делают из этого нудную трагедию. Не то что Наталья.

Натальей звали заведующую продуктовым магазином на первом этаже дома, в котором жил Костя. Однажды он после работы с тоской рассматривал пустые прилавки, соображая, чем бы поужинать. Наталья безошибочно угадала в нем неженатого, пригласила к себе в подсобку и предложила сыр, колбасу, яйца, творог, консервы. Костя обрадовался возможности загрузить холодильник. Его радость Наталья восприняла как комплимент. Через неделю она уже сама поднималась к нему в квартиру с сумкой продуктов. Костя решительно пресек ее попытки дарить продовольствие и платил за все с учетом наценки за доставку.

Отношения сложились быстро и утилитарно: Наталья не нуждалась в долгих ухаживаниях, объяснениях, клятвах и прочих романтических атрибутах. В первый же вечер посмотрела на него глазами, в которых безошибочно читался весь эротический набор: вопрос-ответ, призыв-согласие.

У Натальи был муж, две дочери, не исключено, что и «еще один мужчина в ближнем Подмосковье». Ее темперамента хватило бы на десяток партнеров. И из каждого она бы делала что-то вроде мини-мужа, то есть принимала на себя обязанность кормить, стирать, штопать носки и следить, вовремя ли он уплатил за телефон. Галка Пчелкина, институтская приятельница и коллега Кости, познакомившись случайно с Натальей, назвала ее бесплатным сыром в мышеловке.

Через два дня Костя забыл о назначенном свидании. Вернее, вспомнил о нем в два тридцать, а договаривались они на два. Он выскочил на улицу и побежал по дорожке.

Вера не ушла, она ждала его там, где они договорились, на скамейке. На ее плечи был накинут светлый пиджак. Ветер играл легким крепдешиновым платьем, открывая коленки, но Вера не обращала на это внимания. Она поставила на спинку скамейки локоть, положила на ладонь голову и спокойно, никак не реагируя, смотрела на приближающегося Костю. Нет, не смотрела, понял он, подойдя, – она дремала. Ветер хулиганил с Вериным платьем – вот он закружил юбку и припечатал ее к животу. Виден треугольник трусиков.

Костя присел рядом, не зная, что делать – разбудить, поправить платье? Проснулась Вера, не иначе как почувствовав его томление. Она открыла глаза, несколько раз сонно моргнула.

– Здравствуйте, Костя, я задремала. Вы давно пришли? Ой. – Она заметила свои голые ноги. – Безобразие. Извините.

– Это вы извините, что задержал вас. Вы плохо спите ночью?

– Отлично сплю.

Последние две недели она действительно спала как убитая. Но каждый день вставала в пять тридцать, а возвращалась домой после десяти вечера. Утром мчалась за молоком для Кирюши. Днем, пока Таня готовила обед, гуляла с Дашей и Кирюшей. Когда дети спали, ходила по магазинам, стояла в очередях. К вечеру, к приходу Анны из больницы, они с Таней валились с ног от усталости. В понедельник и пятницу Вера навещала свекровь в больнице.

– Вот книга, которую я обещала. – Она протянула сверток. – Надо было просто оставить ее у Анны Рудольфовны, чтобы не отрывать вас от работы. Спасибо, что навестили мою свекровь.

Вера поднялась со скамейки. Костя остался сидеть.

– Вера, вы обиделись на меня?

– Обиделась? – переспросила она удивленно. – На что?

– Я заставил вас ждать…

– Ничего подобного. Я прекрасно провела время, надеюсь, что я не храплю и мое сопение никого не напугало. – И мысленно добавила: «Доктор, вы не можете отличить смущение от обиды? Интересно, как долго я демонстрировала части тела выше колен?»

– Не напугало, – улыбнулся Костя. – Я не заметил ни разбегающихся больных, ни разлетающихся птиц. У вас есть несколько минут? Присядьте, мы поговорим о вашей свекрови.

Костя не выдавал врачебных тайн, он просто поведал Вере о диагнозах, которые ставили Анне Рудольфовне специалисты, растолковал их. Никаких серьезных отклонений, кроме тех, что неизбежны в пожилом возрасте.

Вера умела слушать, это он отметил еще при первом знакомстве. Иногда вдруг внимательно заглядывала в глаза собеседнику с похвалой и поощрением. «Какое интересное замечание, – как бы говорил ее взгляд. – Вы удивительно умный человек, продолжайте, пожалуйста».

И Костя от проблем Анны Рудольфовны перешел к лечению душевных недугов вообще – уровню его сегодняшней организации и тому, как, по мнению Кости, оно должно быть налажено. Они уже давно встали и прогуливались по парку. Костя спохватился, когда они пошли на второй круг:

– Я вас совсем заболтал. Со мной приключился приступ неудержимого словоизвержения.

– Замечательно, что приключился. Все, о чем вы говорите, мне очень интересно. Недавно я сама столкнулась с душевнобольным человеком. Никак не забуду эту сцену в автобусе.

На одной из остановок в автобус зашла очень высокая, крупная женщина. Фигурой она напоминала популярных несколько лет назад исполнительниц русских народных песен. С первого взгляда женщина казалась двухголовой: на первой, настоящей, голове темные волосы были гладко зачесаны назад и уходили под вторую голову – большой гладкий шар прически. Сверху, между двумя головами, стояла и непонятно как держалась высокая, жестко накрахмаленная белоснежная панама. Руки женщина держала строго согнутыми в локтях и прижатыми к животу. Кисти закрывали перчатки, такие же белоснежные, как панама, воротничок на платье и сумка, висевшая на плече.

Какое-то время казалось, что женщина-монумент ни на кого не обращает внимания: взгляд устремлен в пространство, за поручни она не держалась, но и не качалась при торможении. И вдруг она, не поворачивая головы, ткнула пальцем в стоящих рядом и чему-то смеющихся девушек.

– Прежде чем открывать рот, – густым, низким голосом сказала дама, – вам бы следовало как следует вымыть шею и уши. Отвратительная грязь!

Пассажиры невольно прыснули, девушки покраснели от возмущения и начали препираться с двухголовой. В ответ они получили лекцию о женской гигиене, прочитанную громко, внятно и с физиологическими деталями, о которых не принято упоминать в обществе. По тому, как говорила женщина, как крепко были спаяны предложения – чужой реплике не протиснуться, – становилось понятно, что подобная лекция для нее дело привычное и отработанное.

– Знаете, что произошло, когда мы наконец поняли, что перед нами душевнобольная? – рассказывала Вера. – Часть народа, и я в том числе, стала потихоньку отходить, дабы случайно не попасть ей на язык. Другие, напротив, стали к ней приближаться. Догадываетесь зачем?

– Чтобы посмеяться, очевидно.

– Верно. Они стали подзадоривать ее, задавать пошлые вопросы. Словом, веселились.

– У меня была одна больная, – вспомнил Костя, – тоже с маниакальной идеей чистоты. Соседи по коммуналке несколько лет не выпускали ее из квартиры, подкармливали слегка и поощряли то, что она день и ночь драила везде полы. К нам она попала с очень запущенной формой болезни. Вот та женщина в автобусе, пока она не заговорила, какое на вас впечатление произвела?

– Несколько экстравагантная, но вполне нормальная.

– В этом-то и дело. Нет физических дефектов – так и жалеть нечего. Несет чушь – значит, дура, а я умный. Над дураком посмеяться – милое дело. И в то же время нельзя считать наших пациентов недочеловеками. Знаете что… Вы когда в следующий раз придете? В пятницу? Я вам покажу картины наших больных. В прошлом году мы организовали выставку, несколько работ мне потом подарили. Книгу вашу я верну не сразу, хорошо? Возможно, мы что-то найдем в ней для музея больницы. В обмен могу предложить Ломброзо «Гений и помешательство». Не читали? Недавно вышло репринтное издание. Думаю, вас заинтересует. Значит, до пятницы?

Шапочка Гиппократа. Так называлась повязка, закрывавшая голову Юры, – плотный белый чепчик с тесемкой под подбородком. Эта повязка – первое, что видела Анна каждое утро в палате. Юра по-прежнему не реагировал на ее появление, на обход врачей или уколы медсестер, не издавал ни звука, не шевелил ни рукой, ни ногой. Единственным признаком его участия в жизни было вялое перемещение взгляда с предмета на предмет. Юра ни разу не дал понять, что слышит или слушает рассказы жены о детях, об их житье-бытье. Но Анна упорно говорила, задавала ему вопросы и сама же на них отвечала.

Она приходила утром, умывала, брила и кормила мужа, меняла ему постель, ставила судно. В палате лежали еще двое таких же тяжелых больных и трое ходячих. Анна ухаживала и за двумя лежачими – выносила судна, кормила, снимала капельницы, когда медсестер долго не было. После ужина, заплатив ночной нянечке, чтобы та в случае необходимости поменяла Юре пеленки и подмыла его, Анна ехала домой. Нянечки деньги брали, но обещаний часто не выполняли, и тогда утром Анну в палате встречал густой смрад и жалобы соседей. Анна мыла мужа, меняла белье, а вечером снова совала деньги няне.

Врачи уже не говорили Анне, что нужно подождать реабилитации. Месяц – достаточный срок, чтобы восстановление началось. Поражение мозга у Юры было тяжелым – пострадал большой участок, отвечающий за многие жизненные функции. Травма, по словам врачей, была вообще малосовместима с жизнью. И все-таки Анна твердо верила в чудо – Юра придет в себя. Без чуда ей просто не выжить.

В больнице Анна старалась сохранять присутствие духа и оптимизм. Но едва доползала до дому – бодрость покидала ее. Она любила своих детей, но почти не видела их, не занималась с ними. Как штангист, отжав предельный вес и удерживая его над головой, не может вести милую беседу, так и она не могла расходовать себя даже на самых близких и родных.

Всю домашнюю работу выполняли Татьяна и Вера. Тане доставалась большая часть. В больнице не выдавали постельного белья для Юры, ежедневно Анна возила свои простыни, а Таня стирала их и пеленки младенца. Она утюжила белье, готовила еду для Юры, кормила детей, купала их, убирала квартиру, ночами вставала к Кирюше. Вера тоже выматывалась в постоянных разъездах по городу и в поисках продуктов, но, гуляя с детьми и навещая свекровь, хоть немного отдыхала.

От накопившейся за месяц усталости из-за недосыпания и тупого монотонного труда Татьяна начала раздражаться. Ей и надо-то было немного – доброе слово сестры, признательность, пусть самая легкая. Она пыталась поговорить с Анной:

– Нюрочка, ты совершенно измучилась, я понимаю. Но тебе надо успокоиться, расслабиться, что ли. Ты сама на себя не похожа. Похудела на десять килограммов, нервная, сухая, ко всему безучастная. Постарайся хоть иногда улыбаться, шути. Мы смеха твоего не слышали уже сто лет.

– Над чем мне смеяться? – поразилась Анна. – Над собой? Над Юрой? О, веселья в больнице хватает. Ничего ты не понимаешь, ты такого не пережила.

– Упрекаешь? Вот спасибо! Конечно, я не понимаю, как тебе тяжело. Конечно, я не кручусь как белка в колесе, чтобы тебе помочь. Конечно, я не бросила больную маму и свою семью, чтобы примчаться к тебе. Ладно, меня ты не замечаешь, но хоть бы Веру когда-нибудь поблагодарила. Она же целыми днями на тебя вкалывает.

– Я вас ни о чем не просила. – Слова против Анниной воли вылетали злые и несправедливые. – Устала – поезжай домой. Обойдусь без вас.

– Не обойдешься, – Таня не заметила, что повысила голос почти до крика, – дура несчастная! Да тебе нравится! Просто нравится быть несчастной, слабой, сопли до колен распускать: ах, какая я бедняжечка! Жалеешь себя и калечишь жалостью свою семью. В кого ты превратилась? В тряпку! Бродишь тут скорбной тенью! Думаешь, это Юре нужно? А Дашке и Кириллу? Я с тобой вечно жить не буду, и Вера не нанялась в домработницы. Тебе о будущем думать надо, а ты в тоску ударилась. Как будто не Юру, а тебя парализовало.

– Не трогай Юру! – Анна тоже кричала. – Что ты мне тычешь в лицо своими благодеяниями? Я тебя ни о чем не просила! Мне ни от кого ничего не нужно! Моя жизнь кончилась, а вы… вы…

Анна разрыдалась. Таня не стала ее утешать, лишь голос понизила.

– Если ты полная идиотка, то пожалуйста, считай свою жизнь законченной. Но у твоих детей она только начинается.

Обе понимали, что не правы в своих обвинениях, поэтому на следующее утро вели себя так, словно ссоры и не было. А вечером Анна вернулась домой радостная и возбужденная. Юра сказал первое слово и начал шевелить руками.

– Главное – первый толчок, начало реабилитации, – в десятый раз повторяла Анна свой рассказ Вере, Тане и Юриному другу и однофамильцу Игорю Самойлову, который заехал навестить их. – Знаете, какое слово он говорит? Мама. Он меня мамой называет. Наверное, помнит, что Кирюшка родился, и о нем спрашивает. Хуже всего возвращается речь. Здесь нельзя ждать быстрого прогресса. Сейчас главное – двигательные функции. Нужно делать массаж. Он, конечно, влетит в копеечку, ну да плевать, выкрутимся. Врачи виду не показывают, но они точно удивились тому, что Юра заговорил. Как замечательно! Дней через десять его могут выписать домой. Девочки, я так вам благодарна, без вас я бы пропала. Игорь, что там у Юры на работе?

Юра получил травму в период, когда числился безработным: он с небольшим скандалом уволился из одного подразделения в «Аэрофлоте» – не отпускали и на перевод не соглашались. Он написал заявление об уходе, а за отпуск получил денежную компенсацию. А в другой отдел подал заявление с просьбой зачислить его через два месяца – те самые, которые они планировали для обустройства квартиры и ухода за младенцем. Теперь, как узнал Игорь, приказа о зачислении Юры не будет – никто не хочет да и не имеет права брать на работу тяжелого инвалида.

Рассказывая о своих хождениях по кабинетам и комично пародируя начальников, Игорь посматривал на Веру, явно желая произвести впечатление. Он был известным сердцеедом, но Анна мысленно усмехнулась – не по зубам Игорю орешек. Еще вчера она бы даже не заметила его стараний. А сегодня! Одно слово Юры – и мир начинает возвращаться на место, с которого обрушился месяц назад.

Дарья явилась с улицы с сообщением:

– Я с Колькой поссорилась. Он раньше на мне жениться хотел, а теперь еще на Машке из четвертого подъезда хочет. Говорит, у него две жены будет. У меня теперь против него мстя.

– Подрастающий султан, – рассмеялся Игорь, – гарем формирует.

– Даша, а что у тебя против Коли? – уточнила Таня.

– Мстя. Я ему мстить буду.

– Такого слова нет, – сказала Анна.

– А какое есть? – спросила Даша. Все задумались, переглянулись и рассмеялись – дружно не могли вспомнить.

– Отмщение, – сообразила Таня. – Нет, вот еще короче – месть.

– Ну, пусть месть, – согласилась Даша.

– Дашенька, это плохое слово, – сказала Вера.

– И оно матерное? – всплеснула руками девочка.

– Нет. – Вера покачала головой. – Но оно обозначает очень плохое чувство и плохие поступки. Человек, который мстит, думает, что он делает что-то правильное для себя, даже приятное, а на самом деле наносит вред и себе, и другим людям.

– Это как ранки ковырять? – уточнила Даша.

Вчера ее отругали за то, что сдирала со сбитых коленок коричневые корочки.

– Похоже, – улыбнулась Вера.

– Нет, – не согласилась Дарья, – зеленкой мазать еще больнее.

– Дашка, заведи другого жениха, – посоветовал Игорь, – и твой Колька тут же запросится обратно. Это я тебе как мужчина рекомендую.

– Ладно. Жалко, что Ванька со второго этажа в лагерь уехал, я бы на нем женилась.

– Вышла замуж, – поправила ее Анна. – Что у нас за разговоры? Женихи, замужества… отправляйся умываться, невеста.

– Мамочка, – Дарья слезла со стула, подошла к матери и обняла ее, – не волнуйся, это все не по-настоящему. По-настоящему я выйду замуж только за нашего папочку.

Анна посмотрела на сестру и Веру, словно впервые их заметила. Девочки совсем закрутились. У Тани дерматит на руках от постоянной стирки, опять забыла купить ей резиновые перчатки. У Веры, кажется, уже должны кончиться деньги на молоко. Значит, она тратит свои. Анна хотела отказаться от денег, которые собрали друзья на бывшей Юриной работе, – он ведь не умер, а собирают обычно на покойника. Но потом передумала и сказала Игорю:

– Передай ребятам большое спасибо. Игорь, ты во сколько выезжаешь на работу, ты ведь на «Бабушкинской» живешь?

– Теоретически.

На «Бабушкинской» Игорь жил какое-то время назад у своей дамы сердца.

– Ты не мог бы по утрам забирать Веру от кормилицы в Медведкове и подвозить к нам?

– Без проблем. – Он обаятельно улыбнулся Вере.

– Буду вам очень признательна. – Вера решила забыть о деликатности и принять помощь малознакомого человека.

В последнее время она постоянно засыпала в метро, стоило только присесть, и нередко проезжала нужную станцию. А сегодня очнулась оттого, что пристроила голову на плече какого-то военного и крупные звездочки его погона впились ей в щеку.

Они уже не договаривались о свиданиях, каждый вторник Костя говорил Вере: «До встречи в пятницу», а в пятницу прощался до вторника. Вера проводила у свекрови около часа, а потом они гуляли с Колесовым по больничному парку или сидели, мирно беседуя, на скамейке в тени старых деревьев. Темы разговоров цеплялись одна за другую, и обязательно оставалось что-то недоговоренное для следующей встречи.

Они обсуждали книги, которыми обменивались, и, даже если мнения не совпадали, разговор не переставал быть интересным. Книга Ломброзо «Гений и помешательство» Вере решительно не понравилась. Идея о тесной связи таланта и душевной болезни показалась ей кощунственной. А Костя разделял эту точку зрения многих психиатров, изучавших психические отклонения у гениальных людей.

Скрытые сокровища гениальности, объяснял он Вере, покоятся в подсознании, лежат там в темном ларчике. Охраняет ларчик верный страж – сознание. Чтобы вытащить сокровище, надо с этим стражем что-то сделать, усыпить его бдительность. Подпоить, например. Поэтому у многих талантливых людей алкоголь растормаживает творческое вдохновение. Но есть и другой способ, природный, а не искусственный – психическая болезнь. Она умеет отключить сторожа, сознание.

– А если ларчик пуст?

– Тогда и гения нет. Поэтому мы и говорим о четырех факторах, поразительно сходных у гениальных людей. Первый – среди предков выдающейся личности прослеживается линия одаренности. Деды, прадеды, чаще родители были талантливы. Могли заложить в ларчик наследство. Второе. Среди предков гениальной личности практически без исключения присутствуют люди с психопатологией или выраженной душевной болезнью. Итак, гений наследует и талант, и душевное нездоровье.

– А в-третьих?

– В-третьих, у самой гениальной личности почти всегда можно обнаружить легкие, маловыраженные или даже явные психические заболевания. Охранительные свойства сознания не зря придуманы. Психику, как и сук, на котором сидишь, нельзя раскачивать до бесконечности. И последнее, четвертое, – среди близких родственников выдающихся людей: братьев, сестер, особенно детей, – с исключительным постоянством встречаются душевнобольные люди.

– Хорошо, пусть эта формула применима к Гоголю…

– Совершенно верно: отец – литературно одаренный человек, мать, племянница – душевнобольные, сам страдал тяжелой шизофренией.

– И к Гаршину.

– У отца циркулярный психоз, мать – писательница и переводчица, брат и сам Гаршин в состоянии депрессии покончили с собой.

– А Тургенев?

– По отцу в роду множество замечательных личностей, оставивших след в истории. У матери выраженная патология характера. Приказала построить себе носилки со стеклянным куполом, в которых ее носили по деревне. С удовольствием и впрок порола собственных детей, не говоря уже о крепостных. Сам Иван Сергеевич последние годы жизни практически и не выходил из состояния психоза.

– А Лев Николаевич Толстой? Уж тверже и разумнее человека не придумаешь.

– У матери великолепные литературные и музыкальные способности, по линии отца – масса душевнобольных и психопатических личностей. Выраженная болезнь у брата, Сергея Николаевича. Сын, Лев Львович, страдал нервно-психическим расстройством, из-за чего был освобожден от военной службы. У самого Льва Николаевича, как свидетельствовали медики, бывали истероэпилептические приступы. Аналогичные факты я могу привести из жизни Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Андреева, Чайковского, Врубеля и многих других. В свое время эта тема меня очень интересовала, и я собрал массу материалов.

– О душевном нездоровье великих русских писателей?

Костя услышал в вопросе язвительную иронию.

– Не только русских. У матери Гете была циклоидная психопатия, у сестры – маниакально-депрессивный психоз, был болен сын, да и сам он в последние годы жизни – тоже. Семья Наполеона: отец, брат, сестры могли бы занять палату в психиатрической клинике, а мать была человеком больших способностей. Жан-Жак Руссо, Шуман, Бетховен, Гюго, Фейербах, Ницше, Гегель… Вера, я не убедил вас? Ну если даже вам не удается подняться над обывательскими представлениями…

– Не удается, – кивнула она.

– Ко мне несколько лет назад приходила корреспондентка из журнала «Наука и жизнь». Массу времени на девицу потратил, растолковывал ей, что к чему, статью свою дал. Она потом позвонила, мол, руководство журнала против того, чтобы этот материал печатать, – не хотят чернить наших великих творцов. Я на корреспондентку в душе осерчал, а теперь думаю: хорошо, что не напечатали.

– Хорошо, – согласилась Вера. – Теперь я понимаю, зачем вы занимаетесь со своими пациентами музыкой и живописью.

– Чтобы найти гениев? Нет, столь грандиозной задачи я не ставлю. Я – лекарь, и этим все мои задачи исчерпываются. Что же касается искусства… Есть две методики. Одна – так называемая арттерапия, то бишь врачевание искусством. Это когда используются особые, даже специально созданные произведения живописи, музыки, литературы. Второе – активное участие самого больного в творческом процессе. Идея вовсе не в том, чтобы сделать человека писателем, художником или организовать ему досуг. Творчество необходимо для самовыражения, для выхода наружу скрытых, подсознательных переживаний. В процессе творения эти переживания оформляются в виде конкретных образов, и наступает своего рода примирение с ними. Кроме того, у человека повышается самооценка, он находит свое место в мире, из которого, как ему казалось, его насильно вышвырнули.

Вера посмотрела на часы – опять заболтались.

– Торопитесь? Договорим об этом в следующий раз? – спросил Костя.

– Хорошо. До свидания.

– В пятницу, в три?

– Договорились.

Анна не доверяла Луизе Ивановне ни дочь, ни мужа. На предложение свекрови отправить Дарью жить к ней Анна ответила решительным отказом: «Вы с ней не справитесь».

Луиза Ивановна не была злой, капризной или вздорной особой. Напротив, очень милой и доброй женщиной. Именно за то, что она была женщиной, а не матерью, Анна ее недолюбливала. Мама Анны и Татьяны – это настоящая мама, потому что в дочерях, в их мужьях, во внуках, в племянниках – во всех молодых родственниках она видела детей, о которых надо заботиться и у которых необходимо по возможности отобрать все проблемы и переложить на свои плечи. А Луиза Ивановна с ее женской беспомощностью и трогательной растерянностью невольно требовала большого внимания к самой себе: ей нужны были забота, сочувствие, комплименты, подарки, участие в ее трагедиях – вроде объяснения с сантехниками из ЖЭКа. Муж Луизы Ивановны умер, когда Юре еще не исполнилось и четырнадцати. Сын естественно и незаметно стал опорой матери.

Анне никогда не приходило в голову, что именно беззащитность и слабость Луизы Ивановны помогли воспитать в сыне мужские качества – способность принимать решения и брать на себя ответственность. Она, Анна, также не замечала деликатную покорность, с которой Луиза Ивановна переживала далекое от теплоты отношение невестки. И если бы кто-нибудь сказал Анне, что ее чувство называется банальным словом «ревность», она бы возмутилась. Просто место мамы в ее душе и в жизни было занято, и никакая Луиза Ивановна ей не нужна.

Анна не оценила того, что свекровь против ожидания не пала духом после трагедии с Юрой. Вернее, Анна приготовилась к тому, что раскисшая от слез Луиза Ивановна станет искать у нее сочувствия и поддержки. Заранее настроилась дать свекрови отпор. А когда никакого отпора не потребовалось, Анна по инерции задуманного решительно отмела все предложения о помощи. Но вскоре занятие для свекрови нашлось.

Деньги, отложенные для обустройства новой квартиры, стремительно утекали. Молоко для Кирюши, продукты с рынка для Юры, поездки в больницу на такси, лекарства, консультации у медицинских светил, массаж, лечебная физкультура – все требовало денег, денег и денег. На валютном счете во Внешторгбанке у Самойловых, как и у всех советских специалистов, работавших за рубежом, лежали доллары, три тысячи. Но в стране царила неразбериха, деньги практически не выдавали, нужно было несколько дней отмечаться в очереди, чтобы попасть к кассе, да и снять позволялось только сотню долларов. Кроме того, счет был оформлен на имя Юры, как и новенькие «Жигули», стоявшие под окном.

Из Перу Анна привезла много серебряных украшений, почти полную обувную коробку. Там они стоили совсем недорого. Большую часть браслетов, колец, цепочек и сережек она раздарила подружкам и врачам. Оставшееся попросила свекровь сдать в комиссионный ювелирный магазин. Луиза Ивановна привезла неутешительное известие: серебро могут принять только как лом, то есть на вес, сумма, которую выплатят, смехотворна.

– Тогда вам придется самой их продать, – решила Анна. – Сейчас весь центр Москвы запружен барахольщиками. Встанете где-нибудь у ЦУМа, разложите все и будете торговать.

– Анечка, я никогда подобным не занималась, – растерялась Луиза Ивановна.

– Знаю. Но у нас нет денег даже на то, чтобы вызвать нотариуса в больницу и оформить все доверенности. У Кирилла нет коляски. Вы видели когда-нибудь на улице младенцев, с которыми гуляют без коляски? Вот именно, только мы одни. Да что я вас уговариваю! Вы пойдете на барахолку или нет?

Луиза Ивановна пошла. И с удивлением обнаружила, что ее коллеги по прилавку вовсе не скандальные торговки, чего она так опасалась. Рядом с Луизой Ивановной продавали личные вещи вполне интеллигентные женщины, даже одна кандидат наук. Появились и продавцы, которые работали с перекупщиками, привозившими ширпотреб из-за границы. Их называли забавным швейным термином – челноки.

Когда «серебряные» деньги кончились, Анна попросила продать шубу и новые, еще ни разу не надетые по причине беременности платья. Потом в ход пошли хрусталь, столовые приборы, посуда, стереосистема. Даже одежду, которую Анна покупала в Лиме детям на вырост, пришлось продать. Каждый раз, когда деньги опять начинали таять, Анна ходила по квартире, раскрывая шкафы в поисках вещей, которые могли иметь спрос, которые можно снести на рынок. Татьяна с болью наблюдала, как сестра распродает все то, что любовно покупала в новую квартиру, но другого выхода предложить не могла. Единственным, с чем Анна не соглашалась расстаться, были вещи Юры. Его рубашки так и лежали упакованными в пластиковые пакеты, в шкафу висели новая дубленка и костюмы, пылились туфли.

Кроме счета в банке и автомобиля, некий финансовый резерв представляли собой золотые украшения, которые Юра дарил Анне: серьги и кольцо с изумрудами, окруженными бриллиантовой крошкой. Расставаться с ними было очень жаль. Но больше выносить из квартиры нечего: шторы с окон и те сняли. С другой стороны, отдавать драгоценности Луизе Ивановне для продажи с рук тоже нельзя: ее могли ограбить. Покупательницу нашла Ольга. Но цену, по меньшей мере в два раза заниженную – пятьсот долларов, – повысить ей никак не удавалось.

– Сволочь жирная, – жаловалась Ольга, – завотделением наша. С больных деньги гребет лопатой. У нее этих бриллиантов – как у меня перловки в рассольнике. Но не уступает. Говорит, по нынешним временам это крупная сумма. Гадина! Ань, соглашаться или нет?

– Соглашаться. У меня безвыходное положение. Через три дня забираю Юру из больницы, даже перевезти его не на что. Не говоря уже обо всем остальном.

– Отдала бы ты Юрку в санаторий для инвалидов. А поправится или как там, заберешь. Ну куда ты без работы, без профессии, с двумя малыми детьми на руках?

– Ты с ума сошла! Какой санаторий? Чтобы его там загубили? У него реабилитация только началась.

– Не дури, слезы это, а не реабилитация. «Мама, дай» говорит, конечностями едва шевелит, даже посадить его не могут.

– Ольга, прекрати, ты в черепно-мозговых травмах ничего не смыслишь. Когда ты деньги можешь привезти?

Вера стояла у раскрытого шкафа и выбирала вечернее платье для похода в ресторан с Игорем Самойловым. Она не любила наряжаться в парадные одежды, чувствовала себя в них липкой лентой для ловли мух. Мух заменяли оценивающие взгляды мужчин и женщин.

Игорь заметно облегчил ее жизнь в последние две недели. Каждое утро подбирал ее у станции метро «Медведково» и вез в Крылатское. Дорога занимала около сорока минут, в течение которых Игорь развлекал Веру веселыми историями. Он относился к тому типу людей, которые не подвержены рефлексии «удобно-неудобно»: Игорю было удобно открыть любую дверь, вступить в разговор с незнакомым человеком, выпить и с пьянчужкой в грязном пивбаре, и с министром на приеме.

Внешность у Игоря была деревенско-крестьянской: коренастый, широколицый, курносый – в любой стране мира соотечественники сразу узнавали в нем своего – наш, русский. Актеры с подобным типом лица в народе любимы и популярны. Реши Игорь сменить профессию, наверняка добился бы успеха. В студенческом театре МАИ он блестяще играл глуповатых студентов и туповатых профессоров. Но сам был далеко не глуп и не туп: обладал быстрым умом, хорошей реакцией, легко разбирался в людях и умел их использовать. Он занимался вертолетами: то ли строил, то ли ремонтировал, то ли торговал – Вера точно не поняла. Она полагала, что их с Игорем роднит особое братство милосердия, которое возникает между чужими людьми, оказавшимися у постели тяжелобольного человека.

Вера хотела предложить Игорю самому забирать грудное молоко, тогда она сможет пораньше приезжать к Самойловым. Но потом отказалась от этой мысли. Донор Люся – существо не для слабонервных, и тем более не для мужских глаз.

Люся жила в маленькой однокомнатной квартире с мамой, мужем и тремя детьми. Порядок у них если и поддерживался, то заметить его в тесноте было сложно. Несколько раз Люся, не успев приготовить молоко к Вериному приезду, сцеживала при ней. Портреты живописных мадонн не имели с этими сценами ничего общего. Люсина грудь напоминала громадные узбекские дыни. Сквозь желтоватую кожу просвечивала сетка голубых вен, смотрящие в пол коричневые соски были размером с блюдце. Люся мыла их под краном в кухне, подставляла баночку и начинала быстро сцеживать молоко. Струя била с напором, молоко пенилось. Люся, ни разу не спросившая, как поживает выкармливаемый ею ребенок, говорила только о себе и уникальной способности ее тела зарабатывать деньги.

– С первым я, дура, молоко в унитаз выливала, – рассказывала она. – Целыми днями цедилась – и выливала. А со вторым уже продавать начала. Пальто зимнее купила, сервант мы справили, ребятишкам по мелочи. Теперь на «Запорожец» копим. Машины-то подешевели, а на квартиру все равно не хватит. Да и дать нам должны, десять лет на очереди стоим. Кроме вас, я еще двум продаю. Мои сиськи больше моего мужика зарабатывают.

Пообщавшись с Люсей и посмотрев на существование ее семьи, Вера должна была признать – ее представление о жизни большой части общества оказалось наивно-романтическим.

Бывшую жену Кости звали Зульфия. Жгучая брюнетка татарских кровей, она с первого взгляда ослепляла восточной красотой. Зульфия была не смазливенькой, симпатичной, привлекательной, а именно красивой – вызывающе контрастной на фоне других девушек. Большие, черные, без зрачков глаза, опушенные густыми, длинными ресницами, широкие, красиво изогнутые брови, крупный нос, всегда подведенные яркой помадой пухлые губы – все было большое, но пропорционально большое, словно преувеличенно красивое. Зуля была одного роста – почти метр девяносто – с Костей, но двигалась грациозно и плавно. Костя влюбился в нее как в инопланетянку, вернее, как в человека из будущего – большого и неправдоподобно красивого. Они вместе учились в аспирантуре и решили пожениться через месяц после знакомства.

Положенные до свадьбы три месяца – срок, который в ЗАГСе отводился на обдумывание принятого решения, – оказались для Кости периодом постепенного угасания его чувства. Он был влюблен в Зулю, как ушиблен, один месяц, а потом будто оправился от удара или протрезвел после обильных возлияний. Каждый день приносил лишь новые разочарования и развенчивания кумира. Профиль Зули уже казался Косте весьма далеким от женственности профилем волевого римского полководца, яркая косметика подчеркивала не только достоинства, но и недостатки лица – неправильно вырезанные ноздри, пористую кожу, подчас неаккуратно выщипанные усики, клыкастые зубы. Исчезало чувство восхищения, а вместо него нарастало ощущение обмана и имитации. «Имитация» – это слово очень точно подходило к Зуле. Шуба кроликовая, но обязательно под норковую, джинсы из Конотопа, но с фирменной наклейкой, духи псевдофранцузские, туфли псевдоитальянские, костюм псевдоанглийский, диссертация псевдонаучная, а мысли псевдооригинальные. Зуля с восторгом рассказывала Косте о приобретении фальшивок, однажды даже предложила купить имитацию книжной полки со словарями Брокгауза и Даля. Он оторопел от подобной пошлости. А Зуля как акт особого доверия выворачивала перед ним изнанку своих ухищрений, ждала высокой оценки. Обидеть ее разговорами о хорошем вкусе было все равно что обидеть ребенка, доверившего тебе свою тайну.

За две недели до бракосочетания он уже твердо знал, что совершает ошибку. Но они оказались в капкане, из которого он, Костя, мог вырваться безболезненно, а Зуля – с большими потерями. Для ее многочисленных родственников сшитое подвенечное платье, закупленные продукты, разосланные приглашения не могли отмениться без позора и в одночасье. Никто, в том числе и Зуля, пребывавшая в радостном возбуждении и хлопотах, не подозревал, что творится в Костиной душе. Он вдруг оказался пленником парадокса: жениться на девушке без любви – благородно, бросить перед свадьбой – подло. Несколько несчастливых лет, а потом развод – для доброго имени женщины лучше, чем слава покинутой невесты. Но почему, рассуждал Костя, его брак обязательно будет несчастливым? Просто он несколько раньше вступает в ту стадию, к которой многие мужья приходят через год, три, десять лет брака. У него интересная научная работа и врачебная практика, супружеские обязанности в постели с Зулей не вызывают у него отвращения – что еще надо? Стерпится – слюбится.

Не стерпелось и не слюбилось. Зуля приходила домой в два часа дня, он – в десять вечера. Она рассказывала – он не слушал. Она советовалась – он предлагал поступить, как ей больше нравится. Она планировала их жизнь – он был вечно занят для реализации этих планов. Она готовила ужин – он проглатывал, не замечая того, что лежит в тарелке. Она просила купить хлеб – он забывал. Она читала бульварные газеты, он – зарубежные научные журналы. Она хотела нежности – у него ее не было.

На Костю обрушивался водопад упреков: ты меня не замечаешь, ты ко мне невнимателен, ты не вынес мусорное ведро, ты не заметил мою новую прическу, ты не поздравил мою сестру с днем рождения, ты работаешь в выходные, ты приходишь поздно, ты мало зарабатываешь, ты не интересуешься моими делами, ты не сказал, не сделал, не сходил, не купил, не включил, не выключил, не вздохнул, не выдохнул. Костя понимал, что виноват перед женой, но, кроме мирного сосуществования, ничего дать ей не мог. Он научился слушать Зулю, не слушая. Поток ее слов не тормозил ход его собственных мыслей. Но когда начались истерики со слезами, с битьем посуды и швырянием пепельниц в лицо, отмалчиваться стало невозможно. Он предложил разъехаться, наспех собрал вещи и отбыл к родителям.

Костя занимался окончательным оформлением диссертации, проходил предзащиту. Ситуация складывалась таким образом, что его могли провалить, а могли вместо кандидатской засчитать докторскую. В суматохе и волнениях он не заметил отсутствия Зули в своей жизни. И когда однажды ему понадобилось заехать к ней за какой-то брошюрой, пережил настоящий шок.

Он подходил к подъезду одновременно с высокой, смутно знакомой женщиной, придержал дверь, они вместе вошли в лифт.

– Ты напрасно изображаешь спартанское хладнокровие, – сказала она.

Это была Зуля! Чудовищно! Родная жена показалась ему «смутно знакомой»! От стыда и раскаяния Костя был готов бухнуться перед ней на колени. Он обнял Зулю и крепко прижал к себе. Лифт остановился, но он не отпускал ее.

– Мы с тобой несчастные люди, – пробормотал Костя.

– Пойдем домой, – хихикнула Зуля.

Его поведение и слова она восприняла как манифест о капитуляции. Капитуляцию следовало подсластить милостью победителя. Милостями одаривали в постели. Костя не смог отказать. Ловушка снова захлопнулась. И он вдруг понял, что это может повториться второй, третий, десятый раз – продолжаться всю жизнь. Его равнодушие, ее истерики – и клацанье капкана.

Нет, уж лучше предстать подлой скотиной. Только подлая скотина может сказать женщине, с которой только что переспал, что он ее не любит. Залить в себя стакан коньяку и долго говорить. Как под наркозом – ни слова потом не мог вспомнить.

Зуля подала на развод, они разошлись.

Нагруженная сумками и пакетами Анна вошла в квартиру. Ее не покидало возбужденное нетерпение – завтра Юру привезут домой. А сегодня у нее был суматошный день – сначала в больнице растолковывала Луизе Ивановне, как ухаживать за Юрой, потом встречалась в метро с Ольгой, которая передала деньги, потом поменяла сто долларов и отправилась по магазинам и на рынок, чтобы купить продукты для праздничного стола. Истратила много, но от разменянной сотни еще осталось на перевозку Юры в машине «Скорой помощи»! И на несколько дней жизни. Оставшиеся доллары надо спрятать.

Сначала Анна не поняла, что произошло. Она искала в сумке кошелек, не находила, злилась на себя, снова искала, потом вытряхнула содержимое на стол – расческа, пудреница, губная помада, носовой платок, мелочь, записная книжка, ключи от квартиры свекрови… Кошелька не было. Она бросилась в кухню – посмотреть в пакетах с продуктами. Кошелька не было и в них.

– Таня! – закричала Анна. – Я не могу найти деньги.

Принялись искать вдвоем. Снова трясли сумку, выложили все продукты на стол. Денег не было.

– Их украли, – едва выговорила Анна. – Я не могла потерять. Последний раз, я помню, покупала огурцы, положила кошелек в это отделение.

Ее охватил озноб, руки дрожали, ноги подкашивались.

– Но это невозможно, – твердила она, заикаясь. – Со мной так нельзя поступить, у меня ведь дети, муж болен. Нам же не на что жить. Нет, так не могут со мной поступить, не могут. Разве они не понимают?

– Аня, успокойся!

– Как, Танюша? Это недоразумение. Так не может быть. Не может быть людей, которые лишат меня, нас всех… Ты понимаешь? Не может быть на свете таких людей! – закричала она.

– Нюрочка, не волнуйся, – уговаривала Таня. – Помнишь, мама рассказывала, как у соседки во время войны карточки украли? А у нее пятеро детей было. Она с ума сошла, хотела себя и детей сжечь. Я боюсь, что ты тоже… Ты как ненормальная сейчас. Возьми себя в руки!

– Да, правильно, у меня что-то с головой делается. Я не могу поверить, не могу думать. Таня, это сделал человек? У него есть руки, ноги, мама, дети? Таня, Танечка, мне страшно! Нет, давай еще поищем.

– Нюрочка, маленькая, перестань дрожать. – Таня обняла сестру. – Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Завтра Юра будет дома. Врач к Кирюше приходила. Сказала, можно кефиром его докармливать и по чайной ложке сока давать. Даша у соседей, играет с их мальчиком. Давай ее позовем?

Словно почувствовав, что в ней нуждаются, Дарья пришла сама. Она увидела бледную маму, встревоженную тетю, разбросанные по кухне продукты и вещи и с порога спросила:

– Что случилось? Почему вы такие?

– Дашенька, плохие люди украли у мамы деньги, – ответила Татьяна.

– Им надо оторвать яйца, чтобы не размножались! – авторитетно заявила Дарья.

Анна и Татьяна хором застонали. Ну что за люди так выражаются при детях! Даже их, привыкших к Дашиной способности впитывать сквернословие, оторопь берет.

– Я не ругалась плохими словами! – Дарья заранее отмела обвинения. – Это дядя Слава так сказал про того дяденьку, который выезд со двора загородил. А мне Колька сказал. А где у человека яйца? Я себя в зеркале голой смотрела – не нашла. А Колька говорит, у него…

– Дашенька, – позвала Анна, – иди ко мне, моя девочка. Обними меня.

Даша крепко обхватила маму за шею.

– Завтра наш папа приедет домой, – сказала Анна.

– Я без него больше всех соскучилась. Не обижайся, мамочка, но даже больше тебя.

Ночью Анне приснился сон. Она бежит по полю, усеянному ромашками. Цветы под ногами не мнутся, а расступаются, указывая дорогу. Ее догоняет Юра. Вот он уже совсем близко. Сейчас его руки подхватят ее и опустят на ромашки. Тело наливается предчувствием наслаждения.

Так уже бывало. Эротический сон. Прижаться к мужу, разбудить его быстрыми ласками.

Анна шарила рукой по кровати и не находила мужа. Очевидно, вышел на минутку, сейчас придет, скорей бы. Нет, не придет – окончательно проснулась она. И возможно, никогда больше не обнимет ее. Еще что-то плохое случилось. Украли деньги.

Татьяна прибежала, услышав рыдания. Она легла рядом с сестрой, гладила и баюкала ее.

– Вот и хорошо, что ты плачешь, вот и хорошо. Когда тебя лихоманка сегодня била, я страшно испугалась. Казалось, что ты с ума сходишь.

– Таня, я не могу, не могу, у меня нет сил, я действительно сойду с ума.

– Глупости. Все самое страшное уже позади. Правда, – усмехнулась Таня, – самое трудное еще впереди. Но ничего, прорвемся. Мы с тобой. Завтра здесь будет лежать Юра, твой любимый человек, ты будешь за ним ухаживать. Я бы полжизни отдала, чтобы вот так ухаживать за Сашей.

– За каким Сашей? – не поняла Анна и перестала всхлипывать.

Мужа Татьяны звали Василием.

– Ты помнишь Сашу Седова? Мы в одном классе учились.

– Конечно, – удивилась Анна, – ты с ним дружила.

Ей не хотелось отвлекаться от своих проблем, хотелось еще жалости и сочувствия. Но то, что прошептала Таня, заставило Анну забыть о собственных горестях.

– Мой Володенька его сын.

Если бы Анне заявили, что Таня не ее родная сестра, мама не родная мама, а на самом деле ее ближайшие родственники эфиопы, она бы поразилась не меньше. Конечно, ей всегда казалось странным, что Таня вышла замуж за Василия. Говоря попросту, он ей не пара. Вася очень добрый человек, очень семейственный, очень любящий и преданный – сплошные «очень». До порока или излишества. Создавалось впечатление, что на заводе, где он работал инженером, Василий ровным счетом ничего не значит. У него не может быть иных проблем, кроме тех, что переживает со своими шалопаями учениками жена. Не может быть иных успехов, кроме тех, которых добивается в спортивной секции сын. Все решения принимала Татьяна, а Василий только претворял их в жизнь. Она старалась всячески поддерживать авторитет мужа, подчеркивать его роль главы семьи, но это были только слова – Вася тоже считает, Вася согласен, Вася говорит, Вася сделает.

Сашу Седова Анна помнила плохо. Когда они с сестрой оканчивали школу, Анна училась в восьмом классе. Она знала, что Саша уехал в Одессу, поступил в военное училище. Через два года женился, почти одновременно с замужеством Татьяны.

Комнату освещал ночник на тумбочке. Все вещи казались такими же мягкими и невесомыми, как их тени на стенах и потолке. Было покойно и уютно, словно в домике для кукол, который когда-то в детстве построил им отец. Анна слушала исповедь сестры.

– Мы дружили два последних класса в школе и еще год переписывались, виделись на каникулах. Это было самое счастливое время в моей жизни. Иногда такая нахлынет тоска, и я вспоминаю наши свидания, поцелуи. Очень мало их, правда, было.

Таня получила от Саши сумбурное письмо. Он писал, что полюбил другую девушку, женится на ней, просил прощения. Таня не поверила и помчалась в Одессу. Сняла там комнату, разыскала Сашу. Все подтвердилось. На какой-то вечеринке он познакомился с разбитной девицей, в первый же вечер оказался в ее постели. Теперь невеста была беременна, свадьба через неделю. Таню Саша встретил с плохо скрытыми досадой и раздражением.

– Ты не представляешь, Нюра, что со мной тогда было. Бродила как блаженная, ничего не видела вокруг. Лихорадка бьет, а в горле словно лезвие застряло. Я хотела отомстить ему, убить эту девицу, покончить жизнь самоубийством и написать злую записку, чтобы он всю жизнь мучился – ох, какие только мысли не приходили в голову. В итоге я ничего лучше не придумала, как переспать с Сашей.

– Но почему? – удивилась Анна.

– Ты помнишь, как нас воспитывали? Не прямо, не в лоб, без нотаций и нравоучений, но прививалась мысль о чести, о достоинстве девушки. Будто она носит в себе какое-то сокровище, которое может доверить только одному человеку в жизни.

– И что здесь неправильно?

– Да все правильно. И воспитывали нас правильно, и живем мы честно. Но тогда мне хотелось, чтобы это сокровище осквернили, чтобы Саша его осквернил. Это была месть и самой себе, и ему, и чертовой невесте – всему миру. Думаешь, он рвался соблазнить меня? Ничего подобного. Я заманила его в снятую комнату, наговорила с три короба о своей любви, на коленях стояла, умоляла – будь у меня первым. Надеялась, что этим верну его? Конечно, надеялась. Только получилось все как-то судорожно, больно и даже пошло. Потом, когда ехала в поезде, решила: выйду замуж за Васю.

– Тоже из мести?

– Отчасти. У меня ведь какие были представления о половой жизни? Раз случилось – значит, будет ребенок. Впрочем, так оно и вышло.

– А мама знает?

– Да, мне не с кем было посоветоваться, что сказать врачу о сроках, чтобы вышло, будто это ребенок Васи.

– И с Сашей ты больше никогда?

– Никогда. Мы не виделись десять лет. Потом он приехал на встречу выпускников. Из ресторана провожал меня домой. Очень у него все плохо. Жена пьет, настоящая алкоголичка. Если он забирает у нее вино, она устраивает скандалы, ходит по соседям, побирается со всяким отребьем. Трое детей. Мальчик старший недоразвитый, очень трудно с ним. Девица думала, что будет жить в столице с мужем генералом, а Саша служит по дальним гарнизонам и дальше майора не продвинулся.

– Но он по-прежнему любит ее?

– Нет, он меня любит. Знаешь, он плакал… Ругал себя, плакал и рассказывал мне о своей любви. Но куда ему деваться? А я? Василий без меня погибнет, а я по гроб ему обязана, хоть он и не знает этого. Саше о сыне я ничего не сказала.

– Таня, ты меня просто ошарашила, не знаю, что и думать. Ты всегда у нас была такая правильная, прямая. Нет, я не к тому, что ты в чем-то ошиблась. Все ведь счастливы.

– Все, кроме меня и Саши.

– Тебе плохо с Василием?

– Мне никак – ни плохо, ни хорошо. Варенье без сахара. Сахар нынче в страшном дефиците, так я научилась варить варенье без сахара. Вроде варенье. Есть можно. Но без сахара.

Прохладный сероватый рассвет вползал в комнату. Мягкие тени пропали, и вещи теперь строго и равнодушно показывали свои углы и поверхности. Шкатулочный уют исчез. Татьяна испытывала досаду на себя за откровенность, жалела, что доверила сестре тайну, которую не имела права раскрывать даже на смертном одре.

– Анна! – хмуро проговорила Татьяна. – Я не знаю, почему я тебе все рассказала. Вернее, знаю. Мне стало очень жаль тебя, и захотелось показать, что не ты одна страдаешь, что в жизни каждого человека бывают моменты, когда он летит с одного края пропасти и не знает, приземлится на другой или рухнет вниз. Если ты проболтаешься и узнают Саша или Василий, я буду страдать, но переживу, и они переживут. Но все может дойти до Володи. Представляешь, как на это отреагирует подросток? Я тебя заклинаю – забудь все, о чем я говорила. Считай это моей фантазией, враньем, я все наплела специально, чтобы тебя утешить. Что угодно думай, только забудь.

Анна обняла сестру, застывшую деревянной куклой.

– Я тебе клянусь. Клянусь здоровьем Юры, что никто и никогда звука от меня не услышит. Мне так жалко тебя, сестренка. И ты мне действительно помогла. Не уходи, поспи со мной, у нас всего три часа осталось.

– Хорошо, только маленького принесу, боюсь, не услышим, если заплачет.

Они положили Кирюшу между собой и уснули, прислушиваясь к его сопению и чмоканию.

Галина Пчелкина верно предугадала развитие событий: Мымра Колобкова рассказала Анне Рудольфовне о свиданиях ее невестки и доктора Колесова, известного бабника и негодяя.

Костя провел обход в палатах, сделал записи в историях болезней и сторожил у окна в ординаторской, ждал, когда пройдет Вера. Он говорил себе, что напрасно беспокоится, ведь они договорились по телефону, что встретятся на аллее, но все равно не мог заставить себя уйти с наблюдательного пункта, заняться делами. Наконец он увидел ее. Вера вошла в геронтологическое отделение.

Костя решил подождать ее на улице. Спрятался за большими кустами сирени – здесь он укрыт от соглядатаев и видит дорожку, по которой должна пройти Вера. Недостатком выбранной позиции было отсутствие тени, а дни стояли знойные и душные. Костя жарился на солнце, курил одну сигарету за другой и репетировал свое объяснение, но от волнения, дойдя до середины монолога, забывал начало. Он был близок к обмороку – от солнечного удара, от страха перед предстоящим разговором, от отравления никотином.

Костя заставил себя выждать, не бросаться сразу навстречу, как только Вера показалась на дорожке. Он несколько раз глубоко вздохнул, потряс головой и пошел за ней следом.

– Вера, здравствуйте! – наконец окликнул он.

Она оглянулась, радостно улыбнулась, протянула руку. От ее улыбки Костя сразу успокоился – она ему рада, она тоже по нему соскучилась. Ладошка у Веры была хрупкой и сухой, а Костина лапа влажной от пота.

– Как ваша свекровь? – спросил Костя вежливо.

– Поразительно! Я видела Анну Рудольфовну такой милой, доброй, деятельной только перед замужеством. У нее даже взгляд изменился – смотрит на меня с материнской тревогой. И никакого брюзжания, никакой хандры, капризов, претензий. Лечение помогло ей совершенно определенно. Я вам очень благодарна, Костя.

Анна Рудольфовна, любительница чужого грязного белья, проявляет святую деликатность. Молодец. Правильно рассчитала.

– Она собирается выписываться, не закончив курса? – спросил Костя.

– Да, меня это удивляет, но, очевидно, человек сам чувствует, когда ему следует…

– Вера, я вас слишком уважаю, – перебил Костя, – чтобы оставить в неведении по поводу процедуры, вызвавшей столь чудесный терапевтический эффект.

«Идиот, – обозвал он себя мысленно, – кто тебя тянет за язык?» Нет, с Верой он не будет лукавить, выстраивать ходы наступления или отхода с позиций. Если невозможна искренность с этой женщиной, она невозможна никогда и ни с кем.

– Вашей свекрови, – продолжал Костя, – сплетники наговорили массу домыслов по поводу наших свиданий и наверняка дали мне такую характеристику, что с ней и в тюрьму не примут. Анна Рудольфовна решила, что семейная жизнь ее сына находится в опасности, и отбросила свои капризы.

Он говорил, а в голове звучал все тот же голос: «Ну и чего ты добился? Видишь, как пляшет испуг в ее глазах? Теперь самое время поведать о своей любви. Лучше вообще молчать. Потом позвонишь, встретитесь, ты что-нибудь придумаешь. Что значит, не можешь больше терпеть? Бестолочь! Она пошлет тебя к чертовой матери, и тогда тебя так скрутит, что одновременная боль во всех зубах наслаждением покажется!»

– Но ведь ничего… ничего предосудительного не было, – растерянно пробормотала Вера. – Господи, как это пошло.

Костя жестом пригласил ее сесть на скамейку.

– Вера, я люблю вас. Очень люблю. Я знаю это совершенно точно, потому что никогда прежде ничего подобного со мной не случалось. Я мысленно собираю нежные слова для вас и мечтаю произнести их вслух. Я люблю вас.

Он взял ее руку, тихо сжал. Потом, не выпуская ее кисти, другой рукой дотронулся до Вериной щеки. Вера испуганно отпрянула.

– Здрасьте, Константин Владимирович! – Мимо прошмыгнула стайка девушек в белых халатах.

– Здравствуйте, – ответил Костя, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от Веры.

Она испугалась не подсмотревших интимную сцену девушек, не нежности Кости, она испугалась своей реакции: ей захотелось прижаться щекой к этой ладони, потереться о нее, приласкаться.

Вера молчала и смотрела на него, как смотрят дети на взрослых, совершивших дурной поступок.

– Верочка, я буду счастлив услышать любое ваше решение: согласитесь вы быть моей женой, любовницей, подругой. Я прошу вас только об одном – не прогоняйте меня, не отталкивайте. Вы смотрите на меня с ужасом. Я противен вам? Вера, ответьте мне!

Вера опустила глаза, забрала у него свою руку и отрицательно покачала головой. Она встала, тихо сказала: «Прощайте», – и пошла по аллее к выходу.

Луиза Ивановна ухаживала в больнице за Юрой, Вера занималась с детьми, а Татьяна и Анна не выходили из кухни. С азартом истосковавшихся по праздникам людей они готовили застолье. В их семье к приему гостей всегда относились ответственно.

Из приглашенных на маленькое торжество по случаю выхода Юры из больницы не смог приехать только Игорь Самойлов. Зато вернулся из командировки Сережа Крафт. Кроме него и Веры, за столом сидели соседи Самойловых Слава и Марина, Луиза Ивановна, Татьяна, Анна и Юра. Гости нахваливали блюда – заливную рыбу, три вида салатов, фаршированные помидоры и яйца, печеночный и сырный паштеты, селедку под шубой, пироги, буженину, мясной рулет и телятину с грибами. Шутили по поводу изобилия на столе при пустых магазинах. Но ели мало.

Анна не замечала, как через силу все пытаются выглядеть веселыми, поддерживают разговор и стараются скрыть удручающее впечатление, которое произвел на них Юра. Для Анны, видевшей его каждый день и помнившей живым трупом, теперь муж был молодцом – сам сидел, держал в руке кусочек хлеба. Вот только описался – пришлось вывезти, переодеть. Передвигали Юру в инвалидном кресле, которое купила Вера. Стоило оно баснословно дорого – сто пятьдесят долларов. Вера представила валюту, заработанную ею на печально закончившихся переговорах, как подарок на новоселье. Анна настояла: подари не коляску Кирюшке, а инвалидное кресло Юре. На оставшиеся деньги Вера купила стиральный порошок, несколько коробок, по двадцать пачек порошка в каждой. Праздничные подарки, что и говорить.

Когда Анна с Юрой выехали из комнаты, за столом повисла гнетущая тишина. Можно было несколько минут не притворяться, что с этим человеком, еще два месяца назад здоровым и сильным, все в порядке. Короткая щетина и пластырь на голове, склоненной к плечу; тупой, безучастный, устремленный в одну точку взгляд; кормление с ложечки; вытекающая изо рта жижа, – все знали, что с Юрой плохо, но по-настоящему ужаснулись, только увидев.

– Конечно, тяжело, – бормотала Луиза Ивановна. – Но Анечка такая молодец. И вам всем мы благодарны. Ничего, не расстраивайтесь, это жизнь.

– Вот и мы!

Анна вкатила Юру. Для нее было привычным переодевать его пять раз в день. И она не видела никакого конфуза в том, что он писался в штаны. Когда в постель, гораздо сложнее – приходится все перестилать. Она разговаривала с мужем, как с нормальным, призывала к тому же остальных.

– Сережа, расскажи о своей поездке в Мексику. Юра там тоже был две недели в командировке. Юр, ты помнишь? Дай я тебе губы вытру.

Крафт, не глядя на Юру, говорил о своих впечатлениях и не мог выбраться из паутины общих слов и сентенций.

– Юра, – тормошила Анна мужа, – ты понял, что это те самые Марина и Слава, которые приняли Кирюшу? Ох, перепугались вы, наверное, когда я к вам ворвалась среди ночи.

Слава, у которого акушерская история от многих пересказов обросла массой выдуманных забавных деталей, сейчас не мог двух слов связать. Не мог он общаться с безучастным телом, ему даже трудно было представить, что эта шевелящаяся мумия – отец замечательного малыша.

Дарья, в отличие от мамы, чувствовала скованность взрослых и не понимала их. Ей объяснили, что папа еще нездоров. Ну и что, у нее тоже недавно живот болел, когда они с Колькой наелись зеленых яблок. Конечно, папа не такой, как был прежде. Но мама обещала, что он выздоровеет.

– Дядя Слава, между вами с папой дохлый бобик? – спросила Даша.

– Какой еще бобик? – насторожилась Анна.

– Это она от меня услышала, – пояснил Слава. – Со сменщиком конфликт вышел. Он в мое дежурство машину разбил, а отвечать мне.

– И в машине была ваша собачка? – уточнила Луиза Ивановна. – Как печально.

– Да нет, это выражение такое: между нами дохлый бобик, значит – поссорились.

– Слава, вы просто кладезь фольклорный, – покачала головой Татьяна.

– Он никогда при детях не выражается, – вступилась за мужа Марина.

«Дашенька, вот кто спасет наше застолье», – подумала Вера и вслух спросила:

– Ты ведь была с бабушкой в Детском музыкальном театре? Поделись с нами впечатлениями.

– Весь спектакль простояла спиной к сцене, – пожаловалась Луиза Ивановна, – и в полный голос канючила: «Пойдем в столовую, бабушка!»

– Что же тебе не понравилось, дочь? – спросила Анна.

– Во-первых, они поют.

– И что в этом плохого?

– Взрослые тетеньки делают вид, что они маленькие мальчики, и, вместо того чтобы ясно разговаривать, скучно воют протяжными голосами. Во-вторых, там по углам были такие служительницы, которые в разные моменты начинали хлопать, чтобы весь зал тоже хлопал.

– Ты, конечно, не хлопала? – спросила Вера улыбаясь.

– Конечно, – подтвердила Даша, – а свистеть – меня Колька научил – бабушка не разрешала. Мне не нравится, когда меня заставляют хлопать, когда мне не нравится.

– Логично, – заметил Сергей, – мне бы тоже не понравилось.

Воодушевленная поддержкой, Даша продолжала:

– В-третьих, там хорошая столовая, ну ладно, буфет, буфет. И по стенам красиво развешано.

– Так не говорят – «красиво развешано», – поправила Таня племянницу. – Что развешано?

– Картины разные из сказок. И шоколадки тоже с рисунками из сказок продают. Бабушка мне пять штук купила.

– Полпенсии, – вздохнула Луиза Ивановна.

– Я пойду братика проведаю. – Даша вышла из комнаты.

Луиза Ивановна продолжала жаловаться на поведение внучки, но Вера, Таня и Анна, не слушая ее, настороженно смотрели друг на друга.

– Братика она проведает, – повторила Таня.

– Пять шоколадок, – напомнила Вера.

– Караул! – подытожила Анна, и они бросились в детскую.

Не успели. Щеки и нос малыша были уже вымазаны коричневой массой, а сам он сосал плитку, которую держала у его рта старшая сестрица.

Ревели дети хором: Дарья, получив от матери шлепок, верещала, наказанная за попытку отравить брата, а Кирилл, лишившийся сладкого, заявлял о своем неудовольствии классическим плачем младенца.

Анна рассказала Вере о том, что ее ограбили. Теперь единственная надежда на счет во Внешторгбанке. Не поможет ли Сергей вызволить деньги? Сергей мог, у него были связи, и Вера завела об этом разговор, как только они приехали домой.

– Мне нужно подумать, – ответил Сергей.

– Сереженька, о чем тут думать? У них положение катастрофическое. Пособия Юре и на детей еще не оформлены, а пенсии Луизы Ивановны не хватает даже на квартплату.

– Можно догадаться по тому гастрономическому разгулу, который мы наблюдали. На это уплыли наши скудные сбережения? И вряд ли вернутся? Ты как договорилась с Анной?

– О чем я могла договариваться с человеком в таком состоянии?

– На мой взгляд, у нее совершенно нормальное состояние. Кстати, когда Юра разбился, она и бровью не повела. Мы все бегали как ошпаренные, а она свысока посматривала.

– Ты ошибаешься.

– Может быть, не важно. Меня не волнует Анна, меня волнуешь ты.

– Почему? – напряглась Вера.

– Потому что ты три месяца работаешь у них нянькой, домработницей, таскаешь им деньги, стираешь загаженные штаны. В кого ты превратилась? У тебя нет своей семьи?

Анна Рудольфовна с ним разговаривала, поняла Вера. Сейчас начнутся упреки другого рода. Но Сергей говорил только об участии жены в делах Самойловых:

– Ты просто не понимаешь, что тебя используют. Анна устроилась очень выгодно: свекровь, сестра, подруга – целый штат прислуги. Ты знаешь, сколько бы стоило нанять вас за зарплату? Ты видела, сколько барахла привезли Самойловы из Перу? Видела, когда мы встречали их в Шереметьеве? Нам и не снилось. Счета в банке у нас тоже, кстати, нет.

– Зато у нас есть импортный автомобиль и отремонтированные дача и квартира. Сережа, мы не о том говорим. Ты можешь помочь им вызволить деньги, и это надо сделать.

– Совершенно не уверен. Более того – я не стану этого делать.

– Сережа, это наши друзья.

– Бывшие.

– Почему бывшие? – поразилась Вера.

– Вера! Твое прекраснодушие часто выглядит как идиотизм! Я буду общаться с этим куском мяса? Приглашу его в гости, чтобы он обмочился в присутствии мексиканского посла? Не строй из себя наивную дурочку!

Привлеченная шумом, в гостиную вошла Анна Рудольфовна:

– Что здесь происходит? Серж, ты кричишь.

Пока сын объяснял ей суть разногласий, Вера думала о том, что есть ситуации, в которых аргументы, объяснения «почему?» просто не приводятся. Почему нельзя отбирать у ребенка последний кусочек хлеба? Почему нельзя отказать слепому, который просит тебя перевести его через дорогу? Почему не бросают раненых, не бьют младенцев, не выгоняют на улицу стариков?

– Она не понимает простой вещи, – кипятился Сергей.

– Сыночек! – скривилась Анна Рудольфовна. – Что за манеры? В присутствии человека называть его в третьем лице!

– Хорошо, извини. Вера не понимает простой вещи. Есть связи, которыми не разбрасываются и которые не используют направо и налево. Замминистра – это не сантехник. Сантехника можно рекомендовать всем знакомым, и он за трешку сделает нужную работу. Замминистра нужен нам самим, для серьезных вещей. Дергать его по мелочам для чьих-то нужд – абсурд!

Чем больше говорил Сергей, тем тверже становилась Вера в своем стремлении добиться от мужа помощи Самойловым. Сергей ошибается, он может поступить недостойно, а потом будет жалеть. И даже если он никогда не пожалеет, что не проявил участия, Вера, сейчас и здесь, не позволит ему – им обоим – отсидеться в бездействии.

– Сергей! – сказала она. – Я знаю, что в любом споре каждая сторона считает себя правой, а доводы противоположной не слышит. Я не стану приводить тебе никаких доводов. Я прошу тебя помочь людям, очень прошу!

Анна Рудольфовна скорее, чем сын, увидела решимость Веры. Во взгляде этой девчонки была оценка, испытание ее сына – как он поступит, так и будет она к нему относиться. Жена должна любить ее мальчика безоговорочно, безо всяких оценок. Глупый, довел ситуацию до конфликта. Он еще маленький. Надо было пообещать, а потом сослаться на других, которые не смогли ничего сделать. Теперь уже так не получится. Мало того что невестка едва не закрутила интрижку с долговязым доктором, так она еще сыну претензии предъявляет. Врезать бы ей по первое число. Но нет, нельзя. Права врач Пчелкина: наказание за несовершенные поступки крайне болезненно, и оно же подталкивает на совершение этих поступков, уже оплаченных авансом.

– У меня от ваших криков мигрень начнется, – сказала Анна Рудольфовна. – Сереженька, принеси шкатулку с моими таблетками. Вера, – продолжила она, когда сын вышел, – мне крайне неприятно видеть, как ты изменилась в последнее время. Задумайся, пожалуйста, над словами своего мужа о приоритете интересов нашей семьи. И потом, я тебя просила не вешать на Сергея проблемы, которые можно решить без его участия. Почему ты не обратилась ко мне? Один из вице-президентов банка – сын посланника в Швеции и многим обязан моему мужу. Завтра я ему позвоню. Посланнику, естественно.

Ее речь едва не закончилась нелепо – словно она собирается позвонить умершему мужу. Настроение Анны Рудольфовны окончательно испортилось. До полуночи она не отпускала Веру – просила достать новые таблетки, принести теплое молоко, сделать массаж висков и компресс на лоб. Вера надеялась, что, когда свекровь угомонится, они в постели с Сергеем еще раз все обсудят, поймут друг друга, помирятся. Но он уже крепко спал, когда она пришла.

– Безобразие! Юрка, не потерпим! Налейте мужику выпить!

Игорь Самойлов если и поразился виду своего друга, то хорошо это скрывал. Он пришел в гости поздно вечером, принес деньги, собранные бывшими Юриными сослуживцами, и балагурил за столом, наспех накрытым на кухне.

– Что значит – врачи не разрешают? К стенке таких врачей! Если мужику нельзя выпить – значит, ему нельзя жить. Юрка, ты живой? Выкинь ты эту корочку. Держи рюмку. Женщины, молчать!

Игорь отбивался от хохочущих Тани и Анны. Вложил Юре в руку рюмку с коньяком и поднес ко рту. Юра сделал глоток и тут же выплюнул, как ребенок выплевывает горькое лекарство.

– Не пошло? – Игорь на секунду замешкался, но тут же вернулся к прежнему тону. – Так, старик, начинаем все сначала, с детских лет. Прописываю: сначала по стакану пива ежедневно, потом переходите на дешевый портвейн. Подчеркиваю – самый дешевый. И этим макаром подвигаетесь до благородных напитков. Женское внимание и ласка тебе обеспечены. Старик, мы на правильном пути! Я бы тоже хотел повторить.

Юра смотрел на него и не узнавал. Впрочем, он никого не узнавал, слегка оживлялся, только когда его кормили. За две недели дома его научили слегка приподнимать руки и ноги, помогать при переодевании и пересаживании с кровати на кресло и обратно – весь прогресс.

Анна думала, что после того, как Юра уснул в кресле и она заявила, что мужа пора укладывать спать, Игорь уйдет, но он не спешил.

– Укладывай, а потом давай поговорим.

– Сама справлюсь. – Татьяна выкатила кресло с кухни.

Игорь закурил, подошел к окну и молча смотрел на улицу.

– Не смущайся, – сказала Анна, – со мной уже все, кто мог, провели беседу: как и на какие средства мы будем жить, что нам делать: переехать к маме, продать квартиру и купить меньшую, и даже – представляешь? – отдать Юру в инвалидный дом.

– И что ты выбрала?

– Прежде, когда у нас возникали трудности, Юра всегда говорил: без суеты разведем проблемы по их важности и срочности и начнем решать. Сейчас самое важное – поставить его на ноги. Всё остальное подождет. Считаешь, я не права?

– Права, – Игорь вернулся за стол, – с точки зрения женской, гуманной, общечеловеческой – права. Можно добиться того, чтобы он стал таким, как прежде?

Анне задавали этот вопрос десятки раз, она сама пытала каждого из врачей, которых приглашала на консультацию.

– Что значит «таким, как прежде»? – спросила она раздраженно. – Ты можешь стать таким, каким был три года назад или три месяца?

– Он будет соображать? Сможет рассчитать нагрузку на крыло самолета? Вкалывать по десять часов в сутки? Пробежать тридцать километров на лыжах? Выпить литр водки, а утром отправиться на работу?

Анна отрицательно покачала головой. Никто не понимает, какую ценность для нее представляет Юра. Для всех он должен быть добытчиком, рабочей лошадью, а если лошадь захромает или ослепнет, то место ей на живодерне. Конечно, друзья и родные любят ее, любят Юру, желают им добра, но мыслят до пошлости приземленно. Как будто не существует других, высших человеческих отношений и чувств. Анне было обидно, что ее самопожертвование все воспринимали, с одной стороны, как норму, а с другой – как ошибку. Она в их глазах походила на истовую богомолку, которая силой веры поражала и одновременно наводила на мысль об ограниченности.

– Как у тебя дела? – спросила Анна. – Ты о себе ничего не рассказываешь.

– Мои дела, – задумчиво проговорил Игорь, – мои дела интересны и необыкновенны. Долго рассказывать. А коротко – то ли буду большой пан, то ли сильно пропал. Нюра, на что вы будете жить?

– Послушай, мне уже надоело, что все смотрят на нас с сочувствием и жалостью. Мы будем жить нормально. Я все продумала. Из тех денег, что ты принес, частью рассчитаюсь с долгами. У нас есть резерв – счет в банке и машина. Сергей Крафт поможет снять деньги, Вера звонила, у него, кажется, получилось. Отдам взнос за квартиру, чтобы голова не болела по этому поводу. Продадим машину – деньги на Юрино лечение: лекарства, массаж, лечебная физкультура, занятия с дефектологом – это специалисты, которые учат взрослых после инсультов и травм разговаривать, читать и так далее. А жить будем на пенсию, пособие детям, плюс хочу устроиться мыть подъезды в нашем доме. Будем работать на пару с Луизой Ивановной. Она переедет к нам, а ее квартиру можно сдать. Вот такие наши планы.

– Разумно, – кивнул Игорь. – Всё правильно спланировала.

У него был вид человека, владеющего каким-то секретом и мучительно раздумывающим – делиться этим секретом или нет. Ситуация, когда нельзя одновременно оказать помощь ближнему и застраховать собственные интересы.

– Выжить вы, конечно, выживете, – произнес он, – но не более того. Не обижайся, но у тебя, Аня, женский подход к решению проблемы. Было бы на что хлеб купить завтра, а дальше – как бог пошлет. Что в перспективе? В перспективе карьера уборщицы подъездов. Между тем сейчас тот момент в жизни нашего славного государства, когда делаются большие деньги и закладываются фундаменты огромных состояний. Через несколько лет нашу страну ты не узнаешь. Из бывших однокашников одни будут улицы подметать, а другие в барских поместьях посвистывать.

– И какое все это имеет отношение ко мне?

– Я хочу тебя взять в дело. – Игорь решился. – Никогда бы на это не пошел, будь Юрка в добром здравии. Я очень рискую. Если ты станешь молоть языком, я тебя придушу, если успею, конечно, сам в живых остаться.

– Игорек, ты связался с бандитами? – испугалась Анна.

– Ни в коей мере. Я веду дела только с государственными людьми самого высокого ранга. Риск страшно велик, но поэтому и выигрыш может оказаться фантастичным. Если ты вложишь свои деньги – за машину и те, что в банке, то прибыль будет не сто, триста, а больше тысячи процентов. Дальше ею нужно будет правильно распорядиться, но это потом. Твои копейки, как ты понимаешь, нам не нужны, и в благотворительность никто играть не будет. Я могу привлечь тебя вместе с твоими «капиталами», обосновав это тем, что нам нужен проверенный человек для технической, но конфиденциальной работы. Отвезти какие-то бумаги, перепечатать документы, заверить копии у нотариуса – словом, обязанности секретарши, курьера, возможно, официантки на деловых обедах на даче у моего шефа. Подумай, Анна.

– Всё это очень неожиданно, – растерялась Анна. Ей было страшно выпустить из рук последние деньги. – Сколько у меня времени на раздумья?

– Нисколько. Такие предложения дважды не делаются. – Игорь обрадовался ее отказу, неизвестно, какой она человек и работник. Но, тяжело вздохнув, все-таки продолжил уговоры: – Это шанс, Нюра, другого может и не представиться. И советоваться ни с кем, как ты понимаешь, нельзя. Ты должна либо поверить мне, либо следовать своему плану и забыть об этом разговоре. Я рискую больше, чем ты. Когда мы учились на втором курсе, сгорел дом моей семьи в Кировске. Сестра погибла, а мать со страшными ожогами лежала в больнице. Не осталось ничего – ни копейки денег, ни документов, ни одежды, ни угла, где приткнуться. Юрка тогда организовал ребят, и мы месяц разгружали вагоны с цементом, чтобы заработать деньги для моей матери. Я перед ним в долгу. И, честно тебе скажу, не знаю, стал бы тебе предлагать что-то, если бы Юрка тогда не помог моей семье.

Анна не знала об этой истории, Юра никогда не рассказывал. Но она хорошо представила, как Юра сколачивает команду, как бригадирствует в ней, как, покрытый пылью, грузит цемент, а потом выбивает все до последнего заработанного рубля из подрядчика, который наверняка попытается обмануть студентов.

– Аня! Иди, там Даша с Юрой! – услышали они крик Татьяны.

Бросились в спальню. Дарья сидела у Юры на животе, подпрыгивала, дергала отца за руки и со слезами просила:

– Папочка, ну папочка! Давай поиграем!

Юра с ужасом смотрел на дочь и сипел:

– Уйди! Уйди, уйди! Мама! – Он повернул умоляющее лицо к Анне.

Она забрала дочь, уложила ее в постель, пообещала прийти через несколько минут почитать книжку. Вернулась на кухню и ответила Игорю согласием. Она пойдет на авантюру. Не потому, что она умная женщина и умеет принимать ответственные решения. Просто сейчас Юра не может принять решение, и она временно делает это за него. Как будто расписывается за него у почтальона, который принес заказное письмо.

Татьяна удивилась – Анна сразу согласилась отправить Дашу с ней в Донецк. Более того – торопила их с отъездом. Но раздумывать, что движет сестрой, Татьяна не стала. За три месяца в Москве, свой учительский отпуск, она вымоталась так, как не уставала за учебный год. Хотелось поскорее оказаться дома среди здоровых и родных людей.

Луиза Ивановна, на которую свалилась почти вся домашняя работа, уход за сыном и внуком, тоже не понимала, что случилось с Анной и что вообще происходит. Невестка без стеснения занимала деньги у всех подряд, но однажды Луиза Ивановна увидела в ее сумке огромные пачки денег. Анна куда-то мчалась утром, но не в магазин, хотя у ребенка не было молока. Анна сходила в парикмахерскую, сделала новую прическу и внимательно следила за своими туалетами. Продала соседям вещи Юры и купила себе модное демисезонное пальто. «Я должна хорошо выглядеть, – заявляла невестка. – Мне намекнули, что это служебное требование». Чье требование? Где она служит? Анна уходила от ответа. Она заметила, что свекровь выбивается из сил, только когда та свалилась в обморок с гипертоническим кризом. Но Анна все равно не умерила свою деятельность. Выпросила у подруги Ирины тонометр и лекарства, каждое утро измеряла свекрови давление, делала укол и мчалась по своим делам. А Луизе Ивановне нужно было готовить еду и четыре раза накормить Кирюшу и Юру, десять раз поменять штаны одному и другому, принять Юриных врачей, постирать гору белья и поддерживать в квартире хотя бы видимость порядка. Изредка приезжала Вера и гуляла с Кирюшей, предлагала Луизе Ивановне выйти с малышом на улицу, но та боялась покинуть дом – казалось, что если она вырвется из колеса ежедневного труда на грани физических возможностей и расслабится, то тут же умрет.

Анна просматривала бумаги – заказы заведующих отделениями на медтехнику и препараты. Всем, конечно, подавай самое современное. Заместитель Анны по хозчасти уже прошелся по списку, отметил, без чего, на его взгляд, отделения вполне могли бы обойтись. Анна нажала кнопку переговорного устройства.

– Настя, у меня сегодня разгрузочный день? – спросила она секретаря.

Утром Анна завтракать не успевала, на работе в восемь тридцать перед врачебной конференцией выпивала чашку кофе. В полдень Настя приносила ей горячий бутерброд и еще кофе. Сейчас как раз был полдень.

– Анна Сергеевна, у вас в двенадцать тридцать интервью. Я думала, вы хотите совместить приятное с полезным.

«Она думала, – поморщилась Анна, – все такие инициативные, сил нет».

– Все правильно, – сказала она вслух. – Приготовь маленькие бутерброды, конфеты, печенье…

– Я знаю, – перебила ее Настя, – всё уже готово.

Настя была замечательным работником – быстрым, выносливым, с хорошей памятью и трогательной гордостью за кресло, которое занимает. Но она все время хотела доказать, что лучше других знает, как справляться со своими обязанностями. Завела манеру перебивать начальство и говорить что-нибудь вроде «Это само собой, я и так знаю, все понятно, не уточняйте».

– Если журналист опоздает хоть на десять минут, скажи, что меня нет: уехала, умерла и уже закопали, – распорядилась Анна.

– Ясно, – ответила Настя и первая отключилась.

Именно из-за этого интервью у Анны сегодня с утра было скверное настроение. Прежде она никогда не соглашалась ни на какие интервью или участие в телевизионных передачах. Она не умела говорить мягко и плавно, выражала свою мысль сухо и лаконично. Анна знала, что выглядит, и это соответствовало действительности, дорогим и изысканным синим чулком. А люди могут простить женщине глупость, но не отсутствие женственности.

Давно нужно организовать отдел по связям с общественностью, чтобы они отбивали многочисленные атаки прессы и инициаторов всевозможных акций.

От сегодняшнего интервью Анна не сумела отвертеться. Ее взяла штурмом редактор популярного женского журнала. На заседании в мэрии, где обсуждалась помощь детям-инвалидам, эта дама, матерая журналистка, вцепилась в Аннину руку и долбила фразами о помощи женщинам, которые ищут себя в современном мире, о жизнеутверждающих примерах, которые необходимы россиянкам, о косвенной рекламе медицинского центра, которая неизбежна в интервью. Последнее замечание было совершенно справедливо: рекламой пренебрегать не следовало.

– Я вам пришлю такого милашку, – обещала редакторша, – один из наших лучших репортеров.

«Милашка» не опоздал. Настя ввела его в комнату, Анна дежурно улыбнулась и мысленно чертыхнулась – не хватило пяти минут, чтобы покончить с документами. Раньше Анне казалось, что, если чиновник говорит посетителю: «Подождите, я сейчас», он демонстрирует значимость своей персоны. Теперь она допускала – чиновник мог просто экономить время. Когда она вернется к бумагам, потратит лишние двадцать минут, чтобы снова их перечитать и вспомнить замечания, которые не успела сделать.

– Прошу. – Анна указала на конец длинного стола для совещаний, делая вид, что не заметила красноречивого взгляда в угол комнаты, где располагались диван, кресла и журнальный столик.

Они сели друг против друга, как адвокат и его подзащитный.

– Анна Сергеевна, меня зовут Олег Бойцов.

– А отчество?

– Олегович, но можно без отчества.

– Олег Олегович, сколько времени вам понадобится?

– Я вас не задержу, – улыбнулся журналист. – Знаю, что у вас, как у всякой деловой женщины, время расписано по минутам. Но и надеюсь на вашу помощь. Мне не придется клещами тащить из вас ответ на каждый вопрос?

Он явно хотел ей понравиться. Молодой человек с отработанными улыбкой и ласковым взглядом. Такие предпочитают всех очаровывать – от подавальщицы в столовой до жены президента. Милашка!

Чего она злится? Журналист выполняет свою работу. Плохо, если он заметит ее раздражение и запишет на свой счет.

– Клещи не понадобятся. – Анна ответила на его улыбку.

– Анна Сергеевна, журнал у нас дамский, вы, надеюсь, понимаете, что читательниц интересует не только ваша карьера, но и ваша личная жизнь, в разумных пределах, конечно.

«Их интересует то, чего нет в действительности», – подумала Анна.

– У вас есть семья? – спросил Олег.

– Да, муж и двое детей. Старшая дочь в третьем классе, а сыну исполнилось пять лет.

– Чем занимается ваш муж? Он тоже бизнесмен?

– Нет. Он инженер, специалист по ремонту самолетов.

– Как он относится к тому, что вы – деловая женщина? Ведь наверняка вам приходится отрывать время от семьи, часто задерживаться, жертвовать домом ради бизнеса.

Анна следила, как бежит лента в маленьком диктофоне журналиста, и говорила о том, что в семье должно быть взаимопонимание, доверие друг к другу, радость взаимных успехов. «Как минимум, семью нужно просто иметь», – чуть не вырвалось у нее.

– Конечно, мужу и особенно детям хочется, чтобы я была с ними больше. Подчас это невозможно. Но тогда нужно заменять количество на качество. Не просто вместе с сыном смотреть телевизор, а находить силы играть с ним, проверять уроки у дочери, вывозить детей в выходные за город и тому подобное.

– А муж? – заговорщически улыбнулся Олег. – Каким образом вы компенсируете недостаток внимания ему?

Настя внесла завтрак на подносе, Анна пригласила журналиста угощаться, и его последний вопрос остался без ответа. Подкрепившись, Олег принялся философствовать.

– Мне кажется, всех женщин по их жизненным устремлениям, – говорил он, – можно разделить на две категории. Первая, многочисленная, – это хозяйки дома, матери, жены, подруги. Они получают удовольствие от хорошо испеченного пирога, не выносят беспорядка и охраняют свой выводок, как наседки. Второй, довольно редкий тип, – женщины, во многом сходные с мужчинами. Они видят смысл жизни в работе, в карьере, в успехе и общественном признании. Вы, безусловно, относитесь ко второму типу, к избранным. Когда вы это обнаружили?

«По твоей дурацкой классификации, я исключительно к первому типу отношусь. Возить Дарью на музыку и в бассейн, играть с Кирюшей… Я мальчика своего не знаю, не видела, как он вырос. Я бы весь свой успех и деньги променяла на нормальную жизнь в нормальной семье. Или уже лукавлю? Не променяла бы.

– Мне кажется, вы заблуждаетесь, Олег Олегович. Вести хорошо дом, хозяйство, воспитывать детей – для этого требуется много сил, умений, знаний, энергии. Не просто переползать изо дня в день, обеспечивать минимальные потребности близких, а вносить в их жизнь веселье, радость – приятно и очень увлекательно. Моя дочь с трех лет регулярно читает книги, потому что я занималась с ней. Сын же только учит буквы, и не со мной, а с… – Анна едва не сказала о гувернантке, об этом умолчим, будем выглядеть демократично, – а с бабушкой. Я знаю немало женщин, из которых получились бы прекрасные организаторы бизнеса, они это доказывают на примере своего маленького хозяйства.

«Кажется, это всегда говорят о женщинах в бизнесе. И никто не уточняет, что разница между домоводством и бизнесом – как между лодкой и кораблем. Одно дело – веслами махать, другое – стоять у штурвала большого судна».

– Но если все женщины бросят семьи, – продолжала Анна, – и займутся организацией предприятий, на наше общество через некоторое время без слез не взглянешь. Прошу прощения, если я говорю тривиально.

– Нет-нет, мне очень интересно. Значит, вы рекомендуете нашим гражданкам сидеть дома, но на себя подобную рекомендацию не распространяете?

– Я рекомендую им заниматься тем, что более всего соответствует их душевному настрою, типу темперамента и склонности характера: семьей – значит, семьей, бизнесом – значит, бизнесом. Для того чтобы заниматься не свойственным тебе делом, нужна очень серьезная причина, толчок, мотив.

– У вас был такой мотив?

– Был. Муж заболел, и заботы об обеспечении семьи мне пришлось взять на себя. – Это она напрасно сболтнула. Сейчас он уцепится.

– А что с ним случилось?

– Черепно-мозговая травма.

– Ясно.

«Ничего тебе не ясно. Разве ты поймешь, что значит видеть сына и быть неспособной накормить его своим молоком. Когда не хватает денег на еду, лекарства, когда продаешь вещи и клянчишь в долг у малознакомых людей, когда засыпаешь в ужасе оттого, что наступит завтра, такое же безотрадное, как сегодня. Попробуй, каково закрывать за собой дверь квартиры, в которой остались беспомощный муж, полуживая свекровь и дети с ангиной».

– Анна Сергеевна, чтобы начать дело, необходим первоначальный капитал. Каков он был у вас и откуда, извините, взялся?

«Дурашка, кто же тебе честно ответит на подобный вопрос. Допустим, на одном вертолетном заводе, не без некоторого влияния нужных людей, отменили государственный заказ. Десять новеньких, самых современных вертолетов стоимостью пять миллионов долларов каждый стояли на заводском дворе, а людям не платили зарплату, долги объединения росли снежным комом. Мы купили те машины по двадцать тысяч долларов, а продали в Латинской Америке по миллиону за штуку. Вот откуда денежки».

– Первоначальный капитал заключался в машине «Жигули», которую мы с мужем привезли из заграничной командировки. Я продала ее за три тысячи долларов. С них все и началось.

«В какой-то статье я уже читала сказочку о проданном автомобиле как зародыше крупного процветающего бизнеса. Ничего. Сказки – жанр повторяющийся».

– Что было самым трудным для вас на первых порах?

«Избавиться от страха: ничего не получится, деньги пропадут, я с семьей окажусь на улице, опутанная кредитами и долгами».

– Пожалуй, физическая нагрузка. Найти людей, помещение, оборудование, освоить бухгалтерию и налогообложение. Суток не хватало.

– Почему вы решили связаться именно с медициной?

«Потому что это было единственным, в чем я что-то соображала после четырех курсов института. Идея медицинского центра понравилась Игорю и его шефу, они вложили свои деньги, гораздо большие, чем мои. Они и сейчас главные акционеры. У меня только десять процентов акций и должность генерального директора».

– Несколько лет назад государственное медицинское обеспечение вызывало еще большие нарекания, чем сейчас, – говорила она. – Люди были готовы платить за свое здоровье, а врачи хотели наконец хорошо лечить и достойно получать за свою работу. Словом, ниша пустовала, и мы ее заняли.

– Ведь вы начинали как гинекологический центр? Попросту говоря, делали аборты?

«Ишь ты, подготовился, навел справки. Коммерческие аборты были самым простым и дешевым, по сравнению со стоматологией например, способом доказать Игорю и Павлу Евгеньевичу перспективность вложения их денег».

– Совершенно верно, – кивнула Анна.

– Анна Сергеевна, а вы не считаете аборт операцией убийства? Какая разница, три недели человеку или тридцать лет, пяти сантиметров он росту или полутора метров?

«Провоцирует. Такие, как он, своих подружек ничтоже сумняшеся на аборт отправляют. Что я раздражаюсь? Держать доброжелательное лицо. Вопросы как вопросы».

– Первую смерть пациента я увидела на практике в больнице. Это была молодая женщина, здоровая и сильная, мать двоих детей. Подпольный аборт, неудачный, ее привезли, когда уже ничего нельзя было сделать. И это во время, когда аборты уже не были запрещены. А прежде, старые доктора рассказывали, редкое дежурство обходилось, чтобы кого-нибудь с того света не вытаскивали. Есть такой фильм американский – с помощью хитрой техники сняли процедуру искусственного прерывания беременности. Смотреть страшно: трехнедельный зародыш пищит, морщится, а его кромсают на части. Многим гинекологам плохо делалось во время сеанса, до обмороков и истерик доходило – они эти манипуляции сотни раз совершали. А с другой стороны… Лет десять назад в одном нашем крупном городе проводили эксперимент, создали городской абортарий. Две сотни абортов в день. Громадная, как вокзал, операционная, ряды столов, на них женщины в соответствующей позе, анестезии минимум, крик, плач, проклятия, трехлитровые банки с абортной кровью. Это не издевательство? Не ужас? Вы полагаете, что, прерывая нежелательную беременность, мы противостоим природе?

– Безусловно.

Анна отрицательно покачала головой:

– Законы природы не так просты, как может показаться с первого взгляда. Если в организме беременной женщины наблюдается жизнеугрожающий дефицит каких-то веществ, то природа недодаст их ребенку, а не матери, сохранит ее жизнь, в ущерб плоду. При нехватке йода обмен веществ перестроится таким образом, что щитовидная железа матери будет защищена, а ребенок родится умственно отсталым кретином.

Кроме того, многие врачебные принципы с точки зрения обывательской логики кажутся кощунственными. Представьте ситуацию: война, масса раненых, или из мирной жизни – катастрофа, крушение поезда, а врач один. Что он делает? Бросается к первому же потерпевшему? Ничего подобного. Он идет по рядам и сортирует раненых – этот во вторую очередь, этот в последнюю, безнадежен, этот в первую очередь. По-человечески, с позиции страдающего человека, подобный отбор негуманен. Но именно он поможет сохранить жизни большему числу людей. Выбор: мать или ребенок – из того же порядка.

«Слишком много про аборты. Надо перевести на работу центра и назвать имена врачей, не все же про себя, любимую».

– Ваша позиция врача может быть легко опровергнута, например, священниками.

– Безусловно. Поэтому давайте лучше поговорим о деле более благородном и совершенно противоположном. У нас успешно работает отделение бесплодия и экстракорпорального оплодотворения – того, что в народе называют «детьми из пробирки». Вот где настоящие трагедии и драмы находят счастливый конец. Загляните на третий этаж, там в холле больше сотни фото ребятишек, которые появились на свет благодаря усилиям наших специалистов. Завотделением зовут Елизавета Витальевна Никитина. И что вы думаете? Каждого второго ребенка называют либо Лизой, либо Виталиком, Либо Никитой. Или всеми именами сразу, если тройня.

– Неужели часты тройни?

– Нередки. Дело в том, что для подстраховки женщине вводят несколько оплодотворенных яйцеклеток. И бывает, что все они приживаются. Со многих точек зрения, лучше оставить один зародыш, но еще не было ни одной женщины, которую бы удалось уговорить редуцировать остальные.

– Анна Сергеевна, сейчас медицинских центров, подобных вашему, немало. Не боитесь конкуренции?

– От нашей конкуренции больные только выиграют. А с точки зрения коммерческой – нет, тоже не боюсь. Мы начали раньше других и внедрили кое-какие секреты.

– Поделитесь.

– Какие же это тогда будут секреты?

– Коммерческая тайна?

– Скорее, профессиональная хитрость. Хорошо, я расскажу. – Анна сделала вид, что сдалась и уступила обаятельной улыбке журналиста. – У меня в столе есть книга, которую коллеги называют «черный ящик».

– И это?..

– Список лучших врачей России.

– Не понял.

– Представьте себе, что у вас случился какой-то недуг, не дай бог, конечно. Вас привозят в больницу, и вы, естественно, добиваетесь, чтобы вас оперировал и наблюдал лучший специалист по показателям в работе: заведующий отделением или профессор, чья кафедра базируется в этой клинике. Правильно?

– Правильно.

– Не правильно. Завотделением и профессор могут брать себе больных попроще, с гарантированным прекрасным результатом. А рядом есть какой-нибудь Иван Иванович или Моисей Аронович, пьяница, с пятью женами разошелся, и больные у него нередко мрут.

– К нему и надо рваться? – усмехнулся Олег Олегович.

– Совершенно верно. Потому что он хирург от Бога, потому что ему достаются самые тяжелые, подчас безнадежные пациенты, а он их спасает. Такой умница доктор есть в каждой больнице, в каждом отделении, и собирать мы их стали, потому что сами вначале не могли открыть много отделений. Если человек вылечил у нас зубы, увидел качество, то грыжу ребенку он хочет прооперировать под нашим патронажем. А когда мы купили это здание, стали его ремонтировать, постепенно открывать свои отделения и оснащать их самой современной техникой, то, естественно, приглашали лучших специалистов.

– Анна Сергеевна! Случись нужда, вы не откажете мне, то есть для меня, заглянуть в свою заветную книжку?

– Будет зависеть от статьи, которую вы напишете. Шучу. Обращайтесь в любое время.

Анна не добавила, что среди московских врачей ее книжка уже стала чем-то вроде книги Гиннесса. И слова «он у Самойловой в черном ящике» были высоким профессиональным признанием. Другое дело, что книгу Анна никому не показывала: кроме специальных сведений, там содержались данные о склонностях и наклонностях, слабых местах кандидатов, их семьях и возможных методах переманивания.

В кабинет заглянула Настя:

– Анна Сергеевна, Руденко на операции, а больной от Матросова рвется к нему на прием, скандалит. Говорит: или главврач его может удовлетворить, или вы.

– Я бы хотел увидеть ваши рабочие будни, – оживился журналист.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Настя, убери посуду и пригласи больного через три минуты. А пока я вам, – она обратилась к Олегу Олеговичу, – поясню, в чем дело.

Уролог Евгений Александрович Матросов специализировался на лечении простатита – воспалении предстательной железы, которым страдает тридцать процентов мужчин после пятидесяти и восемьдесят – после шестидесяти. Врач он прекрасный, но манера его общения с больными, мягко говоря, неординарна. Он «тыкает» всем без разбора, кричит на пациентов, оскорбляет их, подпускает матерок и всячески обвиняет больных в их болезнях. На кого-то это действует самым чудотворным образом – больной воспринимает грубость врача как свидетельство неравнодушного к нему отношения и возложения на себя обязанностей по полному излечению. Но было немало людей, которых возмущал хамоватый тон врача. Вошедший в кабинет пожилой мужчина явно относился ко второму типу.

– Я требую, чтобы мне поменяли врача! Я заплатил деньги и имею право на уважительное к себе отношение.

– Присаживайтесь, – сказала Анна. – Как вас зовут?

– Валентин Валентинович. Нет, вы знаете, что этот, с позволения сказать, эскулап мне заявил? Я просто не могу повторить в присутствии женщины.

Анна примерно представляла, что заявил Матросов. Что-нибудь вроде «Чего ты на меня уставился? Меня не глаза твои, а член интересует. Снимай штаны, ложись на кушетку. Небось притащился ко мне, когда с жены с позором слез. А раньше где ты был? На струю бы свою хилую посмотрел. Ты что, с закрытыми глазами мочишься?».

– Валентин Валентинович! Мы, конечно, удовлетворим ваше требование. Более того, сделаем это с удовольствием, потому что к Матросову записываются уже за две недели, а дать ему больше полутора ставок мы не имеем права по закону. У вас будет другой и очень хороший врач. Я хочу извиниться перед вами за Евгения Александровича. И, поверьте, вы не первый, перед кем я извиняюсь.

– Зачем вы держите этого нахала?

– У этого, как вы выразились, нахала, вернее у его пациентов, самые длительные периоды ремиссии, то есть периоды до следующего обострения болезни. Знаете, мы даже просили нашего заведующего отделением психотерапии доктора наук Колесова, – в присутствии журналиста Анна хотела назвать как можно больше фамилий своих врачей, – поработать с Евгением Александровичем. Так вот Колесов сказал, что злость Матросова исключительно продуктивна и направлена на болезнь, а не на пациента. Убери эту злость – и терапевтический эффект может уменьшиться. Валентин Валентинович, я сейчас же позвоню в урологическое отделение, и вас без очереди примет другой врач.

– Нет, погодите. – Валентин Валентинович терзался сомнениями и не хотел сразу показывать поражение. – Матросов меня уже обследовал, теперь снова эти процедуры… Я подумаю.

После ухода пациента Анна посмотрела на часы. Настя, умница, словно услышав ее мысли, вошла с блокнотом в руках.

– Анна Сергеевна, у вас через час встреча с медицинским директором страховой компании «Русь», в шестнадцать совещание в горздраве. Попов уже три раза спрашивал о прейскуранте, который вы утром смотрели. В детском установили новое оборудование для ультразвукового обследования и ждут вас.

– Еще только один вопрос. – Журналист молитвенно сложил руки.

– Только один, – кивнула Анна. – Настя, на беседу со страховщиком пригласи коммерческого директора, он должен был рассмотреть их проект договора.

– Уже пригласила, – бросила Настя, выходя.

– О чем вы хотели спросить, Олег Олегович?

– Анна Сергеевна! Наша интереснейшая беседа сложилась таким образом, что я узнал много любопытного о вашем центре и минимум о вас самой. Скажите, часто ли вам для решения деловых вопросов приходится пускать в ход женское обаяние? Не могли бы вы привести примеры? У вас бездна обаяния.

«Красиво врет. Надо соригинальничать. И подпустить доверительности, отчество убрать».

– Ах, Олег, я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы я сознательно эксплуатировала свое, как вы говорите, обаяние. Но! Пожалуй, не было ни одной ситуации, где бы это не происходило подсознательно.

– Замечательно. Анна Сергеевна, нам нужно сделать снимки – вы на работе, с мужем, с детьми.

– Обязательно? – напряглась Анна.

– Всенепременно. И хорошо бы фото из семейного архива.

– Тогда мы поступим следующим образом. Фото с мужем я вам дам из старых снимков, а с детьми меня можно будет сфотографировать в пансионате в эту субботу. Пребывание там в течение суток вашего фотокорреспондента я оплачу.

Журналист прощался, Анна машинально отвечала ему, а сама думала о том, что от фото будет польза: поутихнут слухи о том, что ее муж – Игорь Самойлов. Одинаковая фамилия породила молву об их общих детях, разводе и о том, что Игорь содержит бизнес бывшей супруги. А Юру уже много лет никто не видел.

Сегодня Анна освободилась раньше обычного. Машину с водителем отправила за Дашей в бассейн. Хотела поехать домой на метро, но вдруг стало боязно – несколько лет не спускалась под землю, даже не знает, как оплатить проезд. Поймала частника. Такси уже давно куда-то подевались, зато очень многие занимались извозом, это называлось тревожным словом «бомбить».

Дверь ей открыла Галина Ивановна – домоправительница и спасительница ее семейного очага. Галине Ивановне было шестьдесят два года, но она ловко управлялась с хозяйством: закупала продукты, готовила, стирала, убирала две квартиры. За три года Галина Ивановна вросла в семью так прочно, что уже и не верилось, что ее когда-то с ними не было. Единственным недостатком домоправительницы была суровая экономия хозяйских денег. Она изводила Анну отчетами о собственном «транжирстве».

– Как хочешь суди, – Галина Ивановна обращалась к Анне на «ты», – но я сегодня купила у метро картошку на три рубля дороже, чем та, что возле универсама. Главное, пошла сначала к универсаму – дорого, думаю, отправилась к метро. А там – пожалуйста, еще на три рубля дороже. И возвращаться не могу – надо Кирюшу из прогулочной группы забирать, и Даша вот-вот из школы придет, компот не сварен. Зато яйца у метро дешевле на пятерку были. И не мелкие.

– Галина Ивановна, не расстраивайтесь, – говорила Анна. – К Кирюше учительница приходила?

– Да, приходила. Хорошая женщина. А музыкантша, что с Дашей занимается на пианино, мне не нравится. Ты Дашку знаешь, она кому угодно голову задурит. И вот сидят – хи-хи, ха-ха, а играть не играют. Дашка домашнее задание опять не сделала, а та ей: «Ну что же ты, деточка». Деточку надо по попе выдрать. А той лишь бы деньги получать.

– Как Луиза Ивановна?

– Ничего, слава богу, не хуже. Запеканку ей творожную сделала, какао сварила. Читает. Телевизор днем смотрели. Такой сериал! За душу берет, вместе поплакали. Там Мария опять со своим связалась, не с тем, от которого она забеременела, а с…

От пересказа мыльной оперы Анна скрылась в детской. Кирилл строил башню из конструктора «Лего». Темпераментом он совсем не походил на старшую сестру: был тих, стеснителен, сторонился чужих, мог сам себя занять и не скучал в одиночестве, любил возиться с конструкторами и возводил «из головы» такие фигуры, которые у Анны и Дарьи не получались даже с помощью чертежей-подсказок.

Анна поцеловала сына, стала расспрашивать о прошедшем дне. Кирилл отвечал, но косился в сторону конструктора.

– Ну, играй, – вздохнула Анна.

Она вышла из детской и отправилась к свекрови. Луиза Ивановна полулежала на тахте, под спину ей подкладывали несколько подушек – так легче дышалось. Телевизор был включен без звука, торшер освещал изголовье, Луиза Ивановна читала. На полке выстроились пять десятков книг со знойными красавицами на обложках – дамские романы. Анна принесла новый. По легкому разочарованию, мелькнувшему на лице Луизы Ивановны, а еще более по ее торопливой благодарности Анна поняла: опять не та писательница, что нужно. Но их имена совершенно не держались в памяти, надо записывать.

Пять лет назад Луизе Ивановне можно было сделать операцию на сердце и сосудах, теперь никто не брался. Слабенькое сердце, раненное двумя инфарктами, билось из последних сил. Поход в туалет, ванную, на кухню давался как восхождение на Эверест. Конец мог наступить в любой момент. Полгода назад Анна похоронила свою маму. Не сравнивала – но смерти свекрови ждала с большим страхом. Теперь, когда она может обеспечить любую медицинскую помощь, сделать ничего нельзя. Загоняла свекровь до полуживого состояния и внимания на нее не обращала. Нужно было Луизе Ивановне стать одной ногой в могилу, чтобы Анна наконец поняла, какой удивительный, самоотверженный человек находится рядом с ней. Последний человек из старшего поколения, последний, кто может сказать ей «Нюрочка, доченька».

Луиза Ивановна была готова к смерти. Она ждала ее спокойно и достойно, не капризничала, не требовала к себе повышенного внимания. Ужас смерти растворился в больнице, где она лежала после последнего инфаркта. Она там много передумала, со многим смирилась. В смирении с неизбежным была своя сладость – сладость возвышения над пороками и добродетелями, над страстями и мирскими тревогами. Невестка ласкала и жалела ее, как маленького ребенка. Нюрочка, бедная девочка, мучилась виной за годы отчуждения.

– Вам нужно повторить курс инъекций, – сказала Анна. – Я договорилась, будет приходить медсестра, делать уколы и ставить капельницу.

– Ни к чему все это, Нюрочка. Хорошо, хорошо, не хмурься, пусть приходит.

– Луиза Ивановна, неужели в самом деле вам все это нравится? – Анна кивнула на полки с книгами.

– Как сказки, – улыбнулась свекровь. – Знаешь, что никой Бабы-яги и Кощея Бессмертного нет, а увлекательно.

Она не призналась, что чужие выдуманные жизни охраняют ее от жизни реальной, в которой ей уже нет места.

– Будешь ужинать? – спросила Галина Ивановна Анну, не успела та показаться на кухне. – Накрыть тебе, а то я скоро ухожу?

– Нет, спасибо. С детьми поужинаю. Проведаю Юру.

Анна вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. Когда-то здесь жили Слава и Марина. Три года назад Анна выкупила у них эту двухкомнатную за сумму, которая позволила ребятам купить трехкомнатную в другом районе.

– Привет! – Ей открыла Ира Гуревич. – Ты сегодня рано. Юра, мама пришла.

Увидав Анну, Юра насупился и полез на велотренажер. Значит, сегодня опять не занимался. Он весил сто сорок килограммов и неудержимо всегда хотел есть. Пока жили в одной квартире, приходилось прятать еду, запирать на ключ холодильник, но он мог найти пачку макарон, спрятать ее, а потом тихонько грызть. Заставить его заниматься гимнастикой, упражнениями, приучить ходить в туалет можно было, только стимулируя едой. Причем не важно какой – у него не было пристрастий, лишь неуемный аппетит. Его сознание соответствовало уровню развития трехлетнего ребенка, умственно отсталого ребенка. Никакие занятия и стимулирующие мозговую деятельность препараты не смогли вернуть его интеллект. Он говорил односложно, коверкая по-детски слова – «не надя, хосю кусять, дай буячку, кака, бяка, Юла холосый». Анну он называл мамой, всех остальных людей, независимо от пола, – тетей. Его развлечением были игрушки. Но не конструкторы, как у Кирилла, а машинки. Юра мог часами возить их рукой из стороны в сторону.

К счастью, если тут уместно это слово, в его мозгу вместе с другими пострадала зона, отвечающая за агрессию. Юра был безобиден, а случись припадки бешенства – никто бы не справился с ним. Мышечный тонус восстановился почти во всем теле, но оно заплывало жиром, потому что Юра мало двигался, и заставить его выйти на прогулку или сесть на тренажер стоило больших усилий. Ему требовался постоянный уход: он мог помогать движениями, но сам не переодевался, не умывался, не чистил зубы, не причесывался, не говоря уже о бритье. Он не любил оставаться один и тихо скулил, если в квартире никого не было. Он мог не обращать внимания на человека в соседней комнате, но этот человек должен был присутствовать.

Анну он побаивался – от нее зависело кормление, она требовала становиться на ненавистный предмет – на весы, заставляла залезать на велотренажер и ругала, если он забывал воспользоваться туалетной бумагой. Ирину Юра любил рефлекторно, как маленькие дети любят няню или кормилицу. Есть теплое существо, которое меня защищает, ласкает, кормит, – надо держаться ближе к этому существу, требовать от него внимания и заботы. Почти двухметровый, толстый, обрюзгший, Юра ластился к худенькой Ирине, которая едва доставала ему до подмышек, и хныкал:

– Тетя, Юла холосый, дай Юле кусать.

– А Юра хочет пи-пи? – Ира гладила его по плечу. – Пойдем делать пи-пи, а потом кушать.

Сейчас Юра, старательно не глядя на Анну, вяло прокручивая педали и пуская слюни, канючил:

– Хосю кафетку. Тетя, дай кафетку!

– Юрочка, тетя даст конфетку. Но нужно немножко позаниматься. Мама будет недовольна.

– Мама пахая.

Анна видела подобные сцены ежедневно, и они ее не шокировали. Но иногда пронзало раскаяние: во что она превратила жизнь подруги! Для Ирины весь мир сейчас заключался в Юре – в его мокрых штанах, в машинках, в мультиках, в сюсюканье и в баюканье. Самое ужасное, что Ирина была довольна жизнью, Даже счастлива. Молодая женщина, здоровая и умная!

Живя в доме престарелых, со временем сам начнешь подволакивать ноги. Ухаживая за вечным ребенком, перестаешь видеть мир за пределами его кругозора.

И это Анне выгодно, другой такой сиделки не найдешь. Может быть, посоветоваться с Колесовым? С него, собственно, все и началось.

Кооператив, где работал Колесов, Аннин центр поглотил, как поглотил многие другие. Они не умели вести дела, и она скупала их по дешевке – за долги по аренде и оплату электроэнергии. Вместе с лучшими специалистами в ее центр переходили и прирученные пациенты – самое ценное, ради чего и огород городили.

К Колесову Анна привела Ирину и ее мужа Олега, хронического алкоголика. После приема Колесов заглянул к ней в кабинет.

– Анна Сергеевна, я хотел бы поговорить по поводу пары, которую вы ко мне направили. Ситуация выглядит следующим образом: эта семья гораздо крепче, чем может показаться на первый взгляд. Это союз людей, получающих большую психологическую выгоду один от другого.

– Не может быть! – возмутилась Анна. – Ирина совершенно измучилась, она говорила о разводе. Поверьте, для нее это шаг немыслимый.

– Разговоры – еще не шаг, и она его вряд ли совершит. Если вы не будете меня перебивать, то, с вашего позволения, я закончу свою мысль.

Осадил ее. Доктор Колесов вызывал у Анны странное чувство. Он был очень похож на Юру – того, прежнего, до болезни. Но похож только внешне. Юра легко заводил друзей, а Колесов выстраивал километровую дистанцию в общении – вы начальник, я подчиненный, у вас бумажки, у меня люди, я к вам снисходителен – радуйтесь.

– Закончите свою мысль, – сказала Анна.

– Итак, это союз людей, получающих взаимное удовольствие. С ним, с мужем, все понятно. Трезвая жизнь не дает ему радостей бытия. В опьянении снимаются тревоги, неуверенность в себе, он талантлив, умен, обаятелен, громадье планов и полет фантазии. Плюс избавление от проблем. Проблемы есть, их надо решать, нести ответственность за себя, за жену, за близких. Водка снимает эту ответственность. Проблем нет – жизнь прекрасна. Недаром алкоголизм называют болезнью безответственности.

Теперь жена, Ирина Дмитриевна. Крайне заниженная самооценка. Пока она вовлечена в проблемы мужа, есть повод не заниматься собственными. Влечение к святости. Ей приятно повторять: «Без меня он пропадет». Приятно чувствовать себя почти богом. Ей нужен муж, потому что только он подпитывает ее чувство самоуважения и нужность другому человеку. Стать кому-то нужным – классический суррогат любви. Взлеты и падения – то он бросает пить, то снова в запое – рай и ад, тоже дают ощущение эмоциональной, наполненной жизни.

Они никогда не разойдутся, подвел итог Костя, поскольку перемены нужно начинать с самих себя, а они к этому не готовы. Сцепка, основанная на получении подсознательного удовольствия, в подобных семьях очень крепка. Все удивляются: как они могут жить? – и мало кому в голову приходит, что именно это им и нужно, несмотря на манифестации и заявления противоположного толка. Возможна длительная психоневрологическая терапия, направленная на разрушение удовольствия от саморазрушающего поведения. Особых надежд на успех от нее именно у этой пары Костя не возлагает, но и не отказывается от них.

Анна поблагодарила Колесова, а когда он ушел, подумала о том, что надо сделать его заведующим отделением.

Как помочь подруге, она не решила, но жизнь подсказала выход. Как раз в это время назрела ситуация, когда к Юре нужно было брать сиделку. Луиза Ивановна попала в больницу, дети постоянно скандалили с Юрой, дрались из-за игрушек, обзывали его и выгоняли из комнаты. Галина Ивановна не справлялась. Анна попросила Ирину посидеть несколько дней с Юрой, та как раз была в отпуске. Несколько дней обернулись годами. Муж Ирины пропил квартиру – у них теперь была только комната в грязной коммуналке. Ирина привязалась к Юре и осталась жить с ним. Еще один суррогат любви, теперь уже материнской.

Вторая загранкомандировка Крафтов в Мексику разительно отличалась от первой в Перу. Времена изменились: не было в посольстве партийной организации, колпак родных спецслужб, под которым сидели все посольские, из чугунного превратился в стеклянный. Дух свободы проявлялся в возможности перемещения и общения с иностранцами без специального разрешения и отчетов. Посол, который приехал в Мехико почти одновременно с Крафтами, был выходцем из академической среды, а не карьерным, то есть служившим от самых низов, дипломатом. Волна перестройки выбросила его на работу в Думе, а потом задвинула в почетную ссылку на Латиноамериканский континент. Этот шестидесятипятилетний академик нравился Вере интеллигентностью, широчайшей эрудицией и полным равнодушием к интригам. Сергея посол раздражал незнанием нотной грамоты посольской партитуры и пренебрежением к дипломатическому протоколу.

Жена посла вместе с ним в Мексику не приехала, осталась в Москве воспитывать внуков и продолжать научную и преподавательскую карьеру. Она приезжала только в отпуск летом и никак не вмешивалась в дела посольства. Отсутствие первой леди делало жизнь еще более раскрепощенной и свободной.

Вера всегда интересовалась историей, этнографией и антропологией, а Мексика в этом отношении была сущим раем. Вся страна усеяна островками древних цивилизаций – ансамблями пирамид, поражающих архитектурной мощью.

На вечерах Ассоциации жен зарубежных дипломатов Вера познакомилась с Лаурой Гонсалес, доктором антропологии и женой чиновника из мексиканского МИДа. Они подружились. Лаура советовала Вере, что посмотреть, где побывать, о чем почитать. И даже познакомила ее с мероприятиями, на которые чужих, тем более иностранцев, не допускали.

– Моя племянница выходит замуж, – как-то сказала Лаура. – Мы устраиваем «деспедида де сольтера». Как это будет по-русски?

Лаура пыталась с помощью Веры учить русский язык.

– Дословно: прощание с женским одиночеством. У нас называется девичник.

– Ты увидишь, что такое мексиканский девичник.

Вера приняла приглашение, не подозревая, что ее ожидает. Обычно если мексиканцы приглашали к себе в дом на обед, ужин, именины или свадьбу, то организовывали их по принятым во всем мире стандартам.

Они только подъезжали к дому – небольшому двухэтажному особняку, – а Лаура уже обратила ее внимание:

– На два квартала вокруг – ни одного мужчины не допускается, детей тоже всех увезли.

Первое, что попросили Веру сделать, когда познакомили с уже прибывшими женщинами, – отломить и съесть кусочек мягкой карамели от большой, с метр, конфеты, прикрепленной к люстре. Полагалось не отламывать, а, убрав руки за спину, откусывать зубами. Но для Веры сделали исключение. С кусочком карамели она отошла в сторону, стала наблюдать, как следующая гостья пытается ухватить зубами конфету. И обомлела! Длинное карамельное лакомство было сделано в форме огромного… мужского члена! Пришли еще две девушки, под шутки и прибаутки окружающих они старались остановить раскачивающегося гиганта, став с противоположных сторон… А украшения в комнате! С потолка на ниточках свисали разноцветные презервативы, на стенах порноплакаты, вместо лиц на которых были вклеены фото жениха и невесты, лозунги с такими скабрезностями, что русские эротические частушки – просто детсадовское творчество.

Лаура, заметив Верино замешательство, подошла к ней, подала стакан с коктейлем и «успокоила»:

– Расслабься, это только начало.

А далее последовали конкурсы на знание любовного мастерства, мужской анатомии и пристрастий. Спиртного пили очень мало – тянули весь вечер по коктейлю, ненормативной лексики не употребляли, но хохот стоял оглушительный. Три десятка женщин разных возрастов – от семидесяти до восемнадцати – на разные лады высмеивали сексуальные утехи. Постепенно Вера справилась с оторопью и неожиданно для себя поддалась общему веселью. Ей достался конкурс – напутствия невесте в первую брачную ночь. Вере, как замужней женщине, называли неожиданные ситуации, в которые могла попасть Анхелика (так звали невесту), и нужно было дать мудрый совет. Если совет не нравился окружающим или Вера не могла ответить, то она расставалась с частью туалета. Прежде чем она начала наконец отвечать «правильно», с нее успели снять пиджак, блузку, юбку, один чулок и туфлю.

– Что Анхелике делать, если муж завалится в спальню вместе со своим дружком?

– Предложить им помериться гениталиями.

– Если он, прежде чем лечь в постель, достанет деньги и заплатит?

– Требовать удвоения суммы.

– Станет хвастаться, что у него три яичка?

– Пусть Анхелика скажет, что у нее три груди.

Постепенно к Вере вернулась ее одежда, и настала очередь Лауры читать свиток – поэтическое сексуальное напутствие. В некоторых особенно сальных местах Лаура спотыкалась и восклицала:

– Какая извращенка это сочиняла?

Кульминацией вечера стало появление женщин, переодетых в «Педро», жениха Анхелики, его тайной жены и трех детей. «Педро» изображала невысокая худенькая женщина в косматом парике, с огромными разлапистыми губами, вылепленными из красной жевательной резинки, в мятых штанах и порванной рубахе. Ширинка у «Педро» была не застегнута, и из нее свисал длинный, ниже колен, чулок, набитый тряпками. «Жена» возвышалась над «Педро» на две головы, а «дети» хныкали и размазывали искусственные слезы. Речь держала «жена». Она обвиняла «Педро» во всех смертных грехах, прежде всего в прелюбодеянии, в доказательство хватала чулок и размахивала им в воздухе.

«Педро», когда вопли «жены» и обвинения зрителей становились особенно ядовитыми, только восклицал:

– А что? Я же мачо!

После этого спектакля гостей пригласили в столовую на ужин, во время которого шутки продолжались, но уже не достигали такой сокрушительной остроты.

К моменту разъезда гостей комната была убрана – никаких свидетельств недавней вакханалии, появились дети, стали подъезжать мужья на машинах. И на их вопросы – как прошел вечер? – сдержанные женщины и невинные девушки скромно отвечали: замечательно, мы хорошо поболтали.

Лаура отвозила Веру домой на своей машине.

– Как тебе понравился этот разгул бесстыдства? – спросила она.

– Я поражена. – Вера развела руками. – Никогда ни в чем подобном не участвовала. Поражаюсь самой себе.

– И тебе тоже, очевидно, полезно вывернуть свою изнанку и прилюдно ее вытрясти. Хотя не думаю, что тебе захочется еще раз побывать на подобном мероприятии.

– Это утрированное осмеяние интимности, какой в нем смысл, идея?

– Неужели не догадываешься? Молодая девушка выходит замуж, ее обуревают страхи перед первой брачной ночью, перед супружеской жизнью. Ее нужно подготовить к возможным и неизбежным трудностям, которые ей, с ее невинностью, могут показаться роковыми.

«Меньше всего там было уместно слово “невинность”», – подумала Вера.

– Эмоционально разрушить невинность в присутствии старших и подруг, – продолжала Лаура, – в этом идея. Фарс и бурлеск – лучшие средства от страха. Не морали же всем по очереди читать – их Анхелика уже наслушалась и еще наслушается.

Ту же компанию женщин Вера увидела через год. Тоже на женском празднике – теперь посвященном ребенку Анхелики, который должен был родиться через два месяца. Многие пришли с детьми, веселились вполне целомудренно. Никаких сальных шуток, намеков, пошлых конкурсов.

Угол комнаты до потолка был заставлен большими коробками с приданым для младенца, колясками, стульчиками, манежами, ходунками и прочими вещами для новорожденного. Подарков было такое количество, что хватило бы Анхелике на дюжину младенцев. Вера подозревала, что эти вещи кочуют с одного праздника на другой. Но само по себе приобретение молодой семьей стольких детских вещей, конечно, облегчало их материальные проблемы.

Вера уклонилась от веселых конкурсов и заданий: пеленать младенца, роль которого выполняла кукла, смешивать молоко в бутылочках, заплетать косички маленькой девочке – она не обладает подобными навыками, да и вряд ли приобретет их.

В подмосковный дом отдыха Анна с детьми приехала в пятницу вечером. Номер люкс состоял из гостиной и двух спален, двух туалетных и ванных комнат. После ужина в ресторане Дарья пыталась вырваться на дискотеку, но Анна ее не отпустила. Дети смотрели телевизор, под его мерное бормотание Анна задремала – какая радость отойти ко сну в девять вечера. От звука работающего телевизора она и проснулась среди ночи, вышла в гостиную. Кирилл, в одежде, спал на диване, а Дарья с интересом смотрела… Анна ахнула! На экране голые тела мужчины и женщины переплетались самым изощренным образом.

– Что ты смотришь? – возмутилась Анна.

– Тише, – отмахнулась дочь, – Кирку разбудишь. Это учебная передача, сейчас тетка будет выступать и расскажет, в чем их ошибки.

– Я тебе сама расскажу, в чем твои ошибки, – зашипела Анна и выключила телевизор. – Марш спать! Еще раз увижу, что ты подобную мерзость смотришь, выпорю как сидорову козу!

– Подумаешь, была бы мерзость, по телевизору бы не показывали. – Дашка скрылась в ванной.

Анна перенесла на кровать, раздела и уложила Кирилла. Пришла Дарья и тихо юркнула в постель. Анна оставила дверь их и своей спальни открытыми – с дочери станется подождать, а потом досмотреть передачу. Сна не было. Она ворочалась с боку на бок, потом встала и проведала детей. Спят, зайчики. Есть такая шутка: люблю детей, особенно когда они спят. Но они и в самом деле, когда спят, особенно трогательны.

Не досмотреть ли самой передачу? Вспомнить любовные утехи, хотя бы на экране на них посмотреть. Но откровенных сцен Анне уже не досталось. Тетка, о которой говорила Даша, вещала:

– …Так же длительное воздержание пагубно и для женщин. Оставим в стороне проблемы физиологического плана, вроде застоя крови в нижнем тазу…

– Оставим, – кивнула Анна.

– …Поговорим о проблемах плана психологического. Женщина, которая долгое время не вступала в интимную связь с мужчиной, заменяла ее суррогатными вариантами секса, например онанизмом…

– Ну, если ты работу онанизмом называешь, то большей извращенки, чем я, не найти.

– …Для нее крайне сложным будет вновь испытать с мужчиной те чувства, которые давно забыты, в их, так сказать, правильном варианте. Мужчине понадобится много терпения и настойчивости, почти столько же, сколько требуется с девственницей.

– Засохло русло, думаешь?

– …Думаю, что те женщины, которые в силу жизненных обстоятельств были лишены мужского внимания, нуждаются в серьезной психотерапевтической подготовке…

– Пошла ты! – Анна выключила телевизор.

Она залезла под одеяло и представила: приходит к доктору Колесову и жалуется: «Константин Владимирович! В силу жизненных обстоятельств у меня пять лет не было мужика. Вернее, был, но не совсем как бы мужик, без интимностей. И самое интересное – я не только забыла, как это делается, мне ни с кем и ни в каких суррогатных формах не хотелось этим заниматься. Moжет, подлечите? Может, сами, Константин Владимирович, практически, так сказать, вернете меня в строй активных в сексуальном плане женщин?»

Чихал на нее Константин Владимирович с высокой горки. Все мужики на нее чихали. Или не все? Крутится в голове какой-то термин. А, вспомнила. Образование незаконченное, а чего-то нахваталась. Феромоны. Вещества, которые выделяют железы наружной секреции у животных. В брачный период одной молекулы феромона китихи на кубический километр воды в океане хватает, чтобы кит за тридевять земель понял: пора, надо мчаться к девушке, она готова отдаться. Если ты не источаешь феромонов, то какой дурак на тебя позарится? Вот именно, только дурак. Зарились, предлагались – вспоминать противно. А дальше что? Было, пыталась Юру разбудить – тоже воспоминания не из приятных. Где вы, мужики, растормаживающие безферомонных женщин?

Пять лет назад, вскоре после расставания с Верой, Костя присутствовал на одном из консилиумов, где больной сказал:

– У меня острая тупая боль.

– Либо острая, либо тупая, – поправили его. – Одно исключает другое. Так как у вас болит?

Костина боль была именно острой тупой. Есть такой литературный термин – оксюморон, сочетание несочетаемых слов. Живой труп, зияющие вершины, скользкий наждак. Костя сам превратился в сплошной оксюморон. Он ходил по улицам, улыбался, здороваясь со знакомыми, задавал вопросы больным и прописывал лекарства, ел, спал, беседовал со множеством людей, потом снова ел, спал, разговаривал – и все было тупо и бессмысленно. Смысл заключался только в острой потребности видеть Веру, касаться ее, разговаривать с ней. Впервые в жизни он испытал жгучую, почти животную потребность в другом человеке. Этого человека никто не мог заменить, никто не мог сравниться с ним, никто не мог подарить минуты, даже отдаленно похожие на те, что он пережил с Верой. Иногда он испытывал приступы тошноты, скрипел зубами. Острая тупая боль.

Костя загружал себя работой, принялся наконец за докторскую диссертацию, за подготовку к печати монографии. Прежде собственный научный труд казался ему почти выдающимся, теперь – всего лишь удачной систематизацией опытов и мыслей, близких к банальным. Но, как известно, в науке нельзя останавливаться на достигнутом – надо делать из него диссертацию. Он защитил ее блестяще, а его книга была переведена в Германии и Англии. Его пригласили читать лекции в медицинский университет.

Галина Пчелкина одержала полную победу над Мымрой, которую выпихнули на пенсию, и стала заместителем главного врача. Костя уволился из больницы, потому что светового дня не хватало на работу в трех местах и потому что у него случился скоротечный, надрывный, пошловатый роман с Галиной.

Через полгода, когда Костин оксюморон перешел из острой стадии в хроническую, Галина однажды приехала к нему с бутылкой шампанского, просидела до позднего вечера, а потом просто заявила: «Я остаюсь у тебя на ночь».

То, что получалось у недалекой продавщицы Натальи органично и естественно – жить, руководствуясь половыми инстинктами, у Галины выходило цинично и болезненно. Ее ироничность и любовное бормотание, неожиданная резкость замечаний и игра в маленькую девочку могли навести на мысли, что, возможно, она давно влюблена в Костю. Он не хотел об этом задумываться – свою неразделенную любовь пережить бы.

Галина, принимающая его чувство к Вере, остро ненавидела Наталью. Со времен Костиных прогулок с Верой оснований для этой ненависти не было – Костя избегал встреч с Натальей. Но в один из вечеров его любовницы сошлись. Галка запекала пиццу в духовке, а Наталья явилась с авоськами еды – налаживать отношения. Женщины почему-то самым верным путем к Костиному сердцу считали желудочно-кишечный тракт.

Невысокая худенькая Галина выглядела подростком рядом с ширококостной Натальей, но ехидства Галке было не занимать.

– Константин Владимирович перешел на диету, – заявила она. – В ваших услугах здесь больше не нуждаются.

«Пошлая сцена из жизни пошлого человека», – промелькнуло в голове у Кости.

– Наташа! – сказал он растерявшейся, застывшей от оскорбления Наталье. – Извини меня, пожалуйста!

Опять пошло. Как в анекдоте. Только не смешно.

Галина и Костя ожидали, что Наталья развернется и молча уйдет. Но она вдруг стала копаться в своих сумках, достала сверток.

– Я принесла твою любимую ветчину с красным перцем и оливками. Вы покушайте, она свежая. – Наталья положила сверток на стол.

– Фраза, достойная пера Достоевского, – ухмыльнулась Галина, когда за соперницей закрылась дверь. – Сонечка Мармеладова из тяжелой весовой категории.

Костя вдруг разозлился. Заяц – опасное животное, если к нему неправильно подойти. Сильным ударом задних лап он когтями распарывает волку брюхо.

– Ты сказала Наталье, что в ее услугах здесь больше не нуждаются. В равной степени я не нуждаюсь и в твоих услугах.

Он не видел ее лица, Галина стояла спиной, он видел, как вздрогнула ее спина. Галина молча сняла фартук, вышла из кухни, взяла пальто и ушла.

Он был свободен. Он ел пиццу и ветчину с оливками. Никаких обременительных связей – всех разогнал. Где-то рыдали две женщины. Он не умеет расставаться – женщины уходят от него в обидах.

Поторопился с выводами. Утром Галина позвонила и обычным голосом, с насмешечкой сказала:

– Колесов, наши отношения остаются прежними. Не пугайся, дорогой. Я имею в виду дружеские и служебные.

Через месяц Костя уволился из больницы.

Через пять лет он вспоминал Веру как тяжелый недуг, с которым можно жить, но избавиться от него нельзя. Живут же люди с осколками в мышцах, с доброкачественными опухолями и язвами.

Каждый день имел смысл, потому что на каждый следующий были планы и обязательства. Лекции, спецкурсы, занятия с аспирантами в университете, прием больных в медицинском центре, где дело было поставлено – не в пример первому кооперативу – четко и рационально. Утро, день – Новый год, утро, день – Новый год.

Умер отец, и Костя переехал к матери, которая тяжело переживала утрату и нуждалась в помощи. Они прожили вместе три года, пока она не умерла от инфаркта. Костя не смог заменить маме отца, а она ему жену, но вместе им было хорошо. Во всяком случае, лучше, чем с кем-то чужим.

Анна Рудольфовна знала о происшедшем – ей позвонил Сергей. Из-за разницы во времени он разбудил ее поздней ночью, и заснуть она больше не смогла. Перелет из Мехико длился почти сутки. Анна Рудольфовна ждала невестку и выстраивала стратегию поведения. Но все стратегии рушились под градом злобных обвинений, которыми она мысленно бомбардировала Веру.

Мерзавка! Неблагодарная тварь! Сидит у него на шее, ни копейки в жизни не заработала, пользуется всем и еще фортели выкидывает. Амеба травоядная! Вечно молчит, потому что в голове пустота, как в кастрюле. Что он только в ней нашел? В этой уродине! Раздавить гадину, чтобы места мокрого от нее не осталось! Как смеет нас позорить? Ребенка ей захотелось! Дура! Пусть только вякнет! Вышвырнуть ее на улицу, пусть вместе с той беспризорницей по подвалам сшивается. Сейчас за разводы никого из партии не выгоняют и невыездными не делают. По щекам ей, по щекам! Нет, до развода доводить нельзя. Сучки! Теперь они могут прыгать из постели в постель – и никто им не указ. Мать, бабка – все в Веркиной семье были такими же проститутками, а святошами только прикидывались.

Анна Рудольфовна не помнила того, что сама, как вор в законе, ни дня трудового стажа не имела. Она настаивала на браке Сергея именно с этой красивой воспитанной девушкой из хорошей проверенной семьи. Собственному мужу Анна Рудольфовна закатывала такие сцены, что он стал тихим алкоголиком. Она шантажировала его угрозой развода и крахом карьеры по каждому ничтожному поводу. Это было в прошлом, не считается. Да и кто посмеет себя с ней сравнивать!

– Анна Сергеевна, у нас чепэ. – Голос Насти дрожал в трубке мобильного телефона.

– Подожди, – ответила Анна. Она присутствовала на совещании в горздраве. Извинилась и вышла в вестибюль. – Что случилось? – спросила она секретаршу.

– Ребеночек погиб. Кесарили. Ольга Ивановна Носова операцию делала. Елизавета Витальевна потом подключилась, но все равно не спасли.

– Выезжаю. Буду через двадцать минут. Пусть все соберутся у меня в кабинете.

В машине она думала о том, что любая слабинка обязательно заканчивается разрывом. Где тонко, там и рвется. Елизавета Витальевна давно говорила: труд акушеров-гинекологов, ведущих беременных, оплачивается неразумно. На родах врач подчас вынужден сутки просидеть рядом с роженицей, а получает десять тысяч рублей. Но если назначат кесарево сечение, час операции – и тридцать тысяч. Конечно, кесарят, подталкивают женщин к операции. Такие, как Ольга.

Анна взяла ее на работу, когда еще не поняла важного правила руководителя – лучшие подчиненные те, которых вырастил сам, которые с тобой по имени-отчеству, с почтением и уважением. Так и им, и тебе проще работать. А те, кто знал тебя сопливой девчонкой, кто видел в слезах и слабости, кто вхож к тебе в дом и знает все семейные проблемы, смотрит на службу как на магазинные весы. Чем больше на твоей чаше денег, славы, власти, тем больше ты должен бросить поблажек на его чашу. Во всяком случае, с Ольгой было именно так. Она очень посредственный специалист, но никто об этом не заикается – как же, близкая подруга директора. Может запросто войти в кабинет, обратиться по имени и с какой-нибудь бытовой мелочью. Все заметили? Я здесь на особых правах. Правда, просьбу Анны – не трепаться о Юре – она выполняет.

Первая смерть в их центре. Таких слабеньких, ледащих выхаживали. Надо же было, чтобы именно с Ольгиной пациенткой…

За длинным столом в Аннином кабинете сидели три ее заместителя, юрист, заведующая гинекологическим отделением Елизавета Витальевна Никитина и Ольга. Докладывала Елизавета Витальевна. Анамнез роженицы, течение беременности, история родов.

– Первая группа относительного сужения таза, – говорила Елизавета Витальевна, – истинная конъюгата восемь сантиметров. При такой конъюгате возможны самопроизвольные роды…

Анна смотрела на полное, лоснящееся лицо Ольги, пунцово-красное, двойной подбородок подрагивает от волнения. Что-то в ее внешности царапает, что-то напоминает. Не отвлекаться. Роды начались раньше времени. Ольга потащила роженицу в операционную, хотя делать этого было нельзя – головка ребенка уже резалась. Азбучные истины, любая сельская акушерка их знает. Если бы не Елизавета Витальевна, пришлось бы, удалять матку. Ольга в жизни не сможет так сшить. Если бы все происходило ночью, женщина потеряла бы не только этого ребенка, но и способность иметь других детей. Если бы «скорая» привезла ее не к нам, в обычный роддом, скорее всего, женщина спокойно разрешилась живым ребенком. Сколько «если» для одной загубленной жизни.

– Повторите показания для кесарева сечения, – поспросила Анна.

– Настоятельные просьбы больной, – вступила Ольга, – острые страхи из-за миопии.

– Какие очки она носила?

– Минус пять.

Понятно, подловила ее на узком тазе и близорукости. Мягко намекнула на возможные осложнения. Зарабатывала двадцать тысяч рублей – четыре доллара.

– Елизавета Витальевна, вы подтвердили рекомендацию доктора Носовой? В истории родов есть ваша подпись?

По тому, как все переглянулись, Анна поняла ход их мысли – подружку выгораживает.

– Нет, моей подписи нет. Эту больную я не видела. В дородовом отделении она не лежала: доставлена на «скорой помощи» из дому.

– Продолжайте, пожалуйста. Ход операции?

Анна поняла, что царапнуло ее в Ольгином облике. Сережки. Те самые сережки с изумрудами, которые ей подарил Юра. В момент страшного безденежья она продала их Ольгиной начальнице, а деньги украли. Значит, не начальница, а сама Ольга их приобрела. Врала, потому что покупала за полцены.

– В заключение я хочу сказать, – голос Елизаветы Витальевны слегка задрожал, она не умела ругать людей, – что квалификация доктора Носовой не соответствует уровню возложенных на нее обязанностей. Это не первый случай врачебной ошибки, но другие не оканчивались столь трагично.

Слово попросил юрист. Молодой человек, год назад окончил юрфак, пишет диссертацию о страховой медицине. Все правильно говорит – вопрос в том, какое заключение необходимо написать. Они могут написать что угодно. Могут написать такое, что никакая экспертиза не придерется: мертвый плод, угроза жизни матери. Не станут же родные делать эксгумацию трупа младенца. А могут написать правду – зарезали ребеночка. Ольга зарезала. Позор и антиреклама, каких не придумаешь.

У нас не Америка. Там тоже врачи ошибаются не меньше наших. Но они застрахованы. Оперирующий хирург застрахован на десять миллионов долларов. Пациент тоже застрахован. Отношения выясняют две страховые компании. А нашего врача страхуют только коллеги: переписывают медицинские карточки и истории болезни, договариваются с патологоанатомами, чтобы в протокол вскрытия правда не попала. Сложилась своя этика – врачи против пациентов. Доказать врачебную ошибку труднее, чем жизнь на Луне.

Решение должна принять Анна. Юрист на стороне Ольги. Остальные ждут. Если Анна пойдет на подлог, ее одобрит каждый врач в центре, но обязательно будут шушукаться об особом положении Носовой. Если Анна решит в заключении написать правду, то репутация клиники пострадает. Но, с другой стороны, врачи будут знать – здесь халтурщикам выписывают волчий билет.

– Анна Сергеевна, – заглянула Настя, – вам уже пять раз звонил Андрей Васильевич Распутин. Очень настаивает на разговоре.

– Кто это такой?

– Понятия не имею.

Ах да, несостоявшийся любовник из дома отдыха, вспомнила Анна.

– Я занята: ни с кем меня не соединять и никого не впускать. Продолжим. Александр Семенович, – обратилась она к юристу, – смерть плода в тридцать шесть недель беременности, сердце до начала операции прослушивалось – можно ли квалифицировать как смерть человека, последовавшую в результате халатности врача? Иными словами, попадает ли подобная ситуация под соответствующую статью Уголовного кодекса?

– Сейчас я не готов ответить на этот вопрос. И не припомню ни одного судебного процесса по аналогичному делу. Мне нужно проконсультироваться.

– Проконсультируйтесь, – кивнула Анна. – Елизавета Витальевна, я преклоняюсь перед вашим врачебным мастерством, но в том, что сегодня произошло, есть доля и вашей вины. Нельзя подпускать к операционному столу человека, не владеющего необходимыми навыками. Ошибки слишком дороги. Они мостят дорогу на кладбище не только нашим пациентам, но и нашей клинике.

Анна годилась Елизавете Витальевне в дочери. Но уважение к возрасту и почитание былых заслуг точно так же могли разрушить служебную иерархию, как и панибратство с подчиненными. В центре восемьдесят процентов сотрудников были старше Анны, и она уже не смущалась, распекая их. Они – ведомые, она – ведущая.

– В штатное расписание гинекологического отделения мы включим должность вашего заместителя, Елизавета Витальевна, – говорила Анна. – Подумайте над кандидатурой и тем, какие из своих организационных обязанностей вы на него переложите. Далее. В медицинском заключении мы напишем правду, сформулировав языком, понятным только специалистам. Александр Семенович, поговорите с родственниками, объясните им их права. При необходимости подключайте меня. Деньги, внесенные за ведение беременности и операцию, естественно, вернуть. У кого-нибудь есть ко мне вопросы? Нет? Тогда я прошу задержаться Ольгу Ивановну, а остальные могут быть свободны.

Конечно, можно было всыпать Ольге по первое число в присутствии всех. Но это дешевый прием – смотрите, какая я принципиальная, подружку по стенке размазываю.

Ольга решила, что Анна ее выгораживает, прикрывает, и заговорила, как кран водопроводный отвернула – быстро, без пауз, взахлеб:

– Ой, Анька, я тебе так благодарна! Ты себе не представляешь, что я пережила! Эта девица сама меня умоляла кесарить. И Никитина знала, только не посмотрела тетку, все ей некогда. Я что, виновата, что ей вечно некогда? Ты не переживай, они в суд не подадут – семья ботанических особей. Пусть радуются, что мать с того света вернули. И деньги назад получат. Они их два года копили. Ань, может, заключение все-таки подправить? Ну какая теперь разница? А у меня репутация подмочится. Я прямо трясусь вся. Ты меня переведи на ординаторскую ставку пока, а когда все утрясется – обратно. Я так изнервничалась, что месячные раньше времени хлынули, представляешь? В отделении – клубок змей. Внешне все сю-сю-масю, а за спиной про меня шушукаются. Если бы не ты, они бы давно меня сгноили.

Анна слушала Ольгу и думала о том, что их, собственно, связывает – институтская дружба, которая случилась, потому что койки в общежитии стояли рядом? Ольгина поддержка в трудные времена? А ведь не было ее, поддержки. Анна хотя и плохо помнит, что творилось тогда вокруг, но были только лица сестры, Веры и Ирины.

Коротенький звонок переговорного устройства.

– Анна Сергеевна, – сказала Настя, – к вам Вера Николаевна Крафт.

Легка на помине.

Вера отчаялась писать письма Анне: отвечать той не хватало ни времени, ни умения. Они изредка перезванивались. Анна подняла трубку:

– Алло, Вера?

Но звонок сорвался. Ничего, Вера перезвонит.

– Ольга, – сказала Анна задумчиво, – а тебе не жалко ребенка, которого ты погубила?

– Конечно жалко. Но, Ань, когда их по полтора десятка в день вытаскиваешь… Это не профессионально – жалеть, на всех жалелки не хватит.

– Не профессионально, говоришь. Самая большая беда, Оля, что ты выбрала и получила профессию врача. И для тебя беда, и для пациентов. Руки у тебя плохие, и голова забита чем-то, к медицине отношения не имеющим.

– Положим, не тебе судить, – огрызнулась Ольга, – ты вообще недоучка.

– Но я людей не лечу. Скальпель в руки не беру и рецепты не выписываю. Права на это не имею.

– А я имею.

– И это очень плохо.

– Ань, ты что, против меня?

– Красивые у тебя сережки, Оля.

Ольгин цвет лица, только-только вернувшийся к розовому, вновь стал пунцовым.

Вошла Настя и увидела, как Ольга Ивановна сняла серьги и положила их на стол.

– Возьми, – сказала Ольга.

Анна жестом намеренно задержала Настю и закончила эту сцену в присутствии секретаря. Если бы Настя проговорилась кому-нибудь, что Анна берет взятки драгоценностями, на ее авторитете можно было бы ставить крест. А теперь Настя разнесет по клинике другое.

– Мне эти сережки очень дороги, потому что их муж подарил. Я бы у тебя их втридорога купила. Но после тебя носить – противно. Забери сейчас же. Самое большое, что я могу сделать для тебя, Оля, – подписать твое заявление об уходе по собственному желанию. Я сделаю это против совести, потому что тебя следовало бы гнать отсюда и вообще из медицины поганой метлой. Уходи. Настя, что ты хотела сказать?

– Андрей Васильевич Распутин звонит десятый раз. Кажется, он на том конце уже съел телефонную трубку. Говорит, по личному вопросу. Ольга Ивановна, вас проводить? Что вы сидите? Анна Сергеевна сказала, что вы можете быть свободны.

– Еще пигалицы твои будут мне указывать. – Ольга схватила сережки и выскочила из кабинета.

– Настя, – улыбнулась Анна, – ты у меня работаешь секретарем, а не вышибалой. Давай этого Распутина.

У Андрея Васильевича или у его родных какая-то проблема со здоровьем. Анна несколько раз в день отвечала на подобные звонки. Часто люди не могли заплатить за лечение, тогда организовывалась спонсорская помощь или работали в убыток центру. Но Анна никому никогда не отказывала.

– Слушаю, Андрей Васильевич! Извините, что раньше не могла с вами поговорить. Что у вас стряслось?

Вместо привычных «у нас такая беда», «на вас вся надежда», она услышала неистовый ор:

– У меня стряслось? Вы смеете еще задавать подобные вопросы? Ваша мораль, мораль так называемых новых русских безнравственна! Кто позволил вам использовать в своих корыстных интересах ни в чем не повинных людей?

– Андрей Васильевич, что вы говорите? – поразилась Анна.

– Если у вас умалишенный муж, то моей вины в этом нет. И никто не давал вам права выставлять меня в сомнительном качестве. Это унизительно! Ваша выходка привела ко многим проблемам. И я заставлю вас отвечать за них.

– Прекратите истерику! – Анна тоже повысила голос. – Объясните мне, в чем дело?

– Не прикидывайтесь! Вам все хорошо известно. Я потребую опровержения! Я его уже требую! Суды у нас, слава богу, еще существуют. И вы будете отвечать в суде за оскорбление моей чести и достоинства. Именно так я расцениваю этот пасквиль.

– Андрей Васильевич, если вы немедленно не объясните, о чем говорите, я положу трубку.

– Я говорю о фото в журнале, как вы могли бы догадаться.

– В каком журнале?

– В бульварном! Там, где я красуюсь в обнимку с вашими детьми и назван вашим мужем. У меня, между прочим, крепкая здоровая семья и дети! Собственные дети! Как я буду смотреть им в глаза?

– Какой кошмар! – проговорила Анна. – Я не видела статью. Я разберусь и перезвоню. До свидания.

Она положила трубку. Хорошенький сегодня денек! Что эти бумагомаратели написали? Анна выскочила в приемную.

– Настя? Ты видела журнал?

– Да, вы там отлично получились. У меня бухгалтерия попросила. Принести?

– Немедленно!

В приемной на диване сидела женщина в уродливых темных очках. Увидев Анну, она поднялась ей навстречу. Но Анне было не до посетителей, она отвернулась и быстро захлопнула дверь – ведь предупреждала, никого не принимает.

Два разворота, четыре страницы. Много фото. Дашка и Кирюша замечательно получились. Вот и тот снимок, что довел Распутина до истерики. Теперь и Анна к ней близка – на фото все радостно улыбаются. Андрей Васильевич обнимает Дашу и Кирилла, Анна в полупрофиль, но счастливая мина хорошо заметна. Подпись: «Им редко удается отдыхать вместе, но тем приятнее эти минуты. Анна Самойлова с мужем и детьми».

– Настя, – позвала Анна, – срочно найди визитки Распутина и главного редактора. Кажется, ее фамилия… не помню. Срочно!

Визитные карточки, которые вряд ли могли быть востребованы, Анна отдавала секретарю. Настя ничего не выбрасывала и держала все в строгом порядке. Через минуту она принесла визитки.

Анна набрала номер главного редактора:

– Меня зовут Анна Сергеевна Самойлова. Мне необходимо срочно переговорить с Ириной Николаевной.

– Сейчас она ответить не может. Что ей передать?

– Передайте, что если она через секунду не возьмет трубку, то в следующий раз мы будем говорить в суде. Я – героиня вашего очерка из последнего номера.

– Анна Сергеевна, что стряслось? – Редактор взяла трубку через три секунды.

Та же телефонная пьеса с небольшой сменой действующих лиц.

– Ирина Николаевна, ваша публикация создала очень серьезные проблемы в моей и не только в моей жизни. Я передала фотокорреспонденту снимки из семейного архива. Вместо них в журнале появляется фото меня и детей вместе со случайным соседом по столику в ресторане дома отдыха. В подписи сказано, что это мой муж.

– Что вы говорите? Не может быть! Ах, какая неприятность! Я ужасно расстроена.

– Ирина Николаевна, меня не интересуют ваши эмоции. Я прошу вас разобраться, позвонить мне через двадцать минут и сказать, как конкретно можно исправить сложившуюся ситуацию.

А как ее можно исправить? Если они дадут опровержение – это вовсе не муж Самойловой, а муж у нее другой, – поправка привлечет еще больше внимания и еще больше сплетен вызовет. Не идти же, в самом деле, с ними в суд? Идиоты! Не хотела связываться с прессой – и правильно делала, как чувствовала, что они медвежью услугу окажут. Надо прочитать, в тексте еще какая-нибудь гадость накручена. Но интервью почти дословно передавало их разговор, а комментарии были гладки, комплиментарны. Единственная неточность – «после окончания института…». Никакого окончания не было, это журналист сам придумал. Да и кому бы пришло в голову, что у нее нет образования. Вот и Ольга попрекала. Может, купить диплом? Медицинский, конечно, не купишь, а какой-нибудь экономический – вполне.

Седьмой час вечера, а устала чертовски, хотя толком ничего не сделано, одни разговоры. Что еще успею? Разобраться с журналом. Юре, мягко говоря, наплевать на публикацию. В центре посудачат и замолкнут через неделю. Главное – Распутин. Влип, бедолага. Вместо секса в выходные дни разборки с женой в будни. Но вина не моя. Чья вина, пусть те и оправдываются. Связать Ирину Николаевну с Распутиным напрямую. Не хочется с ними разговаривать. Пусть Настя организует.

Анна вышла в приемную и передала секретарю распоряжение.

– Я сказала, что никого не принимаю. – Вспомнив, она кивнула на диван. – Почему эта сидела?

– Сами сказали, что я не вышибала. «Я подожду, я подожду», – передразнила Настя. – Ну и сидела два часа. Фамилия идиотская – Крафт, как у мебельного магазина.

– Что? – Анна оторопело уставилась на Настю. – Вера Крафт?

– Да, Вера Николаевна Крафт. Я же вам докладывала.

– Ты сказала, что она звонила!

– Ничего подобного! Да вы не переживайте, она чокнутая какая-то, и фингал под глазом, очками закрыла, но все равно видно.

– Фингал? У Веры? – прошептала Анна, а потом закричала: – Идиотка! Я тебя уволю! Когда она ушла?

– Минут десять назад. – Настя испуганно хлопала глазами.

– Кретинка! Без выходного пособия вылетишь! – гремела Анна, выбегая из приемной.

По коридорам центра никто никогда не бегал, тем более директор. Сотрудники и пациенты шарахались в стороны, уступая Анне дорогу.

Она выскочила на улицу. Куда Вера пошла? К метро? Где оно? Налево, скорее. Холодный октябрьский дождь мгновенно промочил шелковую блузку. Туфли, сто долларов пара, черпали из луж, узкая юбка мешала бежать. Надо догнать Веру. Только бы догнать ее! Анна, пять минут назад умиравшая от усталости, готова была мчаться на окраину Москвы.

Вера брела под дождем. Про зонт она забыла, хорошо, что у пальто есть капюшон. Куда ей идти? Так много знакомых, и совсем нет друзей, к которым можно прибиться. Никогда бы не поверила, что Анна заставит ее ждать почти два часа, несколько раз выглянет в приемную, не поздоровается, смерит ледяным взглядом. А можно было поверить, что свекровь станет драться? Сергей изменять? Происходящие события связаны какой-то внутренней логикой. Но ей эта логика недоступна.

Вере послышалось, что ее окликают по имени. Оглянулась. В сумерках, через заливаемые дождем темные очки ничего не разобрать – только смутные силуэты. Побрела дальше. Если бы не дело, которое нужно обязательно выполнить! Вот так бы идти, ни о чем не думая, и дойти до своего конца. Грешны мысли о самоубийстве, но они сейчас самые утешительные. Покончить со всем разом – и ни боли, ни страдания, ни унижения. Покой. Она всегда стремилась к покою. О ней быстро забудут. Погорюют и забудут. Да и горевать-то некому. Она оставит записку, чтобы не было лишних толков. «Дорогие мои! Простите меня за мой поступок, за горечь, которую я вам доставлю. Простите меня за…» Мысленное сочинение предсмертного письма отвлекло от поиска логики в хаосе.

– Вера! Верочка!

Да, кто-то зовет. Вера опять оглянулась, сняла очки. По лужам, задрав юбку выше колен, мчалась Анна.

– Верочка! Стой! Подожди!

Вера шагнула ей навстречу.

Прохожие обходили и из-под зонтов косились на странную пару, обнявшуюся посреди тротуара. Лицо одной женщины скрывал капюшон, зато другая, с мокрыми волосами, в светлой, прилипшей к телу блузке, выглядела голой на октябрьском холодном ветру.

– Как хорошо, что я тебя догнала! – задыхаясь, говорила Анна. – Я так боялась! Мне казалось, что, если я тебя не найду, случится что-то страшное. Прости меня!

– Аня, ты с ума сошла, ты простудишься!

– Чепуха! Прости! Я тебя не узнала, я ду-думала, ты звонишь. – Анну начал бить озноб.

– У тебя воспаление легких будет. Дай я сниму пальто, мы им накроемся. Пошли скорее!

– П-пошли. Не надо, не снимай, мне не холодно.

– Да ты дрожишь! Можешь идти быстрее?

– Не-не могу. Тренировки никакой. Вера, прекрати! Уже б-близко.

Они вошли в приемную Анниного кабинета и вспугнули трех девушек, утешавших заплаканную Настю. Троица быстро выскользнула.

– Ви-видишь, до чего ты меня довела? – сказала Анна. – Быстро горячий чай.

– И коньяк, если есть, – добавила Вера.

В кабинете Анна отодвинула деревянную панель, скрывавшую умывальник и маленькую гардеробную, быстро разделась и стала вытираться полотенцем.

– Лифчика запасного нет. Не догадалась припасти. Все насквозь промокло. Вера, тебя избили? Изнасиловали? Нужно медицинское освидетельствование? Помощь?

– Нет, не изнасиловали. Одевайся скорее, ты вся синяя и в пупырышках.

Вошла Настя.

– Чай и коньяк. – Она поставила поднос на маленький столик. – Анна Сергеевна, извините меня! Я не специально!

– Ладно. – Анна сменила гнев на милость. – Посмотри на эту женщину и запомни на всю жизнь. Если она когда-нибудь появляется на горизонте, то всех в сторону, а ее ведешь ко мне. Поняла?

– Да. Мне писать заявление?

– Нет. Поработай еще. Выпей рюмку коньяку. И приведи себя в порядок. Хороша картина: директор как мокрая курица, а секретарь в соплях и слезах. Можно у нас фен найти?

– Конечно. – Настя шмыгнула носом.

– И примочку с бодягой или с чем-то на гематому. Пусть процедурная сестра из хирургии придет со всем необходимым и сделает обработку.

– Поняла, я мигом. – Настя выскочила из кабинета.

– Как Кирюша вырос. – Вера смотрела журнал за Анниным столом. – Я его два месяца не видела, а он такой уже большой. Дашенька очень фотогенична, прекрасно получилась, ты тоже.

– Ты на семейное фото посмотри. Как тебе мой муж?

– Это кто?

– Конь в пальто. Представляешь, как меня подставили? Он, конечно, хотел со мной переспать, но я не далась. Потом скандал мне устроил. А я – редакторше. Оплатила, дура, корреспонденту и его девице дом отдыха, свои фото с Юрой дала, а они мне такую свинью подложили. Вера, я страшно рада тебя видеть. Ты мне все расскажешь. А у меня сегодня сумасшедший день. Чепэ в клинике, не хочу даже говорить.

«Как она может руководить большим коллективом, если так сумбурно выражает свои мысли?» – удивлялась Вера. Она не догадывалась, что Анна только в общении с домашними и с ней, Верой, могла позволить себе сбросить доспехи начальника и быть глупой, простой, выбалтывать все, что вертится на языке, не просчитывая последствий.

– Нам тут с тобой не дадут спокойно посидеть, – говорила Анна. – Сейчас приведем себя в порядочек и отправимся в кафе. Я знаю одно в Столешниках, там потемки, свечи и столики за отдельными загородками. Заметно, что я без лифчика? Нет? Отлично, я еще жакет сверху надену. Пей чай. Не хочешь? Но коньяк обязательно. Давай за встречу, счастливую и негаданную! – рассмеялась Анна. – Вот уж действительно негаданную. Я так рада, что ты приехала!

Анна почему-то была рада и тому, что у Веры неприятности. Не только ей одной достается. В распределении бед и горестей должна быть справедливость. Не осознание, но ощущение подобной справедливости вдохнуло в Анну новые силы и эмоции.

Вере сделали повязку на глаз. Теперь, заметила Анна, она выглядела как после офтальмологической операции, вполне прилично. Но завтра повязку нужно снять и мазать гематому специальной мазью, которую принесла медсестра.

В кафе они сделали заказ и, ожидая, когда его принесут, болтали о детях, погоде, растущей инфляции, со смехом вспоминали, как Вера томилась в приемной и как Анна бегала по улицам. Они с аппетитом поужинали, хотя обеим еще два часа назад о еде не хотелось даже думать. Официант убрал тарелки, принес кофе, пирожные и ликер. Когда он удалился, Анна потребовала:

– Теперь рассказывай. Все, с подробностями и безо всякого смущения. В отличие от меня, ты не любишь откровенничать. Но, Верочка, в жизни каждого человека бывают ситуации, в которых он сам разобраться не может. Потому что проблемы прилипают к нему как маска-пленка. Пленку надо отодрать и посмотреть на вытянутых руках – что там налипло.

Анна слушала подругу внимательно, не отвлекаясь мысленно на свои заботы. Когда Вера закончила, несколько секунд Анна молча потягивала ликер.

– Свекровь твоя мне никогда не нравилась, – сказала она задумчиво. – Даже сейчас, когда она воспылала ко мне любовью и не забывает поздравлять на все праздники. Что-то тут есть непонятное. Ольга не беременна, в этом я совершенно уверена. Она бы такой аргумент сразу выдвинула. Я догадываюсь, как они с Сергеем сошлись. Он лечил зубы у нас во время отпуска. Мы пили у меня в кабинете кофе, вошла Ольга, перекинулись несколькими фразами. А дальше для нее дело техники. Я, конечно, ничего не знала, все за моими дверями происходило. Но почему Сергей и Анна Рудольфовна так настаивают, что этот мифический ребенок не его?

– Анна, ты ошибаешься. Я тебе покажу письма. Неделикатно читать чужие письма, но я их забрала с собой. Вот, посмотри. Разве может женщина такое выдумать? – спрашивала Вера, пока Анна читала.

– Может. – Анна вернула письма. – Ольга всё может. Выдумать беременность – это раз плюнуть. Собственный муж ее давно не устраивает. Подбирает нового. Сергей подходит по всем статьям – дипломат и прочее. Понимаешь, это злодейка. Настоящая генетическая злодейка. Нужно признать, что существуют не просто эгоисты, не просто люди, равнодушные к чужому горю, а злодеи, которые получают удовольствие, если другие несчастны. Я с этим сталкивалась. Знаешь, они даже специально интригуют, чтобы потом показать свое необыкновенное благородство. Могут вытащить деньги из чужого кармана, наживаться на горе друзей, оболгать, опорочить честного человека – а потом утешать и слезы лить. Твоя свекровь, по-моему, к подобным выродкам относится. И нечего разводить антимонии, искать в них положительные черты, говорить о тяжелом детстве. Злодеи, и точка. Злодеям по заслугам.

– Как в кино, – усмехнулась Вера, – плохие и хорошие, красные и белые.

– Да, – кивнула Анна, – как в кино. За полутонами можно не увидеть сути и тяжело поплатиться.

Она рассказала об операции кесарева сечения и об Ольгиной циничной реакции на то, что она загубила младенца. О серьгах и попытке подкупа.

– Для нее такое письмо, – Анна потрясла листочками, – детские шалости. Она их веером могла рассылать, по всем возможным кандидатам. Ты же видела ее рожу! Должна была видеть, когда она от меня выскочила.

– Да, но я ее другой помнила, стройнее.

– Вот именно, пухнет как на дрожжах. Поэтому и суетится – пока окончательно товарный вид не потеряла.

– Анна, не будь циничной!

– Я просто не хочу, чтобы ты демонстрировала свое благородство, где не надо, метала бисер перед свиньями.

– Почти то же самое сказала мне Анна Рудольфовна. Я ничего не собиралась демонстрировать.

– Прости, я плохо выразилась. Вера, я тебя очень люблю. Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь. И когда я вижу, что тебя обижают, то готова обидчикам глотки перегрызть.

– Спасибо, Нюрочка. Я тебя тоже люблю, ты у меня единственная подруга и единственный близкий человек. Извини, что свалилась тебе на голову со своими проблемами. Моя собственная работать отказывается. Так много негативного за такое короткое время. Знаешь, словно слайды тебе показывают: раз страшная картинка, хлоп – другая страшная картинка, только в себя придешь, хлоп – третья. Я отупела от переживаний, психических и, – Вера дотронулась до повязки, – физических. Давай поговорим о чем-то другом. Как дела у Татьяны?

– Ужасно, хуже не придумаешь, – почти радостно сообщила Анна. Она вдруг подумала, что рассказ о Таниных злоключениях может облегчить Верины переживания. В несчастьях никто не любит быть избранным. – Такая же блаженная. Вроде тебя.

– Что случилось? – встревоженно спросила Вера.

– Она бросила мужа и сына.

– У нее появился другой мужчина?

– Не появился, а проявился. В юности она была влюблена в своего одноклассника, потом он ее бросил. Женился на другой, родил трех совершенно непутевых детей и на пару с женой спился. Он военный. За пьянку выгнали из армии, Саша, его Саша зовут, приехал домой, жена куда-то сгинула на время – подкатился к Таньке: всю жизнь тебя любил, только ты можешь меня спасти. И она, представляешь, бросает Володю – сына, замечательного парня, студента, Васю – мужа, который всю жизнь с нее пылинки сдувал, и уходит к алкоголику! Там у одного ребенка тяжелый церебральный паралич. Он по квартире ползал, и ногти на руках и ногах у него стучали по полу, как у волчонка. Татьяна, естественно, впряглась, вымыла их, вычистила. Саша три недели не пил, а потом сорвался. Снова клялся и божился, снова запил. Жена его периодически из подвалов выползает и является на бутылку клянчить. Никто, кроме Татьяны, не работает, все пропивают. Я перестала ей деньги посылать, только Володе помогаю.

– Ты ездила домой?

– Конечно. Это давно тянется, просто я тебе не рассказывала. Слава богу, мама не увидела этого кошмара. Я дважды летала в Донецк. Вера, там страшно тяжело даже нормальные люди живут. С Татьяной говорить бесполезно, ее словно заклинило, словно назло сама себе хуже делает. Ладно, говорю, черт с тобой, но ведь Вася страдает, сын от тебя отрекся. А я на них, отвечает, всю жизнь вкалывала, хочу теперь для любимого человека что-то сделать. Вера, а ведь она Сашу не любит, невозможно любить такую мерзость. Это в ней гордость идиотская говорит. Поражение свое признать не хочет. Остается только ждать, когда она одумается.

– А вылечить Сашу?

– Пробовали, – махнула рукой Анна, – все пробовали: и кодирование, и ампулы подшивали, и с того света возвращали. Бесполезно. Вер, ты такая же, как Татьяна, обе считаете, что нужно биться до последнего и так далее. А я убеждена, что если упираешься лбом в стенку, голову задираешь и, где кончается стенка, не видишь, то нечего на нее карабкаться, подпрыгивать и голыми руками пытаться зацепиться. Нужно отвернуться от стенки и идти другим путем. Сколько я с Юрой билась, никому не верила, была свято убеждена – вытащу, верну к нормальной жизни. Ну и вытащила? Стенка. Можно всю жизнь лбом биться, если головы не жалко.

– Но у каждого своя стенка.

– Правильно. Думаешь, я вначале Таню не поддерживала? Не помогала? Напрасный труд. Ты только представь: в одной комнате храпит вдрызг пьяный Саша, под дверью валяется его пьяная жена, старшего мальчика, к счастью, нет, в тюрьму посадили, дочь на панель пошла, инвалид мычит целыми днями и воет. Танька не понимает, но ты. Вера, пойми: их такая жизнь устраивает, и Сашу, и всю его семейку, они на самом деле очень довольны жизнью, не хотят ее менять, а Татьяну – используют!

– Возможно, ты права. Мне очень жаль Татьяну, если бы я могла быть ей полезной…

– Никто ей сейчас не может быть полезен, – перебила Анна. – Должна созреть, как груша. Вот только бы с бочков не подгнила.

– Анна, ты все-таки очень изменилась, циничней стала.

– Да. Ты себе не представляешь, как я изменилась. Еще кофе будешь? Нет? Тогда поехали домой. Отоспишься, отлежишься у меня. Какая красота – завтра можешь спать утром сколько угодно, на работу тебе не надо. Пойдем, Верочка, домой. Дашка сейчас от радости на потолок запрыгнет.

На следующий день Вера слонялась по Анниной квартире и не находила себе применения. Дарья ушла в школу, Кирилла отвели в прогулочную группу. Четкая организация быта, поддерживаемая Галиной Ивановной, от чужого вмешательства только страдала.

Увидев Верино украшение, Галина Ивановна всплеснула руками:

– Такая красавица, а фингал поставили. Скажешь, упала?

– Упала.

– Ну и ладно, хорошо хоть поднялась.

Луиза Ивановна и Ирина деликатно не замечали синяка. Вера посидела немного с Юрой, поговорила о нем с Ириной, посмотрела очередную серию мыльной оперы с Луизой Ивановной, взяла у нее несколько книжек и целый день читала их, лежа на диване. Вернее – держала в руках. Анна звонила несколько раз, справлялась о ее настроении, каждый раз обещала приехать пораньше.

Она вернулась домой после девяти вечера. Вера уже уложила Кирилла и Дашу спать.

– И ты отправляйся на боковую, – сказала она Анне. – Юру проведала? Иди отдыхать, ног, наверное, не чуешь от усталости.

– Все в порядке, мы привычные. Пойдем на кухню, я хочу с тобой поговорить.

Анна обдумала дальнейшую жизнь Веры. Центральным пунктом ее плана было Верино трудоустройство. Анна предложила подруге возглавить отдел центра по связям с общественностью. Зарплата шестьсот долларов плюс представительские плюс премии. Рабочий день не нормирован. Задание номер один – продумать план рекламной кампании центра, узнать цены на радио и телевидении, проанализировать издания, договориться о бартере – они нас рекламируют, мы их бесплатно лечим. Все это можно делать не выходя из дому, пока личико не заживет.

– Разве ты не обожглась, беря на работу подруг? – улыбнулась Вера.

– Ты – совершенно другое. Даже сравнивать нечего. Как ты могла подумать? Да я мечтаю тебя заполучить – внешность, языки иностранные, хорошие манеры – их ни за какие деньги не купишь, породу не спрячешь и не сыграешь. Ты мне нужна исключительно в корыстных целях.

– Спасибо, Нюрочка. Я догадываюсь о твоих «корыстных» целях. Ты меня очень тронула своей заботой. Но я тоже сегодня хорошенько подумала. Конечно, пока я с этим украшением, никуда от вас не денусь. А потом… Потом, Анна, я хочу уйти в монастырь.

– Куда-а? – опешила Анна.

– Не делай таких страшных глаз. Для тебя это странно, а для меня совершенно естественно. Ты в Бога не веришь, тебе трудно меня понять. Аня! Перестань на меня так смотреть! Это произойдет не завтра и даже не через месяц. Анна! Я менее всего хотела тебя напугать, очнись. Пойми! Мне там будет очень хорошо, там мое место, там для меня благодать.

– Благодать! – гаркнула Анна, потом спохватилась и заговорила свистящим шепотом: – Как тебе не стыдно так быстро признать поражение! Монастырь! Монашки! Скопище дармоедов и бездельников! Нормальные люди страдают, борются, создают что-то. А эти! На всем готовом, только молись! Ушли от ответственности и еще нос задирают – они Христовы невесты. На кой черт Христу столько тупых невест?

– Анна, не богохульствуй!

– О! Видишь, о монастыре целый день мечтала, и уже ханжеством от тебя несет, Вера! Ты цены себе не знаешь! Все остальные перед тобой малявки! Шпингалетки! Затюкали тебя Крафты, ой затюкали, попы голову смирением заморочили, и ты ручки сложила.

– Помнишь, ты сама говорила о стенке? Если не можешь взобраться, то развернись и иди в другую сторону. Я так и поступаю. И это моя дорога.

– Знаешь, если на работе кто-то мои слова или распоряжения под себя подстилает, то я бью наотмашь. Я говорю то, что я говорю, – и нечего моими словами жонглировать. Вот ты сидишь, такая благостная, успокоенная. Дурища! Так и хочется тебя по щекам отхлестать!

– Как? И тебе тоже? – рассмеялась Вера.

– Смейся, смейся. Вера, ты ведешь себя как папуаска. И что при этом прикажешь делать?

– Почему папуаска?

– Ты всегда была как бы не от мира сего, в облаках витала. Вот почему. Представь себе папуаса, которого привезли в наш мир, а у него по папуасским обычаям срок подошел уши себе наполовину обрезать. Можешь ты это человеку, хоть и папуасу, позволить?

– Мне льстит сравнение с папуасами, – снова улыбнулась Вера. Но, видя, что Анна не настроена на шутливый лад, стала серьезной. – Я хочу покоя, я всегда о нем мечтала.

– Опять, опять ты не то говоришь. Покой сладостен после бури и страстей. А какие у тебя были бури и страсти? Вера, ты переживаешь оргазм?

– Анна, я не люблю разговоров на эту тему.

– Я тоже не люблю. Я пять лет с мужиком рядом не лежала. Я тебя спрашиваю как медик, и нечего вилять, – ты знаешь, что такое оргазм? Ты его чувствовала?

– В той степени, в которой он описан в литературе, пожалуй, нет.

– Слава богу! – Анна перекрестилась.

– Объяснись, пожалуйста. И не упоминай всуе имя Бога.

– Я глубоко убеждена, что женщина, удовлетворенная или даже просто знающая, что она почувствует, будучи удовлетворенной, – такая женщина никогда не отправится в тридцать лет в монастырь. Как тебе это объяснить? Вера, для этого нет слов. Вера, не сдавая экзамены в университет, а только увидев, какой туда конкурс, ты идешь работать дворником. Вера, все в жизни фигня по сравнению с этим!

– А дети?

– Дети от этого и получаются, – сказала Анна и тут же прикусила язык.

– Вот видишь, – Вера поняла, что Анна пожалела о сказанном, – для меня и здесь стенка.

– Но в физиологическом смысле если бы после каждого оргазма мы рожали, то дети были бы размером с муравьев и их была бы тьма-тьмущая.

– Оставим этот разговор.

– Нет, не оставим.

Анна встала, включила зачем-то электрочайник, подняла крышки над кастрюлями – суп, котлеты, картофельное пюре. Завтрак для Юры. Не забыть убрать в холодильник. Что она должна сделать? Как переубедить Веру? Доводы самоубийцы основательны только для него самого, а тебе они кажутся чушью на постном масле. Но самая большая ошибка – говорить человеку, что он страдает по пустякам.

– Вера! – Анна снова села за стол. – Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделала? Что-то очень важное, но на это я пойду только ради тебя.

Торговаться. Если вы не знаете цену вопроса, все равно начинайте торговаться. Этому учит бизнес. Неизвестно, что лежит у вашего партнера на складах. Возможно, у него там пусто, но и у вас не густо. Узнайте, что ему надо, и сделайте вид, что это у вас есть. Сработало. Вера кивнула и улыбнулась:

– Да, хочу. Аня, я хочу, чтобы ты окрестила детей. И я, если ты не возражаешь, буду их крестной мамой.

Крестить? Водичкой покропить? Да запросто. Но Анна нахмурилась, словно борясь сама с собой.

– Вера, но тогда и ты выполни одну мою просьбу.

– Мы же с тобой не торгуемся?

– Конечно нет. Просто я хочу, чтобы ты, прежде чем утвердиться в своем решении насчет монастыря, поговорила с одним человеком.

– Он священник, бывший священник?

– Вроде того.

– Хорошо. Теперь пойдем спать. Мне, лентяйке, все нипочем, а тебе завтра работать.

«Я все сделала правильно, – думала Анна, засыпая. – Только бы Колесов не подвел…»

Костя пришел на работу и узнал, что прием первого пациента в девять тридцать у него отменен распоряжением директора центра. Что она себе позволяет? Отменить прием может только он сам. Человек ехал с другого конца города, ждал встречи с врачом, надеялся, готовился, а ему от ворот поворот. А вот и сама Анна Сергеевна, не замедлила явиться.

– Константин Владимирович, – ого, даже руки заломила, – доброе утро! Я хочу обратиться к вам с личной просьбой. Примите, пожалуйста, пациента в остром состоянии.

– Попытка суицида? – мгновенно насторожился Костя.

– Почти. Это моя очень близкая подруга. Она собралась в монастырь. Я не могу рассказать подробностей, только она сама, если сочтет нужным, но…

– Но, Анна Сергеевна? Смею заметить, что многие люди, в том числе и медики, рассматривают психоаналитика как первую помощь в банальных житейских проблемах. Ведут к нам инфантильных недорослей, у которых по математике «три», а хотелось бы «пять», девушек с комплексом девственности, который разрешится самым естественным образом. Между тем человек, который ехал сюда для встречи со мной, не только заплатил деньги, но и реально нуждается в помощи.

– Я его сама приму. То есть не так, как вы, а просто чаем напою и скажу, что вы заняты делом государственной важности.

– Ваши личные проблемы и проблемы ваших личных друзей вовсе не являются проблемами государственной важности.

Анна разозлилась. Она просит Колесова о любезности, а он ей, директору, откровенно хамит. Подобного не было еще ни с одним врачом. Зазнался, докторскую недавно защитил. Не понимает, что ее просьба – завуалированное распоряжение? Врезать ему как следует? Приказ издать? Нет, последняя попытка.

– Константин Владимирович, если я вас правильно поняла, вы мне в моей личной, – это слово Анна подчеркнула, – просьбе отказываете? Я, конечно, завалила вас просьбами. Уже второй случай.

Простое правило: не зли начальство по пустякам. Почему он завелся? Разберись в себе, голубчик, откуда рефлексия в отношении руководителей? Пусть ведет свою монашенку. В Самойловой, зашоренной бизнес-леди из тех, у кого верхняя пуговица на блузке всегда застегнута, пробилось что-то человеческое. Зачем это давить? Самому же будет хуже.

– Анна Сергеевна, в ветеринарии существует правило: лекарство не должно быть выше стоимости пациента. – Костя не удержался от ехидного сравнения. – Я не могу вам дать гарантий, что ваша личная, – он тоже подчеркнул это слово, – подруга после беседы со мной запишется в кружок научного атеизма.

– Я от вас этого и не требую. Обеспечьте падение на спуске. Если можете, конечно.

– К вашим услугам. – Он шутливо поклонился.

Надо же, Самойлова знает про падение на спуске. Никогда бы не подумал.

Если лыжник, который катится с горы, упадет, он уже никогда не наберет прежней скорости. И к финишу придет с опозданием. Под лыжником можно понимать разбег эмоций, которые приводят к ошибочным поступкам.

Анна ввела Веру в кабинет Колесова. Открыла рот, чтобы их представить, но не успела: они заговорили хором.

– Вера! Вера Николаевна! – он.

– Костя! Константин Владимирович! – она.

– Вы знакомы? – удивилась Анна.

Ее не замечали. Они смотрели друг на друга, как два бойца, пропавшие без вести и неожиданно встретившиеся на партизанской тропе. Анна тихо вышла из кабинета.

Костя никогда не совершал необдуманных, импульсивных поступков. Он двадцать раз думал, прежде чем произнести слово или сделать шаг. Впервые в жизни он не думал. Он шагнул, крепко обнял Веру и сказал:

– Верочка!

Вдруг она попала в свое место. В мире было ее место! Будто она выпала из гнезда, а потом снова оказалась под материнским крылом. Тепло. Надежно. Уютно.

– Костя!

Он тихо, едва дотрагиваясь, целовал ее волосы. Потом взял в ладони ее лицо, снял очки.

– Как замечательно, – проговорил он ласково.

– Что замечательно? – Вера хотела уткнуться ему в грудь, но Костя легко удержал ее и продолжал разглядывать.

– В самом деле замечательно. С синяком ты такая человечная и доступная. Раньше я не мог смотреть на тебя. Ты меня ослепляла, как солнце. Теперь я тебя вижу, ты очень красивая.

– Ты смеешься надо мной, – растерялась Вера, – или советуешь подобным образом украшать себя постоянно?

– Нет, постоянно не нужно. У тебя здесь, – он дотронулся до ее брови, – останется шрам, и я буду по нему узнавать тебя.

– А как я буду узнавать тебя?

– Не придется. Я не разожму руки никогда. И никогда тебя не отпущу. Верочка! – Он крепко прижал ее к себе. – Верочка! Я так истосковался без тебя!

– Я еще больше! Боялась думать о тебе, разговаривать мысленно с тобой. Я сходила с ума, потому что тебя не было, а думала – совсем от другого. Почему ты меня бросил?

– Потому что полный идиот. Ты смирись с тем, что тебе достался полный идиот.

– Смирюсь.

– Нет, ну не совсем идиот.

– Наполовину?

– Я исправлюсь.

– Я тоже.

Сергей выписался из госпиталя на четвертый день после операции. Ему велели ходить, не жалеть себя, но эти рекомендации легко давать тем, у кого живот не вспорот и не зашит нитками, которые еще не вытащили. Впрочем, выходить из дому он был вынужден, чтобы не из квартиры, а из таксофона звонить в Москву.

Посольским он сказал, что Вера срочно уехала из-за тяжелого самочувствия его матери. Выходка жены не привела его в бешенство лишь потому, что он был слаб и обеспокоен собственным здоровьем. Но Сергей разозлился – этот внезапный отъезд походил на хлопанье дверями, бросание телефонной трубки и прочие поступки дурного тона и свидетельства плохого воспитания. Жена вела себя как плебейка. А теперь она еще и пропала. Уже неделю мать не знает, куда подевалась Вера, и спрашивает, не пора ли обзванивать знакомых и больницы. Сергей велел подождать: выносить сор – последнее дело.

Он позвонил Ольге, и одного жесткого разговора с ней хватило, чтобы быстро все поставить по своим местам. Интрижка с разбитной толстушкой не стоила тех хлопот, которыми обернулась. Его вина заключалась лишь в том, что он не увернулся от Ольги, когда она навалилась на него своим огнедышащим телом. Ему нравились вульгарно-доступные женщины, была в них пикантность, остринка. Но они годились только для коротких связей, в лучшем варианте – одноразовых.

Куда могла подеваться Вера? С Ольгой она не общалась, близких родственников у нее нет. У Веры появился мужчина? Маловероятно, практически исключается – не то воспитание, да и темперамент слабоват. Скорее всего, она бросилась к своей подружке Анне Самойловой. Вот тоже еще фигура. Кто бы мог подумать, что из этой провинциальной дурочки выйдет толк. Он чуть было не разрушил отношения с Самойловыми, Вера тайно поддерживала с Анной связь и оказалась права. Ныне знакомство исключительно полезное. Через Анну можно выйти на Павла Евгеньевича и проворачивать большие дела. Не на зарплату ведь жить. Сейчас многие дипломаты лоббируют коммерческие проекты. У Сергея тоже есть кое-что на примете, с пустыми руками к Павлу Евгеньевичу не сунешься. И вот вместо того, чтобы заниматься делами, он вынужден разыскивать жену! Она поставила его в идиотское положение! Она получит за это!

– Анна Сергеевна, вам звонит Сергей Сергеевич Крафт. – Для убедительности Настя показала на телефон.

– Хорошо, – кивнула Анна, – я отвечу.

Наверняка разыскивает Веру. Но Анна уже неделю не получала известий от подруги, Колесов тоже в клинике не показывается. Если у них любовь, то они не неделю, а месяц или год могут не выбираться из гнездышка. Много лет назад, на Ладоге, они с Юрой, в номере с видом на озеро, вот так же… Как будто в другой жизни это было.

– Слушаю. – Анна подняла трубку.

– Здравствуй, Анюта, это Сергей. Я звоню из Мехико.

– Да?

– Вера была у тебя? – Сергей удивился тому, что Анна не стала справляться о его здоровье.

– Была.

– И где она сейчас?

– Вера тебе не сообщила?

– Нет, и мы с мамой очень волнуемся.

– Но если она не нашла нужным сама говорить тебе, то почему это должна делать я?

– Анна! Что за тон? Пойми, ведь речь не о шутках идет. Мы уже морги обзваниваем.

– Хорошо, я тебе скажу. После того как твоя матушка в кровь расквасила Вере лицо, я свою подругу в состоянии глубокого нервного потрясения отправила… отправила в санаторий. Его адреса я тебе не дам, не проси.

– Как расквасила? Что ты выдумываешь!

– К сожалению, не выдумываю. Я сама оказывала первую врачебную помощь. На Верино лицо без ужаса нельзя было смотреть. Медицинское освидетельствование, кстати, сделано по всей форме. – Анна без сожаления сгущала краски. – Я вам, тебе и твоей матушке, советую оставить сейчас Веру в покое. Заявления в милицию Вера не подала, но это не поздно сделать.

– Не верю!

– Справься у своей родительницы. Пока! – Анна положила трубку.

Сергей тут же набрал номер домашнего телефона:

– Мама, здравствуй. Я сейчас разговаривал с Анной Самойловой…

– Здравствуй, сыночек! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!

– Мама, правда, что ты избила Веру?

– Прямо так и избила.

– Значит, правда?

– Она довела меня до состояния аффекта. Я ничего не помню.

– Ты все прекрасно помнишь. Это очень серьезно. Она получила медицинское освидетельствование.

– Что? Какая глупость. Я немножко уронила на нее хрустальную вазу.

– Немножко?

– Да, немножко на голову.

– Мама, я ничего подобного от тебя не ожидал! Что ты натворила!

– Сыночек! Я ужасно себя чувствую. Сердце…

– Очень хорошо. Вызови врача. Пусть подпишет телеграмму. Не отсылай ее. Мне нужны основания для экстренного выезда, если он потребуется. Мама, Вера в каком-то санатории, постарайся узнать в каком. К Самойловой не обращайся. Постарайся найти другие каналы. Надо придумать, что-то придумать – легенду для знакомых, почему Веры нет дома. У тебя есть идеи?

– Серж, у меня плохо с сердцем.

– Я же сказал: вызывай врача. Значит, нет идей. Хорошо, я подумаю. Завтра позвоню. До свидания.

Анна Рудольфовна положила трубку и тяжело вздохнула. Ей действительно было плохо, по-настоящему. Она поняла разницу между недомоганиями, в которые верила, как актриса в свою роль, и настоящим приступом. Сильная боль за грудиной напрочь вышибала все мысли об эффектной позе. Да и перед кем занимать позы, кого гонять с поручениями? Вера, дрянь, нежится в санатории, а она здесь загибается. Неужели она ошиблась? Сергей недоволен. Нет, не может быть. Только слабаки признают свои ошибки. Почему, собственно, нельзя звонить Анне Самойловой? Она бы мигом организовала квалифицированную помощь. Сергею бы такую деловую жену. Провинциалка, конечно, но плевать: сейчас их время – быстрых, хватких. Значит, что-то произошло, а она не знает. Что? Они для Самойловой столько сделали, по гроб должна быть обязана. Верка нашкодила, наговорила – вот что произошло. Да к черту ее! Пусть разводится, невелика потеря.

Костя иногда выходил за продуктами. Сам же и готовил, потому что повариха из Веры была из рук вон плохая. Холостяцкая жизнь заставила его освоить кулинарию. А у Веры никогда не было необходимости стоять у плиты. Дома готовила Анна Рудольфовна, а в Мехико они предпочитали рестораны и полуфабрикаты для микроволновой печи.

Сегодня Костя вызвался приготовить рыбное филе с шампиньонами и сладким перцем. Он стоял у плиты, спиной к Вере, она сидела на диванчике. Костин костюм состоял из трусов, рубашки и кухонного фартука, Верин гардероб уже десять дней заключался только в Костиных сорочках.

– С традиционной точки зрения, – говорил Костя, – сочетание двух характерных вкусов – грибов и сладкого перца – недопустимо.

– Правда? – Вера достала сметку для пыли из птичьих перышек, тихонько пощекотала его выше коленки.

– Один вкус, по идее, – Костя почесал ногу, – должен убить другой. Но этого не происходит.

– Почему? – Вера пощекотала другую Костину конечность.

– Они настолько разнятся…

Вера не унималась, и Костя по очереди чесал то одну, то другую ногу.

– …Что могут либо подчеркнуть вкус антагониста, либо создать совершенно… Хулиганка! Я думал, у меня блохи!

Он быстро обернулся, поймал сметку, и не успела Вера выпустить дразнилку, как Костя схватил ее за руку.

– Ты очень интересно рассказываешь, – говорила Вера, пока ее вытягивали с диванчика. – Так глубоко, содержательно. Перестань целоваться! Костя! Куда ты меня несешь? Ну Костя! Опять все сгорит.

– Пусть горит. Я поставлю на маленький огонь.

– Я хочу есть и дослушать про перец и шампиньоны.

– Именно про них я тебе сейчас и расскажу.

Анне пришлось взять недельный отпуск: слегли с гриппом Ирина, Юра и Галина Ивановна. Больше, чем за детей, Анна боялась за Луизу Ивановну, для ее ослабленного организма гриппозная инфекция могла стать смертельной. Анна оградила свекровь строжайшим карантином. Целыми днями она лечила – таблетки, витамины, полоскания, растирания; готовила – бульоны, кашки, паровые котлеты, овощные пюре; убирала в двух квартирах, по телефону руководила центром и решала чужие неотложные проблемы.

Самое неотложное происходило в Донецке – Татьяна попала в больницу с размытым диагнозом «истощение нервной системы», во всяком случае, так это назвали Василию. Анна разговаривала с зятем каждый день и поражалась его тупости и мягкотелости.

– Вася! – кричала она в телефонную трубку, потому что связь была отвратительной. – Пойми, я сейчас приехать не могу! Вася! Я все организовала! Тебе нужно снять деньги, которые я перечислила, отдать их, ты записал? Да, верно, этому человеку. Он на «скорой» довезет Таню прямо до трапа самолета. Что значит – она не хочет? Свяжи ее и кляп в рот засунь! Вася, у вас там коллективное разжижение мозгов! Ты понимаешь, что ее там лечат неизвестно от чего?! Вася, давай я поговорю с Володей. Почему не хочет ничего знать? Это его мать! Какого черта вы тогда звоните? Нет, не клади трубку, Вася, давай поговорим спокойно. Она лежит в какой-то идиотской больнице, где ее даже к телефону не могут позвать. Мне нужно с ней самой поговорить. Ты можешь достать сотовый телефон, принести его Татьяне в палату? Не знаю где, купи, в конце концов. Все, расшибись в лепешку, но чтобы сегодня я с Таней переговорила! Понятно? Пока.

Удивительные люди! На самые малые трудности они реагируют как насекомые – падают на спину и лапками сучат. Даже когда ты все сделаешь сам, разжуешь и в рот положишь, боятся проглотить. И самое удивительное – таких большинство. Встретить человека инициативного, энергичного, целеустремленного – большая удача. Созерцатели чертовы! Что они там созерцают? Просто лентяи и эгоисты.

– Дарья! – закричала она. – Куда пошла к бабушке без повязки? Сколько раз я буду повторять? Закрой марлей нос и рот!

– Мама, когда ты дома, – сказала Даша, натягивая повязку, – наша квартира превращается в штаб военных действий. Все время приказываешь, а мы должны носиться и выполнять твои распоряжения.

Да, девочка не по годам развита. Она еще хлебнет с дочерью лиха. То ли дело Кирилл, отрада материнскому сердцу. Счастье, что дети не заразились. И она тоже. Впрочем, она и не могла заболеть – болеть некогда.

Сергей, как и предполагал, смог вырваться в Москву только через месяц, за который половину жалованья истратил на телефонные разговоры. Мать попала в больницу, навещать ее и ухаживать за ней было некому.

Надя давно и прочно обосновалась во Франции. Ее муж работал чиновником в ЮНИСЕФе – подразделении ООН, занимающемся проблемами детей, штаб-квартира которого находилась в Париже. Надежда была на десять лет старше брата. В семье никогда не выпячивали, но и не скрывали, что Надя – существо чужеродное. В детстве только отчим, отец Сергея, проявлял к ней нежное внимание, да и то только до рождения брата. Никого не интересовало, что творится в душе у девочки, и со временем она также перестала интересоваться своими родственниками. Ты получишь все, что положено: хорошее образование, перспективного мужа – внушалось ей, а на большее не рассчитывай. Урвать с них, что можно, и пусть катятся к черту – решила Надежда.

Она пять лет не видела матери и очень удивилась звонку брата.

– А что с Верой? – спросила Надежда.

– Она тоже хворает, – слегка запнулся Сергей. – Ты же понимаешь, что я не обратился бы к тебе, если бы с Верой было все в порядке.

– Что, паучки, высосали всю кровь из мушки? Ладно, я приеду.

Но после двух недель жизни в Москве Надежда заявила брату, что больше оставаться не может. Во-первых, состояние матери отнюдь не угрожающее, а во-вторых, ее собственная дочь готовится к экзаменам в Сорбонну, у мужа обострение язвы – словом, она уезжает.

Надежда решила уехать, потому что Анна Рудольфовна, приняв как должное появление дочери, стала использовать ее на полную катушку. Морковный сок она желает без мякоти, а яблочный с мякотью – и только свежеприготовленные, никаких пакетов и консервантов. Бульон свари из рыночной, а не магазинной курицы, отдай ковры в химчистку, съезди на дачу – проверь, не обокрали ли, купи тапочки на подошве из натуральной кожи, таскай подарки врачам и обзванивай ее знакомых, посещения которых желательны. Дудки! Я вам не великомученица Вера. У меня есть своя семья, о ней и буду заботиться. А вы не пропадете – такие не пропадают.

Надежда позвонила в бюро по найму, ей прислали женщину, которую она пристроила к матери – пусть платит тому, кто у нее на посылках. И уехала в Париж. В следующий раз приеду только на похороны, решила Надежда.

У Веры был мужчина! Сергей узнал об этом от Ольги, которой позвонил на всякий случай – справиться, не появлялась ли у нее Вера.

– Видела я твою благоверную, – злорадно ухмыльнулась Ольга. – В ГУМе, она со своим милым шубку покупала. Меня не заметили. Сладкая парочка. Голубки. Так умилительно спорили: он подороже хотел, а она подешевле. Продавщицы слезами умывались. Он ее всю задарил – пакетов груда лежала. Я его, кстати, знаю. Колесов Константин Владимирович. В Анькином центре работает. Она их и свела – это точно, мне рассказывали. Вот так, Сереженька! Может быть, еще пожалеешь, что расстался со мной?

Не отвечая, Сергей повесил трубку. Машинально записал имя любовника жены. Дрянь! Он, как идиот, бегает, щеночков для нее высматривает, а она блудит. В каждой женщине, даже в самой благопристойной, шлюха сидит! Шлюха! Проститутка!

Но вспышка гнева была короткой. Он не верил, что потеряет жену, – это было слишком страшно. Он загонял страх на задворки сознания. Он не сможет жить без Веры. Он привык к ней. Она – самая лучшая. Не сможет – значит, и не будет жить без нее. Логика проста, и нечего переживать. Через неделю визит министра иностранных дел. Сейчас окончательно дорабатываются документы, которые будут подписаны на самом высоком уровне. Его участие на этом этапе может быть особенно заметно. Тот, кто вносит поправки и редактирует, всегда выглядит умнее чернорабочих, писавших первоначальный текст. Министр пробудет неделю. Сергей в группе сопровождения, на глазах у большого начальства. Итак, он перед выбором: броситься в Москву и вытаскивать жену из постели любовника или остаться, не упустить шанс понравиться министру. Министр перевесил.

Сергею удалось организовать командировку в Москву. Десять дней он потерял, потому что необходимо было являться в министерство, выписывать мать из больницы, разыскивать адрес и телефон Колесова, который жил не там, где прописан, а у родителей.

Несколько дней Сергей мерз у подъезда, поджидая Веру. Но она редко выходила из дому и только в сопровождении долговязого любовника. В начале декабря рано смеркалось, но однажды ему удалось рассмотреть ее лицо. Как она улыбалась, глядя снизу вверх на этого типа! На него она никогда так не смотрела! У Сергея заныло в животе от обиды и злости. Он не хотел подниматься в квартиру, когда Колесов уезжал, – там могли быть родители, дети и прочие посторонние. Разговаривать с Верой нужно с глазу на глаз. Пришлось звонить. Сергей уже знал, что днем любовничка дома нет. Трубку сняла сама Вера.

– Здравствуй, это Сергей.

Секундное замешательство. Глубоко вздохнула – хочет взять себя в руки.

– Здравствуй!

– Верочка, я ни за что тебя не осуждаю и не виню! Я сам виноват перед тобой несказанно!

Мягче, ласковее, обволакивай ее! Впрочем, покаянный тон давался ему без труда. Если бы потребовалось, он бы сейчас на животе перед ней ползал.

– Чего же ты хочешь? – спросила Вера.

– Я приехал на несколько дней. Верочка, нам все-таки нужно поговорить, встретиться. Как-то не по-человечески получается. Здесь твои вещи. Я тебе обещаю, что не будет никаких сцен и выяснений отношений. Но моя жизнь тоже должна как-то продолжаться. Я не заслуживаю снисхождения, но хотя бы разговора, не телефонного разговора, я заслуживаю?

– Да, наверное. Мне надо бы забрать кое-какие вещи. Книги, фотографии родителей…

– О чем ты говоришь? Конечно, все, что захочешь. Ты сможешь приехать сегодня?

– Нет, сегодня нет. Завтра. Тебя устроит после семи вечера?

Отлично. Самый лучший вариант – ему удалось вытащить ее домой. Теперь поговорить с матерью.

– Приедет? – ухмыльнулась Анна Рудольфовна. – Одумалась наконец.

– Нет, не одумалась. Все гораздо серьезнее. У нее есть другой мужчина, и она в него влюблена.

– Тварь! Брось ее, сыночек, разведись. Если один раз она тебе рога наставила, то сделает это и во второй, и в третий.

Сергей скрипнул зубами, остановился перед матерью, сидевшей в кресле, и заговорил – зло, медленно, ввинчивая в ее старую голову каждое слово:

– Я никогда с Верой не разойдусь! Это моя жена, и она будет только моей женой. Запомни это! Ты во многом виновата! Из-за тебя она ушла из дома! Ты устроила здесь мерзкое побоище! Ты подтолкнула ее в объятия другого мужика! Ты разрушила мою жизнь! Я тебя ненавижу!

– Сыночек, что ты говоришь? – Анна Рудольфовна затряслась от рыданий. – Мальчик мой, я на тебя всю жизнь положила! Дороже тебя у меня никого не было! Как ты можешь променять меня на какую-то девку!

– Это не девка, это моя жена! И если ты не поможешь мне ее вернуть, то ты мне тоже не нужна! Хватит истерик! – Сергей сел в кресло. – Перестань плакать, и давай продумаем наше поведение.

Костя решительно воспротивился визиту Веры к Крафтам. Можно написать список вещей, которые ей дороги, – они обязаны их вернуть. Ее ноги не будет в этом доме! Вера считала Костю исключительно добрым, мягким человеком, но он, оказывается, мог быть жестким, непримиримым. Аргументом, который несколько изменил его позицию, стало предложение Веры взять с Сергея письменное согласие на развод. Костя по телефону проконсультировался со знакомым юристом. Подобное возможно. Но он отправится «в гости» вместе с Верой, они нанесут визит вдвоем. Не важно, что выглядит нелепо, плевать на двусмысленность, пусть мыльная опера – отбивался он от Вериных доводов. В конце концов она все-таки уговорила его, что в качестве сопровождающего лица выступит Анна. Костя скрепя сердце согласился.

Первое романтическое свидание за пять лет – и она не может пойти. Позвонила Вера, потом трубку взял Костя. Миллион извинений, пустяковая просьба, но для них ее услуга важнее Царствия Небесного. Разве откажешь? А может быть, это предзнаменование? Не было Сусликова – и жила себе спокойно. Правильно. Вообще к нему не выходить. Покрутится и уедет. На веки вечные. Так и поступлю. Но когда пришло назначенное время, ноги понесли Анну на улицу.

Вот он стоит около обшарпанных «Жигулей». Не может сегодня Анна? Жаль. Он даже рубашку с галстуком нацепил. Продемонстрировал, распахнул шарф – действительно, галстук, белая рубашка с нелепо задранными вверх уголками воротника. А завтра у него дел до поздней ночи. Значит, послезавтра? На том же месте в тот же час. Анна, как болванчик, кивала.

Сергея неприятно поразило, что Вера пришла вместе с Самойловой, но он не подал виду, помог женщинам снять пальто.

– Ты поможешь мне накрыть стол к чаю? – попросил он Веру. – Мама очень плоха.

Вера не собиралась чаи распивать. Внизу, в Анниной машине, дожидается Костя. Но Сергей мягко перебил ее отказ.

– Я уже все приготовил, – сказал он шепотом. – Мама ждет. Не будем травмировать ее.

Анна прошла в гостиную, где на большом диване в подушках лежала Анна Рудольфовна. Сдала свекруха Верина, видно, в самом деле больна. Анна смотрела в медицинскую книжку, которую вручила ей «для консультации» Анна Рудольфовна. Нестабильная стенокардия, изменения в сердце. Все это знакомо по недугам ее собственной свекрови. Никого сия чаша не минует. Пройдет тридцать лет, и они с Верой будут так же лежать и задыхаться от боли за грудиной.

На кухне Сергей с Верой ставили чайный сервиз на столик с колесиками. Он рассказывал ей мексиканские новости так, словно ничего не произошло. Визит министра, небольшое землетрясение – у них в квартире осыпался потолок и рухнула люстра, несколько раз звонили из университета.

– Передай знакомым привет от меня, – сказала Вера. – Я всем напишу. Костя, о, прости, Сергей, откуда ты узнал номер телефона?

Он постарался ничем не выдать, как его оскорбила ее оговорка. К этому вопросу он не подготовился. Но Вера относилась к людям, с которыми легко играть в покер, блефовать – одно удовольствие.

– Анна сказала, – пожал Сергей плечами. – Разве она тебе не говорила? Тогда и ты меня не выдавай.

– Сережа, я принесла бумагу – твое согласие на развод. Ведь ты уедешь… Я очень благодарна тебе, что ты не стал устраивать унизительных сцен…

– О чем ты говоришь? Я для тебя готов на очень многое, – он был скорее готов подписать бумагу, что служит на марсианскую разведку, чем согласие на развод, – ты даже не представляешь, как я на самом деле к тебе отношусь.

– Значит, – перебила Вера, – ты подпишешь документ?

– Безусловно. Где он? Ручки нет под рукой. – Он убрал бумагу в карман. – Потом, в комнате. Мне кажется, ты похудела. Верно? И стала еще красивее. – Он протянул руку и погладил жену по щеке. Вера отшатнулась. – Хорошо, не буду.

Анна нутром чувствовала западню. Не могли Крафты просто так стелиться и заискивать. Но даже она не ожидала того, что случилось, когда Вера, вслед за Сергеем, везущим столик на колесиках, вошла в комнату.

Анна Рудольфовна вдруг слабеющей рукой откинула одеяло, сползла на пол и стала на колени.

– Верочка, доченька! Прости меня! Я одной ногой стою в могиле, прости меня за все.

– Мама, ну что ты! – пробормотал Сергей.

Его требование – извиниться перед Верой – мать выполнила еще лучше, чем он ожидал. Он был доволен. Вера и Анна растерянно застыли.

– Анна Рудольфовна. – Вера бросилась к свекрови, начала поднимать ее. – Не надо! Конечно, все забыто, я не держу зла. Ложитесь, пожалуйста. Вам что-нибудь нужно? Лекарства, может быть?

– Нет, мне ничего не нужно. – Анна Рудольфовна обессиленно откинулась на подушки. – Обещай только, что до моей смерти ты не покинешь Сергея.

Переигрывает, торопится, мысленно чертыхнулся Сергей.

Переигрывают, мысленно заключила Анна. Значит, они не хотят ее отпускать. Желают шекспировских страстей. Фигу вам!

– Вера, – окликнула она подругу, – ты хочешь чаю?

– Нет, спасибо. – Вера удивленно посмотрела на нее.

– Тогда иди и собери вещи, которые хотела взять.

Анна уловила взгляд, который бросил на нее Сергей. Чуть не сгорела под этим взглядом. Она спокойно принялась рассуждать о здоровье Анны Рудольфовны, об особенностях протекания стенокардии в этом возрасте, о современных методах лечения. К сожалению, у них в центре нет еще такого оборудования, но оно поступило в Кардиологический центр Минздрава. Аппаратура действует следующим образом, клинический эффект достигается… Уловила движение Сергея – хочет отправиться к Вере. Врешь, не возьмешь…

– Сережа, состояние твоей мамы, послушай, пожалуйста, это очень важно…

После уютной «ауди» машина Сусликова походила на жестяную банку с мотором. И пахло в ней отвратительно. У Дим Димыча определенно проблемы с обонянием. С заднего сиденья тянуло неприятным запахом. Анна оглянулась.

– Вяленые лещи, – пояснил Сусликов. – Приятель сегодня из Астрахани приехал и подарил. Слушай, а давай не в ресторан пойдем, а купим пива и поедем ко мне?

– К тебе? – В вопрос Анна постаралась вложить максимум информации: ты очень много о себе возомнил, если я так быстро согласилась на свидание с тобой, это еще ничего не значит.

– Да ты не думай, – Сусликов уловил подтекст, – у меня там, правда, такой кавардак, ты сразу поймешь, что я гостей не ждал. Но в ресторане шум, гам, музыка, толком и не поговорить. А к пиву можно еще креветок купить. Ты любишь креветки?

– Люблю, – кивнула Анна. Пиво и креветки майорская зарплата выдержит.

Сусликов жил на краю московской географии. Район назывался Загорье. Гор они не проезжали, а вот лес миновали.

– Мне здесь нравится, – говорил Дима. – Далековато, конечно. Зато в выходные красота. Лыжня в десяти метрах от подъезда. Я сюда переехал после развода с женой. У них с сыном двухкомнатная в центре.

Он еще и алименты платит.

– Сколько лет твоему сыну?

– Десять. А у тебя дети есть?

– Да, дочь и сын.

– И муж?

– И муж.

– Ясно.

Что ему было ясно, осталось для Анны загадкой. Разговор не клеился. Она спрашивала себя, зачем едет с Сусликом на край света, жалела о том, что поддалась на авантюру. Не отбросить ли церемонии и попросить высадить ее у ближайшей станции метро?

– Здесь есть метро? – спросила Анна.

– От моего дома тридцать минут на автобусе. Все, приехали, выходим.

Поздно спохватилась. Ничего, посидит десять минут и уедет на такси. Если найдет, конечно. Надо заказать по телефону. Сразу, как войдут в квартиру.

Сусликов не только ее не ждал, в подобной квартире он никого не мог принимать несколько лет – именно столько она не убиралась. Правда, его дама сердца могла быть слепой от рождения. Он, очевидно, не признавал шкафов для книг, одежды и бумаг. Все лежало под рукой: газеты, рубашки, лыжные ботинки, книги, свитеры, куртки, пустые коробки от зубной пасты, туалетной воды, магнитофонные кассеты, фотоаппарат, автомобильная покрышка, набор отверток и гаечных ключей – в комнате не было ни одной плоскости, включая пол, которая не была бы завалена вещами.

– Я же тебе говорил. – Дима свернул разобранную постель и хлопнул ладонью по дивану. – Присаживайся.

– Ты, очевидно, так привык обыски производить, что и дома остановиться не можешь.

Пробираясь к дивану, Анна задела лыжи, и они с грохотом упали на пол, попутно зацепив стопку журналов и коробку с какими-то инструментами.

– Не обращай внимания. – Сусликов махнул рукой и тут же одним движением расчистил столик – смел все на пол. – Расстели газеты, – попросил он, – а я пошел мыть стаканы и варить креветок.

Это было не любовное свидание, а посиделки двух товарищей, один из которых случайно оказался дамой, не интимный ужин, а форменное свинство: они устроились за столом, покрытым газетами, из посуды – только стаканы и эмалированная кастрюля с вареными креветками, вместо салфеток – кухонное полотенце, одно на двоих. Дима умело чистил рыбу, отрывал от нее кусочки и протягивал Анне, шелуху от креветок, рыбные кости и шкурку складывали на газету, бутылки отправляли под стол. Дима снял пиджак и галстук, завернул рукава рубашки, Анна тоже сбросила жакет и подвернула манжеты блузки.

Димина простота и естественность в общении, аппетитная ловкость, с которой он разделывал рыбу и обгрызал косточки, жестикулировал с консервным ножом в руке или расставлял бутылки на столе, чтобы наглядно показать, где находится футбольный защитник, – его поведение, в котором не было и намека на ухаживание, настроили Анну на благодушный лад. Она чувствовала себя свободно и легко. Еда и пиво из Диминых рук были удивительно вкусными. Они говорили о политике, спорте, детях, о погоде, климате, о кино и газетных публикациях – и быстро обнаруживали, что их точки зрения во многом совпадают.

Замечательно провела время, думала Анна. Отдохнула, расслабилась. Я ему совсем не нравлюсь. Тогда зачем он притащил меня в эту тмутаракань? Живет он здесь потому что. Он мне тоже не нравится. Конечно, у него очень приятное, располагающее лицо, отличная спортивная фигура. Мне дела нет до его фигуры. В следующий раз он пригласит меня на хоккей. Если следующий раз вообще будет. Неужели не будет?

– Всё! – Анна откинулась от стола. – Не могу больше, лопну. Батюшки, уже десять часов. Я пошла мыть руки.

Вернувшись в комнату, она попросила вызвать ей такси.

– Я сам тебя отвезу. – Дима закончил уборку, затолкнув все, что было на столе и под столом, в большой пакет.

– Э, нет! Ты же пиво пил.

– Ну и что? Меня гаишники не оштрафуют. Или ты за свою безопасность опасаешься? Смотри!

Он вдруг наклонился, встал на руки и «прошагал» через комнату.

– Нормально? – сдавленным голосом проговорил он. – Успокоилась? Я опускаюсь?

– Опускайся, – позволила Анна. – И почему я должна доверять человеку, у которого все с ног на голову?

– Мне положено доверять по долгу моей службы.

В коридоре, когда они одевались, Анне показалось, что он несколько секунд смотрел на нее с затаенным желанием и восхищением. Но не предпринял попытки активных действий. И даже не подозревал, наверное, как Анна была благодарна ему за это.

Выпитое пиво за долгий путь из Загорья в Крылатское потребовало трех остановок. Анна давилась от смеха – солидная женщина, директор медицинского центра, писает в придорожных кустах под охраной милицейского майора! А потом охраняет его сама!

– У Татьяны серьезные проблемы со здоровьем? – спросила Вера.

Она только что пришла от Анниной сестры, которую навещала. Татьяна выглядела похудевшей, но вовсе не изможденной. Напротив, она похорошела за последние годы: тоненькие морщинки вокруг глаз придавали ей благородную утонченность, которая появляется у женщин, перенесших много страданий, но не сломленных. Такой спокойно-отстраненный вид бывает у некоторых людей в похоронной процессии. Они выделяются на фоне распухших от слез и раздавленных горем остальных провожающих. Похоронила ли Татьяна свое донецкое подвижничество – было не ясно. Они с Верой говорили главным образом о здоровье Тани, у которой нашли множество недугов.

– Да, есть некоторые проблемы, – кивнула Анна.

Вера удивленно посмотрела на нее: почему ты говоришь об этом так небрежно, чему улыбаешься? Анна прекрасно поняла немой вопрос, но даже Веру не стала посвящать в свои коварные планы.

Самым сложным было вытащить Таню в Москву. А здесь в клинике стараниями Анны сестре было выставлено семнадцать диагнозов. Семнадцать! Строго говоря, ни один из них не был опасным или смертельным. Недостаточность левого желудочка сердца, первичный остеохондроз, изменения в суставах, маленький камень в почках, небольшое увеличение печени можно обнаружить у любого человека. Но на любого человека, не разбирающегося в медицине, произведет впечатление, что у него нет ни одного здорового органа.

Татьяну лечили мягкими антидепрессантами. Эти препараты позволяли в короткое время вернуть разболтанную психику в состояние покоя, избавиться от навязчивых мыслей, тревог и внутренних диалогов. Кроме того, Татьяне проводили общеукрепляющую терапию: инъекции витаминов и иммуномодуляторов, физиотерапевтические процедуры – от подводного массажа до электросна, – держали в барокамере и заставляли заниматься лечебной физкультурой. По сути, это было интенсивное санаторно-курортное лечение, но Таня полагала, что спасает себя от скорой смерти. Весь день у нее был заполнен процедурами, и к вечеру она уставала от забот о собственном здоровье. Впервые в жизни.

– Ничего трагического, – сказала Анна. – Мы вовремя подхватились. Как тебе показалась Татьяна? Она не бредила о дорогой семейке алкоголиков?

– Нет, она не стала мне ничего рассказывать.

– Правда, она хорошенькая? Танька всегда была красивее меня. Только когда ее жизнь затюкала, это стало не заметно.

– Ты тоже очень хорошенькая.

– Правда? – Анна весело рассмеялась, ей были приятны Верины слова.

Они пили чай, Анну подмывало рассказать о Диме, но их беседу постоянно прерывали телефонные звонки и посетители.

– Верунь, – наконец заговорила о своем Анна, – как ты отнесешься к тому, что человека называют Сусликом?

– Ужасно, – поморщилась Вера.

– Но почему? Если у него фамилия Сусликов и его с детства так зовут.

– Конечно, – Вера пожала плечами, – ко всему можно привыкнуть. Но названия животных – это своего рода характерные маски. Медведь – большой неповоротливый увалень, лисица – хитрая, коварная. Я уж не говорю о крокодиле, козле, баране или трепетной лани. Суслик… Маленькое, юркое, трусливое, при любой опасности убегающее в норку. Анна, если не хочешь унизить человека, лучше не зови его сусликом.

Вера подождала, пока Анна перестанет смеяться, и пожаловалась:

– Со мной что-то не в порядке по женской линии. Не могу конкретно сформулировать, ощущения довольно странные и неприятные.

Анна посмотрела на часы и набрала номер внутреннего телефона – рабочий день закончился, но Елизавета Витальевна еще не ушла и согласилась принять Веру.

– Сейчас все выясним, – говорила Анна, выписывая направление. – А потом ты придешь ко мне, и я тебе расскажу, какое это чудное и удивительное животное – суслик.

У Елизаветы Витальевны был тяжелый день. Она позвонила мужу, предупреждая, что задерживается. Вера, которую она жестом пригласила присаживаться, услышала конец разговора.

– Игорюша, а может, я уже просто очень старая, пора на пенсию? Что буду делать? Клубнику на даче выращивать. Не вытерплю? Ты думаешь? Ты уж прямо назови меня старой боевой лошадью. Не старая? Спасибо тебе, милый, Хорошо. Куплю. Внука не балуй. Ну и что, что студент. Целую тебя. Скоро буду.

Она задала Вере стандартные вопросы, попросила раздеться и лечь на кресло.

Это кресло всегда напоминало Вере пыточный станок. Но Елизавета Витальевна относилась к тем врачам, которые при обследовании не доставляли боли, их проникновения не вызывали напряжения мышц и неприязни к человеку, который запустил в тебя пальцы и больно ковыряется.

Пока Вера одевалась, Елизавета Витальевна что-то быстро писала в карточке. Потом, не откладывая ручки, сказала:

– У вас беременность двенадцать – четырнадцать недель. Аборт делать поздновато.

Вера зажмурила глаза, словно ее больно, до звенящего гула в голове, ударили. Сквозь шум в ушах она едва услышала собственный голос:

– У меня рудиментарная инфантильная матка. Коэффициент Пальмера менее ноль пяти десятых.

Елизавета Витальевна застыла в удивлении, отложила ручку и всплеснула руками:

– Что вы такое городите, голубушка? Я что, не отличу детскую матку? Вы совершенно здоровы гинекологически. Даты последних месячных вы не помните, но это нормальная беременность. Где вам проводили гистерометрию, кто измерял коэффициент? Я еще из ума не выжила. В следующий раз придете ко мне с выпиской из своей медицинской карточки. Меньше ноль пяти десятых! Здесь в норме должно быть около двух. Вы не хотите ребенка? В порядке исключения аборт можно сделать. Но не тяните, все сроки уже прошли.

Оглушенная внутренним звоном, плохо замечая окружающее, Вера вышла из кабинета, взяла у Анны шубу – подруга куда-то вышла, и хорошо – Вера не могла сейчас разговаривать о сусликах – и побрела к выходу.

Это опухоль. Большая ужасная опухоль. Врач старенькая, не поняла. Вера читала, что опухоль матки и яичников как-то связана с грудными железами. Их удаляют, даже просто перестраховываясь, на всякий случай. А у нее болит, распухла грудь. Значит, поздно удалять. У бабушки был рак. И у мамы. Но в семьдесят и в шестьдесят лет! И у бабушки, и у мамы был злостный рак кожи – меланома. Вера всю жизнь пряталась от солнца, никогда не загорала, боялась, что ультрафиолет какую-нибудь родинку переродит в меланому. А опасность таилась совсем в другом месте – в бесполезном, ненужном, уродливом органе.

Смертельный приговор. Вот так чувствует себя приговоренный к смерти – не может поверить до конца, что жизнь и дальше покатится без него, обвиняет весь белый свет, по-детски всхлипывает «за что?» и испытывает мучительную, невероятную жажду жизни. Какой угодно жизни – примитивной, нищей, холопской, но только жизни. В такие минуты человек, наверное, и склонен к предательству. Она бы продала душу дьяволу, вернулась к Сергею, осталась без груди, с протезами, со шрамами и рубцами на теле – лишь бы жить. Без Кости? Нет, без Кости невозможно. Он называл ее грудь «нашим тайным достоянием». Не будет достояния, ничего не будет. Нельзя на Костю сваливать страшные испытания – она, после операций или без них, но умирающая. Так хочется жить! Как никогда! Наконец-то нашла свое место. Была счастлива. Расплата за минуты непомерного счастья? Почему она такая невезучая? В церковь идти почему-то не хочется. А куда идти? Что Костя говорил о самоубийстве? Что у нее нет синдрома суицидности. Что она умная, что он не допустит ее страданий, что разумный человек должен искать выход, что выход подчас заключается в сборе необходимой информации. Какая ей еще нужна информация? Второе мнение? Если вы сомневаетесь в диагнозе и в лечении – получите второе мнение второго специалиста.

Веру наблюдала и в свое время подвергла многочисленным анализам приятельница Анны Рудольфовны Мария Анатольевна Гурова. Именно она провела исследования по степени недоразвитости матки. Процедура была мучительной: вводили специальный зонд, чтобы выяснить глубину полости матки, потом вычесть из этой цифры длину канала шейки матки и разделить на длину канала. В норме у женщин коэффициент больше одного и пяти десятых, при коэффициенте меньше ноль пяти десятых говорят об абсолютном бесплодии. У Веры показатель Пальмера ноль три десятых. Никаких надежд понести и родить ребенка.

Прежде чем обратиться к Анне, Вера несколько раз звонила Марии Анатольевне. Но в клинике то говорили, что она на больничном, то вдруг заявили, что Гурова здесь больше не работает. У Веры был домашний телефон Марии Анатольевны, но по нему отвечали, что номер изменился. Был и домашний адрес, она несколько раз приезжала к Гуровой домой. Хорошо помнила громадное серое здание в районе Даниловской площади. В квартире Гуровой прозвучал роковой приговор. Тогда слова казались страшными, теперь – не более чем печальными. Вера отправилась к Гуровой.

Она позвонила в дверь несколько раз, уже собралась уходить, как вдруг услышала хриплый голос по ту сторону двери:

– Кто пожаловал?

– Мария Анатольевна! Это Вера Крафт, невестка Анны Рудольфовны. Мне нужно с вами поговорить. Очень срочно.

Открылась дверь, и в проеме, держась за косяк, возникла необъятная фигура. Вера не сразу узнала в ней, неопрятной, в грязном, замасленном халате, непричесанной, сильно располневшей, Марию Анатольевну. Она была пьяна. Совершенно пьяна, едва держалась на ногах. Веру узнала через несколько секунд разглядывания одним глазом, второй прищурила:

– Ты? Помню. Проходи.

Качнулась, едва не упала, удержала равновесие, шатающейся походкой побрела на грязную кухню и плюхнулась там на стул.

– Ты… Как тебя? Да, Вера, помню. Ты выпить не принесла? Суки! Они меня уволили… – Мария Анатольевна разразилась площадной руганью. – Давай выпьем, кажется, там немного осталось. Посмотри в спальне…

Как ни была Вера убита своими проблемами, она не могла не поразиться изменениям, которые произошли с этим человеком. Мария Анатольевна всегда была крупной, монументальной женщиной, несколько мужиковатой, с командным голосом и привычкой резко, не оставляя возможности сомнения, рубить фразы. Ее манера всеми командовать органично сочеталась с фигурой, низким тембром голоса и резкими жестами. Ее заключения мало у кого вызывали сомнения – они били как булыжники, свалившиеся на голову. Но теперь Гурова напоминала груду жира, валики которого катились, увеличиваясь в размерах, от подбородка до живота. На широком лице блуждали странные гримасы, словно она вела сама с собой какой-то разговор: рот кривился, уползая то вправо, то влево, глаза закрывались и открывались, подчиняясь только им понятным перепадам. Разговаривать с ней было бесполезно. Но Вера все-таки рискнула:

– Мария Анатольевна, я была у гинеколога. Она нашла у меня опухоль. Вернее, сказала, что я беременна.

Гурова несколько секунд смотрела на нее, пытаясь постигнуть услышанное и удержаться на стуле – ее качало во все стороны.

– Ладно. – Гурова махнула рукой. – Завари крепкий кофе. Там, в шкафчике, есть.

Держась за стенки, она пошла в ванную – Вера услышала шум льющейся воды. Вернулась Мария Анатольевна с мокрой головой и наброшенным на плечи полотенцем. Когда Вера поставила перед ней большую чашку с кофе, Гурова потребовала:

– Смотайся в магазин. Деньги есть? Водки купи. Две, нет, три бутылки.

– Мария Анатольевна, может быть, не стоит, – начала Вера.

– Делай, что тебе сказано. А то ничего не скажу, помрешь в неведении. Мне на тебя начихать. Гони за водкой.

Вера вышла из квартиры с намерением никогда сюда не возвращаться. Но, повинуясь какому-то смутному предчувствию, все-таки нашла магазин, купила водку и снова пришла к Гуровой. Та жадно посмотрела на бутылки. Она полностью не протрезвела, но взгляд и речь стали более осознанными.

– Что ты мне лепетала? – спросила Мария Анатольевна.

– У меня нашли опухоль. То есть они считают, что это беременность.

Гурова вдруг принялась хохотать, хохоча, расставила пальцы веером и приложила их к голове:

– Сереженьке рога наставили! Ха-ха-ха! Так ему и надо, выродку.

– Мария Анатольевна, – поразилась Вера, – что вы такое говорите?

– А мой мальчик! – Гурова потянулась к бутылке с водкой. – Он нормальный, не урод. Такой хорошенький был в детстве! – Она налила водку в чашку из-под кофе. – Мы с Анной почти вместе рожали. В Берлине, тудыть вашу мать. – Она выпила. – Мой муж военным большим был, а Крафт – так, мелочь дипломатическая. А когда Славик вырос, они, да, уже заматерели. Помогли, сволочи. Он с наркотой связался. Они помогли замазать, что он девчонку с крыши сбросил. Он не отвечал за себя! – крикнула Гурова. – Он был под дозой! Она была наркоманка! Не он ее втянул! Она сама, сволочь! Крафты помогли. Помогли. Все замазали. Тогда наркотики хуже СПИДа были. Мальчик мой, сколько я с тобой пережила! Уже никуда не брали, когда у него ломка. Я лекарства воровала! Как последняя тварь воровала! Сама ему давала! Ты не рожай, дура, – ткнула пальцем в Веру. – Ни черта из этого не получается. Маленький, такой хорошенький, а потом одна наркота и пре… пре… переживания. Куда бутылка делась? Отдай!

Вера ничего не понимала, но чувствовала, что понимание откроет ей что-то очень важное.

– Мария Анатольевна, пожалуйста, не пейте пока больше. Расскажите мне, какое все это имеет отношение ко мне и к Сергею?

– К Сергею? – Гурова утробно расхохоталась. – Мутант. По-научному – синдром Клай-Клайнфельтера. Лишняя хромосома, урод. Но лечение хорошо, хорошо компенсировало. Достижение медицины! Гормонами пичкали – половые органы развились. На кой черт ему половые органы? Он что, умеет ими пользоваться? Умеет? Ура! Институт окончил, карьеру делает. Только такая дура, как ты, могла не заметить. И никаких детей! – Гурова пьяно покачала пальцем. – Никаких детей у него не может быть. Никогда!

– Подождите, – Вера вырвала у нее из рук бутылку, – пожалуйста, подождите! Вы хотите сказать, что бесплодной была не я? Проблемы у Сергея?

– Конечно. Они меня купили, сыночком купили. Все замазали, Славик в тюрьму не пошел. А я с тобой дурочку играла.

– Мария Анатольевна, я не могу в это поверить!

– Отдай бутылку! – Гурова замахнулась, намереваясь ударить Веру. – Отдай! Вот так-то. – Она снова налила себе водку и выпила. – Я Анне первой сказала: с девочкой все в порядке, надо Сергея смотреть. Она – нет, не надо, мы его обследовали, здоров. Хрен собачий здоров. Она скрывала, что у него синдром Клайн… Клалейн… А я узнала! Они тайно его с детства лечили. Но оно не лечится! – торжествующе воскликнула Гурова. – Хотя ты же должна была видеть его хозяйство?

– Что вы имеете в виду?

Гурова грязно выругалась, объясняя, что она имела в виду. Но Вера почему-то не оскорбилась, не покраснела и не возмутилась.

– Вы говорите какие-то ужасные вещи, – пробормотала она.

– Ужасные? – Гурова остановила на ней взгляд. – А о чем мы говорим? – Она уже потеряла нить разговора.

– Вы считаете, что у Сергея не может быть детей? – напомнила Вера.

– Никогда! – Гурова отрицательно махнула руками и чуть не упала со стула. – У него яички как две фасолины. Ни одного сперматозоида нет и быть не может. Пусть радуется, что потенция сохранилась. Но это ненадолго, – она опять злорадствовала, – уже небось на гормонах сидит. Налей! – Гурова двинула Вере чашку.

Вера убрала водку. Мария Анатольевна находилась в крайней степени опьянения – казалось, еще один глоток, и она свалится замертво. А Вере еще нужно было выяснить у нее многое.

– Мария Анатольевна! Почему же мне ничего не сказали? Зачем мучили меня, полгода обследовали? Ведь я разумный человек, все бы поняла, простила, да тут и прощать нечего. Меня упрекали, унижали, развили во мне колоссальный комплекс неполноценности. За что?

– Отдай водку! – прорычала Гурова. До нее не сразу дошли Верины слова, а когда дошли – приняла их за угрозу. И вдруг показала кукиш. – На, выкуси! Попробуй доказать мою ошибку! Никаких следов – ни карточки твоей, ни результатов анализов – ничего. Я все сделала, как Анна просила. Она мать, она своего ребенка защищала. Я тоже, – забормотала Гурова, – тоже моего мальчика любила. Не хотела, чтобы он мучился. Сама наркотик купила, а он умер от передозировки. Ты кто такая? – Она слегка очнулась. – Как ты здесь оказалась? Убирайся отсюда! Забрюхатела, сволочь гулящая! Гурову на понт не возьмешь! Я вас всех, гадов, передавлю и соком вашим… мо… могилку моего сына… по… полью… Анька меня заставила, подлая баба. Кобра! Она и сыночка моего погубила. Все его погубили! А я спаса-а-ала!

Гурова пьяно заплакала, Вера отдала ей бутылку и ушла под пьяные всхлипывания.

Во дворе она опустилась на заснеженную скамейку.

Пьяной, морально и физически разложившейся Гуровой Вера поверила сразу и безоговорочно. А расскажи ей кто-нибудь все это в спокойной, трезвой обстановке, наверняка бы возмутилась и не поверила. Ведь у них была семья. Со стороны и с точки зрения окружающих благополучная культурная семья. Дарили друг другу подарки, планировали выходные и отпуск, ходили в гости, принимали гостей, смеялись над шутками, обсуждали фильмы и книги – и все было построено на обмане, коварном, бессмысленном, изощренно жестоком.

Не о том, не о том я думаю, встряхнулась Вера. Во мне растет новый человек. Мое и Костино продолжение. Успокойся, поверь в это. Страшно, чудовищно страшно поверить. А вдруг со мной что-нибудь сейчас случится? По дороге домой попаду под машину? Боязно встать со скамейки. Костя, почему тебя нет рядом со мной? Я уже примерзла? Примерзла! Простужусь, заболею. Нельзя!

Вера вскочила, отряхнула подол, медленно пошла на улицу. Домой не хотелось – у Кости сегодня прием больных до позднего вечера. Как ему рассказать? Они всегда старались в самые патетические разговоры вносить элементы юмора. Не складывается – не придумываются фразы веселые и ироничные. Люблю его еще больше, но от этого «больше» отнимается – отнимается стремительно растущая любовь к существу во мне. Мальчик? Девочка? Не имеет никакого значения. Хочется увидеть знакомое лицо. Поехать к Анне? Она сейчас дома, а там своих хлопот выше головы. Стоит Анне прийти домой, как близкие дерутся за общение с ней. Поскользнулась. Сердце екнуло от страха. Надо быть осторожнее. Вера впервые ощущала собственное тело как драгоценный хрустальный сосуд, хранящий огромную ценность. Куда она идет? Где метро? Лучше поймать такси.

Вера подошла к краю тротуара, подняла руку навстречу потоку машин. «Мерседес» с затемненными окнами проехал мимо, остановился, дал задний ход. Из автомобиля вышел мужчина:

– Здравствуйте, Вера! Тысячу лет не виделись.

Вера не сразу узнала Игоря Самойлова. Он изменился – длинное черное пальто нараспашку, белый шарф, стильная стрижка, и все-таки сквозит нечто простое, мужицкое, сдобренное резким благоуханием дорогого одеколона – нельзя столько выливать на себя. Хотя, возможно, у нее в связи с беременностью обострилось обоняние. Она беременна! Хочется твердить это слово постоянно.

– Здравствуйте, Игорь! Рада вас видеть.

Они улыбнулись друг другу. И эта улыбка для обоих стала свидетельством примирения – прошлое забыто, мы были молодыми, глупыми, забудем.

– Вас подвезти? – спросил Игорь.

– Да, но вы, очевидно, торопитесь по своим делам.

– Ничего страшного. По вечерам я занимаюсь частным извозом. Садитесь.

Со слов Анны Вера знала, что Игорь стал миллионщиком, заправляет большими делами. Женился на известной актрисе, живет в громадном загородном коттедже.

Игорь открыл заднюю дверцу, помог Вере сесть. Обошел машину и сел с другой стороны.

– На Ленинский, – бросил он шоферу.

– Нет, – улыбнулась Вера, – теперь я живу в другом месте. В Кузьминки, пожалуйста.

– Улучшили условия, – понимающе кивнул Игорь, – разменяли квартиру?

– Улучшила до невообразимости, – снова улыбнулась Вера. – Разменяла не квартиру, а всю жизнь.

– В самом деле? Впрочем, заметно. Вы похорошели еще больше.

– Да? – насмешливо переспросила Вера. Ей почему-то захотелось пококетничать. В ее-то состоянии! Но наверное, именно оно давало ощущение безопасности. – Разве можно было еще больше? Хотя если вы надели линзы ночного видения, то я вам поверю.

– Вера, есть у вас полчаса? Давайте остановимся, выпьем где-нибудь по чашке кофе?

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, Игорь.

– Да все правильно понял. От счастливой женщины за версту несет колючей проволокой. Никаких приборов ночного видения не требуется. Простите за резкость. Дело не в вас, а во мне. Чертовски паршиво на душе.

– Хорошо, – быстро согласилась Вера. В мире есть несчастные люди. В это трудно поверить. Хотя она сама час назад была несчастнейшей из смертных и только что видела Гурову – женщину, изъеденную горем, как ржавчиной, опухшую от порока. Вот и у Игоря неприятности.

В кафе Игорь заказал себе коньяк, кофе и мороженое. Вера от спиртного отказалась, но попросила салат из свежих огурцов со сметаной, жюльен, отбивную с картофелем фри и фрукты с сиропом. Она бы заказала еще куриную ножку в соусе табаско, фаршированные помидоры и рыбу с сыром, если бы не опасалась показаться хронически голодающей. Она никогда не отличалась завидным аппетитом, но, видно, малыш любит вкусно поесть.

Игорь, потягивая коньяк, молча наблюдал, как Вера поглощает одно блюдо за другим. Она тоже почти забыла о его присутствии. Очень хотелось есть – пережить и пережевать все неприятности сегодняшнего дня.

– Кто-то из писателей-французов, кажется Флобер, – сказала Вера, приступая к фруктовому салату, – заметил, что вид жующей женщины – самое отвратительное из зрелищ. Прошу прощения за свой неуемный аппетит.

– Ваш француз был язвенником, а прикидывался знатоком женщин. Если бы не обед, с которого я ехал, мы бы сейчас основательно потрясли кухню этого заведения.

Вера немного опьянела от еды. Хорошо, что рядом знакомое лицо. Снова хочется веселиться и кокетничать.

– А вы, Игорь, не относите себя к знатокам женщин?

– Имел грех и тяжко за него поплатился. Вся моя жизнь в эн-н-нтом измерении – сплошная цепь фиаско. Развожусь с женой. Рульская, актриса. Знаете?

– Нет, к сожалению. Последние несколько лет жила за границей и оторвалась от наших событий в искусстве.

– Какое там искусство! – Игорь презрительно усмехнулся. – Ноги от коренных зубов, личико блудливой монашки – товар, но не талант.

– Вы нехорошо говорите, – нахмурилась Вера.

– Нехорошо, – сразу согласился Игорь. – Я и живу пошло. Она кукол любит. Знаете, такие коллекционные, с фарфоровыми личиками и конечностями, в красивых платьях – некоторые до тыщи баксов стоят. Завалил ее этими куклами. Потом понял – она сама кукла, неживая приторная красота. Я всю жизнь мечтал, чтобы у меня жена была как ни у кого – увидел, упал и не смог отжаться. Плебейский снобизм.

Игорь не был пьян. Коньяк развязал ему язык, но не нарушил связность мысли и остроту реакции. Он с места в карьер обрушил на Веру поток откровений. Он не говорил о событиях, которые, вероятно, недавно произошли – я сделал, она сказала, я подумал, она поступила, – ему необходимо было осмыслить не поступки, ссоры, недомолвки, а идеологию своей семейной жизни. Ему нужен был слушатель – знакомый, но неблизкий человек, проговаривая которому свои умозаключения, он поверит в них окончательно. Еще точнее сказать – выдавит на глазах у благородного слушателя давний перезревший фурункул. Он эгоистично использовал Веру, но она и не сопротивлялась.

– Красота – понятие, растираемое во времени, – говорил Игорь. – Через год после свадьбы я видел во внешности Алины больше недостатков, чем достоинств. Она была хороша только отраженным светом – я читал восхищение в глазах людей, которые ее видели на презентациях, банкетах и прочих сходках, а сам его уже не испытывал. А наша домработница – Алина всегда брала только дурнушек – страшненькая Катька вдруг становилась все симпатичнее, ее мордашка – все приятнее. Ничего у меня с Катькой не было. – Игорь отрицательно помотал головой. – Я о принципе. Принципе стирания красоты и ее проявлении в безобразном. Сплошное надувательство или обман мужского пола.

Веру его мысль не порадовала: значит, через некоторое время она не будет казаться Косте привлекательной.

– Вы полагаете, что Алина любила вас только за возможность жить роскошно? – спросила Вера.

– Это как раз нормально. Во всем мире женщины сходят с ума по плейбоям-миллионерам, потому что те могут совершать чудеса – поднять их, избранниц, над подружками, сверстницами, бросить к их ногам сокровища и осыпать драгоценностями. Женщины испытывают при этом удовольствие выше сексуального, как мужчины при эйфории суперудачного бизнеса.

«Не все, – думала Вера, – далеко не все женщины променяют чувство на тридцать сребреников. Схемы хороши вне конкретных персонажей. Будь Костя миллионером или малооплачиваемым инженером – для меня равноценно. Что я здесь делаю? Зачем все это слушаю? У меня ведь своих забот невпроворот». Но она уже невольно втянулась в беседу.

– Игорь, такое впечатление, что вы все время ругаете себя самого, а за что – непонятно.

– За то, что я, перегорев, захотел примитивного, стандартного – тепла очага, детей, тупой домашней расслабленности. Не нужен мне берег турецкий, не нужна офигенная красота – подавай тапочки мягкие и тройку сопливых пацанов. Для Алины подобные требования – что конское седло для газели. Как видите, Вера, все просто до пещерной примитивности.

Ему бы с Костей поговорить. Вера не могла найти правильных слов. Сказать – а теперь вы сделаете выводы, зато вы разобрались в самом себе, вам еще встретится замечательная женщина – банальничать.

– Игорь, но вы никогда не согласитесь связать себя с дурнушкой, – проговорила она.

– Никогда, – кивнул Самойлов. – Исключено. Как вы думаете, я похож на человека, у которого будет вечной эта проблема: он бегает за женщинами, которые к нему равнодушны, а за ним другие, которые ему даром не нужны? Вы понимаете меня?

– Понимаю. Но, по-моему, вы не похожи на человека, подозревающего в себе скрытые изъяны. Разве у вас могут быть внутренние проблемы, перед которыми вы бессильны?

– Нет, – Игорь отрицательно покачал головой, – я и себя, и других могу в бараний рог скрутить.

– Вот видите. – Вера наконец вспомнила рассуждения Кости, близкие к теме разговора, и высказала предположение: – Скорее всего, подобные мысли навязаны вам кем-то, кто для вас авторитетен. Иногда так случается: при точном совпадении места, времени, психического состояния чья-то фраза, даже оброненная вскользь, становится роковым приговором. Например, мужчине говорят: «Ты отличаешься умением всегда настраивать начальство против себя». Или женщине заявляют: «Ты никогда не умела выбирать подруг». И они эти «всегда» и «никогда» воспринимают самым фатальным образом: ждут подтверждения и непроизвольно своим поведением стараются загнать события и чувства в заданную схему.

– Пожалуй, верная мысль, – согласился Игорь. – Я даже помню, кто меня осчастливил приговором. Глупость несусветная – учительница в средней школе клеймо поставила. И я, как дурак, в зеркале пытаюсь у себя на лбу тавро увидеть. Вера, простите великодушно за то, что свалил на вас свою исповедь. Но я в выигрыше – получил отпущение грехов.

– Как говорит Татьяна, «будь ласка», – улыбнулась Вера, – что в переводе с украинского означает «пожалуйста».

– Давайте поговорим о вас. Чем вы живы?

– О, жизнь у меня исключительно бурная и насыщенная! Сегодня, например, меня бросало из огня в полымя: утром я в благодушном настроении читала французский роман, днем печалилась по поводу болезней подруги, после обеда была близка к мысли о самоубийстве, а сейчас меня переполняет абсолютный восторг и счастье.

– Последний пункт осветите, пожалуйста, подробнее. Желаю порадоваться за хорошего человека.

– Игорь, – сейчас она впервые проговорит это вслух, – я… жду… ребенка.

– Поздравляю! Ваш муж – счастливчик.

– Это, – Вера закусила губу, чтобы не хихикать, – это не от мужа.

– Да? – Игорь от удивления даже присвистнул. Покачал головой. – Не ожидал. Все равно я ему, отцу вашего ребенка, завидую. А вам желаю счастья.

– Счастье у меня уже есть. Пожелайте умерить аппетит, а то снова есть хочется. Нет-нет, не нужно ничего заказывать. Игорь, у вас все тоже будет замечательно, я верю.

– Вера верит – это звучит. Да я и сам не сомневаюсь. Что не куплю – то украду, что не удастся украсть – отберу силой. Я, Верочка, настоящий русский мужик, то есть как дерево – можно дубину сделать, а можно и икону. Двинули? Я безбожно опоздаю на встречу, но все равно вас подвезу. Держим путь в Кузьминки.

Анна гладила Юру по голове. Она сидела на диване, а он на полу, возил из стороны в сторону новую машинку, которую она ему принесла.

– Да, маленький, хорошая бибика, – говорила Анна.

Сегодня Сусликов неожиданно уехал в командировку, и Анна оказалась дома раньше обычного. Она скучала без Димы и переживала разочарование, совсем как девушка на выданье, которая нарядилась для танцев, а бал отменили по техническим причинам.

– У тебя появился мужчина, – сказала Ира, словно заглянув в ее мысли.

– Что? – очнулась Анна. – С чего ты взяла?

– Ты стала веселой, хохочешь по всякому поводу. Или грустишь над своими думами. Словом, светишься радостной похотью.

– А ты меня осуждаешь, – заключила Анна.

Ирина молчала, поджав губы. Смотрела в пол, потом подняла глаза к потолку.

– Осуждаешь? – настойчиво переспросила Анна.

– Как твоя связь отразится на Юре? – ответила Ирина вопросом на вопрос.

– Никак.

– Ты не разойдешься с Юрой?

– Конечно нет.

– Значит, это только блуд, – кивнула Ирина.

– Я бы попросила тебя выбирать слова. – Анну неприятно поразила гримаса на лице подруги – помесь отвращения, злорадства и легкого разочарования. – С каких пор ты записалась в ханжи?

– С тех пор как стала отвечать за жизнь Юры.

Анна проглотила это пафосное и далекое от правды заявление. Ирину никто не просил отвечать за жизнь Юры. Она получала зарплату за работу сиделки.

– Ира, объясни мне, чего ты хочешь, – попросила Анна.

– Ничего.

– И как ты ко мне в свете открывшихся обстоятельств относишься?

– Никак.

– «Никак», «ничего» – не разговор. Да, есть мужчина, которого я люблю. Да, у нас с ним близкие отношения. Это не значит, что я не люблю Юру или брошу его.

– Почему?

– Что – почему? Ирина! – Анна вдруг сообразила. – Ты с ума сошла! Ты думала, что я брошу его, а ты выйдешь за него замуж?

– Кроме меня, он никому не нужен! – зло проговорила Ира.

– Да ведь беда не в этом! Горе в том, что ему никто не нужен. И никогда он не станет нормальным. И никто не признает его вменяемым ни для женитьбы, ни для чего другого.

– Мама холосая, – Юра поднял на Анну глаза, – тетя холосая.

– Да, Юрочка, – Анна снова погладила его по голове, – все хорошие. Играй! Ирина, так дальше продолжаться не может. Я должна тебя уволить. Ты совершенно выключилась из нормальной жизни, ты повернулась на моем муже-инвалиде. Я чувствую себя рабовладелицей. За стенами этой квартиры течет нормальная человеческая жизнь. Юра не может в ней участвовать. Но ты!

Они прежде никогда не ссорились, и никогда Анна не видела у Ирины такого землисто-красного цвета лица, не слышала змеиного шипения:

– Ты его предала! Завела себе любовника! Никто не знает, чем это обернется для Юры. Позарится мужик на твои деньги, блудом тебя соблазнит – и ты мужа в психушку засунешь. Он – святой, ребенок, ангел. А ты – прожженная, деловая. Купишь, продашь и снова купишь. Я тебе не верю. Дети над отцом смеются. У них нет ни капли любви к нему. Мать Юры беспомощна – в грезах дурацких романов живет. Кто о нем позаботится?

– Что ты несешь?! – Анна повысила голос. – Я? Я о нем не забочусь? Юра! Перестань плакать! Иди на кухню, там яблоки, поешь. – Она подождала, пока Юра выйдет. – Как ты смеешь бросать мне такие обвинения? Я жилы рву, стараюсь всех обеспечить. И не заслужила простого человеческого счастья?

– Счастье не в похоти! А твои жертвы никому не нужны. Юре нужно совсем другое – внимание, ласка, забота. Ты его не видела больше недели. Он для тебя обуза. Ты о любовнике мечтаешь, хихикаешь мерзко.

– Ира, чего ты от меня хочешь? – устало спросила Анна.

Она не хотела ссориться, потому что чувствовала себя виноватой и видела, что никакие доводы не способны разубедить Ирину.

– Перестань меня шантажировать и угрожать тем, что отлучишь от Юры! – потребовала Ира.

– Я ведь о тебе думаю!

– Вот и оставь меня в покое. Меня и Юру.

– Хорошо, давай не будем ссориться. Но и ты, пожалуйста, не обвиняй меня во всех смертных грехах. Ты, может быть, святая, а я – простая женщина, во плоти и с примитивными чувствами. Мы стали одной семьей. Я люблю тебя, я благодарна тебе, я хочу заботиться о тебе.

– Сколько денег у меня на счете?

– Точно не помню, – удивилась Анна. – Зачем тебе?

– Хочу, чтобы ты перевела их в Сбербанк и дала мне сберегательную книжку.

– Ира, это неразумно. Деньги лежат под проценты в надежном банке. Ты помнишь, что произошло со сбережениями людей десять лет назад, – они все потеряли. В этом банке подобного не произойдет, его владельцы – мои друзья.

– Поэтому я и хочу перевести деньги в Сбербанк.

– Ира, ты говоришь глупости. Зачем тебе деньги? Хорошо, не говори. Сколько тебе нужно? Я дам. Я научу тебя пользоваться чековой книжкой или кредитной карточкой.

Но Ирина упорно стояла на своем. Она разговаривала с Анной как с продажной женщиной – с высоты собственного непорочного благородства. В конце концов Анне надоело с ней препираться, и она махнула рукой – хочешь делать глупости, делай, ты взрослый человек. Не хочешь вырываться из плена зависимости от инвалида – оставайся в нем. Только не смей мне читать морали и обвинять в безнравственности.

Но после ужина Анну ждало продолжение спектакля по той же пьесе.

Она смотрела Дарьин дневник, когда дочь заявила:

– Мне все известно.

– Тогда почему у тебя по математике четверка? – Слова дочери Анна восприняла буквально.

– Мне все известно про твоего любовника.

Если вы не знаете, как реагировать на неожиданное сообщение, то самое лучшее – потянуть время, изображая недоумение или выясняя, откуда просочилась информация.

– Что ты имеешь в виду? – Анна продолжала перелистывать странички дневника. – Молодец, – похвалила она дочь и попробовала уйти от скользкой темы. – По английскому и русскому одни пятерки. А я вот диктанты больше чем на тройку никогда не писала. Папа твой тоже абсолютной грамотностью не отличался. Это ты в тетю Таню пошла. Она у нас всегда круглой отличницей была.

– Мама, зачем тебе любовник? – Дарью не просто сбить с темы.

– Дочь, с чего ты взяла, что у меня есть любовник? – Анна подняла голову и внимательно посмотрела на Дарью.

– Я слышала ваш разговор с тетей Ирой.

– Подслушивала? – уточнила Анна. – Очень красивый поступок.

– Подумаешь, – отмахнулась Даша. – Я пришла тебя позвать ужинать, а папа один в комнате, уже кучу конфет съел. А вы ругаетесь. Но я с тетей Ирой во многом согласна. Зачем тебе любовник? Ты что, хочешь еще одного ребенка?

– Ребенка? – удивилась Анна. – Нет, не хочу, мне вас вполне хватает.

– Не обманывай меня! – Даша зло сжала кулачки. – Я про секс тоже все знаю!

– Час от часу не легче! Что ты знаешь? – Анна от волнения даже охрипла. – Кто тебе говорил? Показывал? Тебя трогали? Мальчишки? Дяденьки? – Она схватила дочь за плечи. – Говори немедленно!

– Отпусти! – вырвалась Дарья. – Мне больно. Никто меня не трогал. Я давно знаю, что секс – это чтобы ребенка сделать. А у тебя и на нас с Кирюшкой времени нет. Он коленку разбил – ты даже не заметила. Он ошибается часто, меня мамой зовет. Кирка Галину Ивановну больше тебя любит, и бабушку Луизу, потому что они с ним возятся. А тебя он не видит. И я не вижу целыми днями! Зачем ты нас родила, если мы тебе не нужны?

– Вы мне очень нужны. – Анна попыталась обнять дочь, но та снова вырвалась. – Вы для меня – самые дорогие люди. Я вас люблю больше жизни!

– Неправда! – Даша размазала ладошкой выступившие слезы.

– Клянусь! Правда! – Анна была готова тоже заплакать.

– Тогда откажись от своего дурацкого любовника! – потребовала дочь.

– Дашенька, доченька! Иди ко мне! Садись! – Она прижала к себе всхлипывающую девочку. – Давай поговорим спокойно. Как две взрослые женщины. Я тебе расскажу об ошибке, которую мы с тетей Таней совершили и очень потом жалели.

Их отец умер, когда Татьяне было четырнадцать, а Анне двенадцать лет. Через год сосед-вдовец дядя Володя сделал маме предложение. Он был хорошим спокойным человеком, работал каменщиком на стройке. Сестры возможность изменения их жизни приняли в штыки. Они на пару закатывали маме скандалы – грозили уйти из дома, объявляли голодовки, рыдали – и не слышали никаких маминых доводов. Дядю Володю они возненавидели – он тупой, необразованный. Все в нем было отвратительно – сбивчивая речь, грязные ногти, лысина, мятые брюки, привычка шмыгать носом. Они добились своего – мама ему отказала, дядя Володя через некоторое время женился на другой женщине. Мама прожила еще двадцать с лишним лет, одна. Когда дочери подросли, она услышала от них другой упрек – зачем ты нас, глупых эгоисток, тогда послушала? Приезжая домой, здороваясь с соседом, Анна всегда отводила глаза в сторону. Татьяна рассказывала, что и спустя десять лет дядя Володя так смотрел на маму – сердце разрывалось.

– Видишь ли, доченька, – говорила Анна, – мужчина нужен женщине не только для секса, не только чтобы детей рожать. Одной очень тяжело, а он как бы берет часть ноши на себя.

– На твоей работе? – уточнила Даша.

– Нет. Это трудно объяснить. Ноша, тяжесть – душевные. Если бы папа был здоров, мне бы никто никогда не понадобился. А так – я поговорю со своим другом, расскажу о проблемах, и легче становится.

– Ты можешь говорить со мной или с тетей Верой.

– Да, вот и тетя Вера… – Переводить стрелки на подругу было не очень честно, но Анна сделала это не задумываясь. – Иногда муж и жена, ты знаешь, разводятся. Потому что не могут правильно разделить ношу. Вот и тетя Вера разводится с дядей Сережей, они больше не будут жить вместе.

– Не может быть! – Маневр удался. Дарья активно заинтересовалась. – У тети Веры тоже есть любовник?

– Не знаю, – соврала Анна, – она мне не говорила. Послушай, давай ты не будешь употреблять слово «любовник». Оно звучит как-то унизительно, и мы с тетей Верой становимся просто падшими женщинами. Мы ведь не такие, верно? Говори «друг», «знакомый».

– Как зовут твоего… знакомого?

– Дмитрий Дмитриевич, – нехотя ответила Анна.

– Я хочу с ним познакомиться.

– Зачем?

– А что, нельзя?

– Конечно можно. Он сейчас в командировке… длительной. – Сусликов должен был приехать через два дня. – Когда вернется и у него будет свободное время, я вас обязательно познакомлю.

Анна не собиралась, во всяком случае до сегодняшнего вечера, знакомить Диму со своей семьей. Да и сам он не стремился к этому. Загруженные работой, обязанностями перед детьми и близкими, ежедневными срочными делами, они вырывали время, буквально воровали, чтобы получить несколько часов беспечного счастья. Они узнавали друг друга – как взлетали вверх на качелях, чем выше – тем больше дух захватывало. Точки покоя еще не наблюдалось и по сторонам смотреть не хотелось.

За простотой Диминых манер, подчас нарочито демонстрируемой, таилась ранимая душа мальчишки, который хочет, чтобы в казаки-разбойники и в салки играли по-честному. А если жухлили, лукавили, то он злился, вспыхивал – мог и кулаки в ход пустить. Он ненавидел преступников всех мастей и рангов, не признавал никаких смягчающих обстоятельств. Не шел на компромиссы и поэтому был не очень удалым сыщиком. Ему не хватало хитрости не от недостатка ума, а из-за брезгливости и нелюбви к нечестной игре. Он научился прощать своим друзьям и коллегам мелкие слабости, но для себя их решительно не допускал. Он был в душе романтиком и в то же время человеком негибким, прямолинейным, но абсолютно надежным, с алмазной чистотой и прозрачностью жизненных принципов. С такими, как он, трудно уживаться, но в них легко влюбиться.

Восторг, который испытывала Анна в объятиях Димы, был даже выше, чем тот, что она пережила с Юрой. Или за давностью лет забылось? Или она, не девушка, а зрелая женщина, чувствовала глубже, сильнее? Как бы то ни было, сейчас не существовало силы, способной разлучить ее с Сусликовым. Конечно, нужно больше внимания уделять детям – значит, еще плотнее спрессовать рабочий день. Юру с Ириной отправить в санаторий на месяц. Ирина должна развеяться – в ней появилось что-то истовое, фанатичное. Вместо всегдашней улыбчивой доброты – хмурая жертвенность. Смотрит на всех исподлобья, цедит упреки. Прежде ничего подобного не было. Конечно, она великолепно ухаживает за Юрой, но это не основание терпеть в доме человека, который всем своим видом демонстрирует презрение к остальным членам семьи. Или Ирина исправится, или нужно подыскать ей замену.

Ночью в Аннину постель забрались дети. Сначала пришлепала сонная Дарья. Анна подвинулась, освобождая нагретое место. Обняла дочь и сквозь сон услышала плач Кирилла. Встала, прошла в детскую. Кирюша сидел на кровати сестры и хныкал не открывая глаз. Он перебирался к сестре, если просыпался от страшного сна, а сейчас сестры не было. Анна взяла сына на руки и отнесла к себе на диван, положила его к стеночке. Они часто так спали – обнявшись все втроем. Когда Анна приходила под утро, то нередко находила детей спящими в своей постели. Ночные перемещения она считала совершенно нормальными – они с сестрой в детстве любили забираться к маме в кровать. Вот только своей кровати у Анны не было. В двухкомнатной квартире по комнате было у Юры и Ирины, в трехкомнатной – одну комнату занимала Луиза Ивановна, другую дети, а в гостиной, она же столовая, на большом диване спала Анна. Может быть, купить большую квартиру в центре? Или коттедж за городом? Поближе к Загорью. Сколько забот – до всего руки не доходят.

Костя еще не вернулся с работы. Вера сделала салат, поставила кипятиться воду для сарделек. Она так и не смогла придумать, как весело и остроумно сообщить Косте о своей беременности.

За ужином, который оба – и Костя, голодавший целый день, и Вера, недавно умявшая пять блюд в кафе, – поглощали с одинаковым аппетитом, говорили о мелочах. Разлив чай, Вера спросила:

– Костя, когда у человека неправильное количество хромосом, как это называется?

– Синдром Дауна.

– Нет, по-другому. Синдром Клифрейтера?

– Клайнфельтера, – поправил ее Костя. – Был такой американский эндокринолог. Он с группой товарищей открыл, что у некоторых мужчин есть лишняя женская половая хромосома.

– Зачем? На черный день?

– О нет. Врагу ее не пожелаешь.

Костя целыми днями слушал чужие исповеди, а по вечерам с удовольствием говорил сам. Давно, еще только познакомившись с Верой, он заметил, что, рассказывая ей о чем-нибудь, он отдыхает и заряжается энергией. Тему, как правило, подсказывала Вера и потом с удовольствием слушала лекцию. Но часто бывало, что Костя приходил с «тезисами» вечерней беседы, которые сам заготовил днем. Мысли «надо это рассказать Вере» и «не забыть поделиться с Верой» стали для него привычными. Их беседы большей частью представляли собой его монолог, но благодаря способности Веры сопереживать услышанному у Кости создавалось впечатление оживленного диалога. Если же Костя брался судить о вещах, в которых не очень разбирался, а Вера знала о них больше, то по ее насмешливой улыбке он догадывался, что его унесло не в ту сторону, и поднимал руки – сдаюсь, говори ты. Вера тоже умела рассказывать, но не страдала оттого, что редко держала речь. Она давно привыкла вести мысленные диалоги сама с собой.

Костя говорил о том, что лишняя женская хромосома (в норме у мужчин одна женская и одна мужская) не делает гомосексуалистом. У ребенка проявления синдрома вообще малозаметны. Мальчик может отставать в интеллектуальном развитии, быть излишне агрессивным – но сколько нормальных мальчишек плохо учатся и любят подраться.

«Сергей всегда хорошо учился, – подумала Вера, – не блестяще, но вполне сносно».

– Но лишняя хромосома не дает юноше превратиться в мужчину, полового созревания не происходит. Если родители вовремя спохватятся и если половой инфантилизм невелик, то его можно попробовать вылечить мужскими половыми гормонами. Грубо говоря, можно добиться того, что наружные половые органы вырастут, разовьются, появится либидо и потенция. Но эффект не стопроцентный, а бесплодие абсолютно. Вообще неясно, почему, например, некоторые с этим синдромом имеют нормальное мужское телосложение, хотя большинство – евнуховидное: они выше среднего роста, длинные ноги, узкая грудь, широкий таз, мышцы развиты слабо, растительность на лице и теле скудная, порой вовсе отсутствует.

Сергей никогда не любил заниматься спортом, потому что ни в одном его виде не мог добиться хороших результатов. Он редко брился, а когда Вера однажды заметила по этому поводу: «Тебе повезло», – ответил ей резко, почти грубо – не твое дело.

– В свое время, – говорил Костя, – эти больные заинтересовали меня, потому что при лечении мужскими половыми гормонами – андрогенами – происходит не только развитие половых функций, увеличивается мышечная масса, но и улучшается эмоциональная сфера. Дело в том, что эти мужчины отличаются психической вялостью, пониженной инициативой…

«Ничего подобного», – подумала Вера.

– …Или, напротив, они эмоционально неустойчивы, склонны к аффектным вспышкам.

«Похоже», – мысленно согласилась Вера.

– Почему эта лишняя хромосома приклеивается?

– Науке неизвестно.

– Твоя наука больше ставит вопросов, чем отвечает на них. Порой она похожа на стрелка, который сначала запустит стрелу, а потом нарисует мишень в том месте, куда попал.

– Верочка, больше оптимизма! Оптимисты изобрели самолет.

– А пессимисты парашют, – подхватила Вера. – Гениален не тот, кто придумал колесо, а тот, кто додумался использовать четыре колеса.

– Ты у меня страшно умная женщина, – сладко потянулся Костя. – Почему мы вообще заговорили о синдроме Клайнфельтера?

Наконец он догадался поинтересоваться. И конечно, поймет, в чем дело.

– Сегодня я выяснила, что у Сергея именно этот синдром.

Костя понял мгновенно и застыл с потешно открытым ртом. Вот и появилось нечто юмористическое! Редко увидишь на Костином лице гримасу детской растерянности.

– Верочка! – Он медленно встал и протянул к ней руки. – Ты беременна? Ты была у врача?

Вера тоже встала, сделала шаг назад.

– Минуточку! – притворно возмутилась она. – А кто собирался усыновить детский сад? Кто говорил, что для мужчины важен не единокровный сын, а ученик?

– Кто молол такую чепуху? Не мучай меня! Ты беременна?

– Давно и прочно. Целых три месяца.

Костя издал не то рык, не то стон, бросился к ней, крепко обнял, потом вдруг всполошился:

– Я тебе не сделал больно? – Он испуганно разжал объятия.

– Сделал, – улыбнулась Вера. – Я не знаю, как оценивать такую бурную реакцию. У тебя лицо сейчас, как у твоих пациентов в стадии дебильности.

– Я счастлив, как самый последний дебил. – Костя снова обнял ее. – А ты теперь мне самая настоящая жена, правда? И у нас будет настоящая семья, верно? Как ты себя чувствуешь? Хорошо? Помнишь, утром тебя тошнило, а мы решили, что это арбуз неспелый? Теперь тебе нужно лучше питаться, и витамины, и гулять!

Обычно, когда Костя волновался, он замыкался и обдумывал каждое произносимое слово. И только с Верой его волнение выплескивалось в неудержимый поток восклицаний. Вот и сейчас он суетился, то ходил по комнате, то обнимал Веру, то планировал их будущую жизнь, то расспрашивал ее о самочувствии. Ему нужно было что-то делать: загрузить мышцы и голову – в мышцах плясал адреналин, в голове кружил хоровод мыслей.

– Верочка! Что я для тебя сейчас, сию минуту, могу сделать? – не выдержал Костя.

– Давай еще раз поужинаем? – предложила Вера. – Мне почему-то все время хочется есть.

– Это прекрасно! – обрадовался Костя и потащил ее на кухню. – Отличное питание прежде всего. Я тебе сделаю гранд-омлет. Что у нас есть?

Он поджарил лук, заправил его помидорами, сладким перцем, добавил ветчины, оливок, натер сыр и взбил яйца. Когда под крышкой сковородки завздыхал омлет толщиной с Верину ладонь, Костя немного успокоился и заставил Веру рассказать все с самого начала – визит к Елизавете Витальевне, поездка к Гуровой. Вера хотела передать только факты, но Костя потребовал уточнений – что ты в этот момент почувствовала, что переживала? Кто такой Игорь Самойлов? При чем здесь он? Накормил тебя ужином? Бедняжка, ты была так голодна. Ладно, пусть его, но чтобы больше с чужими мужиками по ресторанам не ходила! Поняла? Хорошо.

Он с умилением наблюдал, как Вера расправляется с омлетом, пододвигал ей хлеб и соус, заваривал чай. Сегодня у нее был трудный день. Крафты – редкие сволочи и злодеи. Но, с другой стороны, будь они ангелами во плоти с нормальным набором половых хромосом, ему бы никогда не видать Веры. Он должен быть благодарен семейке дипломатических монстров за то, что они едва не угробили Веру, довели ее до глубокого невроза. Еще омлета? Что значит – не можешь? Отдохни – и еще немножко. Ну и что, подумаешь, третий ужин, да хоть десятый. Живот выкатился? Глупая, у всех беременных женщин громадные животы. Не лопнешь, давай еще кусочек. Конечно, теперь у меня нормальное лицо. Да, успокоился. О чем думаю? О том, что, когда человек приходит к счастью через свои тяжкие страдания – это оправданно, но если страдания чужие? Нет, милая, не о тебе. Я размышляю над собственным эгоизмом. Ты не права, я редкий собственник. Если бы ты знала, как я люблю тебя, ты бы ужаснулась степени моего эгоизма.

Как Анна и предполагала, Крафты не сдались без боя. Выбить из Сергея развод оказалось непросто. Костя нервничал, но не мог полностью оградить Веру от волнений.

Сергей и Вера могли развестись через ЗАГС, так как детей у них не было. Объявил Сергей о своем несогласии через месяц – столько времени заявление Веры покоилось в ЗАГСе. В суде, куда обратилась Вера с иском, по закону также требовался месяц «на возможное примирение». На судебное заседание пришли Вера, Костя, а со стороны Крафтов – Анна Рудольфовна и адвокат, пожилой мужчина с внешностью древнегреческого мудреца. Он мягким густым голосом поведал о неземной любви Сергея к своей жене, о его благородной готовности к прощению и просил суд назначить супругам срок для примирения в пределах шести месяцев. Вера пробормотала, что ни о каком примирении речь идти не может, что у нее будет ребенок. Анна Рудольфовна словно только этого и ждала. Она всплеснула руками, прижала платочек к глазам:

– Верочка! Наконец-то! Сережа будет счастлив.

– Прекратите спектакль! – вспылил Костя. – Пожилой человек, а ведете себя как дешевый комедиант!

Судья, ровесница Веры, потребовала, чтобы Костя вышел из зала. Она смотрела на Веру с плохо скрытым раздражением: мало ей мужа-дипломата, подавай доктора наук. Конечно, с таким смазливым личиком можно себе позволить мужиками бросаться и перебирать – за этого хочу, за этого не хочу. Без Кости Вера совсем растерялась, даже навернулись слезы: какая низость, трясти перед чужими людьми грязным бельем. Ее всхлипывания адвокат Сергея мгновенно обернул в свою пользу:

– Вот видите, вы сами не уверены в правильности шага, который собираетесь совершить. В вашем состоянии это и неудивительно.

Судья отложила решение о расторжении брака на шесть месяцев.

Через полгода они пришли на суд вместе со своим адвокатом, одним из самых известных в Москве специалистов по семейному праву. Это была сорокалетняя женщина, худая и желчная. Звали ее Екатерина Игоревна. До суда юристам договориться не удалось, они схлестнулись во время заседания. Адвокат Крафтов утверждал, что, исходя из сроков беременности, указанных в справке, ребенок, которого носит Вера, мог быть зачат в Мексике.

– Согласно пункту второму статьи сорок восьмой Семейного кодекса Российской Федерации, – твердил адвокат понятное только юристам, – если ребенок родился от лиц, состоявших в браке между собой, а также в течение трехсот дней с момента расторжения брака, признания его недействительным, отцом ребенка признается супруг матери.

– Если не доказано иное, согласно статье пятьдесят второй того же кодекса, – заявляла Екатерина Игоревна.

Она потребовала медицинское освидетельствование Сергея на предмет доказания его бесплодности. Адвокат Крафтов подхватил эту идею – Сергей будет недоступен еще по меньшей мере полгода. Но тут Екатерина Игоревна представила справку, которую Костя с невероятным трудом достал в Институте генетики, о том, что у Сергея Крафта синдром Клайнфельтера. Зачитала выписку из медицинской энциклопедии. Фраза «абсолютное отсутствие в эякуляте сперматозоидов» произвела эффект маленькой бомбы. В кратких, но жестких выражениях адвокат описала исследования, которым подвергали Крафты свою жену и невестку на предмет «установления» ее бесплодия.

Проняло даже пожилого адвоката противной стороны и судью. Они смотрели на Веру с сочувствием. Заседание пришлось прервать, потому что Анне Рудольфовне стало плохо. Екатерина Игоревна подготовила три встречных иска – о клевете, о мошенничестве, о моральном ущербе и требование отправить через суд в поликлинику МИДа сообщение о том, что Сергей Сергеевич Крафт фальсифицировал данные своей медицинской книжки.

Сергей дал согласие на развод, иски из суда забрали. Он также прислал прощальное письмо Вере, но Костя послание перехватил и уничтожил – это был редкий по своей низости и оскорбительности пасквиль.

В ЗАГС, теперь уже для регистрации брака, Вера пришла с огромным животом. Ждали двойню мальчиков. Она поправилась на двадцать пять килограммов – несмотря на уговоры врачей, не могла унять аппетит и заставить себя побольше двигаться. Пробежки по утрам, аэробика, гимнастика – все было забыто во время беременности. Она ела, спала, перечитывала классику, слушала музыку, провожала Костю на работу и встречала с работы, соглашалась на прогулки, только чтобы не расстраивать его. Удивительное состояние покойного, даже несколько туповатого интеллектуального простоя нисколько ее не беспокоило. Мысленных разговоров с мальчиками – надо же, какое счастье, сразу два сыночка! – вечерних бесед с Костей, редкого общения с Анной ей вполне хватало. Из-за большого живота она не могла надеть чулки и туфли, поднять упавшую щетку, забраться в ванную – Костя ухаживал за ней, как за большим толстым ребенком.

Сам он, напротив, похудел, потому что изматывался на работе. Отказался от нескольких спецкурсов в университете – их плохо оплачивали, но взял больше пациентов. Услуги адвоката стоили немало, а все его сбережения они с Верой растранжирили в предсвадебный «медовый месяц». Впервые в жизни он стал ценить заработанный рубль. И в то же время не мог отказать себе в покупках далеко не первой необходимости – вроде доски с буквами на магнитах или коня-качалки. Жилищные условия решили пока не улучшать и не обменивать две квартиры на большую – хлопоты с переездом Вере ни к чему. Косте никогда не нравились толстушки. Но раздавшаяся вперед и вширь фигура Веры его только умиляла – этакий бегемотик, гладкая, пухленькая, потешная в своей неуклюжести. Костя в глубине души мучительно ревновал Веру. А когда она, беременная, с рекордной массой тела, перестала быть возможным объектом вожделенных мыслей и взглядов, он немного успокоился.

Хотя Вера не стыдилась своего внешнего вида, она все-таки попросила Костю не приглашать в ЗАГС и на ужин в ресторане его друзей и приятелей.

Анна удивилась, что, кроме нее и Татьяны, которая приехала в Москву на очередной «курс лечения», Вера пригласила Игоря Самойлова. В свое время Анну болезненно укололо, что Игорь, случайно встретив Веру, разоткровенничался с ней. Но потом Анна убедила себя, что их породнили боевые испытания в залах судов – и тот и другая прошли через длительные и кошмарные процедуры разводов. Сусликова Анна по-прежнему держала в подполье.

Настроение у всех было возбужденно-праздничным и слегка дурашливым.

– До чего хороша наша невеста! – качала головой Таня.

– Только слегка беременная, – подхватывала Анна.

– Кто беременная? – удивлялся Игорь. – Почему она тогда такая худая? Жених! Вы держали невесту в черном теле.

– Перестаньте смеяться, – Вера обеими руками держалась за живот, – а то я сейчас начну рожать.

– Нет, – хихикала Анна. – Честная девушка сначала должна под венец сходить.

– Вам легко рассуждать, – улыбался Костя, – вы люди опытные. А я волнуюсь, первый раз в этом заведении. Нет, вру, второй. Совсем забыл.

– Вера! – Игорь притворно нахмурился. – У вашего жениха давно такое с головой?

– С тех пор как стал доктором наук.

– Так он еще и ученый! – воскликнул Игорь. – Вера, одумайтесь, пока не поздно!

– Нечего нашего жениха хаять, – вступилась за Костю Анна. – Молод, игрив, перспективен. А смел-то как! Экий хомут на шею надевает.

Переключились на Костю и наперебой стали его «разубеждать»:

– Сварливая жена. Куча ребятишек. Пеленки. Горшки. Понос, ангина, ветрянка. Зарплаты вечно не хватает. Дырявые носки. Прокисший суп. Пиво только в выходные.

– Спасибо, друзья! – Костя шутливо поклонился. – Вы поддержали меня в минуту тяжких сомнений. И нашли весомые аргументы. Теперь я окончательно уверен в правильности решения. Вера, выходи за меня замуж!

Они расписывались в будний день, Костя не заказывал в ЗАГСе пышного праздничного сопровождения. Но на парах, подобных Вере и Косте, «обкатывали» нового обрядового старосту – молодую женщину в нарядном платье и с лентой через плечо, которая должна была под присмотром старших товарищей произнести заученную речь. Увидев сильно беременную невесту и ее веселых гостей, обрядовый староста растерялась, попыталась на ходу изменить слова, но сбивалась и путалась. Голос ее дрожал от волнения.

– Дорогие Вера Николаевна и Константин Владимирович! Сегодня в вашей жизни знаменательный день – день рождения вашей семьи. Она же… она же ячейка нашего общества. Отныне вы пойдете по жизни вместе, поддерживая своего спутника… поддерживая…

– За костыли, – тихо проговорил Игорь.

Анна и Татьяна спрятали лица в букеты.

– …В радости и в горе, – вспомнила староста. – Ваши дети, которые…

– Сейчас родятся, – простонал Игорь.

Татьяна толкнула его в бок. Анна закусила губу.

– …Которые будут брать с вас пример во всем… То есть, – староста испуганно уставилась на Верин живот, – то есть в самом хорошем…

– Девушка! – Игорь сделал строгое лицо. – Думайте, что говорите! Жених сейчас сбежит. Мы и так его еле заманили.

– Да? – Девушка совсем растерялась. – А как же добровольное согласие?

– Вырвем под пытками, – пообещал Игорь.

Обрядовый староста беспомощно посмотрела на свою начальницу, стоявшую в стороне. Та шагнула вперед.

– Товарищи! – Она поставила руки на стол и окинула всех строгим взглядом. – Здесь не место для шуток. Тем более в вашем, невеста, положении. Мы можем прекратить процедуру из-за хулиганского поведения брачующихся и свидетелей.

– Нет-нет. – Брачующийся предостерегающе поднял руку. – Все в порядке, продолжайте, пожалуйста.

– Катя, продолжай. – Начальница ЗАГСа кивнула девушке. – Давай последний абзац.

Девушка послушно кивнула и обратилась к Вере:

– Вера Николаевна, согласны ли вы взять в мужья Константина Владимировича Колесова?

– Да! – ответила Вера.

– А вы, Константин Владимирович, согласны ли взять в жены Веру Николаевну Крафт? – Это получилось у нее так просительно, что все снова невольно прыснули.

– Да, согласен. – Он поцеловал руку Веры.

Девушка облегченно вздохнула:

– Тогда скрепите свое согласие подписями.

По дороге в ресторан и за ужином они со смехом вспоминали процедуру регистрации. Игорь в лицах изображал всех участников церемонии: Анну и Татьяну, жующих, чтобы не рассмеяться, свои букеты, испуганную девушку и ее грозную начальницу, торжественного Костю и благостную Веру. Свадьба, по общему мнению, удалась – было весело.

Последние полгода Анна часто ездила в заграничные командировки. Идея вывести ее на международную арену принадлежала Павлу Евгеньевичу. Как-то за ужином в ресторане, которым завершилось очередное заседание совета директоров акционерного общества, Павел Евгеньевич заметил, что Анне не хватает современной широты мышления. Газон вокруг клиники, шкафчики для медперсонала, заказы, медицинское оборудование, заказываемое по каталогам, – это, конечно, хорошо и правильно. Но она варится в собственном бульоне и изобретает велосипеды. Надо использовать чужие идеи и опыт по организации дела, показывать себя, заводить знакомства и налаживать связи.

Анну стали включать в составы делегаций Минздрава и горздрава, она ездила по личным приглашениям директоров крупных клиник и медицинских союзов. Побывала в Вашингтоне, Чикаго, Дели, Париже, Мюнхене, Риме, Маниле, Гонконге. Пожелание Павла Евгеньевича, вначале несколько обидевшее ее, было совершенно правильным. Она многому научилась, многое узнала.

Из крупнейших производителей фармпрепаратов или эндопротезов на российский рынок выходили единицы. А мировой бизнес, основанный на поддержании здоровья и лечении людей, был огромен – по капиталовложениям он стоял на третьем месте после нефти и вооружения. Россия с ее перспективами сбыта всех привлекала и одновременно пугала нестабильностью политической ситуации, несовершенством законодательства – неизвестностью.

Анна заключила несколько фантастически выгодных контрактов. Дело в том, что у нас не было многих, если не сказать, большинства эффективных препаратов последних поколений. Почему не было – понятно. Чтобы создать такое лекарство, требуется от ста до пятисот миллионов долларов капиталовложений плюс современные заводы, которых в России нет. Значит, лекарства можно только покупать. А они дороги, очень дороги, даже если производитель готов, ради завоевания российского рынка, поставлять их в ущерб себе. В Аннин центр партию уникального противовоспалительного препарата, который прекрасно лечит артриты, предоставили бесплатно. Это не было благотворительностью. Первый и крупный частный медицинский центр, патронаж министерства, ведущие специалисты – американцы умеют считать.

Таких сделок было несколько. Они резко повышали эффективность лечения, не увеличивая его стоимости. Анна «расплачивалась» честными именами своих врачей – от тех требовалось выступать на конференциях, российских и зарубежных, и представлять результаты испытания препаратов.

Уже после первых поездок Анна поняла, что ее вояжами ограничиваться нельзя: должны ездить врачи, специалисты, ведь на пальцах все не объяснишь. Некоторые возвращались подавленными – слетали в двадцать первый век и вернулись в свое Средневековье. Двух хирургов и одного инфекциониста переманили – они заключили контракты на работу за рубежом.

То, что поражало в современных западных клиниках, относилось не к уровню мастерства врачей, хотя он был исключительно высоким и требовал в общей сложности пятнадцати лет обучения, поражало техническое оснащение – кровати-компьютеры, операционные, как центры управления космическими полетами, точнейшая диагностическая аппаратура, да что там – любая мелочь: катетеры, инструменты, перевязочные материалы, каталки, судна – всё было рационально продумано, сделано из современных материалов, высокотехнологично. Медицина была органической частью комфортной сытой жизни.

Анна пыталась создать оазис передовой медицины в стране, где пробуксовывала отсталая промышленность, а люди сидели без работы и зарплаты. На это ей не раз указывали коллеги, особенно те, что трудились в государственных медучреждениях. Мол, по Сеньке должна быть и шапка. Она не соглашалась: Сенька в дешевой шапке – тот же лежачий камень. Если не шевелиться, ничего не делать, а только разводить руками – ах, у нас нет таких автомобилей, ах, нам не видать таких зарплат, – то ничего и не будет. Уже видны первые сильные побеги на осушенном болоте – и предприятия новые появляются, и компании перспективные создаются, в магазинах никто не давится за гнилой картошкой. Главное, что есть люди, которые умеют шевелить мозгами и руками.

Современные клиники и за рубежом многим не по карману. Но учитель, клерк, инженер средней руки благодаря страховке рассчитывать на квалифицированную помощь могут. Сколько наших эмигрантов-пенсионеров избежали смерти от инфарктов, потому что им сделали операции на сердце, – едва ли не каждый пятый. Молодежь перетаскивает стариков через океан не только по причине огромной сыновней любви, но чтобы элементарно продлить родителям активную жизнь. А у нас и положить пожилого человека в больницу проблема – не на что молодых, трудоспособных лечить. Смотреть с высоты?

Философов-созерцателей хорошо бы отправить газоны убирать. Анна всегда любила чистоту – человеческого тела, квартиры, улиц. В Голландии газоны – любо-дорого смотреть. А московская весна, растопившая снег, явила глазу картины вселенской помойки – как же себя надо не уважать, чтобы так гадить.

Ее командировки обычно длились четыре-пять заполненных до предела дней. Самолет – автомобиль – гостиница – встречи – переговоры – обед – маленькая культурная программа – гостиница, сон. И так каждый день, с утра до вечера на ногах. В лучшем случае выпадало два часа на посещение магазинов, да и то не всегда.

После салонов первого класса на авиалайнерах зарубежных компаний, где кресла, обтянутые натуральной кожей, раскладывались почти до лежачего положения, где выдавали сумочки с тапочками и предметами первой необходимости, дарили ценные подарки, предлагали ресторанное меню и самые изысканные вина, где вынимался из подлокотника персональный телевизор с десятками программ, она оказывалась в Загорье у Суслика. В его квартире по-прежнему торчали в углу лыжи, хотя сезон кончился, валялись старые газеты и ботинки. Любовные забавы Анны и Димы так расшатали старенький диван, что он развалился, и теперь спинки стояли отдельно, а матрас лежал прямо на полу.

Анна по-прежнему выкраивала любой свободный вечер, чтобы приехать к Суслику. Но что-то уже изменилось в их отношениях. Анна долго не понимала, откуда в ней растущее чувство неудовлетворенности, а потом сообразила – беспокоит застой, ощущение топтания на месте. Другая часть ее жизни была динамична: каждый день возникали новые проблемы, чтобы их решить, нужно было что-то узнать, понять – сделать шаг вперед. С Димой не менялось ничего, только повторялось: они по второму кругу рассказывали одни и те же истории, отшлифовали эротические эксперименты, расписали по нотам удобный и приятный интимный процесс. Но Анна и не знала, каких изменений ей хочется. Выходить замуж за Диму, создавать семью – невозможно. Отправиться с ним в отпуск – значит бросить детей, да и сам Дима предпочитал проводить отпуск на рыбалке или в походах, санатории и дома отдыха он терпеть не мог.

Однажды Анна предложила – на день рождения я тебе подарю новый диван. Суслик обиделся, едва ли не посчитал, что она хочет взять его на содержание. Он не любил изменений, суеты, новых вещей, нарушения порядка в бытовом беспорядке. Его устраивала жизнь, похожая на будильник, – бегут стрелочки по кругу, и всегда знаешь точное время. Будильник надо не забывать регулярно заводить, лучше – в одно и то же время. Анна чувствовала себя ключиком.

Дима воспринимал ее не как преуспевающую бизнес-леди, директора центра, а как веселую девчонку из Донецка. У нее командировка в Париж, а у него – в Каширу. И всех делов. Анну такое отношение забавляло, только пока казалось ей своеобразной игрой. Вера, помнится, рассказывала о мачизме в Мексике. Вот и Дима хочет чувствовать себя рядом с ней мачо – большим, несокрушимым, авторитетным – главным. Пускай, даже приятно. Но потом Анна убедилась – никакой игры нет: Дима в самом деле убежден, что она занимается пусть не маленькими, а большими, но бирюльками. А он – настоящим делом. Поэтому выбор – либо она перенесет встречу с западными фирмачами, либо он подменится на сидение в засаде – должен решаться в его пользу.

Когда что-то, еще не вполне осознанное, стало подтачивать их отношения, Анне захотелось слов любви, хотя прежде ей не требовались пылкие объяснения.

– Суслик, ты любишь меня? – спрашивала она, лежа в его объятиях.

– Только что. Три раза, – отшучивался Дима.

– Нет, серьезно? Я без тебя не могу жить. А ты без меня можешь? Почему ты никогда не объясняешься мне в любви?

– А ты обзываться не будешь? – усмехнулся Дима. – Я один раз попробовал. В десятом классе. Влюбился в новенькую девочку Таню Буренкову, до дрожи в коленках. Выражал свои чувства с помощью подножек и битья ее книжками по голове. Один раз, когда я ей разукрасил все тетрадки похабными картинками, она разревелась и обозвала меня скотиной паршивой. А я ей сказал – люблю тебя больше жизни – и полез целоваться. Она мне залепила пощечину и назвала придурком.

– Что же ты, и жене своей бывшей не говорил про любовь?

– Мою бывшую жену зовут Таня Буренкова.

– И ты ее до сих пор любишь? – замерла Анна.

– Нет! Любовь кончилась к последнему курсу института. Когда мне заодно с пеленками сына было предложено стирать подштанники тещи.

– Хорошо, – тяжко вздохнув, проговорила Анна, – бери книжки, лупи меня по голове, можешь разрисовать мой рабочий еженедельник.

– Анька! – рассмеялся Дима. – Ну конечно я тебя люблю! Глупая! И мысли в этой головешке, – он постучал ее по лбу, – бродят глупые. Хочешь, я тебе с ходу любовный стих сочиню?

– Хочу.

– Слушай. Я вас любил, любовь еще, быть может… Спи, моя радость, усни… Нет, не засыпай. Вот: я помню чудные мгновенья, когда ко мне являлась ты. Не дум, а тел высокое стремленье нас сотрясло до…

– Зевоты, – подсказала Анна.

– Не перебивай! Нас сотрясло до немоты. И каждый вечер в час назначенный, иль это только снится мне…

– Ее пружиною матрасною ударит больно по спине! – закончила Анна.

– Ладно, – согласился Суслик, – куплю я новый диван. Вот выдадут зарплату за три месяца, и справим.

Попытки Анны завести разговоры о чувствах нагоняли на него скуку. Он отшучивался, Анна старалась не показывать виду, что обижена, Дима в свою очередь старался не замечать ее обид. Им хорошо вместе, они с нетерпением ждут свиданий – что еще нужно? Сама же называла его квартиру маленьким шалашом большого секса. Она первая не держит мыслей о замужестве, об оформлении отношений. Диму это не восхищает, но и не расстраивает. Все нормально. Пусть так и остается.

Что им, женщинам, вечно неймется? Они не хотят по-старому и не хотят по-новому. Он был примерным мужем, а разошелся с женой, оплеванный и униженный. Татьяна хотела, чтобы он, как мальчишка, дрожал от страсти и прыгал от любви с балкона. Но он давно вырос из школьной формы. Почему нельзя жить спокойно? Нельзя! Нет роковой любви – получай злую бабу, надутую, как старый гриб-дождевик, пылью. Чуть зацепишь – и понесла пылить: в понедельник он виноват, потому что поздно пришел, во вторник, потому что рано, а с сыном не занимается, в среду – вещи разбросал, в четверг – хлеб не купил, а на рыбалку собирается, в пятницу – ей на итальянские сапоги денег не хватает, в субботу – надо ремонт с бухты-барахты начать, в воскресенье – много пива пьет, газет не читает и маму ее не любит. Хорошо, что в неделе семь дней, но в году-то их триста шестьдесят пять!

Он пытался объясняться по каждому пункту обвинений, заключать мирные договоры, но гриб только больше разрастался. А когда Татьяна вдруг успокоилась, на ее лице появилось благостное спокойствие, и она стала тихой, нежной и заботливой, он обрадовался напрасно. Оказывается, ей подвернулся воздыхатель, специалист по прыжкам с балкона. «Парашютист» хотел шито-крыто Сусликову рога ветвистые наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан – разберется, что к чему.

Анна – замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки – они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, – никогда прежде ради женщины себе такого не позволял. И об одном только просит – ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.

На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: «Я тебя безумно люблю!» – и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев «дадзыбао», Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат. И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню – для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.

Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови – та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:

– Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!

Луиза Ивановна была мертва. Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала – ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет. Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.

В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра – все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.

– Мама, я боюсь! – всхлипнул Кирюша.

– Мама, боюсь! – повторил Юра. Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.

– Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.

– Она теперь все время такая будет? – спросил Кирилл.

– Мама, она попадет на небо, в рай? – спросила Даша.

– Да, конечно, только в рай. Тетя Вера тебе объяснит.

– Я объясню. – Татьяна обняла детей и увела.

– Юрочка, – позвала Анна, – подойди. Посмотри на свою маму.

Юра нехотя приблизился. Он исподлобья посмотрел на Луизу Ивановну:

– Тетя пахая, некрасивая.

– Юрочка, – простонала Анна, – это твоя мама. Она умерла. Юра, у нас большое горе!

– Мама, дай кафетку! – Он дернул Анну за халат.

– Его нельзя травмировать! – вмешалась Ирина. – Юрочка, пойдем, тетя даст тебе конфетку.

– Его нельзя травмировать! – Анна закрыла руками лицо. – Его нельзя! А меня?

– А ты поплачь тихонько, – сказала Галина Ивановна, – поплачь, пока дети не видят. Ой, бедолага, – тихо проголосила она, – такая женщина! Мучилась, а ни стона, ни жалобы! Святая была! Ты поплачь, а потом я ее сама обмою, одену. Я умею, мы с ней все уже обговорили. Синий костюм, белая блузка. И в морг не надо. Нечего ей там нагишом в холодильнике лежать. Позвони, они приезжают, укол какой-то делают, чтобы не запахло. Ну, давай, видишь, слезы кончились. Все на тебе, все на тебе, Анюточка. Крепись! Ты уж организуй, чтоб похороны завтра, крайний срок – послезавтра. Давай, девочка, ничего, нужно держаться.

Хлопоты и переживания, связанные с рождением двойняшек Колесовых, отвлекли Анну от печали, но полностью погасить не смогли. Дом, в котором Луиза Ивановна была самым незаметным человеком, с ее кончиной осиротел. Всем не хватало присутствия доброй тихой бабушки. Уже не откроешь дверь, не увидишь ее, снимающую очки и откладывающую в сторону книгу, не встретишь родной взгляд – с чем ты пришел, мой хороший?

– Бабушка была как подушка, в которую все любили плакать, – мудро сказала Даша.

Кирилл, хотя ему объяснили и про ангелов, и про небо, откуда бабушка за ним наблюдает, не мог принять своим детским умишком эту несправедливость: если ему бабушка нужна, то почему ее нет. Он стал ластиться к Анне, научился звонить ей на работу и все время спрашивал: «А ты скоро придешь?»

Анна проводила вечера дома, с детьми – только так можно было сгладить их горечь утраты. Она сама укладывала детей спать и видела, как они успокаивались, чувствуя ее присутствие и надежную защиту.

Сусликов не понимал, что с ней происходит. Свекровь – не родная мать, у Анны полный дом прислуги, есть кому детей накормить и занять. У нее и раньше были дети, но отговорок из-за них не было.

Ничего не изменилось только в квартире, где жили Юра и Ирина. Юра не понял, что произошло, но Ира усилила, если только это было еще возможно, заботу о сиротке. Они стали своего рода государством в государстве. Ира потребовала, чтобы у них была своя кухня, и готовила сама, а не ходила за кастрюльками в Аннину квартиру. Анна согласилась – спорить с Ирой в последнее время стало совершенно невозможно. Она поставила только одно условие: Юра не должен полнеть. Он и не поправлялся – по весам. Анне в голову не могло прийти, что Ирина их подкручивает.

Галина Ивановна после девяти дней убрала комнату Луизы Ивановны.

– Переезжай, – сказала она Анне, у которой не было своего угла в квартире. – Покойница все переживала, что ты у нас как бедная родственница.

Покойница. Простое русское слово. Ужасное слово, от него сырой землей тянет.

Анна почему-то не могла занять комнату свекрови. Покойницы. Она спала вместе с сестрой на большом диване. Татьяна, уже не прежняя, раздавленная болезнями, а собранная, в меру веселая, держала всю семью в эмоциональном тонусе и не давала погружаться в пучину скорби. Она командовала в доме, и Анна подчинялась ей с облегчением – как хорошо, когда есть человек, способный взять на себя ответственность.

В один из вечеров, когда дочь неожиданно и без повода нагрубила Анне, а наказанная, расплакалась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены свалилась картина, Татьяна остановила сестру, готовую схватиться за ремень:

– Не кипятись! У нас нынче большое событие. Теперь мы не девочки, а девушки.

– Кто? – не поняла Анна.

– Дед Пихто. У Дашки первая менструация.

– Девочка моя! – Анна прижала руки к груди и растерянно опустилась в кресло.

У нее было такое чувство, словно дочь украли, выдали замуж за басмача или надругались над ней.

– Ага! – рассмеялась Таня. – А ты думала, она вечно будет ребенком? Здоровая девица, выше меня ростом. Ань! Все в порядке, все нормально. Ты по какому вопросу плакать собралась? Я с ней говорила. Переживает, конечно, дурочка. Но ты тоже беседу проведи, насчет того, что в подоле не принеси, и прочая. Аня! Посмотри на меня! Чего ты испугалась? Вот идиотки! Одна старая, другая молодая – два сапога пара. Аня, ты переживешь это только один раз. У Кирюши, я тебе обещаю, месячных не будет.

Анна уложила сына и прилегла к Дарье. Дочь уткнулась в стенку. Анна ласково гладила ее и целовала волосы.

– Ну что ты, мой зайчик, – приговаривала она, – все будет хорошо. У тебя болит животик?

Даша резко повернулась и прижалась к ней:

– Мама! Это самая настоящая кровь!

– Конечно. – Анна обнимала ее и тихо поглаживала. – Каждая женщина рождается с огромным запасом таких специальных клеточек, их триста тысяч, представляешь? Эти клеточки – возможные дети. Когда женщина подрастает, каждый месяц созревает по одной клеточке. И пока клеточка зреет, в специальном органе – в матке – на стенках образуется особая выстилка. Если ребеночка нет, то выстилка отслаивается и выходит – это и есть месячные.

– Ты хочешь сказать, – возбужденно зашептала Дарья, – что я, как тетя Вера, могу родить ребеночков?

– Но только теоретически, – соврала Анна. – Твой организм еще только учится быть настоящим женским организмом.

– Все равно это очень мерзко!

– Согласна, приятного мало. Но ты привыкнешь, все женщины привыкают.

– И у тебя это тоже каждый месяц?

– Конечно.

– Жуть! Какие мы бедные!

Это прозвучало так патетично, что Анна невольно рассмеялась.

– Чего ты смеешься? Разве это справедливо; что женщины каждый месяц мучаются, а мужчины – нет?

– У них другие трудности.

– Какие?

– Они бреются каждый день.

Они тихо вместе захихикали. Потом стали обсуждать правила гигиены в критические дни, достоинства прокладок и необходимость вести специальный календарик. Даша успокоилась и даже с гордостью заявила:

– Зато у меня у самой первой в классе! Я теперь физкультуру могу пропускать. А то Коломийцева пропускала, но она перешла в другую школу. Теперь только у меня!

Анна прилетела из Женевы и, не заезжая домой, отправилась в центр. Среди производственных проблем затесалась и одна личная – заведующая отделением физиотерапии сообщила, что Татьяна уже пять дней не приходит на процедуры. Галина Ивановна, которой Анна позвонила с работы, призналась, что Татьяна и дома не ночует: попросила Галину Ивановну Анне ничего не говорить, а сама сгинула. В Донецке ее тоже не было – Анна разговаривала с Василием. Чтобы не напугать его, сделала вид, что это рядовой звонок – как дела, самочувствие, не приедет ли Володя на каникулы в Москву. Вася поинтересовался здоровьем жены и робко посетовал, что она редко звонит.

Куда могла подеваться сестра? Подобные выходки совершенно не в ее характере. Хотя бросок в семью алкоголиков – этого от Татьяны тоже никто не ожидал. После первого курса лечения в Москве она, кажется, одумалась – вернулась к мужу, помирилась с сыном. Татьяну поразило, что за время ее отсутствия пропитого, но сохранившего остатки былой удали Сашу, вместе с его больными и порочными детьми, подхватила другая женщина. Богат наш край на одиноких сердобольных дур. Она, говорила Татьяна, словно увидела себя со стороны – и ужаснулась.

Анна давно уговаривала сестру переехать в Москву. Володю бы перевели в Бауманский университет на платное отделение, Вася – он куда угодно за Таней поедет, и ей найдется работа в школе, учителей всегда не хватает. Почти уговорила. Планы строили: Анна покупает новую большую квартиру, а эти остаются им – трехкомнатная Тане и Василию, двухкомнатная Володе, когда женится. В нынешний приезд Тани как раз и думали все детали обсудить, а заодно и повторный курс физиотерапии пройти.

И вот теперь она исчезла. Может быть, Вера что-то знает?

– Только то, что она уезжает на несколько дней из Москвы, – сказала Вера. – Просила передать тебе, чтобы ты не беспокоилась.

– Но куда, с кем? – недоумевала Анна.

– Этого я тебе не могу сказать.

Верины слова Анна поняла как «не знаю». Если бы она догадалась, что имелось в виду «обещала не говорить», – вытрясла бы из Веры правду и подготовилась бы к тому потрясению, в которое сестра вогнала ее, заявившись домой поздней ночью.

Татьяна впорхнула в квартиру, разбудила Анну и кинулась целоваться-обниматься.

– Где ты шлялась? – набросилась на нее Анна.

– Не поверишь! Я была на Ка-на-рах!

– Где? – опешила Анна.

– Ань! Ты помнишь рекламу «Баунти»? Шоколадок кокосовых? Там мужик ныряет в воду необыкновенного бирюзового цвета. Я думала – подсветка. Аня! Она в самом деле такого цвета! Умереть и не встать, как говорят мои ученики. Плаваешь, будто в аквариуме. Справа косяк полосатых рыбок, слева неоновых, впереди в крапинку, кораллы, водоросли, морские звезды, ежи…

– Какие ежи? Что ты несешь? Где ты была?

– Я тебе русским языком говорю – на Канарских островах. Я вам всем в подарок бермуды привезла – вроде ситцевых семейных штанов веселеньких расцветок. Вот, посмотри… – Татьяна повернулась на одной ножке. – Какой там пляж, солнышко, а кухня! Здорово я загорела?

Анна в длинной ночной рубашке стояла напротив сестры, одетой в те самые бермуды и маечку. Волосы завязаны в девчоночий хвостик на затылке, в ушах серьги из тонкой золотой проволоки, диаметром с блюдце, на запястьях браслеты, на шее какие-то погремушки.

– Подожди. Давай сядем, – сказала Анна. – Как ты оказалась на… На этих Канарах?

– На помеле прилетела! Самолетом, конечно.

– И кто тебя туда отвез?

– Игорь Самойлов. Я в ванную. – Увидев, как вытянулось лицо сестры, Татьяна улизнула.

Час от часу не легче! Паршивец! Мало ему актрисулек, так он еще голову бедным провинциальным теткам морочит. И она хороша! Взбесилась на старости лет. Что теперь делать? Заварится каша – два года будем расхлебывать. Ох, как это всё нехорошо! Обо мне, конечно, никто не подумал. Им бы только блуд справить – Анна не замечала, что мысленно использовала терминологию Ирины. Деловой партнер и сестра. Потом он нос от меня будет воротить, а она в истериках корчиться. Одинаковые фамилии и так слухи порождают, а теперь сплетни еще усилятся – то ли она, то ли сестра, но что-то определенно было.

В студенческие времена Игорь был для Анны другом, потом какое-то время, в самом начале Юриной болезни, едва ли не братом, а затем вознесся так высоко, что о тесной дружбе уже не могло идти и речи – их связывали деловые отношения с легким шлейфом старого знакомства и редких неформальных встреч. Он знал, что может на нее положиться, она рассчитывала на него и много раз прибегала к его помощи. И ни он, ни она никогда не рассматривали друг друга в качестве объекта для флирта.

Но сейчас Анна ревновала сестру к Игорю. Она ревновала к запретному плоду. В саду у бабушки росло персиковое дерево, красивое, но бесплодное. Его уже собрались срубить, как вдруг оно зацвело одним цветком, завязался один плод. За растущим персиком наблюдала вся семья. На других деревьях висели десятки плодов, но все смотрели именно на этот персик. И однажды маленький мальчишка, который пришел в гости вместе со своей мамой, подошел к дереву, сорвал персик и съел. Ему не сказали ни слова, но все испытали жгучую злую ревность – он походя распробовал то, на что никто и не покушался.

Они сидели по углам дивана, укрыв ноги одним одеялом. Татьяна загорела, похорошела. Ей сейчас больше двадцати пяти лет и не дашь. Анна выглядит старше собственной старшей сестры – только сегодня утром с тоской рассматривала в зеркале морщинки вокруг глаз. Таня расчесывала волосы, мокрые после душа, и восторгалась красотами Атлантики. Она никогда не была за границей, а тут сразу попала в жгучую экзотику – просто сказка.

– Танька! – перебила ее Анна. – Ты ведешь себя как дешевая шлюшка, которую сняли для поездки – не важно, на дачу или на Канары.

Татьянина рука с массажной щеткой замерла.

– А на самом деле я кто? – Она резко изменила тон от благодушного к агрессивному.

– Жена и мать. Забыла? Я вчера разговаривала с Васей. Как ты можешь с ним так обращаться? Ты же угробишь человека своими выходками.

– Нет, это он меня двадцать лет гробил своей любовью. Ты не представляешь себе, что значит жить с нелюбимым человеком! Это могильная плита, которую ты постоянно на себе таскаешь. Я когда к Саше ушла – в кошмар, в клоаку, в семью больных выродков, – поверишь, впервые полной грудью вздохнула, почувствовала, что значит сердце бьется и пульс стучит. Хороший Вася меня на колени поставил, а плохой Саша небо показал.

– Тише! – прошептала Анна. – Детей разбудишь. У тебя просто возрастной кризис, предклимактерический сдвиг. У многих женщин к сорока годам крыша едет – как же я, бедная, за всю жизнь только одного мужика знала. Жизнь уходит, красота растворяется – торопись, наверстывай, хватай всё, что шевелится. Противно на тебя смотреть!

– Не смотри!

– Нет уж, ты меня послушай! Другие постесняются сказать. Задорого тебя Игорь купил? Думаю, по дешевке идут провинциальные училки не первой свежести. Несколько побрякушек, рестораны, Канары – недорого обойдешься, а в штаны от счастья надуешь. У него-то все больше супермодели с такими запросами, что тебе и не снилось.

Татьяна болезненно нахмурилась и сразу стала старше, обозначились морщины на лбу. Она подтянула колени, уткнулась в них головой.

– Зачем ты так говоришь? – глухо пробормотала она. – Ты его совсем не знаешь.

– Конечно, не знаю. Уже десять с лишним лет не знаю. – Анна не испытывала сострадания к сестре, сейчас было не до жалости. – Он, естественно, сделал тебе предложение руки и сердца. Нет, ни о каком пошленьком флирте и коротком постельном романе в экзотических декорациях речи не идет. Ты – мечта его жизни, мать его будущих детей, а не серенькая прослойка между яркими длинноногими дивами.

– Между прочим, Игорь хочет детей. – Сестра подняла голову.

– Таня! – простонала Анна. – Если Игорь действительно чего-то хочет, он разбивается в лепешку и добивается. Если он говорит, что хочет, и не шевелит мизинцем, значит, блефует, куражится. Я уже столько лет вращаюсь в этом мире. Думаешь, не могла бы участвовать в их развлечениях? Сняли самолет, полетели в Африку на сафари, или на морскую рыбалку в Чили, или белых медведей стрелять. Думаешь, им жены компанию составляют? Не хочу даже об этом говорить. И касаться этого не хочу. У меня отношения исключительно деловые – и за это меня уважают. Игорь попробовал в свое время к Вере подъехать – получил так, что едва заикой не стал. А сейчас как он к ней относится? Со всем возможным пиететом. И ты ведь не такая! Не продажная, не гулящая! Бес тебя попутал, сестричка.

– Расскажи мне об Игоре, – попросила Таня. – Почему ты считаешь, что он такой… такой двуличный?

– Вовсе не двуличный. – Анна перебралась к сестре и обняла ее. – Он как раз очень прямой человек. Просто нужно слушать, что он говорит. А за гримасами иногда получается противоположный смысл. Он артист и здорово этим пользуется. Я, признаться, никогда не думала о нем как о мужчине. Но если попытаться сформулировать… Какой-то комплекс у него, безусловно, есть. Возможно, считает себя некрасивым или что-нибудь в этом роде. Всю жизнь девиц, как бусинки, одну за другой нанизывает.

– И теперь устал от этого. Он ведь мой ровесник. – Татьяна пыталась найти аргументы в оправдание Игоря, хотя Анна обвиняла не его, а сестру.

– Танюша! Поверь мне! Ты совершенно не знаешь этот тип людей. То, что ты видишь, – даже не верхушка айсберга, а круги на воде. Там очень большие деньги и поэтому очень большой азарт. И невероятная работоспособность и выносливость. Они работают по двадцать часов в сутки неделями, месяцами; крупно рискуют и крупно выигрывают – а это колоссальный расход энергии. Чтобы после такой работы отдохнуть, не релаксация под Лунную сонату нужна, а короткая сильная встряска – встречная волна, которая погасит возбуждение. В тихом семейном кругу у камина он будет продолжать думать о сделках, прошлых и будущих, а какая-нибудь мастерица постельных дел со сногсшибательной внешностью вывернет его наизнанку и заставит хоть ненадолго забыть обо всем. И душевной привязанности не потребует, и сцен устраивать не будет – только денежки гони. Он наутро о ней забудет, он купил то, что хотел, – гормональный выплеск накопившегося заряда.

– Тогда почему Игорь проявил интерес ко мне? Аня, он ведь первый стал звонить, в рестораны приглашать, а потом вот эта поездка.

– Не знаю. – Анна развела руками. – Разнообразия захотелось. Спортивный интерес – совратить замужнюю женщину, да еще из компании таких воображал, как Вера и я. Понравилась ты ему, наконец. Красивая женщина – почему не моя? Мужской инфантилизм сродни детской жадности – все хорошие игрушки должны быть моими.

Анне легко рассуждать, она в семнадцать лет вырвалась из дома и закрутилась в хороводе: Москва, заграница, бизнес, деньги. А что видела Татьяна? Каждый день шесть уроков – голос садится к вечеру, ноги гудят. По выходным тетрадки, уборка квартиры, выбивание ковров. Летом огород и сад, осенью консервирование. Не заготовишь двести банок – есть зимой будет нечего. Самые яркие события – застолья с песнями и плясками. Каждый день похож один на другой, каждая зарплата рассчитана до копеечки. А мир, оказывается, как в «Клубе кинопутешествий», полон красок и удивительных мест. Анна говорит, что Игорь ее, Татьяну, использует в качестве дешевой шлюшки. Это еще как посмотреть – кто кого использует. Она ему на шею не вешается. Хотя Игорь – совершенно необыкновенный. Не человек, а карнавал. Она в двадцать лет себя не чувствовала такой молодой и задорной, как сейчас. А сестре нужно обязательно все грязью облить, вернуть ее в стойло постылой жизни. Не выйдет! Да! Точно! Она, Татьяна, женит Игоря на себе – и всем им покажет, что такое провинциальная училка преклонных лет. Не глупее вас, столичные куклы! Ничего не говорить Анне. Пусть успокоится.

– Что ты молчишь? – спросила Анна. – О чем думаешь?

– Ты во всем, наверное, права, сестричка. – Татьяна тяжело вздохнула. – У меня кризис. Но такой сладкий! Ты меня сейчас не дергай, ладно? Я сама во всем разберусь. И тень распутной сестры, – усмехнулась Таня, – на тебя не падет.

– Я не о себе беспокоюсь, – торопливо вставила Анна.

– Конечно, я понимаю. – Татьяна постаралась, чтобы ее слова прозвучали искренне. – Давай спать, уже поздно. Тебе завтра на работу.

Сестра со знанием дела описала, как новые русские бизнесмены снимают стрессовые напряжения. А она сама? Демонстративно хранит верность Юре. Верный признак того, что через несколько лет превратится в замшелую моралистку или в ханжу. Ради чего она живет? Детей не видит, семьи нормальной не имеет. Значит, ради денег, карьеры? Привычка командовать уже вошла в ее натуру. Всех – подчиненных, друзей, родных – Анна держит на коротком поводке и учит, как нужно жить. Стоит кому взбрыкнуть – рывок, и ошейник сдавливает горло – не сметь перечить. Кто бы мог подумать, что золотушная Анька, с вечно сбитыми коленками и двойками по русскому, станет железной леди! Едва не поссорились. Она на меня взъелась, я разозлилась – плохо. Она снисхождения ко мне не испытывает, я к ней жалости не питаю – совсем мерзко. Мы ведь любим друг друга – и чего не поделили?

– Ань, ты спишь? – позвала Татьяна сестру. – Спишь? Нюрочка, я тебя очень люблю!

– Угу, – откликнулась Анна. – В десять тридцать совещание одноразовых шприцов.

Таня тихо рассмеялась: сестра с детства говорила во сне. Фразы, как правило, были потешны своей абсурдностью. А когда Аню утром будили в школу, она отбивалась и бормотала:

– Я встаю, встаю! Просто я лежа встаю!

Смерть Луизы Ивановны, необходимость побыть с детьми, рождение двойняшек Колесовых, недельное женское недомогание, командировка – и в итоге Анна почти месяц не виделась с Сусликовым. Ехала к нему в Загорье и замирала от нетерпения – соскучилась. Кажется, Дима обиделся на ее бесконечные отказы. Сегодня она ему позвонила сама, и он будто удивился и растерялся. Ну, Суслик, погоди!

Анна бросилась ему на шею, не обращая внимания на настороженное выражение Сусликова лица. Каменно-твердое тело Димы расслабилось, а потом снова напряглось, но уже от других чувств. Новый диван выдержал первое испытание на прочность, скрипел всеми своими пружинами и соединениями, но не развалился.

– Есть хочу, помираю, – сказала Анна. – Я купила эклеры и домашнюю колбасу.

Она нагишом прошествовала в прихожую и вернулась с пакетом. Разложила на постели пирожное и колбасу, сунула Диме бутылку с вином и штопор.

– Верх дурных манер, – Анна отломила кусочек колбасы, откусила, а остаток отправила Диме в рот, – даже руки не помыли. – Отхлебнув вино из горлышка, она передала бутылку Диме и принялась за эклер. – О, как вкусно! Экзотик! Суслик, что тебе напоминает вкус копченого мяса, смешанного со сладким сливочным кремом и запитого саперави?

– Утехи с блудницей.

– Блудница, надеюсь, это я?

– Вне всякого сомнения.

Анна перестала жевать. Она дурачилась, но он говорил совершенно серьезно. Вынужденная разлука отбила у нее желание выяснять отношения – встретились наконец и хорошо, и ладно, и радостно. Дима, напротив, за месяц одиноких вечеров и неутешительных раздумий пришел к выводу, что надо что-то менять в их жизни. Теперь ему, а не ей требовалась определенность и уверенность в завтрашнем дне.

– Нюра, ты меня любишь? – спросил он.

– Безумно, почти как эклеры, – пыталась отшутиться Анна.

– А без «почти» что остается?

Анна убрала остатки еды, накинула его рубашку.

– Суслик, чего ты хочешь?

– Я определенно знаю, чего я не хочу. – Он сделал ударение на «не». – Я не хочу зависеть от твоей работы и постоянно замирать – сможешь ты вырваться или нет. Я не хочу в одиночестве смотреть вечерами телевизор и ждать твоего звонка с очередным сообщением, что ты не сможешь приехать. Я не хочу быть секс-аппаратом для удовлетворения бизнес-леди, который она включает по мере возможности и желания.

– Как ты можешь говорить такое! – поразилась Анна. – Я люблю тебя! Какой аппарат! Что за мерзость ты несешь?

– Тогда почему ты прячешься, скрываешь наши отношения? – Сусликов многое передумал и много упреков накопил.

– Дима, но я замужем! О том, что собой представляет мой муж, знают только самые близкие. Для всех остальных я нормальная замужняя женщина. Ты хочешь, чтобы сплетничали о том, что у меня есть любовник?

– А ты хочешь и рыбку съесть, и в дамки влезть?

– Не смей со мной так разговаривать! – вспыхнула Анна.

Она вскочила и начала быстро одеваться. Дима понял, что сейчас Анна может уйти навсегда. Еще два дня назад он пришел к выводу, что самое лучшее – им расстаться, а теперь вдруг испугался этого до спазма в животе, выхватил у Анны юбку и зашвырнул в угол. Потом обнял Анну, преодолевая ее сопротивление, посадил к себе на колени.

– Нюра, прости меня! Я схожу с ума. Я не могу без тебя. Ходил здесь из угла в угол и выл от тоски.

Анна медленно успокаивалась.

– Ну что же нам делать? – вздохнула она.

– Давай поженимся.

– Суслик!

– Ну что – Суслик? Твой муж недееспособен, тебя легко разведут. Я же не предлагаю его в дурдом сдать. Сама говорила – он ничего не понимает, для него ничего не изменится. А я хочу видеть тебя каждый вечер. И детям твоим нормальный отец нужен. Думаешь, я не справлюсь?

– Дима, я не могу. – Анна прижалась к нему и замотала головой.

– Почему?

– Не знаю, но не могу.

– Хорошо. А если бы он умер? Ты бы вышла за меня?

– Конечно, не задумываясь. – Анна ответила именно не задумываясь.

– Так задуши ты его, отрави, прибей к чертовой матери! – воскликнул в сердцах Дима.

– Ладно! – усмехнулась Анна. – Как ты скажешь, так я и сделаю.

Она заговорила о том, что им нельзя ссориться. Каждое свидание – как подарок, которым нужно наслаждаться. Нужно подождать – все как-то решится. Главное, что они любят друг друга. Правильно, соглашался Дима, но что, кроме своей любви и женитьбы, он может ей предложить? Какие поступки совершить? Может, с балкона прыгнуть? Всё зависит от нее, он должен ждать ее милостей, он раб своей любви, а она – властелин. Такое распределение ролей ему не нравится и долго существовать не может.

Не словами, а нежностью и ласками Анна принялась доказывать: посмотри, кто здесь рабыня, а кто хозяин. Дима едва не обезумел от переполнивших его чувств. Эта женщина, похожая на цыганку, – настоящая колдунья, она может лишить разума своим тихим смехом и прикосновениями.

То, что Анна говорила сестре о жрицах любви, она знала лишь теоретически. Сама она в любовном этюде всегда предпочитала быть инструментом, а не исполнителем. Но теперь, движимая желанием утешить Диму, сделать ему приятное, она вспомнила, что читала, видела, слышала о любовном мастерстве, что желала, но ленилась делать. Она стала исполнительницей, пустившей в ход не только подушечки пальцев рук и ногти, но и распущенные волосы, соски, губы, язык. Она дразнила его, подталкивала к краю вершины и убегала. Снова, уже другим путем, вела его к пропасти, но останавливалась у самого края. Давала ему секунду на передышку и опять увлекала в бездну. Анна не знала, где она этому научилась, откуда у нее взялись эти инстинкты и уловки. Она импровизировала – и ни одна нота не фальшивила. Дима был уже не Димой, а существом, сотрясаемым судорогой страсти, безумцем, готовым на все, лишь бы эта страсть не кончилась, ни капли рассудка, только животная потребность в чувственном удовольствии. Если бы она хлестала его по щекам, он бы продолжал стонать от неги, если бы она занесла нож над его грудью, он бы бросился навстречу острию. Анна, едва касаясь, языком провела по его нижнему веку и приказала: «Заплачь, любимый!» – и его тело содрогнулось от рыданий.

Она не испытывала и десятой доли его возбуждения, ею двигало желание доставить ему приятное. И она понимала: это власть. На миг, на час, на год, навечно – колоссальная власть над иррациональным и животным, что спрятано в человеческом теле. Она обладала этой властью и раньше, но обладала по праву рождения женщиной, а теперь – сознательно. И все-таки Анне больше нравилось быть инструментом, а не исполнителем. Хотя почему бы иногда и не размять пальчики на клавишах?

Выставить себя в качестве рабыни не получилось. Напротив, он попал в еще большую зависимость от нее. И эта зависимость делала Диму капризным и требовательным. Он хотел видеть Анну каждый день, звонил, подъезжал к центру и дежурил в машине. Снова вечерами дети оставались одни – ни мамы, ни тети Тани. Уходила Галина Ивановна, а тетя Ира не хотела их видеть, даже если Кирюша плакал.

Однажды утром Дарья не выдержала и устроила скандал.

– Где вы ночуете? – набросилась она на мать и тетку. – Почему вас никогда нет дома?

– Мы? – удивилась Татьяна и посмотрела на сестру.

Сама она, выполняя намеченные мероприятия по окольцовыванию Самойлова, переехала к нему и изредка заглядывала домой. Анна махнула на нее рукой – со своим бы кавалером разобраться.

«В самом деле, – подумала Анна, – какой-то выездной публичный дом устроили».

– Я Кирку люблю, – продолжала Дарья, – но я не нянька. У него мать есть, в конце концов? А вы, тетя Таня? Сами с дядей Васей разговаривайте. Он меня расспрашивает, а вы все лечитесь и по театрам ходите. Уже, наверное, по второму разу все спектакли посмотрели. Такая прямо болезненная театралка стали! У тети Иры вообще крыша поехала. Мама, я тебе серьезно говорю! Я вчера попросила ее полчаса с Киркой посидеть, пока я к подружке сбегаю, так она даже дверь не открыла. Представляешь? У меня каникул неделя осталась, а еще ничего к школе не куплено.

– Дочь, я тебя поняла, – остановила ее Анна. – Завтра едем в магазины. На выходные – в дом отдыха на Истру. Хорошо? С тетей Ирой я поговорю.

Сусликов будет вне себя от негодования. Он планирует в субботу шашлыки в Бирюлевском парке.

– И чтоб кто-то из вас вечером был дома и Кирку укладывал! – поставила условие Дарья.

Когда она вышла, Татьяна повернулась к сестре:

– И чем же ты ночами занимаешься?

– Тем же, чем и ты, – буркнула Анна.

– Да? – поразилась Таня. – И молчала! Кто же наш избранник? Кто порушил скалу верности?

– Иди к черту! – отмахнулась Анна. – Ты сможешь сегодня вечером быть дома?

– Нет, не смогу. Мне обидно – с сестрой родной не поделилась.

– Сестра родная, ты в курсе, что через пять дней начинается учебный год? Или ты уже уволилась?

– Я в курсе. Анька, ну расскажи – кто он?

– Потом, мне некогда. – Анна поднялась из-за стола.

Она отправилась в соседнюю квартиру. Ирина умывала Юру в ванной. Ожидая их, Анна стала на весы. Не может быть! Тридцать пять килограммов! Столько она весила в младших классах. Анна подняла весы: так и есть, колесико сдвинуто. Она установила его правильно, взвесилась и сразу «поправилась» на двадцать килограммов.

– Ирина! – закричала она на вошедшую подругу. – Ты подкручивала весы? Отвечай!

– Да! Я кормила его на свои деньги!

– Дура! Идиотка! – разошлась Анна. – Врач, называется! У него ожирение сердца. Ты смерти его хочешь? Ты знаешь, как трудно ему сбросить каждый килограмм!

– Не кричи на меня! Кто ты такая, чтобы мне указывать! Да, я – врач, а ты недоучившаяся выскочка.

– Все! Хватит! Ты нас всех достала! Через неделю тебя здесь не будет. Готовься к переезду.

– Подожди, – испугалась Ирина. – А как же Юра?

– За ним будут ухаживать две медсестры. Одна днем, другая ночью.

– Аня, не делай этого, пожалуйста! – Ирину трясло мелкой дрожью.

– Ты посмотри на себя. – Анна сбавила тон. – На кого ты стала похожа? Нет, вопрос решен. Если тебе негде жить, я помогу снять квартиру и найти работу. Ира, так будет лучше!

– Нет, нет, нет! Пожалуйста, не забирай его у меня!

– Он никогда тебе и не принадлежал. Это мой муж.

– Ты пожалеешь об этом! Дети наябедничали? Я их ненавижу!

– Что?! Что ты сказала? – Анна вспыхнула. – Ты сейчас же уберешься отсюда! Собирай свои манатки!

– Прости, прости, у меня вырвалось. – Ирина заплакала. – Анечка, дорогая, я умоляю тебя! Дети очень хорошие. Я просто расстроилась. Я так к Юре привязалась, пойми. Ведь у меня больше и лучше ничего в жизни нет. Хорошо, я уйду. Но дай мне две недели, умоляю. Я боюсь не успеть, не успеть привыкнуть к этой мысли. Умоляю! – заголосила она. – Юра, иди сюда, проси маму, проси ее!

Приплелся Юра и послушно повторил:

– Проси ее!

– Хорошо, – уступила Анна. – Две недели, но ни днем больше. И никаких разговоров о том, чтобы остаться! И никаких обид моим, Юриным, – подчеркнула Анна, – детям. Договорились?

– Да, да! – быстро закивала Ира.

У двойняшек Колесовых месяц не было имен. Вера предлагала мальчика назвать Костей, Костя девочку – Верой, и оба соглашались, что в этом случае путаница с именами их ждет постоянная. С вечера они выбирали имена, а утром их забраковывали. Любые имена казались родителям недостойными их замечательных детей. Девочка и Мальчик – так малышей все и звали. Наконец Колесовы остановились на именах Савва и Агриппина.

– У вас с головой все в порядке? – ужаснулась Анна.

– Есть еще вариант Митрофан и Марфа, – сказала Вера.

– А мне нравятся еврейские имена, – вставил Костя. – Иосиф и Сара, Давид и Ребекка.

– Иуда и Юдифь, – подхватила Анна. – Прекратите издеваться над детьми! Дайте им простые хорошие имена, которых они не будут стыдиться, потому что их станут постоянно переспрашивать. У Даши в классе мальчика зовут Климент. Представляете, как его дразнят? И Алимент, и Цемент, он дерется из-за своего имени каждый день.

– Мне нравится Данила, – сказала Вера.

– Отлично! – похвалила Анна.

– Нет, Данила – это дворник, – не согласился Костя.

– Почему? – удивилась Анна.

– По ассоциации, у нас был дворник Данила.

– Хорошо. Костя, кто, по-твоему, не дворник?

– Никита.

– Замечательно. Никита Константинович. Как только выговорит свое имя-отчество, занятия с логопедом можно отменять. Вера, теперь ты назови свою девочку.

– Подождите! – Вера боялась принять решение. – Никита – не сокращается. И какие ласкательные? Никиток, Никитушка, Никитулечка, Никиточек…

– Всё, хватит, – остановила Анна. – Остальные вспомнишь на досуге. Как ты назовешь девочку?

– Может быть, Ульяной? – предложил Костя.

– И она вырастет, как эта баскетболистка, под два с половиной метра? – не согласилась Вера.

Анна схватилась за голову:

– Рост человека не зависит от его имени! И всех дворников как-то звали! Бедным двойняшкам имена не грозят вообще, потому что их родители страдают врожденным дебилизмом. Вера, как звали твою маму?

– Натальей.

– И мою Натальей, – сказал Костя.

– Что же вам еще надо! – Анна всплеснула руками. – Прекрасное имя, и сокращается, и склоняется. К собственным мамам у вас есть претензии? Нет! Слава богу! Значит, их внуков назовут Никита Константинович и Наталья Константиновна. Чудно! Лучше не придумаешь. Если вы попробуете еще что-то изменить или рефлексировать по этому поводу, я подам на вас в суд за издевательство над несовершеннолетними.

С легкой руки Даши, которая вместе с мамой приехала в гости смотреть на тети-Вериных двойняшек и тарахтела над ними погремушками, мальчика стали звать Никой, а девочку Натой. Через месяц родители уже не могли себе представить, что есть имена лучшие, чем Ника и Ната.

Младенцы были похожи друг на друга, как все младенцы, то есть были совершенно разные. Ника более активный, подвижный, с волосиками темнее, чем у сестры. Ната чуть флегматичная, спокойная, со светлой челкой, спускающейся на глаза. Родителям постоянно казалось, что с детьми что-то происходит – то стул не тот, то газы, то отрыжка, – но на самом деле младенцы прекрасно развивались и набирали вес. У обоих был отличный аппетит – верный признак хорошего самочувствия. Молока у Веры хватало, и ранним утром – первое кормление дети требовали в пять часов – полусонный Костя прикладывал одного малыша к одной Вериной груди. Вера держала второго у другой. Случалось, что все четверо засыпали в этой живописной позе.

Им повезло с участковым педиатром из районной детской поликлиники. Александра Ивановна, так звали врача, пока двойняшкам не исполнился месяц, приходила каждый день. Но и ее, терпеливую, привыкшую к панике молодых родителей, Колесовы своими страхами вывели-таки из терпения. Однажды Костя поздней ночью срочно вызвал врача, потому что Вера, вовремя не постирав белье, забила тревогу: оранжево-желтые, с легким кислым запахом какашки детей на пеленках позеленели.

– Константин Владимирович, – попеняла педиатр, – ведь вы специалист, почитайте литературу. То, что кал детей, находящихся на грудном вскармливании, имеет гомогенный характер и на воздухе зеленеет, – совершенно нормальное явление. Неизмененный билирубин, который находится в кале, окисляется, превращается в биливердин, а он, не обессудьте, зеленого цвета.

Костя накупил специальной литературы по педиатрии. Вере заглядывать в нее он запретил – он сам, начитавшись, находил у своих детей признаки множества заболеваний. Поэтому Александра Ивановна по-прежнему была у них частым гостем, но теперь ей еще приходилось опровергать Костины диагнозы.

Вера худела, но медленно, и все еще оставалась похожей, по словам Татьяны, на богиню плодородия. Веру мало заботила фигура, она не знала, где находится косметичка, носила по очереди те же два платья, что и во время беременности, закручивала волосы на затылке в примитивную улитку и делала «пионерский» маникюр-педикюр за две минуты. Но природная грация и тренированные с детства манеры вставать, садиться, держать ровной спину, поворачивать голову, поднимать руки плавно и не болтать ими, как веревками, шагать изящно, а не переваливаться из стороны в сторону, сохранять спокойное, доброжелательное выражение лица – все это при полном небрежении к себе не позволило ей стать распустехой, в какую часто и невольно превращаются женщины после родов. У Веры не было свободной минуты, а если такая выдавалась – присела на диван, на кресло у телефона, – она засыпала мгновенно. Вера часто думала: еще поколение назад не было ни памперсов, ни автоматических стиральных машин, ни других удобных приспособлений – как женщины управлялись? Какое там книжку почитать, кино посмотреть, музыку послушать, знаниями блеснуть – мечтаешь только до подушки добраться. А еще какой-нибудь умник вроде Вейнингера будет обвинять женщин – в шахматы плохо играют, теорем и теорий не изобрели, картин гениальных не написали и романов не сочинили. Да любой мужчина на подобной монотонной работе превратится в ископаемое через две недели, а скорее всего, сопьется. На Костю после выходных, а ведь она старается занять его самым «интеллектуальным» трудом – погулять с детьми, отутюжить бельишко, еду приготовить, – смотреть тяжко.

Как-то она поделилась своими мыслями с мужем. И он с ней полностью согласился.

– Мужчины и женщины отличаются не только внешне, – говорил Костя, – но и строением мозга, психической организацией. Мужчина, конечно, поднимет тяжесть, быстрее пробежит, выше прыгнет. Но монотонная, однообразная деятельность, требующая каждодневной выносливости, ему часто бывает не под силу. Если мужчина после многочасовых хождений по магазинам валится на диван, он не притворяется – он действительно израсходовал свои психические ресурсы. Тяжелые депрессии, кстати, чаще не у журналистов, актеров или политиков встречаются, а у тех, кто работает на конвейере. Женщины более ориентированы на внутренние переживания, поэтому легче переносят рутинную деятельность. Они медленнее воспринимают изменения окружающего мира, обдумывают поступки, а нам свойственно рубить сплеча, быстро дать в глаз в прямом и переносном смысле. Женщины лучше воспринимают цвета, запахи и, соответственно, наслаждаются ими – у мужчин развита часть мозга, отвечающая за агрессию, требующую выплеска эмоций. А как их выплеснуть, баюкая младенца или стирая белье?

– Костя, давай тебе купим боксерскую грушу? – предложила Вера.

– Испугалась? – рассмеялся он. – Знаешь, тут меня недавно окружили молодые люди с подписными листами в защиту чего-то, просили поставить свое имя и фамилию. Я их предупредил, что нерусский, и записался как Гомо Сапиенс. Так вот, как Гомо Сапиенс хочу сказать, что мое дело – бороться с природным диктатом инстинктов, и, чтобы продемонстрировать свои успехи, пойду отутюжу распашонки и помою посуду.

У Игоря Самойлова была квартира на Кутузовском проспекте и загородный коттедж под Москвой. Коттедж Татьяна не любила – его строили под присмотром первой жены Игоря, отделывали модные дизайнеры, и громадный дом с холодным строгим интерьером, с преобладанием фиолетовых и голубоватых тонов, абстрактной живописью и странными скульптурами навевал на нее тоску. А квартиру Игорь приобрел, когда только стал богатеть, и она своей роскошью восхищала Татьяну. Ей не приходило в голову, что обилие бронзовых светильников, зеркал в тяжелых рамах, золото обоев, красный бархат штор и мебельной обивки напоминали убранство публичного дома. Татьяна в публичных домах не бывала, а после ее донецких апартаментов это был просто музей. Анна свои квартиры давно не ремонтировала и лишь по мере необходимости латала дыры или покупала мебель и бытовую технику. Вера с Костей жили довольно скромно. И только Игорь – богато и роскошно. Татьяна бродила по его квартире и чувствовала себя принцессой в королевском замке. Будь Татьянина воля, она бы никогда отсюда не выходила. Но волю требовалось призвать для осуществления задуманного плана.

По мнению Татьяны, увлечения Игоря моделями и актрисками, о которых поведала Анна, вовсе не соответствовали его истинным устремлениям. Ему нужна была женщина-мама – настоящая опора и крепкий тыл. Татьяне не приходилось притворяться, чтобы изображать из себя верную подругу, – она таковой и была. Единственное, что она скрывала от Игоря, – это свой страх потерять его и, соответственно, пережить крушение матримониальных планов. Игорь работал на износ, но когда приходил вечером домой, уставший и одновременно возбужденный какими-то планами и проектами, его без упреков и обид – ну почему так поздно?! – ждала веселая Татьяна, которая ставила перед ним тазик с горячей водой, опускала туда его ноги, а потом массировала их с ментоловым кремом. И он оживал – для легкого ужина, легкой беседы и легкой любви. Таня спрашивала его о делах, но только о тех, о которых ему самому хотелось говорить. И постепенно Игорь стал делиться с ней и советоваться. Большей частью их разговоры касались человеческих качеств и характеров компаньонов и партнеров Игоря. К его удивлению, Татьяна проявила завидные знания человеческой натуры. И несколько раз, поступив, как она советовала, а не как сам собирался, он добивался успеха. Если после банкета или ужина он приходил изрядно навеселе, она не обижалась, напротив, подшучивала над его плохой координацией движений и бессвязной речью. А утром мягко, но настойчиво пресекала попытки увильнуть от обязательной программы – горячий душ, двухкилометровая пробежка на тренажере, холодный душ, стакан апельсинового сока, чашка кофе. С похмелья отменялись только упражнения со штангой. Татьяна не стремилась показываться с ним в обществе, а он не настаивал на этом. Она благодарила его за подарки, но одинаково тепло – за серьги с бриллиантами и коробку конфет. Она ничего не просила для себя, но деликатно указывала на то, что необходимо ему, – поменять одеколон на более мягкий, купить новый летний костюм, подстричь волосики в носу и ногти на руках, заменить галстук. Игорь не замечал ее присутствия, когда был занят делами, и она всегда оказывалась под рукой, если ему что-то требовалось.

У Татьяны кончалось время, а для решающего штурма все не выпадал нужный момент – Игорь приходил слишком поздно и выжатый как лимон. Татьяна тянула до последнего. С тоской и болью в сердце она заказала билет в Донецк на понедельник. Оставалось два дня – суббота и воскресенье. Судьба смилостивилась над ней – Игорь обещал прийти в субботу не позже девяти вечера.

Декорации для кульминационной сцены Таня подсмотрела в каком-то кинофильме. Она купила три дюжины свечей в подсвечниках разной формы. Большинство свечек утопали в специальных стаканчиках. В гостиной она передвинула легкую мебель и по всей комнате на разных уровнях расставила свечи, а когда зажгла их, комната стала походить не то на церковь, не то на обрядовый зал сатанистов.

– Ого! – поразился Игорь, увидев все это великолепие. – По ком поминки?

– Типун тебе на язык! – весело отмахнулась Татьяна.

Ее трясло, но она постаралась перевести волнение в шаловливую веселость.

– Прошу за стол, – пригласила Таня и первая уселась на пол у низкого столика.

По контрасту с романтическим антуражем блюда она приготовила самые пролетарские – молодую картошку с укропом, малосольные огурчики, селедку с луком, квашеную капусту и маринованные грибы. Из напитков – водка в запотевшем графинчике.

– Так что мы празднуем? – Игорь присел напротив.

– Мой отъезд, – небрежно сказала Таня.

Словно не замечая, как Игорь сразу напрягся, она наколола на вилку грибочек и вставила вилку ему в одну руку, налила водку в рюмку и дала ему в другую руку. Вести беседы с ненакормленным мужиком – грубая тактическая ошибка. Таня налила себе и чокнулась с Игорем.

– Хай воны вси здохнуть! – сказала она тост по-украински.

– Кто? – поинтересовался Игорь, прежде чем выпить.

– Твои враги. – Татьяна лихо опрокинула в рот водку. – Ешь, картошка остывает. Огурчики я сама солила, хрустят, аж потрескивают. У тебя еще банка таких в холодильнике стоит. Давай я тебе капустки положу, с тмином, как ты любишь.

Какое-то время Игорь сосредоточенно жевал, потом разлил водку по рюмкам.

– Почему ты решила уехать? – спросил он.

– Это не я. – Татьяна с готовностью подняла рюмку и чокнулась с ним. – Это Министерство образования решило начинать учебный год с первого сентября. Выпьем за моих оболтусов, в юные головы которых я буду вбивать знание русской грамматики.

– И когда ты собираешь отбыть в свой Мариуполь?

– В Донецк, город боевой и трудовой славы. В понедельник.

– Татьяна, не дури! – Игорь взял ее за руку. – На кой черт тебе сдался Донецк и неграмотные оболтусы? Разве тебе здесь плохо?

– Мне здесь замечательно! – Татьяна похлопала его по руке и высвободила свою. – Игорек, не порть вечер! Ешь, пожалуйста. У нас еще десерт, ни за что не догадаешься какой.

– Да не хочу я есть. – Игорь швырнул вилку на стол.

– Тогда давай выпьем! – быстро нашлась Татьяна. – Напьемся в стельку. Только нужно заранее договориться, кто свечи гасит. Или будем буйствовать – вызовем пожарных, пусть они их зальют пеной.

– От шампанского, – буркнул Игорь. – Таня, я не хочу, чтобы ты уезжала!

Она пожала плечами – не могу ничего сделать.

– Что ты пожимаешь плечами? Что есть в этом Муходранске такого, что заставляет тебя уехать?

– Игорь! – Она опустила глаза, приближался самый сложный момент разговора. – Игорь, мне очень хорошо с тобой. Но у меня есть своя жизнь, и я должна ею жить.

– А я в твою жизнь не вписываюсь?

– Ты! – Татьяна широко улыбнулась, развела в восхищении руки, а потом прижала их к груди. – Ты – мои чудные каникулы!

– А чтобы стать твоими буднями, я должен на тебе жениться? – усмехнулся Игорь.

О, какая нехорошая усмешка! Татьяна внутренне сжалась, но заставила себя снова улыбнуться.

– Ни в коем случае! – Она отрицательно покачала головой, словно он предложил ей что-то неприличное.

Игорь никогда не оценит того, что само плывет ему в руки, и не принимает решений под чужим давлением. Он – борец, ему нужно выдрать желаемое, тогда оно будет представлять для него ценность. До сегодняшнего дня Татьяна была безделицей из потока, а теперь нужно за короткое время показать свою большую значимость. Заставить его страдать и сражаться за нее.

– Ничего не понимаю, – обиженно проговорил Игорь. – Ты уезжаешь, бросаешь меня и при этом веселишься.

– От горя, милый, от горя. – Она шутливо гримасничала. – Разве ты не видишь смех сквозь слезы? Ой, извини – слезы сквозь смех.

– Я вижу, что совершенно тебя не знал.

– А вот это неправда! – Татьяна резко переменила тон и сказала абсолютно серьезно: – С тобой я была самой настоящей. Может быть, впервые в жизни была самой собой.

– И где же логика? Тебе хорошо со мной, мне хорошо с тобой – какого лешего все менять?

– Неужели ты не понимаешь? Я здесь залетная птица, а гнездо мое за сотни километров и на другом дереве.

– Ладно, давай поженимся.

Это не победа. Это уступка раздосадованного ребенка, который согласился сделать домашнее задание в обмен на прогулку. Или разведка боем – не ведешь ли ты, голубушка, свою игру? Веду, но ты об этом не догадаешься.

– Игорь, – поморщилась Татьяна, – давай не будем об этом даже говорить.

– Почему, интересно?

– Потому что десерт стынет. – Татьяна снова дурачилась. – Ты так и не догадался, а я запекла яблоки с орехами и медом.

– К черту твои яблоки! – гаркнул Игорь. – И включи свет! Я чувствую себя как на похоронах.

– Конечно, милый. – Татьяна не обратила внимание на его крик и пододвинула к себе телефон. – Как позвонить в пожарную?

– Пойдем на кухню. – Он резко встал, схватил ее за плечи, поднял и потащил из комнаты. – Я хочу полной ясности! – потребовал он на светлой кухне.

– А я хочу чаю! – заявила Татьяна. – Водки не дают, так хоть чаю напиться.

Ее несло, куражило, потому что она почувствовала на своей стороне легкий перевес. Только не перегнуть палку, не передавить, не демонстрировать свою вдруг обнаружившуюся власть над ним.

– Перестань дурачиться! – грозно прошипел Игорь. – Сейчас я сниму с тебя штаны и выпорю как капризную девчонку.

Татьяна села на краешек стула и смиренно зажала ладони между колен. В самом деле как провинившаяся девочка.

– Спрашивайте, товарищ прокурор, – кивнула она. – Подсудимая для дачи показаний готова.

– Ты! Ты как ко мне относишься?

– Люблю всем сердцем, – быстро ответила Таня.

– А замуж не хочешь?

– Не хочу.

– Почему?

– Я уже немножко двадцать лет замужем.

– Ну и что? Разойдешься.

– Хорошо. Слушаюсь. Прямо сейчас разойдусь.

– Танька! – Игорь стукнул ладонью по столу.

– Молчу!

– Ни в какой Донецк ты не поедешь!

– Да, поняла. Билет сжевать и проглотить?

– Все! Ты меня довела. – Игорь поднялся и стал вынимать ремень из брюк. – Снимай трусы! Я тебе покажу угольные копи!

Татьяна рванула в спальню, запрыгнула под одеяло и заверещала:

– Сам тоже снимай! Так нечестно!

Костя познакомился с Игорем на собственном бракосочетании, где Игорь, по выбору Веры, неожиданно оказался свидетелем со стороны жениха. То, что Вера относилась к Игорю с симпатией, не вызывало у Кости восторга. Да и человек подобного типа – балагур, весельчак и в то же время хитрый, жесткий делец – вряд ли мог стать Костиным другом. И вот теперь Игорь женится на сестре Анны Самойловой. Татьяна – симпатичная женщина, но, по слухам, насквозь больная. Странный брак. Костя без особого удовольствия узнал, что у них дома затевается пирушка. Его утешало только то соображение, что Вере с ее затворнической жизнью прием гостей пойдет на пользу. Но вечер прошел неожиданно интересно, главным образом потому, что Костя сам оказался в центре внимания. Прежде он никогда не был душой компании. Но тут, по словам Веры, отлично справился с развлечением гостей.

Игорь торжественно подарил Татьяне кольцо с бриллиантом и смешно рассказал, как Анна, подобно злой мачехе, пыталась разрушить их счастье. В пересказе Игоря трехминутный разговор вырос в получасовое пререкание. Татьяна с радостью отметила, что в его обращении с ней появились нотки собственника, грубоватого и властного.

Заговорили о тестировании. Нынче всякая уважающая себя контора имеет в штате психолога, и каждый кандидат на должность проходит специальные тесты.

– Надо бы и нам подобное завести? – спросила Анна Костю.

– Зачем? – ответил он вопросом на вопрос. – Тебе будет легче жить, если ты узнаешь, что твой проныра завхоз скрытый гомосексуалист?

– Илья Сергеевич? – поразилась Анна.

– Боже упаси! – спохватился Костя. – Это я просто для примера привел.

– У нас в банке менеджер по кадрам после какого-то теста с рисунками предложила уволить начальника охранной службы, – сказал Игорь. – Он козявку нарисовал, по которой психологи определили, что страха в нем многовато.

– Уволили? – заинтересовался Костя.

– Конечно, – кивнул Игорь, – с безопасностью не шутят.

– А раньше, – продолжал расспрашивать Костя, – этот человек как себя проявлял?

– Отлично. Бывший гэбист, служака, полковник. Думали – матерый волк, а он тараканов рисует.

– Так-так, – злорадно кивнул Костя, – значит, ты послужному списку полковника не поверил, а психологу поверил?

– А как, по-твоему, я должен был поступить?

– Проверить диплом у психолога.

Нынче сплошь и рядом, говорил Костя, люди без специального базового образования – врачи, педагоги, кадровики – оканчивают двухмесячные или полугодовые курсы, хватают тесты в руки и начинают выносить приговоры.

Скорее всего, с бедным полковником проводили тест, при котором человека просят нарисовать несуществующее животное и дать ему имя. По идее, тест должен отразить подспудные бессознательные страхи. Но главное – правильно интерпретировать рисунок. Тот, кто интерпретирует, берет заключения из собственной головы, в которой тоже неизвестно что крутится. Чтобы правильно анализировать, надо усвоить массу знаний, прочитать кучу книг, редких по занудству. А он выхватывает из контекста якобы заключения и сыплет: нарисовал человек у зверя большие глаза – ах, у него хроническая тревожность, выбрал красный цвет – ах, терзается сексуальной озабоченностью. Если охранник нарисовал маленького страшного зверька – то это лучший вариант охранника. Не его надо гнать, а психолога.

– Разберемся, – кивнул Игорь. – Кстати, у меня в компьютере есть цветной тест Люшера. Я иногда забавляюсь. Все точно определяет.

– Правильно, – согласился Костя, – но что он определяет? Твое эмоциональное состояние в данный момент. Если ты с похмелья, с больной головой проспал важное заседание, то выберешь мрачные цвета – серый, коричневый, черный. Ставить тебе диагноз тревожной депрессии? А вечером ты выгодную сделку заключил – и поставишь на первое место желтенький и сиреневый цвета – типичный жизнерадостный, склонный к демонстративности субъект. Эти тесты хороши для определения сиюминутных состояний. Для кого они важны? Для космонавтов перед стартом, для спортсменов. Но судить по ним о профессиональной пригодности совершенно некорректно.

– Помнишь, – выступила Анна, – как Кирюшу в школе тестировали? Я к Косте тогда примчалась, – пояснила она остальным, – потому что сказали, что мой сын эпилептоид. Я в ужасе, жду, что у Кирюши начнутся эпилептические припадки, делаю ему энцефалограмму мозга. А оказывается, это слово – «эпилептоид» – означает, что он медлителен и склонен тщательно выполнять все задания.

– То, что творят подчас с детьми новоявленные гуру от психологии, – разгорячился Костя, – иначе как вредительством не назовешь. Профессиональная этика предписывает – разговаривай с пациентом на понятном ему языке. А эти дилетанты нахватались терминов и сыплют ими, чтобы показать свою значимость. Мне рассказали о случае, когда подростку в школе после тестирования прилюдно заявили, что он «тихий меланхолик». Мгновенно этот безобидный термин стал прозвищем, мальчишка пытался покончить жизнь самоубийством. Или вот пример с Анной – на родительском собрании им поведали, что один ребенок эпилептоид, другой невротик, третий шизоид. Полнейшее безобразие! Варвары! Никто не имеет права тестировать детей без согласия родителей! Ребятишки и родители оказываются беззащитными, заклейменными какой-нибудь дурой, которая вчера еще семечками торговала. Зачем это делать, скажите мне? После тестов дети станут лучше учиться или вести себя? Учитель внесет корректировку в свое поведение? Ничего подобного! Наоборот, теперь ему не нужно ломать голову, что делать с хулиганом Петровым, – у Петрова скрытая агрессия, направленная на взрослых, ввиду авторитарности отца в семье. Чушь собачья!

– Я думаю, – сказала Вера, – что, если бы Дашу протестировали, когда ей было пять лет и она отчаянно сквернословила и побиралась на улице, ее наверняка записали бы в будущие преступники.

– Значит, дело только в том, что детям ставят неправильные диагнозы? – спросила Таня. – Но на них можно не обращать внимание. Мы все любим тесты в периодике, отвечаем, подсчитываем баллы, но никто не относится к заключениям серьезно.

– Это совершенно разные вещи, – не согласился Костя. – Тесты в газетах и журналах – мелочь, развлечение, приятный забавный досуг. Пусть ребятишки и подростки в своих изданиях тоже на них отвечают – на здоровье. Но я говорил о диагнозах, о псевдоотклонениях, которые находят у детей. И даже если эти отклонения в самом деле есть, они составляют медицинскую тайну. А поскольку она касается ребенка, то это тайна вдвойне, если только бывает двойная тайна. В педиатрии есть принцип: ребенок – это не уменьшенный взрослый, это другой, растущий и изменяющийся организм.

– Я помню случай, который нам приводили на занятиях по хирургии, – поддержала его Анна. – У девочки был обширный ожог ног, требовалась пластика, взяли лоскут со спины. А когда пациентка выросла, рубец стянул кожу на спине, и грудь у нее оказалась под мышками.

– Можно провести прямую аналогию с детской психикой, – сказал Костя, – она меняется во времени, и куда направлены векторы движения, даже самые опытные специалисты подчас сказать не могут. Сколько есть родителей, которые были уверены, что у их чад такие-то и такие характеры, что они вырастут, скажем, жадноватыми, вспыльчивыми и будут лидерами. А вырастает тихий застенчивый альтруист.

Костю волновало не только то, что детям вешают диагнозы, понятные только специалистам. Самое печальное, что вслед за диагнозом прописывают, с позволения сказать, лечение.

– Я наблюдаю всеобщее помешательство на фармакотерапии. Плохо ребенок учится – ему прописывают ноотропы для улучшения мозговой деятельности, боится учителя – пичкают транквилизаторами, хулиганит – сажают на стимуляторы, замкнулся в своих детских горестях – выпишут антидепрессанты. Ко мне приводят детей, которые сидят на таблетках годами. Такое впечатление, что все забыли о педагогических методах и теперь спорят только о том, какой препарат лучше. В итоге ответственность снимается и с врача, и с родителей, и самого ребенка – за все в ответе одни таблетки. Я, между прочим, не специалист по детской психиатрии, большинству отказываю, только когда знакомые родители очень просят, смотрю детей. Анна, я тебе давно предлагаю – давай открывать отделение детской психоневрологии!

– И за чем дело стало? Дети – это святое. Открывайте, – благословил Игорь. – Вписывайте расходы в бюджет следующего года – и вперед.

– Это давняя Костина мечта! – радостно воскликнула Вера.

Чтобы отвлечь гостей от грустных и серьезных тем и немного их развеселить, Костя рассказал о недавнем исследовании канадских ученых. Группа детских психиатров опубликовала работу, в которой анализировались психические расстройства героев книжки о Винни Пухе. У самого Винни обнаружен целый букет душевных недугов: синдром гиперактивности и дефицита внимания, симптомы навязчивости, которые проявляются в повторении считалок и ненасытной жажде меда, импульсивность поведения – плохо продумал свое превращение в тучку – и даже болезнь Туретта – своего рода словесные тики, ведь медвежонок постоянно сочиняет короткие стихотворения, твердит их и быстро забывает. Пятачок страдает тревожным расстройством: вечно чего-то боится, переживает по пустякам и пытается все предусмотреть. У ослика Иа эндогенная депрессия – постоянно мрачное настроение и негативизм без видимых на то причин.

Если продолжить этот ряд и вспомнить других любимых детских героев, то все они попадают под разряд душевнобольных. У Карлсона периоды бурной активности, самоутверждения и самовосхваления сменяются периодами хандры – явная истерия и маниакально-депрессивный психоз. И вообще это тип с опасным антисоциальным поведением – хамит всем направо и налево, не признает никаких авторитетов и правил. Его место в сумасшедшем доме. Малыш под его влиянием совершает поступки опасные для жизни, например ходит по крышам. Сам Малыш страдает от изоляции и нечуткости окружающих и вот-вот впадет в острый психоз.

В русских сказках картина не краше. Илья Муромец тридцать лет не показывался народу. Следовательно, у него была агорафобия – отказ от любой деятельности и нежелание покидать насиженное место. В «Сказке о мертвой царевне» мы сталкиваемся с типичным случаем нарциссического расстройства. Царица днями не расстается с зеркальцем и даже ведет с ним беседы.

– Попади все они нам сегодня в руки, – подвел итог Костя, – уж мы их подлечили бы!

– Да к вам любой попади в руки, – Игорь слушал его весь вечер и делал свои выводы, – на пилюлях разорите. Нет уж! Мы лучше свои стрессы будем снимать традиционными способами: банькой, водкой и…

– И чтением хороших книг! – перебила Татьяна, и все рассмеялись ее готовности облагородить рецепты Игоря.

– На самом деле, – примирительно проговорила Вера, – мир полон прекрасных людей, взрослых и маленьких.

– И у всех свои заскоки, – добавила Анна.

– Но самые большие у психологов и психиатров, – сказал Игорь.

– Они как те герои-врачи, – пафосно изрекла Татьяна, – которые ставили на себе эксперименты и прививали себе чуму.

– И до сих пор не вылечились, – подхватил Игорь.

– Их близкие, – вставила Вера.

– Сдаюсь! – Костя поднял руки. – Приятно увидеть, что семя разума, которое ты пытался посеять в головах неразумных, попало на асфальт.

Улыбаясь, он слушал, как гости веселятся, подшучивая над врачами. И рассказал старый, но хороший анекдот на тему: Иисус Христос, раздосадованный тем, как плохо на Земле выполняют свои обязанности врачи, спустился, надел белый халат и стал сам вести прием больных. В его кабинет на инвалидной коляске въехал человек.

«Чего ты хочешь?» – спросил Иисус.

«Как – чего? – возмутился больной. – Я всю жизнь прикован к этому креслу. Я хочу ходить!»

«Так встань и иди!» – изрек Иисус.

Больной встал и на своих ногах вышел из кабинета.

«Как вам новый доктор?» – спросили его в очереди.

«Такой же, как все, – ответил человек, – даже не осмотрел».

Утром Анна в дверях отдавала последние распоряжения детям, когда приехала сестра. Татьяна хотела в ее присутствии позвонить Василию. А еще лучше – закинула она удочку, – чтобы с Васей сначала поговорила сама Анна, подготовила его.

– Вот уж нет! – отказалась Анна. – Ты человеку жизнь испортила, а хочешь за меня спрятаться. Сама кашу заварила – сама и расхлебывай. Мне на работу пора.

Галина Ивановна вышла из соседней квартиры:

– Ты бы заглянула к Юре, что-то он плохо выглядит.

Анна с досадой посмотрела на часы, не снимая плаща, с сумочкой в руках вошла в квартиру мужа.

Муж лежал в постели, с утра еще не вставал. Полное рыхлое лицо было нехорошего бледно-серого оттенка. Неожиданно Юру сотряс спазм рвоты, изо рта потекла жижа. Ирина стояла рядом. Анна подскочила к кровати, приподняла его голову, чтобы не захлебнулся. Ирина аккуратно свернула салфетку, вытерла Юре рот. Она действовала так спокойно и четко, словно занималась привычным делом. Анна в ужасе воскликнула:

– Ира! Он без сознания!

Схватила мужа за руку – пульс нитевидный, еле прослушивается.

– Ира! Нашатырь! Манометр! У него было высокое давление?

Ирина медленно двинулась к шкафчику, где лежал аппарат для измерения давления, открыла дверцу. Анна опередила ее, оттолкнула, схватила манометр.

– Вызывай «скорую»! – крикнула она.

Ирина не двигалась, впала в шок, стояла в углу и смотрела на Юру печальными глазами. От волнения Анна ничего не слышала в фонендоскопе. Пульс она тоже не находила.

– Ира! Что ты стоишь? Что делать?

Ира молча пожала плечами.

Анна бросилась в свою квартиру:

– Таня! Скорее «скорую»! Галина Ивановна, где лекарства, которые остались от свекрови?

– Так все убрала, – засуетилась Галина Ивановна, – ведь дети залезть могут. В коробке на антресолях.

Анна притащила стремянку, полезла по ступенькам.

– Аня? – испуганно спрашивала Татьяна. – Куда звонить? Кому «скорую»? По какому телефону?

– В наш центр. Юре. Он без сознания. Срочно реанимационную бригаду! Скорее, шевелись. Эта коробка? – спросила она Галину Ивановну. – А где шприцы?

Что вводить? Камфору? Сколько кубиков? Что еще? Вспоминай! Анна заставила себя вспомнить названия лекарств и дозы. Только бы не ошибиться! На Ирку нет надежды.

Когда она влетела в квартиру, Ирина стояла около Юры и держала его за руку.

– Юра умер, – проговорила Ирина. – Не дышит, сердце не бьется.

– Заткнись, идиотка! – заорала Анна. – Уйди! Помоги!

Анна пыталась стащить Юру на пол – на мягкой кровати не сделаешь массаж сердца. Но он был очень тяжел, а Ирина по-прежнему не выходила из ступора, не помогала. Снова встала в углу со скрещенными руками.

Прибежала Татьяна, они свалили наконец Юру на пол, Анна стала делать искусственное дыхание: развела Юрины руки в стороны, зажала ему нос, вдохнула в рот воздух, свела его руки на грудь, нажала, стараясь выдавить воздух из легких. Еще раз. Так, теперь массаж. Анна положила ладони на область сердца и ритмично толкала.

– Триста двадцать пять, триста двадцать шесть, – считала она ритм.

Какой он полный! Не хватает сил! Она едва толкает заплывшую жиром грудную клетку. Анна быстро сбросила плащ. Забралась на Юру верхом.

– Ира! – Толчок. – Возьми себя, – толчок, – в руки! – Толчок. – Ирочка! – Толчок. – Готовь уколы!

Пот застилал глаза. Ирина молчала.

– Таня! – позвала Анна. – Видишь, как я делаю? Давай замени меня.

Вскочила, подбежала к столу. Нечем вскрыть ампулы. Стала ломать их пальцами, порезалась, потекла кровь. Стараясь унять дрожь, она набирала в шприцы раствор.

– Сильнее, Таня, сильнее, – оглянулась. – Не бойся, сильнее!

В вену ей не попасть, будет колоть в мышцу. Татьяна уже выбилась из сил, волосы прилипли к мокрому лбу.

– Всё, молодец, теперь снова я. – Анна положила руки Юре на грудь. – Триста двадцать пять, триста двадцать шесть…

Они сменялись несколько раз. Ни пульса, ни легкого удара сердца у Юры не прослушивалось. Анна уже не считала ритм, она толкала его замершее сердце и заклинала:

– Юрочка! Не уходи! Родной мой! Не бросай меня! Юра! Я спасу тебя! Один раз! Я уже! Спасла тебя! Юра! Очнись! Ну, сердце! Бейся! Умоляю! Бейся!

Татьяна сидела рядом на полу, размазывала по лицу пот и слезы, молилась:

– Господи, помоги!

Когда врачи и сестры «скорой» с чемоданчиками аппаратуры вошли в комнату, к ним шагнула Ирина:

– Я врач. Он мертв уже двадцать пять минут.

– Нет! – закричала Анна. – Сделайте что-нибудь! Прямой массаж – что угодно, но сделайте! Это мой муж! Он должен жить!

– Всем выйти! – приказал реаниматолог. – Раскладывай, – велел он сестре. – Откуда кровь? – показал на Аннины руки.

– Не важно, ампулы. Вы его спасете?

– Анна Сергеевна, я приказываю вам выйти! – повторил врач. – Вы всё сделали правильно, не мешайте работать!

Он приказывает. В обычной ситуации он слово лишнее боится сказать директору клиники. Молодец! Правильно! Он хороший врач.

Они стояли в коридорчике за дверью, и Анна твердила:

– Он очень хороший врач. Не помню, как его зовут, но очень хороший врач. Он спасет Юру.

Они прислушивались к звукам за дверью. Трижды раздались короткие команды: «Отойти! Разряд!» Юрино сердце пытались запустить с помощью дефибриллятора, который стрелял мощным электрическим разрядом. Потом наступила тишина.

Реаниматолог вышел в коридор. Анна уже знала, но все-таки подняла на него глаза.

– Анна Сергеевна, примите наши соболезнования, – сказал врач.

Он еще что-то говорил, объяснял Ирине проделанное, удивился ее реакции – усмешке, в ответ на слова, что мозг, столько времени остававшийся без питания, уже никогда бы не был нормальным. Анна не слушала. Она вошла в комнату.

Игрушки. Так много игрушек. Яркие машинки, паровозики, железная дорога. Юра по-прежнему лежал на полу, с него снимали проводочки на присосках. Шприц с толстой длинной иглой – делали прямой укол в сердце. Всё! Не уберегла.

– Давайте положим его на кровать, – сказала Анна. – Вот так. И укроем. Таня, проводи врачей. Да, до свидания. Спасибо.

На следующий день Анна проснулась после полудня. Она не помнила, что случилось накануне. Посмотрела на часы – почему она так заспалась? Голова тяжелая, как ватой забита, мысли с трудом продираются. Костя сделал укол. А до этого сидел с ней, что-то говорил. Она плакала. Юра умер.

Боль уже не была острой – иголку вытащили из сердца. Почти как с мамой или с Луизой Ивановной. Анна всегда боялась, что, если с Юрой что-то случится, его не станет, она почувствует облегчение. Боялась оказаться немилосердной. Напрасно боялась – никакого облегчения, только горечь потери. И до сих пор не верится, кажется – сейчас встанет, пойдет к нему, погладит его по голове, он попросит конфетку.

Несколько раз заглядывали дети и Галина Ивановна, Анна прикрывала глаза, как будто еще спит. От чего умер Юра? Скорее всего – инфаркт. Будет ли вскрытие? Какая теперь разница, от чего он умер. Надо похоронить его вместе с Луизой Ивановной, будет лежать рядом с мамой. И заказать новый памятник, общий. Теперь у них настоящие московские корни – родные на кладбище. А ведь накануне было и что-то хорошее. Татьяна замуж выходит. Когда Луиза Ивановна умерла – двойняшки родились. Мистическая закономерность: если у нее горе, у близких радость. Нет, чушь, не забивать себе голову, пусть люди будут счастливы. Все счастливы, кроме нее.

Тихо зашли дети, присели на корточки рядом с ее постелью. Анна обняла их, прижала головы к груди, поцеловала макушки.

Дарье и Кириллу было страшно не столько потому, что не стало Юры, сколько из-за самого события смерти, которое снова вползло в их дом. Они не знали отцовской любви и не испытывали любви к отцу, но были по-своему привязаны к Юре. Папа-мальчик, папа-ребенок был частью их семьи. Мама и бабушка всегда заботились о папе – значит, он хороший, свой, его надо беречь. Юрин уход не пробил в их жизни такой большой бреши, как смерть бабушки, но все-таки это была потеря, нарушение привычного уклада, погружение в атмосферу печали и горести. Иррациональность смерти дети воспринимали совсем не так, как взрослые, раздавленные безысходностью вопросов – как? зачем? почему? У детей все эти вопросы приобретали оттенок жутковатый, но загадочный и потому носящий привкус триллера, страшной сказки – пугающей и щекочущей нервы. Картинки похорон, вид мертвого тела навсегда врежутся в их память, но останутся именно страшными картинками, а не тяжкими переживаниями.

После того как их дом в первый раз посетила смерть, дети стали больше всего бояться, что она придет снова и заберет самого главного человека – маму. Мама в их понимании была бессмертна, но кончины других людей наводили на мысли, что и она тоже… И это было самым страшным – тут они приближались к «взрослому» бессилию перед неизбежным. Но справиться с ним не могли, и детская психика отвечала на потрясения ночными кошмарами: и Даше и Кириллу часто снились сны, что мама умирает – то она тонет в море, то в нее стреляет бандит, то лежит, умершая неизвестно от чего, в гробу.

Сусликов раскрыл преступление в рекордно короткие сроки. Ирина лежала на обследовании в психиатрической клинике. Приехали из Донецка Вася и Володя, двоюродная сестра Юры с мужем из Рязани. Шло следствие, брались показания, приходили друзья, звонили знакомые, готовились похороны – но все мимо сознания Анны. Рядом, но мимо. Словно она сидит в кинотеатре спиной к экрану, слышит звук и видит отблески света. Анна принимала таблетки. Утром и днем – по одной, на ночь – две. Когда закончилась коробочка, оставленная Костей, Анна позвонила в центр старшей сестре и велела взять в аптеке другое, более сильное средство и привезти ей. Это был ее первый звонок на работу. По сути, она толкала человека на должностное преступление – подобные препараты принимались под строгим контролем врача и только в стационаре. Старшая сестра, как и все в клинике, сочувствовала ее горю и подчинилась беспрекословно.

Костя говорил, что ей нужно выйти на работу. Правильно, работа бы спасла ее. Но таблетки действовали быстрее. Чтобы снова окунуться в активную жизнь, нужно было собрать силы, а для таблетки нужен только стакан воды. Таблетки оставляли небольшой участок мозга в полурабочем состоянии – Анна разговаривала, подписывала бумаги, занималась с детьми, но весь остальной мозг погрузился в приятные сумерки – ни боли, ни переживаний, ни стремлений, ни гордости, ни унижения. Она и Костю обхитрила, сказала, что пьет феназепам, он ей хорошо помогает.

Наконец разрешили забрать тело Юры. Назначили день похорон. На кладбище пришло неожиданно много людей. В центре отменили прием, остались только дежурные врачи и сестры в стационаре, а весь коллектив – доктора, лаборанты, регистраторы, экономисты, уборщицы, охранники – все пришли на похороны. Анна подумала о том, что ими движет естественное человеческое любопытство. Костя тоже так решил, но, увидев лица своих коллег и еще нескольких десятков людей, которых знал мельком, понял, что их привело на скорбное мероприятие не любопытство, а искреннее желание выразить соболезнование, поддержать в горькую минуту человека, к которому они относятся если не с пламенной любовью, то с глубоким почтением и уважением – определенно.

Шесть лет Юра был выключен из обычной жизни. Анна отсекала попытки приятелей навестить мужа – в этом не было никакого смысла, потому что Юра никого не узнавал, а демонстрировать его, чтобы пощекотать кому-то нервы, она не хотела. Но Юру, оказывается, многие помнили. Друзья детства, школьные и институтские приятели, сослуживцы из Шереметьева – никого не приглашали, они как-то организовались сами и большой группой пришли на кладбище.

Татьяна подошла к Игорю и тихо сказала:

– Очень много народу. Что делать с поминками? Мы думали, будут только близкие, приготовили дома. Но всех нереально разместить.

– Покажи мне своего мужа, – потребовал он.

Татьяна показала. «Не противник», – решил Игорь. Он отошел в сторону и стал тихо отдавать распоряжения по мобильному телефону:

– Отдельный зал в ресторане. Поминки. Сто, нет, сто пятьдесят человек. Через час все должно быть готово.

– И автобусы, – напомнила Татьяна, – всех ведь надо отвезти.

В первые дни после смерти Юры Татьяну охватила внутренняя паника – она не могла бросить сестру и племянников, а значит, вынуждена прервать строительство собственных отношений с Игорем, в которых бетон был еще совершенно сырым, и конструкция могла рухнуть в любой момент. Но все ее опасения и интриги оказались детскими забавами рядом с настоящим горем. Игорь и Костя, да еще водитель Саша стали настоящей опорой для Анниной семьи. Без мужиков, поняла Татьяна, подобные испытания переносить было бы тяжелее. И ее вынужденная разлука с Игорем обернулась не «против», а «за». Он не отдалился от нее, а, напротив, стал ближе, роднее. Игорь приезжал каждый день и по нескольку раз звонил. И даже если не получал просьб и поручений, всем своим видом показывал – женщины, вы видите меня? Я здоровый сильный мужик, рассчитывайте на меня, я не дам вас в обиду. Он был лучше, чем Татьяна думала о нем.

Анна потребовала очередную упаковку лекарства. Старшая сестра, Мария Степановна, истерзавшись сомнениями и страхами, пришла к Косте и повинилась. Он призвал все свое самообладание, чтобы не обругать эту старую дуру. Хорошо хоть сказала, могла и промолчать. Он выписал рецепт – теперь претензий к Марии Степановне быть не могло. И заговорил тоном доброго дядюшки:

– Я много слышал о вас, Мария Степановна. И то, что вы начинали санитаркой на войне, прямо из детского сада пошли, что ли? – грубо польстил он. – И то, что в Средней Азии с чумой боролись и потом до старшей сестры в самой жуткой московской больнице дослужились. Вообще я считаю, что старшая сестра – это главнейшая должность в клинике. Помяните мое слово, авось доживем мы с вами и увидим, как на вашу ставку еще не каждого выпускника института возьмут.

На Марию Степановну, действительно заслуженного человека и прекрасного работника, вылилась бочка меда. Она ее заслужила, но ведь обычно не все заслуженное человек получает сполна. А услышать из уст самого Константина Владимировича! Да с ним каждый в клинике за три метра раскланивается!

– Мария Степановна! – говорил Колесов. – Мы с вами сейчас два человека в некотором роде совершенно исключительных. Мы обладаем информацией, которую не следует знать остальным. Конечно, мы можем проболтаться и по пьянке сказать, что Самойлова пила такие таблетки, что она наркоманка, похоронить ее и при этом, заметьте, не покривить душой.

– Не знаю, как вы, Константин Владимирович, – Мария Степановна вдруг подумала, что этот доктор ей в сыновья годится, выискался сопляк с дипломом, – вы, конечно, образованный, но от меня слова лишнего никто не услышит. Такие девки, как Анна Сергеевна, они в войну в деревне, да и на передовой – что там говорить, не поймете, страну спасли.

Костя облегченно вздохнул. Внутренне. Марии Степановне нужно было оставлять первенство в благородстве душевных порывов. Он вынул из коробочки блистеры с капсулами, внимательно рассматривал их.

– Мария Степановна, не припомню, есть другое лекарство в похожей упаковке? Надо заменить.

– Да вы что, доктор? – возмутилась Мария Степановна. – Список «С» – нет ничего похожего, и цвет, и маркировка, не аспирин, поди.

– И все-таки надо что-то придумать. Мария Степановна, ваши предложения?

Как два шпиона в подполье, они обсуждали задачу подмены лекарства. Мария Степановна убедилась в полнейшей никчемности и некомпетентности доктора Колесова. Забрала лекарство и ушла в свою каморку. В дверь ее кабинета тарабанили старшие сестры отделений, визжала под дверью кастелянша, требовала ключи от склада – в хирургическом белье кончилось. Подождут. Мария Степановна не отзывалась. Она химичила. Испортила два блистера – ничего, Колесов другой рецепт выпишет. Наконец получилось, не отличишь. Вместо наркотика в капсулах покоились витамины. Ведь простая русская баба, а могла бы стать миллионером на почве наркотического производства.

Доктор Колесов благодарил, чуть не плакал. Да чего там? Что ж мы, женщины, разве не понимаем, когда надо? Мы бесимся только с жиру, а когда испытания, мы молодцом. Может, поэтому, думала Мария Степановна, поднимаясь к себе, у нас и вечные испытания? И чего это у них в хирургическом белье кончилось? Два аппендицита, один под себя, старенький, ходит. Уж не ворует ли кастелянша? Губы чуть не сажей черной красит – определенно ворует. Ну, я сейчас ей, голубушке, проверку на сраные пеленки-то и устрою!

С лица Кости исчезла гримаса придурковатой восторженности. Мария Степановна не проболтается. Саша сейчас везет лекарство Анне. Профессиональный крах. Дети, пеленки, сю-сю, гу-гу – полный идиот! Проморгал Ирину, Анну, за его спиной выдавали лекарства, которых вообще не должно быть в этой клинике, а он заказал. Зачем? Фанаберия, знаниями захотелось блеснуть. У Анны память отличная – вспомнила, потребовала. А он, идиот, поверил – потрясающая реакция на феназепам. Хрен собачий, а не феназепам – Костя изо всех сил стукнул кулаками по столу.

Спокойно, приказал он себе, рассматривай ситуацию с точки зрения твоих профессиональных возможностей и знаний. Проиграешь – не помрешь, выиграешь – не сдохнешь. Не думать о людях, напомнил он себе, думать о схеме.

Он пододвинул к себе телефон и набрал домашний номер:

– Верочка, я сегодня задержусь. Мне нужно заехать к Анне.

– Я поеду с тобой, – вдруг заявила жена.

Ее присутствие не входило в Костины планы. И потом – дети, на кого их оставить?

– Возьмем с собой, – решилась Вера. – Ничего, отправимся на такси. Они уже большие. Я Анну не видела после смерти Юры, пойми. Говорю с ней по телефону – и словно с чужим человеком общаюсь.

Молодец Вера, подметила. Можно ли использовать ее в схеме? Посмотрим, возможна импровизация. Как в хирургии операционная находка: разрежем – посмотрим.

Костя поймал частника у центра, доехал с ним до дому и попросил подождать. Денег в последнее время отчаянно не хватало, а на эти разъезды придется основательно потратиться. Но другого выхода нет. Он помог жене одеть детей, и они спустились вниз. Ната и Ника во время своего первого путешествия по Москве вели себя замечательно – спали.

Дарья, увидев тетю Веру с малышами, радостно завопила. Анна тоже обрадовалась, но несколько отстраненно – таблетки из новой упаковки действовали плохо, блаженное отупение задерживалось. Наверное, придется увеличить дозу. Или совсем бросить их пить? Нет, не сейчас, позже.

Кирилл рассматривал двойняшек и удивлялся – что Даша нашла в них особенного? Рассказывала – прямо чудо из чудес, а они маленькие, круглолицые, руками болтают, пищат, и еще оба в штаны наложили, а все радуются. Если бы он такое сделал? И сколько вокруг них возни – и помыть их, и переодеть, и бутылочки нагреть, и покормить. Одно достоинство – зубов нет, не надо по утрам и вечерам чистить. В этом малышам повезло.

Вера оставила детей на попечение Галины Ивановны и Даши, а сама присоединилась к Анне и Косте. Со стороны могло показаться, что муж и подруга просто беседуют, но в зло поджатых губах Анны, в металлических нотках Костиного голоса не было ничего мирного.

– Ты должна прийти и честно объявить людям – простите, не справилась, больше вами руководить не могу, – говорил Костя. – Ты прекрасно знаешь, что тебя ждут, что лишней работы не бывает, а сейчас за тебя другие вкалывают. А ты ими пользуешься.

– Могу я уйти в отпуск? – огрызалась Анна. – Вот исполнится сорок дней Юрочке. – Она всхлипнула.

Но Костя ее тут же осадил:

– Не вздумай истерику закатить! Я твоим слезам не верю! Не строй из себя безутешную вдову! Ты – вульгарная неудачница!

– Костя! – ахнула Вера, но Костя, не обращая на жену внимания, повысил голос:

– Нет, не просто неудачница, ты – преступная неудачница. Твоего образования вполне хватило бы, чтобы понять – рядом больной человек! У Ирины была шизофрения! Ты по меньшей мере полгода наблюдала, как развивается болезнь, и пальцем не пошевелила. Потому что это было тебе выгодно? Да? Дура! Ты прекрасно знаешь, что психика больного шизофренией непредсказуема! Ее поступки нельзя предугадать. Больной шизофренией, в самой тихой форме, – опасен! Она могла выбрать не Юру, а тебя или детей.

Анна вскочила. Она вспомнила, как Ирина ненавидела детей. Она могла их убить!

– Нечего скакать! – гаркнул Костя. – Садись и слушай.

Анна послушно села на место. Вера закрыла лицо руками. Ужасное открытие – ее муж может быть бесчеловечным, жестоким и грубым. Она знала, что он с особым трепетом относится к «своим» больным. Помнила историю с самоубийством человека, у которого была мания преследования. Вначале тому казалось, что начальство его недолюбливает, придирается. Потом враги стали преследовать его на улице, прятаться в подъезде, угрожать оружием. Он не выдержал напряжения и выбросился из окна. Костя говорил, что жену того человека следует судить по статье о доведении до самоубийства. Видела, что муж болен, но за помощью не обратилась, не спасла его.

Костя своих сумасшедших любил, независимо от того, какие фортели они выбрасывали. Даже с ножами на него бросались, а он к ним – с пониманием и жалостью.

И то были чужие люди! Анна не преступница, а жертва. Если у нее все в порядке с головой, значит, можно ее уничтожать? Костиной жестокости нет оправдания. А объяснить ее можно только его собственными производственными проблемами. У него комплексы по отношению к начальству, и теперь он безобразно отыгрывается за свои слабости.

– Думаешь, спряталась? – безжалостно клеймил Костя свою начальницу. – Наворотила – и в кусты, в таблеточки? Неудачница! Глупая тупая баба! Не смей хлюпать! Утри нос! Хочешь знать, что будет? Я тебе скажу. Через месяц у тебя не будет ничего – ни работы, ни друзей, ни денег, и детей не будет! Потому что детский дом лучше такой матери! Кому ты, к дьяволу, нужна, если не нужна самой себе?

– Костя! Я прошу тебя! – подала голос Вера.

– Иди к детям, – приказал он ей.

– Нет, – ответила Вера. Она хотела еще что-то сказать, но Костя прервал ее.

Он поступил с ней так, как не поступал никогда в жизни: рывком вытащил из кресла, отволок к двери, выставил и захлопнул дверь.

– Не смей показывать носа! – крикнул вслед.

Вера растерялась: это Костя или сумасшедший дебошир? Как он кричит на Анну! Кто ему дал право? Она с ужасом услышала звук пощечины. Кто кого ударил? Костя ударил Анну! Анна закричала. Еще раз ударил! Вера бросилась на помощь подруге.

Анна испуганно забилась в угол кресла, а над ней стоял и тряс кулаками Костя. Боже! Какое зверское у него лицо! Он убьет ее! Вера громко закричала.

– Я просил тебя не заходить! – обернулся Костя.

На крик прибежали дети. Вера не видела лица мужа, обращенного к ним, она утешала Анну. Костя вмиг преобразился, весело улыбнулся и вывел детей из комнаты. Через несколько минут он снова появился в дверях и приказал:

– Вера, собирай Нату и Нику, мы уезжаем! Я сказал – уезжаем! Иди к детям.

Анна легонько подтолкнула подругу – иди, не спорь с ним.

– Сволочь! – прошептала Анна, когда они остались вдвоем. – Ты еще пожалеешь! Мерзавец! Скотина! Подонок! – Она хотела и не могла вспомнить какое-нибудь самое грубое ругательство, сыпала теми, что знала: – Ничтожество! Ублюдок! Я тебя уничтожу, гад проклятый. Ты у меня узнаешь, где раки зимуют, я тебя в порошок сотру! Я тебе покажу неудачницу!

Костя презрительно сплюнул – вот, дура, противно смотреть, и вышел из комнаты.

Галина Ивановна, которая из-за шума вентилятора в кухне не слышала криков и суматохи, расстроилась, что Колесовы уезжают, не отведав пирога, который она только что вытащила из духовки. Галина Ивановна выделяла Костю из всех друзей Анны и к нему единственному обращалась на «вы» и по имени-отчеству.

– Константин Владимирович, что ж так скоро, я и на деток не насмотрелась. Какие славные, чтоб не сглазить. Погодите, я вам пирог с собой заверну. Куда у нас Саша запропастился? Уж давно нужно было из прачечной приехать.

– Да он давно приехал, – подсказала Даша, – внизу сидит.

Саша целыми днями дежурил у подъезда. Командовала им теперь Галина Ивановна. Она и распорядилась отвезти Колесовых домой. Костя не возражал.

Всю обратную дорогу молчали. На Веру накатывало давно забытое чувство – погружение в защитный туман молчания. Она никогда не думала, что будет убегать в молчание от Кости.

Он вел себя как ни в чем не бывало. Задав Вере несколько вопросов и не получив ответа, занялся Натой, которая не спала, возилась и кряхтела. Костя сюсюкал, гукал с дочерью и, казалось, был совершенно равнодушен к настроению жены.

Когда они подъехали к дому, Костя обратился к Саше:

– Поднимись, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить.

Он отнес дочь в комнату, спросил Веру, справится ли она сама раздеть детей, снова не получил ответа и вернулся к Саше, который ждал на кухне.

– С завтрашнего дня, – сказал ему Костя, – ты будешь каждый день подниматься к Анне Сергеевне, стоять столбом и требовать, чтобы она ехала на работу, потому что ее там ждут.

– Поддает? – спросил Саша.

– Что? – переспросил Костя.

– Ну, пьет, похоже, с горя.

Костя замялся, но Саша и не ждал ответа.

– Понял, сделаю. До свидания, – попрощался он.

Надо пойти к жене, объясниться с ней. Нет, прежде еще одно дело. Костя позвонил Игорю Самойлову.

Игорь не видел трагедии в том, что Анна взяла отпуск по семейным обстоятельствам. Более того, он считал, что ей следует поехать отдохнуть на какой-нибудь зарубежный курорт.

– Пусть отдыхает сколько влезет, – сказал он Косте. – Не протухнет без нее этот центр. А протухнет – мы новый организуем.

– Ты ошибаешься, – ответил Костя. – Ей не отдых на пляже нужен, а интенсивная работа. Любой курорт только усилит ее депрессию. Попробуй себя поставить на ее место. Что бы ты стал делать? Вгрызся в работу.

– Верно, – согласился Игорь, – но так то я, а то она.

– А то она не человек, – передразнил его Костя. – Лекарства не делят по половым признакам. И сейчас ей нужно лекарство в виде активной деятельности. Но Анна этого не понимает. Старик, я прошу тебя устроить ей хорошенькую взбучку.

Игорь отметил, что Костя впервые разговаривает с ним по-свойски, как с близким человеком. Но это еще не основание, чтобы спускать на Анну всех собак.

– Извини, – сказал Игорь. – Орать на женщину, которая только что потеряла мужа и вообще вляпалась в жуткую ситуацию, я не могу. Тем более что она жена моего друга, то есть вдова, и родственницей скоро станет.

– Игорь, я к тебе обращаюсь тоже как друг, но главным образом как врач. Ее нужно выдернуть из нынешнего состояния, как морковку из земли. Пока не поздно. А пропустим время, дернем, в руках – ботва, а корень – в земле. Поверь мне. Я прошу тебя подумать об Анне, а не о собственных переживаниях. Ты боишься показаться черствым человеком, а надо бояться, что она станет получеловеком.

– Да вовсе я не о себе пекусь!

– Вот и сделай, что я прошу.

Он убедил Игоря. Теперь Вера. По ее рассказам, в тяжелые моменты жизни с ней случались приступы мутизма – отказа от речевого общения. Похоже, теперь она тоже решила отгородиться стеной молчания. Сейчас мы эту стену взорвем. Целый день он занимается подрывными работами – экий сапер человеческих душ и настроений.

Вера сидела у детских кроваток и смотрела в одну точку. Костя обнял ее и прижал к себе. С таким же успехом можно было бы обниматься с куклой.

«Ты мне сегодня едва не испортила всю обедню, а теперь извиняйся перед тобой», – хотел пошутить Костя. Но жена вряд ли настроена сейчас на шутливый лад.

– Верочка, нам нужно поговорить. Ты хочешь меня о чем-нибудь спросить?

Вера по-прежнему смотрела в одну точку.

– Хорошо, – кивнул Костя, – тогда я скажу за тебя. Ты никогда не предполагала, что я могу быть таким безжалостным, нечутким, грубым с твоей подругой, которая перенесла страшное несчастье. Я вел себя безобразно, и теперь тебя терзают ужасные сомнения – с кем ты связалась, не оборотень ли я на самом деле. Вера! – воскликнул он. – Ты же умная женщина! Неужели ты думаешь, что я с бухты-барахты могу хамить человеку? Своей начальнице, кстати. Почему тебе не пришло в голову, жена моя дорогая, что я все делаю намеренно?

Вера перевела взгляд и посмотрела на Костю.

– Конечно, – подтвердил он, – намеренно и специально. Я вел себя так, как должен действовать врач моей специальности в данной ситуации.

– Ты бы мог, – Вера с трудом разжала губы, – провести с ней беседы. Психотерапевтические. – Длинное слово далось ей с напряжением.

– Они совершенно бессмысленны, – возразил Костя. – Анна прекрасно знает все, что я могу ей сказать. Проблемы лежат на поверхности. Нет смысла копаться в ее подсознании и искать, не бил ли ее папа в детстве и не ревновала ли она маму. Анна – живой, деятельный, активный и целеустремленный человек. По натуре она не созерцатель, она должна постоянно находиться в движении – и только в движении. На пике своих психических и физических сил она чувствует радость жизни. Но в какой-то момент ее дорогу завалило лавиной несчастий, она оказалась в тупике, стала зарываться в землю. Стагнация, покой для нее губительны.

Костя даже жене не стал говорить, что под зарыванием в землю он имеет в виду наркотики.

– Ее нужно вытащить, – говорил он, – вытащить буквально за шкирку.

– Ты ударил ее, – прошептала Вера.

– С чего ты взяла? – Костя хотел откреститься, но потом передумал. – Да, отпустил пощечину, потому что это было необходимо.

– Ты ударил женщину.

– Да не женщину! Пойми! А больную! И как бы грубо тебе это ни показалось, но подчас из ступора и из истерии больных выводят и подобным способом. Уговоры и мирные беседы ничего бы не дали, поверь мне. Ее нужно было встряхнуть, разозлить, заставить что-то доказывать. Вера, посмотри на ситуацию с другой стороны. Анне нужен не просто стимул для продолжения жизни, ей необходимо разозлиться на себя, но это человеку редко удается. Проще разозлиться на кого-либо другого. Объектом для этой агрессии я выставил себя. Сейчас она меня ненавидит всеми силами души. Я не удивлюсь, если завтра меня будет ждать приказ об увольнении. И мы с тобой пойдем по миру, между прочим.

– Мне очень хочется тебе верить, – проговорила Вера. Она снова могла общаться с мужем. – Но почему было необходимо действовать так радикально? Есть лекарственные препараты, в конце концов.

– В конце концов, я хочу, чтобы ты просто мне верила. Тем более, прав я или нет, станет ясно в ближайшее время.

Звонок Зина не слышала. Он ей снился. Какой-то идиот давил на кнопку в два часа ночи.

– Тише, – увещевала его Зина во сне. – Если разбудите Ваню, он захнычет, а Саня тут же отзовется рёвом. А я спать хочу! Боже, как я хочу спать!

Звонок не умолкал. Зина встала и босиком потопала в прихожую. Она припала к дверному глазку, но ничего не увидела. Потом сообразила, что забыла открыть глаз. С трудом разлепила веки: на площадке, округленный маленькими линзами глазка, стоял толстый мужик. Зина узнала нового соседа. Она открыла дверь и уловила от покачнувшегося визитёра винно-одеколонный дух. Он оторвал руку от звонка, потерял равновесие и едва не тюкнулся в Зину.

– Тише, – пробормотала она.

– Добрый вечер, то есть ночь. Извините за беспокойство, – громко и весело пророкотал сосед.

– Тише, – поздоровалась Зина.

– Можно у вас одолжить телевизор?

– Тише! – Других слов Зина не помнила. Она повернулась и пошла в комнату. Ее не удивила просьба, сейчас ее ничто не могло удивить. За возможность поспать она отдала бы не только телевизор, но и пылесос, сервант, годы жизни и душу.

Сосед запутался в пеленках, которые сушились по всей квартире на веревках.

– О, черт, где вы тут?

– Здесь, тише. – Зина ткнула пальцем в угол на телевизор. – Вот.

– Спасибо, я завтра обязательно верну.

– Тише.

– У вас дырочка на рубашке, – пьяно пролепетал сосед. Он игриво пощекотал Зинину спину, забравшись пальцем в прореху.

– Тише…

«Действительно, забыла зашить, – подумала Зина. – Вдруг он уронит телевизор? Только этого не хватало». Она отстранилась и еще раз показала в угол:

– Вот телевизор, только тише, пожалуйста.

– Для первого знакомства наше общение исключительно плодотворно. – Сосед даже не пытался понизить голос.

– Тихо. – Зина умоляюще приложила палец к губам.

Сосед обхватил телевизор и потянул на себя, не отсоединив провода. Два кабеля, электрический и антенный, натянулись, оборвались и поволоклись по полу. Зина пошла в прихожую. У входной двери стояла прогулочная коляска близнецов, загораживая проход. Чтобы помочь выбраться из квартиры человеку с большой ношей, нужно было совершить маневр: отодвинуть коляску, стать в угол, задвинуть коляску, открыть дверь. Проделывая эти манипуляции, Зина свободной рукой сняла с лица чертыхающегося соседа мокрую распашонку, которую он по дороге подцепил с веревки.

– Тише, тише, – шептала Зина.

– Ваш словарный запас меня потряс, – сказал сосед на прощание.

Захлопнув дверь, Зина вернулась в спальню. Впереди еще по меньшей мере четыре часа сна – роскошь! На секунду она задержалась у детской кроватки. Ваня и Саня лежали на спине, ручки согнуты в локтях и подняты вверх, словно по команде «сдаемся». Сердце у Зины сладко сжалось и кувыркнулось – оно научилось этим кульбитам весной девяносто первого года, когда родились мальчики.

На следующее утро, увидев сиротливое пятно пыли на тумбочке для телевизора, Зина обозвала себя дурой. А если бы он с ножом пришел? Изнасиловал ее? Нет, таких, как она, не насилуют. Зина почему-то была уверена, что над человеком, усталым до отупения, нельзя надругаться.

– Утащить среди ночи телевизор, – сказала она вслух. – Бедный какой, своего нет.

Назвать толстяка бедным можно было только с издёвкой. По информации соседей, он купил однокомнатную квартиру за шестьдесят тысяч долларов, ремонт ему делали югославские рабочие, мебель вся новенькая, разъезжает на иностранном автомобиле. Словом, вряд ли считает каждую копейку. В отличие от Зины. Она в последнее время питается только картошкой и макаронами. Малышам пока достаточно двух яблок в день. Но скоро понадобится больше фруктов и надо будет отлучать их от груди. Мужу не выдают зарплату четыре месяца.

Чужое вальяжное благополучие рядом с собственной нуждой Зину не раздражало, у нее не было времени задумываться о подобной несправедливости. Она вспоминала о соседе, только когда за стеной гремела музыка или слышался громкий женский смех, да злилась из-за долгого ремонта: запах лаков и красок витал на ее балконе и туда нельзя было вынести малышей.

Никогда прежде Зина не смотрела так часто на часы. Теперь циферблат припечатался к ее сознанию, как переводная картинка к пасхальному яйцу. Раньше часы показывали время: семь утра, час дня. Теперь сигналили: кормление, стирка, прогулка, снова кормление, утюжка, приготовление еды, кормление, уборка, купание, кормление. Две строгие стрелочки руководили ее жизнью, и Зине казалось, что с утра они бегут веселее и быстрее, к ночи – передвигаются медленно и тяжело, как ее усталое тело. Она трудилась не на износ, износ давно кончился. Но ради своих малышей она бы делала тупую, примитивную, в песок утекающую работу и на четвереньках.

Зина услышала призывное чмоканье, подошла к кроватке. Саня и Ваня скатились на середину и лупили друг друга ладошками.

– Это кто тут дерётся? – притворно строго спросила Зина. Она подняла Ваню и отложила в сторону. – Кто зачинщик? Опять ты, Санечка? – Зина распеленала его. – Ах, он еще и мокрый! И ты тоже? – Зина сняла пелёнки с Вани. – Очень хорошо, общественный туалет устроили и деретесь. Ну, я вам сейчас покажу! – Она щекотала и массировала их пухленькие тельца, целовала их и смеялась вместе с ними.

Ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю сосед телевизор не вернул. Зина с отвращением думала о том, что придется самой идти к этому нахалу и алкоголику, но все откладывала.

Однажды они столкнулись на лестничной клетке.

Сосед болтал какую-то чепуху и ни словом не обмолвился о ее телевизоре. Подобная беспардонность – хоть бы извинился, что вещь задерживает, – настолько изумила Зину, что она не нашлась что сказать.

Петров проспал и опаздывал на важные переговоры. Лифт не работал. Спускаясь по лестнице, он рассчитывал: если на Садовом кольце не будет пробки, может успеть или опоздает на пять минут. Пять минут они подождут.

На первом этаже у лифта стояла девушка с широкой коляской для близнецов.

Петров сначала не узнал Зину. У нее было незапоминающееся лицо – никаких дефектов, но и никакого шарма. Взгляду не за что зацепиться. Сейчас она хмуро трясла коляску, в которой плакали младенцы.

Соседка, вспомнил Петров. Кажется, у нее не в порядке с головой. Два дня назад столкнулся с ней у мусоропровода, и она уставилась на него так, словно он обещал на ней жениться и не сдержал слово. Петров весело заметил, что, мол, не верит в приметы насчет пустых ведер. Но соседка не отреагировала и продолжала пялиться. Тогда он растянул губы в самой обворожительной из своих улыбок. Дамочка скривилась так, словно он выругался. Чокнутая, решил Петров, надо держаться от нее подальше.

Зина уже полчаса маячила у лифта. Они вернулись с прогулки и оказались отрезанными от квартиры – добраться на пятый этаж можно было только на лифте. На сетчатом днище коляски лежали продукты, купленные на рынке у метро: капуста, картофель, молоко, яблоки – добрых десять килограммов. Кормление задерживалось, и привыкшие к четкому режиму малыши протестовали дружным плачем. Она ругала себя за то, что решила погулять по бульвару. С улицы уходить не хотелось – стояли последние теплые дни бабьего лета.

– Вы не поможете мне подняться в квартиру? – попросила Зина.

Она говорила в спину Петрову. Поздоровавшись, он протиснулся мимо коляски и быстро прошмыгнул к двери подъезда. Не успел. Услышав просьбу, он сморщился, но, когда разворачивался, изобразил на лице скорбь и раскаяние.

– Честное слово, страшно спешу, извините. – Петров развел руками и жалостливо улыбнулся.

Многодетная мать различать улыбки решительно не умела. На глаза навернулись слезы, и она отвернулась.

«Плохой дядя оставляет в беде несчастных младенцев и их плачущую мать-шизофреничку, – мысленно чертыхнулся Петров. – Пропади ты пропадом». Он подошел к коляске:

– Как мы будем транспортироваться?

– Я возьму Ваню и Саню, – обрадовалась Зина, – а вы коляску, только она тяжелая. Если бросить здесь, обязательно стащат, несмотря на замок в парадном.

«А на другую у меня денег нет», – добавила она мысленно.

«Голубушка, – подумал Петров, – мне дешевле тебе новую купить, чем пропустить сегодняшнюю встречу. Надо же – Ваня и Саня, вот деревня».

Коляска действительно была очень тяжелой и неудобной. Добравшись до пятого этажа, Петров решил, что без душа и смены рубашки ему теперь не обойтись.

Зина открыла дверь, и Петров увидел веревки с разноцветными пеленками, ползунками и прочей детской одежонкой. Что-то в этой картине было знакомое. Наверное, видел в каком-нибудь итальянском фильме, где взбалмошная жена в окружении оравы вопящих ребятишек устраивает сцены мужу-ловеласу.

Петров посмотрел на часы: если позвонить прямо сейчас, возможно, успеет перенести встречу, потом заскочит домой и переоденется.

– Где у вас телефон? – спросил он. – Можно я позвоню?

– На кухне и в большой комнате, – сказала Зина. – Спасибо, что помогли. Дверь потом захлопните.

Она прошла в спальню, села на диван, расстегнула блузку и вытерла влажной салфеткой грудь – плохо, конечно, что не помылась в ванной, но там бродит сосед, а дети уже сипят от крика. Зина приспособилась кормить обоих сыновей одновременно. Полулежа на диване, она подкладывала под спины детей подушки и устраивала их валетиком у своей груди. Когда родная сестра Валентина впервые увидела их в этой позе, невольно сморщилась:

– Как свиноматка.

– Ничего ты не понимаешь, – ответила Зина.

Восемнадцатилетняя Валя не понимала, как можно радоваться тому, что твое тело превратилось в молочную фабрику, а сама ты больше напоминаешь животное, чем человека. Утверждение Зины, что кормление – единственный в жизни физический контакт матери и ребенка – есть суть материнства, оставалось для Вали абстракцией.

Петров стоял на пороге и наблюдал, как два пухлых сосунка, положив ручонки на небольшую, но крепко налитую грудь, исступленно втягивают в себя молоко. Их мать что-то ворковала, целовала то одну, то другую макушку. Лицо у нее было счастливо-отрешенное.

«Ясно, почему художников всегда тянуло писать материнство, – подумал Петров. – И никто, похоже, не добился успеха. Не догадывались дать в руки кормящей матери двух младенцев».

– Левый, кажется, халтурит, – сказал Петров вслух.

Зина подняла голову. Она не испугалась и не смутилась. Сосед видит в ней сейчас дойную корову. Пусть, пусть усмехается, сытый купчина.

– Как там мой телевизор? – спросила Зина. – Не мелькает изображение? Звук не пропадает?

– Так это ваш? – воскликнул Петров. – Хоть убейте, не мог вспомнить, откуда он у меня взялся. Мы футбол хотели посмотреть, а мой телик накрылся.

– А мой?

– Ваш в порядке. Значит, вы столько времени на меня злитесь? Ведь сами не пришли, не попросили обратно.

– Ждала, когда придете за холодильником, чтобы уж вместе забирать. Только в следующий раз, когда вам понадобится бытовая техника, не ломитесь ко мне среди ночи, дождитесь утра.

– Договорились.

Петров продолжал посмеиваться, но Зине было не до смеха: нужно было заканчивать кормление.

Зина быстро убрала грудь.

– По-моему, вы спешили, – намекнула она.

– И продолжаю, – ответил Петров.

Но вместо того, чтобы удалиться, подошел ближе и стал наблюдать за тем, как Зина меняет пеленки малышам. Он успел заметить, что соски у нее странного ярко-розового цвета. До крови, что ли, дети ранят мать? Он не стал уточнять интимные подробности, кивнув на детей, спросил другое:

– Вы их различаете?

Каждый, кто видел близнецов, задавал Зине этот глупый вопрос. На ее взгляд, Ваня и Саня были совершенно разные.

– Различаю, привязываю тряпочки. – Она кивнула на забинтованный пальчик Вани.

Ванечка поранился, засунув пальчик в треснувшую пластмассовую игрушку.

– Ага, – хмыкнул Петров, – по утрам решаете: сегодня это Саня и бинтуете.

– Наоборот.

– Ясно, на следующий день наоборот.

Кажется, сосед был настолько глуп, что принял ее слова всерьез.

Зина разогнулась, потерла рукой ноющую поясницу, собрала мокрые пеленки и пошла в ванную.

– Почему вы не пользуетесь памперсами? – спросил сосед.

«Потому что у меня нет денег на них», – мысленно ответила Зина.

– Считаю их вредными, – сказала она вслух. – Памперсы – это же постоянный компресс. Яички у мальчиков перегреваются, могут воспалиться, потом детей у них не будет.

Эти аргументы она вычитала во время беременности в одном журнале. В статье их как раз опровергали.

– Сейчас самое время заботиться о потомстве Вани и Сани, – усмехнулся Петров. – Как вас зовут?

– Зина.

– Редкое имя, какое-то деревенское. Меня кличут Петров.

– А вам с именем так не повезло, что произносить его стесняетесь?

– Верно. – Петров опять улыбнулся. – Меня зовут Павлом. Народ имеет обыкновение использовать вариант Паша, а он мне не нравится. Потому что напоминает уборщицу тетю Пашу из нашей школы. У меня с ней не сложились отношения.

– Вы, наверное, брали у нее швабры и забывали вернуть.

– Да принесу я ваш телевизор, вечером принесу. А с головой у вас, кажется, всё в порядке, – сказал Петров, прощаясь.

– Не могу сказать то же самое о вашей, – тихо ответила Зина уже в закрытую дверь.

Краем уха она услышала характерную возню и пошла разнимать драчунов.

Петров окончил мехмат МГУ. В дипломе его специальность называлась «математик». Лет с шестнадцати его страстью, хобби, смыслом жизни, его наркотиком были компьютеры. Он сам их собирал, настраивал, ремонтировал, осваивал новинки. У них была замечательная компания. Нищие, голодные, слегка сумасшедшие приверженцы дела, в котором мало кто тогда смыслил, они были своего рода сектой, которую никак не тревожили ни застой, ни перестройка. В конце восьмидесятых годов, когда компьютеризация страны набрала ход, их знания приобрели большую значимость и цену вполне материальную. Компания распалась, все растеклись по фирмам и кооперативам. Нет, не все. Кто-то не смог поменять жизнь богемную на конторскую, пропал, сгинул, спился. Петров не пропал. Ныне он был вице-президентом большой фирмы, которая выпускала компьютеры, держала сеть магазинов, разрабатывала программы. За пять лет он из полунищего младшего научного сотрудника превратился в преуспевающего бизнесмена.

На работе Петров слыл бабником. Ему было тридцать лет, он был не женат, с легкостью распространителя бесплатной рекламы делал женщинам комплименты, а его секретарша Леночка обладала внешностью супермодели.

Когда два года назад менеджер по кадрам прислал Леночку к Петрову, он со вздохом подумал, что забавная репутация дамского угодника сослужила ему плохую службу.

– С вашими данными, – сказал он тогда Лене, – бессмысленно работать, быть умной и вообще мыслить. Вы можете ходить по миру и собирать деньги за то, что на вас смотрят. По десятибалльной системе я бы вам выставил девять с половиной – ну чтобы хоть мизер оставить для идеала. Мне же требуется рабочая лошадь, а не выставочный образец. Экстерьер моего секретаря ровным счетом ничего не значит в сумасшедшей и, смею вас уверить, очень напряженной работе. Если вы сможете трудиться на пять с половиной, я буду рад и доволен. Но если ниже… Леночка, отправляйтесь лучше в Дом моделей. Подиум без вас рыдает. Таковы условия.

Ее ответ продемонстрировал некое наличие интеллекта:

– Согласна. Пять с половиной, и вы без моего позволения под юбку ко мне не полезете.

– О, этот пункт я упустил, – усмехнулся Петров.

– Шесть с половиной – и без домогательств, – торговалась девушка.

– По рукам, – рассмеялся Петров и напомнил: – Без вашего согласия. Не хотите сегодня со мной поужинать? Нет? Значит, в следующий раз. Испытательный срок два месяца.

За два года Леночка добралась до семибалльного уровня.

Странно было предположить, но она умела работать и действовала с четкостью метронома и ловкостью карманника.

Петрова (да и саму Леночку, иначе зачем бы она так наряжалась) забавляло, как реагируют на нее новички. В юбке, которая больше напоминала набедренную повязку, с длиннющими ногами, львиной гривой золотистых кудряшек и красиво-порочным лицом, она походила на девицу легкого поведения, случайно перепутавшую панель с канцелярским столиком. Когда народ слышал ее змеиные колкости и сталкивался с въедливостью записной бюрократки, то переживал легкий психологический шок. В настроении недоуменной растерянности посетители оказывались в кабинете Петрова и невольно становились шелковыми.

Несколько раз Петрову совершенно серьезно предлагали Леночку продать, сулили большие деньги, если уговорит ее перейти в другую фирму. Он отшучивался – мол, у них заключено особое трудовое соглашение, и вторая часть его пока не выполнена. Однажды он в самом деле провел разведку боем: после какого-то банкета заманил ее в кабинет и пытался поцеловать. Пощечина, которую она ему отвесила (не тыльной стороной ладони, а наотмашь, как надоедливой мухе), была весьма болезненна. Поглаживая щеку, Петров мрачно буркнул:

– Теперь я должен изречь: за эту оплеуху я уважаю тебя еще больше. Ну уважаю, и что? Куда ты денешь это уважение? На стенку в рамочке повесишь?

Леночка не сочла нужным ему отвечать. Она презрительно осмотрела его с ног до головы, пожала плечами и вышла, вызывающе покачивая бедрами. Следующий рабочий день они начали как ни в чем не бывало.

Петров не был влюблен в Леночку, но считал бы себя последним дураком, если бы не добивался такой красавицы.

Около восьми вечера Петров включил в кабинете телевизор и вспомнил о другом – том, который нужно вернуть соседке.

– Лен, ты еще не ушла? – нажал он кнопку переговорного устройства.

– Ушла.

– Тогда вернись. У тебя рабочий день ненормирован. Мне нужна игрушка для младенцев.

– У вас появились дети?

– Боже упаси, с ума сошла. Я своих топлю сразу по рождении.

– Почему для младенцев во множественном числе? Детский дом?

– Вроде того, два человечка.

– Близнецы?

– Верно. Сообрази что-нибудь оригинальное.

– Сто долларов, и деньги вперед.

– Ты выражаешься как продажная женщина.

– Порассуждайте на эту тему подольше, «Детский мир» закрывается через пятнадцать минут.

Если бы сосед не принес телевизор вечером, Зина бы не удивилась. Петров был существом из другой жизни, где благоухают одеколонами, ходят на работу и в рестораны, хронически высыпаются, читают книги и смотрят кино. В той жизни – Зина из нее давно выпала – можно давать обещания и не выполнять их, забывать, опаздывать, не обращать внимания на мелочи – и трагедии не произойдет. В Зинином мирке упусти она что-нибудь, не сделай вовремя – случится нехорошее, пострадают дети. Не выстирала она пеленки – не во что их переодеть, не искупала – появились опрелости. Стрелки часов строго контролировали ее обязанности и за нарушение режима карали дополнительной работой и лишением сна. Кроме того, телевизор она смотрела редко. Если выдавалось время, включала его, но через три минуты засыпала, то же самое происходило с книгами: полстраницы – и задремала.

Петров телевизор принес. И вместе с ним большую яркую коробку.

Зина была одета в застиранный ситцевый халатик.

– Дырка на рукаве, – вежливо указал ей Петров. – О, теперь я вспомнил, что действительно был у вас.

«Он решит, что я неряха, вечно в прорехах, – подумала Зина. – Ну и пусть, плевать, у меня времени на себя нет».

– Что это? – Она указала на коробку.

– Подарок.

– Мне не нужны никакие подарки.

– Вам, – Петров мысленно вставил «такой неряхе», – я бы не стал делать подарки. Это Ване и Сане.

– Всё равно.

– Всё равно мы посмотрим, что придумали братья-капиталисты. – Петров распечатал коробку и начал вынимать из нее пластиковые детали.

Он провозился полчаса, собирая конструкцию. Зина невольно включилась и стала ему помогать. Игрушка напоминала по форме люстру, с которой свешивались на веревочках забавные маленькие зверьки. Люстра вращалась каруселью, тихо играла музыка, и в круговых движениях фигурок было что-то завораживающее. Разноцветных зверюшек на карусели можно было менять, специальный пульт регулировал скорость вращения и громкость музыки.

– Здорово! – признала Зина.

– Ничего подобного не видел, – согласился Петров. – Во времена моего младенчества такого не было.

– Спасибо. Мне жутко неловко, это, наверное, стоит кучу денег.

– Наверное, но мне досталось бесплатно, подарил зарубежный партнер. – «Зачем я это? – Петров удивился своему вранью, но быстро нашел ему объяснение: – Не хочу, чтобы она расценила игрушку как знак особой доверительности и протоптала дорожку к моей квартире со своими проблемами. Или благородный вариант: избавил ее от неловкой признательности». – Он решил, что у меня есть дети. Зина, я похож на человека, у которого есть дети?

– Нет, – не задумываясь ответила Зина.

– Теперь надо установить эту штуку над кроваткой, – сказал он. – Сами справитесь или помочь?

– Справлюсь, – сказала Зина, но лицо ее изображало большое сомнение.

– Ладно уж, – усмехнулся Петров. – Пошли доведем до конца.

В спальне они склонились над малышами.

– Кто сегодня Ваня? – спросил Петров.

Теперь Зина не обиделась на вопрос.

– Они же совершенно разные, – тихо проговорила она. – Посмотрите: у Сани личико шире, носик более вздернутый и бровки повыше. А у Вани губки пухленькие. Видите?

– Вижу, – опять соврал Петров. – Очень отличаются. Не хотите переложить их на диван? Я боюсь разбудить.

Зина переносила детей и думала о том, что сосед вовсе не толстяк, как ей показалось вначале. Просто широкий, коренастый. Похоже, очень сильный. Здоровяк, кирпичи о макушку, наверное, разбивает. У него очень подвижное лицо, каждую фразу сопровождает новой гримасой. Писать портреты таких людей – мучение для художника.

«Девица невзрачная только на первый взгляд, – рассуждал Петров, прилаживая кронштейн к кровати. – Вполне милая усталая мордашка. Только веет от нее тупым равнодушием к себе. Давно подобного не встречал. Женщина с выключенными глазами. Хотя если Таисию или Леночку заставить вот так одной кувыркаться, еще неизвестно, как бы они выглядели. Кстати, почему одной? Где доблестный отец-производитель?»

– Зина, вы не замужем?

– Почему? Замужем, конечно. Игорь офицер, подводник, сейчас в плавании, еще два месяца его не будет.

– К тому же слепой и глухой?

– Что? – Зина удивленно округлила глаза.

– Не знаете такой шутки? Идеальный муж: слепой, глухой и капитан дальнего плавания.

Зина пожала плечами. С юмором у нее явно нелады, решил Петров.

«Понимаю этого капитана, – думал он, – мне бы на его месте тоже захотелось лечь на дно. И правильно я всю жизнь чурался брачных пут. Ходить среди пеленок, слышать вопли, видеть полутень вместо женщины – кошмар. Хотя бросить вот так любимого человека? Не знаю. Их дела».

– Жалованье военным не задерживают? – спросил Петров.

– Нет, всё в порядке, – соврала в свою очередь Зина. – Вы карусель пока не вешайте, а то мальчики не заснут. Я утром сама доделаю. Еще раз спасибо.

Выходя из ее квартиры, ныряя под пеленками, Петров вежливо предложил:

– Если что-нибудь понадобится, приходите. Правда, я поздно прихожу.

– Спасибо, мне сестра и бабушка помогают, справляемся.

Сестра Зины Валентина училась на втором курсе юридической академии на вечернем отделении, днем работала в прокуратуре делопроизводителем.

Пять лет назад, после гибели родителей, в большую трехкомнатную квартиру на Чистых прудах к внучкам переехала бабушка Оля. Последнее время она много болела. Поэтому перед рождением близнецов решили, что Вале с бабулей лучше жить в бабушкиной однокомнатной.

Валя очень любила старшую сестру, обожала племянников, но уделять им много времени не могла. Она разрывалась между работой, учебой и бабушкой, которая уже редко вставала с постели. Зина понимала, что у сестры, по сути, тоже появился на руках ребенок и его надо было кормить, купать, лечить, развлекать беседами. И если Зина в награду за свои усилия получала радость от общения с растущими сыновьями, то Валя видела только, как тает дорогой человек.

Иногда Зина мечтала о том, как жили бы они с мамой и папой, не случись той авиакатастрофы. И в счастливую повесть, которую она мысленно сочиняла, почему-то трудно было втиснуть ее бурный роман в Севастополе с курсантом Игорем, беременность и скоротечное замужество. А вот Ваня и Саня вписывались хорошо. Мама и папа не могли нарадоваться внукам и брали на себя большинство забот.

Только после рождения сыновей Зину перестали мучить ночные кошмары, когда она слышала зовущий голос мамы: «Доченька!» или папин: «Зинкакорзинка!» Впрочем, теперь она вообще редко видела сны.

В Нью-Йорке Петров купил подарки Ване и Сане не потому, что помнил о них или хотел сделать приятное Зине. Он как раз напрочь забыл о соседях: не сталкивался с ними почти два месяца, плача за стеной не слышал, так как имел обыкновение включать музыку сразу по прибытии домой и утром, едва проснувшись.

Потапыч, Миша Потапов, приятель и коллега, с которым Петров поехал в командировку, недавно стал дедом. Свою дочь, как говорил Петров, Потапыч родил в детском саду и там же оставил на попечение государства. Она пошла по стопам родителей и в девятнадцать лет родила девочку. Сорокалетний Потапыч и его жена весь неизрасходованный родительский запас обрушили на внучку Анечку, которую им с удовольствием подсунули молодые.

В большом универсальном магазине они бродили три часа, и Потапыч скупал товары для своей любимицы в таких количествах, что на таможне, уверял Петров, их примут за челноков.

Мысль прихватить что-нибудь для близнецов пришла Петрову, когда они добрались до отдела детского трикотажа. Петров сделал покупку за компанию, хотя ему больше хотелось за компанию удавиться или удавить Потапыча. Петров купил две вязаные пестрые шапочки с помпонами, их упаковали в яркий пакет и еще в придачу дали две маленькие мягкие игрушки.

Зина открыла Петрову дверь и тут же побежала в ванную.

– Проходите, мы купаемся, извините, – проговорила она на ходу.

Петров остался с пакетами в прихожей. «Как дурак, – подумал он. – Скажу, что зайду позже. Нет, минутное дело, отдам и привет».

– Можно? – Он приоткрыл дверь ванной.

– Проходите, – разрешила Зина.

В наполненной на треть ванне Ваня с Саней сидели в окружении игрушек и колотили ладошками по воде.

– О, как ребята выросли. Богатыри.

– Правда? – Зина довольно улыбнулась. – А я вот не замечаю, только тяжеленные стали.

Они услышали звонок телефона. Зина просительно посмотрела на Петрова:

– Наверное, сестра. Бабушке сегодня вызывали врача. Вы не побудете здесь три минуты?

– Никаких проблем.

– Спасибо, главное, смотрите, чтобы они не утонули.

Зина вышла, а Петров присел на корточки и положил локти на бортик ванны.

– Ну что, орлы? Куда плывем?

Один из малышей подхватил игрушку и запустил ею в Петрова. Попал прямо в глаз.

– Ты что буянишь? Как тебя? Саня? Ваня?

И тут же получил от второго удар в другой глаз.

– Ребята, прекратите хулиганить! Давайте лучше гули-гули.

Близнецы ответили дружными шлепками ручек по воде. Через секунду в ход пошли и их ножки.

Петрова забрызгало по пояс. Он встал на ноги.

– Вы просто специалисты по мокрым делам.

Вдруг один из малышей так высоко поднял ножки, что спина откинулась назад и затылком он плюхнулся в воду. Петров бросился к нему и быстро вытащил. Тут же тем же манером ушел под воду второй.

Петров достал и этого.

– Спокойно! Дети подводника утонуть не могут, – уговаривал он прежде всего себя, потому что оцепенел от страха за детишек.

Петров держал малышей за плечи, они явно пытались заплакать, но пока только чихали и выплевывали воду. Испуг у Петрова не проходил. Вдруг он слишком крепко сжимает им плечи, еще синяки останутся? Но близнецы корчились у него в руках, попки их скользили по дну ванны, и они снова норовили нырнуть.

– Ребята, давайте жить дружно, – бормотал Петров. – Возьмите себя в руки! Кто это пытается плакать? А где у нас равновесие? А где у нас игру-у-шечки? – елейно просипел он.

Вопрос неожиданно заинтересовал не то Ваню, не то Саню. Он взял резиновую рыбку и протянул ее. Петров руки не убрал, дар он принял зубами.

Второй малыш тоже протянул игрушку – пластмассового зайца. Петров выплюнул рыбку и закусил зайца.

– Хорошие детки, – прогундосил он, не разжимая зубов. – Чем еще дядю покормите?

Когда вернулась Зина, у них царила полная идиллия: во рту Петрова уже по третьему кругу побывали все игрушки. Особенно ему не понравился красный кубик, который никак не удавалось захватить зубами. Ребятам его шлепание губами, напротив, пришлось по душе. Они по очереди толкали в него этот кубик и весело хохотали.

– Я вас не задержала? Спасибо большое, вы меня очень выручили. Вообще-то они очень спокойные, но иногда шалят.

– На редкость тихие дети, – сказал Петров, поднимаясь.

Зина не почувствовала его иронии, но Петров все-таки извинился:

– Нет-нет, правда, симпатичные ребята.

– А почему вы мокрый? Они вас забрызгали!

– Ничего подобного, это я сам.

Зина рассмеялась: Петров сказал это как мальчишка, который выгораживает приятелей. Мокрое и слегка растерянное лицо соседа впервые показалось ей симпатичным.

– Вы что-то хотели? – спросила Зина. – Ванечка, не балуйся.

Она забрала у Ванечки синего крокодильчика, которого тот пытался засунуть брату в рот. Петров понимал недовольство Сани: крокодил горчил.

– Я был в командировке и привез вашим малышам сувениры – там, в прихожей, пакеты.

– Зачем? Спасибо, конечно, большое. Если вам что-нибудь будет нужно, не стесняйтесь и обращайтесь к нам. Я ведь целыми днями дома.

Выходя из квартиры соседки, Петров улыбался. Здорово он струхнул, когда ребята вздумали тонуть. И как ловко они заставили его плясать под свою дудочку.

Предложением Зины Петров воспользовался через несколько дней. Утром он занес ей ключ от своей квартиры и попросил отдать его симпатичной даме по имени Таисия.

Когда Зина в семь вечера открыла дверь на звонок и увидела Таисию, она почувствовала себя размытым черно-белым снимком какой-то полевой травки напротив цветного фото пламенеющей розы.

У Таисии были гладкие и блестящие черные волосы до плеч, большие продолговатые глаза, фарфоровая кожа и пухлые, подкрашенные алой помадой губы. Из-под воротника розового кожаного пальто двумя элегантными полосами на грудь спускался белый шарф.

Они общались секунд двадцать: поздоровались, Зина отдала ключ, попрощались. Из этого времени одна секунда потребовалась Таисии, чтобы оценить соседку Павла, – замарашка. Вспыхнувшее в ее глазах любопытство тут же погасло и сменилось равнодушным презрением, нисколько не скрываемым.

Зина вернулась в комнату и подошла к зеркалу. Сколько месяцев она в него не смотрелась? Конечно, по утрам и перед выходом на улицу причесывалась. Но с вопросом «Как я выгляжу?» – очень давно. Может быть, сделать стрижку? Нет, дорого, и хвостик на затылке удобнее, никаких укладок. Она посмотрела на свои руки. Пальцы от стирки покраснели и распухли, ногти с детским маникюром, то есть коротко стриженные.

– Игорек, но ведь ты все равно меня любишь? – спросила она вслух.

Отражение в зеркале могло претендовать только на любовь слабовидящего мужчины, если у него украсть очки. С таким лицом только в очереди стоять да у корыта со стиркой.

– Ни-чи-во, – сказала Зина по слогам, отходя от зеркала. Подумаешь, Таисия. Лицо с обложки. Кукла. Кукол с черными волосами не бывает. Зина вздохнула и повторила: – Ни-чи-во! Вот мы вырастим, кренделей на голове накрутим, ногти накрасим и на шпилечках запрыгаем.

Таисии исполнилось сорок пять лет, но даже самые злобные завистники не могли дать ей больше тридцати. Муж Таисии был президентом крупного банка. Несмотря на экстравагантную красоту банкирши, мужики подваливать к ней опасались, берегли головы. Петров не побоялся. Они познакомились на банкете в ресторане «Националь».

Улучив минутку, он подошел к ней и заговорил просительным тоном тяжелобольного:

– У меня очень слабые мышцы шеи. Народ крепится и старается на вас не пялиться, а я не могу. Я еще не окривел? Ведь у вас добрая душа? Вы не хотите, чтобы у меня развился печальный дефект? Вас будет мучить совесть, если вы не протянете руку страждущему.

Крепость сдалась на удивление легко.

– И где я могу вас подлечить?

Лишаться жизни Петрову все же не хотелось, показываться в ресторанах с банкиршей он не собирался.

– У меня дома вполне госпитальная обстановка.

– Позвоните, – обронила Таисия и отошла.

Занятая светской жизнью и заботами о своей внешности, Таисия выкраивала для Петрова одно-два свидания в месяц.

Если сложить всё время, которое Зина провела с Игорем за полтора года замужества, то получится чуть больше трех месяцев. Прошлым летом они познакомились в Севастополе, куда Зина приехала с подругой на каникулы после третьего курса художественного училища. Ей казалось потом, что в Игоря она влюбилась с первого взгляда, как только увидела на пляже в Херсонесе. Да в него и нельзя было не влюбиться. Внешности его могли бы позавидовать голливудские актеры: высокий, стройный, черты лица правильные – ни штриха не требуется, чтобы добавить мужского обаяния.

В Москве, обнаружив, что беременна, Зина вначале испугалась. Но постепенно ошеломляющая мысль обернулась предвкушением чуда. Чудо сотворили они с Игорем. Зина позвонила в Севастополь и сообщила Игорю новость уже в восторженном настроении. Ее не обидела его растерянность и отсутствие бурной радости, она помнила свои недавние страхи. Это пройдет, знала она. Любовь Игоря тоже усилится от сознания предстоящего отцовства. Разве не удивительно – появится человек, сотканный из их клеточек!

Медовый месяц съежился до десяти дней – Игорь спешил в Североморск, куда получил распределение. Он тогда все время с удивлением рассматривал ее плоский живот и спрашивал, не ошиблись ли врачи. Начало семейной жизни омрачало решительное неприятие родителями Игоря его женитьбы. Они и на свадьбу не приехали. Игорь ушел в долгий поход, приехал на неделю уже после рождения близнецов, а затем на месяц в отпуск летом.

Зина отчаянно скучала без мужа, но насладиться его присутствием мешали заботы, связанные с детьми. На Игоря в последние приезды сваливались обязанности няни, Зининой помощницы. К вечеру они оба выматывались, и на душевное общение, о котором так мечтала Зина, не хватало сил. Разговоры в основном касались главной проблемы: где взять денег и как распределить те крохи, что получал Игорь.

Наступил октябрь, холодный и дождливый.

У Зины не было теплой обуви, и она гуляла с детьми в стареньких кроссовках. Совершенно не думала, что может простудиться, заболеть. Нелепо и предположить – кто же тогда позаботится о детях? И все-таки она заболела. Началось с першения в горле, потом добавился кашель, озноб.

Как назло, близнецы тоже плохо чувствовали себя, отказывались есть, капризничали и много плакали. Зина сбилась с ног, успокаивая их. Дважды после тяжелых ночей она вызывала детского врача, но та велела больше вызовов не делать.

– У них режутся зубки, всё нормально.

– Знаете, ночью они так кричали! Мне страшно стало.

– Так у всех. Вы сами заболели? Наденьте марлевую маску, чтобы детей не заразить.

В третью бессонную ночь Зина стала терять чувство реальности. То она обнаружила себя спящей на стуле и едва не выронила детей, которых держала на руках, то не помнила, где ванная, и никак не могла попасть в нужную дверь. Когда она услышала запах гари и увидела, что зачем-то включила утюг, испугалась и решила позвонить сестре.

И тут же зазвонил телефон.

– Зиночка, – плакала на том конце Валя, – бабушке очень плохо. Я вызвала «скорую», ее отвозят в больницу, мы сейчас едем.

– Очень хорошо, поцелуй их.

– Кого «их»?

– Поцелуй тебя и бабулю.

– Зина, с тобой всё в порядке? Что ты делала?

– Я спала. Я очень устала. Ты мне позвони потом.

Комната стала медленно кружиться и оплавляться, словно карамельная. Зина услышала, как снова заплакали дети, но пошла не к ним, а к входной двери.

Петров, сонный, в трусах, открыл дверь на непрерывный звонок и не узнал Зину. Лицо ее закрывала белая марлевая маска, глаза закрыты.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Надо что-то делать, – пробормотала Зина и стала медленно оседать.

Он едва успел ее подхватить.

– Зина? Что с вами?

Она висела в его руках бесчувственной куклой.

Петров взял соседку на руки и отнес в комнату, положил на постель, с которой только что вскочил.

Он понятия не имел, как надо обращаться с обморочными женщинами.

– Зина, очнитесь, – тормошил он ее. – Хотите воды?

Петров сбегал на кухню, принес стакан воды и побрызгал ей на лицо. Безрезультатно. Он вытирал с нее воду и почувствовал пальцами горячую кожу.

– Я вызову «скорую», – сказал он. – Вы вся горите.

– Дети и бабуля – это сейчас самое важное, – прошептала Зина, не открывая глаз. – Им плохо.

– Что? Что вы сказали?

Но она опять отключилась. Дети? Наверное, что-то случилось с близнецами. Петров представил себе пухлых карапузов Саню и Ваню. А почему нет? На его глазах они едва не утонули. Но тут он услышал плач за стеной и облегченно вздохнул – по крайней мере живы. Петров быстро натянул спортивные штаны, майку и побежал в квартиру соседки.

Ваня с Саней плакали так исступлённо, что казалось, еще один вздох – и они замолкнут навсегда. Петров не помнил, когда он последний раз слышал детский плач, но этот дуэт нагнал на него страху больше, чем Зинин обморок.

– Тише, ребята. Всё хорошо, всё спокойно, – уговаривал он их.

Петров брал близнецов на руки по очереди, но они плакали еще сильнее, корчились, вырывались.

Через пять минут Петров почувствовал, что больше не может этого выдержать: голова звенела, словно собиралась взорваться.

– Молчать! – рявкнул Петров. – Вы не можете затихнуть, чтобы я обдумал ситуацию? Вот так. Взяли по игрушке в руки и мирно их грызем. – Выходя из комнаты, он еще погрозил близнецам: – Чтоб мне!

Со «Скорой помощью» у Петрова были связаны очень неприятные воспоминания. На тренировке он поранил ногу, приехали бравые ребята, вкололи ему укол от столбняка, а заодно запустили вирус гепатита. Потом он месяц провалялся в больнице и уже не вернулся в секцию тяжелой атлетики.

Петров набрал номер Потапыча:

– Старик, мне нужен детский врач.

– Тебе нужно проспаться, – буркнул сонный Потапыч.

– Это ты приди в себя. Есть у вас хороший врач?

– Есть. Козлов Александр Владимирович. Когда у Анечки появилась сыпь, мы…

– Ты можешь его попросить приехать ко мне? – перебил его Петров.

– У тебя гости?

– Вроде того.

– Не знаю, поедет ли он среди ночи.

– Сколько он берет?

– Пятьдесят долларов за визит.

– Начинай со ста, только пусть прибудет.

– Я слышу, как ребеночек плачет.

Дети действительно опять заплакали.

– Потапыч, если он заартачится, поезжай к нему, свяжи и доставь сюда. Ты понял?

Петров не услышал ответа, потому что бросил трубку и помчался к малышам.

Второй заход был уже легче. Теперь Петрову не казалось, что через минуту они помрут. Он сумел поменять мокрые ползунки, напоил водой из бутылочки, всё время разговаривал с ними, даже песни пел. Он взял одного на руки, крепко прижал к груди и стал укачивать, пресекая попытки вырваться.

Потом сообразил, что их лучше разлучить, чтобы не заводили друг друга. Он вышел в другую комнату и затряс малыша с новой силой. Кажется, мальчик отключился. Петров положил его на диван и пошел за вторым. Этого он тоже утряс, опустил в кроватку, сходил за первым и положил рядом – побоялся, что, проснувшись, малыш может скатиться с дивана. Теперь навестить мамашу.

Спала соседка или пребывала в обмороке – он определить не мог. Она часто дышала, на щеках пунцевел румянец. Петров дотронулся до ее лба. Горячий. Что делать дальше?

– Зина, очнись! – пытался он растолкать ее. – Зина, открой глаза. Черт подери, да приди ты в себя!

С таким же успехом он мог будить манекен. Похоже, она не очнется, даже если резать ее на части.

Позвонили в дверь. Петров пошел открывать – здоровый детина, выше Петрова на голову, с ручищами коновала.

– Я врач Козлов.

– Ага, – умно ответил Петров.

– Вы просили меня приехать. Где ребенок?

Козлов пребывал в большом раздражении. Его подняли среди ночи, позади сутки дежурства. А теперь он стоит перед мужиком, который держит его на пороге и хлопает глазами.

Петров думал о том, что этот бугай сейчас разбудит детей, а успокаивать не будет. А если он, Петров, снова устроит им укачивание – сотрясение мозга ребятишкам гарантировано.

– Послушай, – Петров сразу начал на «ты», – они только уснули. Может, чуть позже или вообще…

– Что «вообще»? Какого лешего я тащился через всю Москву в три часа ночи? Ребенок болен или нет?

– Их двое, близнецы. Пошли.

Козлов шагнул ему навстречу.

– Не сюда, туда. – Петров показал на квартиру соседей.

Врач мыл руки и задавал Петрову вопросы.

– Что с детьми?

– Они орут.

– Температура есть?

– Не знаю.

– Сколько им лет?

– Не знаю, месяцев десять.

– Что они сегодня ели?

– Не знаю.

– Стул был?

– Наверно, то есть не знаю.

Козлов выразительно посмотрел на Петрова. Тот не успел ничего объяснить, врач пошел в комнату, склонился над детьми.

– Карточки дайте.

«Ну, Потапов, сволочь, – разозлился Петров, – экстрасенса прислал. Сейчас по фотографии диагноз будет устанавливать. Убью сумасшедшего деда».

– Извините, не знаю, где хранится фотоальбом, – процедил Петров.

– То, что вы вообще мало знаете, я уже понял. Мне нужны медицинские карточки детей.

– А-а! А где их хранят?

Козлов, ничего не ответив, стал осматривать комнату. На стеллаже лежали стопки ползунков, пеленок, распашонок, выше – бутылочки, скляночки, какие-то кремы, на самом верху обнаружились карточки.

– Так, значит, зубки режутся, – проговорил он, читая записи. – Посмотрим, посмотрим. Памперсами не пользуетесь? – Козлов показал на кучу мокрых штанишек.

– У нас от них яички перегреваются.

– У кого это «у нас»? – удивленно спросил Козлов.

– У нас – это у Вани и у Сани, – сказал Петров и указал на близнецов.

– Так, значит, яички. Больше ничего не перегревается? – Козлов явно издевался.

– Послушай, – зашипел Петров, – я тебе объясню ситуацию. Я их сосед. Ясно? Сосед. Среди ночи их мать позвонила ко мне в дверь и тут же свалилась в обморок. Она, между прочим, до сих пор там бесчувственная лежит. Дети орут. Я чуть с ума не сошел. Попросил друга найти хорошего врача. – Последние слова Петров проговорил с ехидцей. – Что я неправильно сделал?

– Всё правильно, – потеплел Козлов. – Извини, мужик. Ну, давай-ка посмотрим этих молодцов.

Козлов действовал очень ловко. Он достал одного младенца и положил на столик. Толстые большие пальцы нежно мяли животик малыша, а когда врач перевернул младенца на спинку, его грудка уютно поместилась в медвежьей лапе. При этом что-то приговаривал, задавал вопросы и сам же на них отвечал.

– Замечательно здоровый парень, – заключил он и передал сонно вякающего младенца Петрову. – Поноси его немного.

Козлов устроил мальчика на груди Петрова так, что головка оказалась у Петрова на плече, одну руку Петрова врач завел под попу малыша, а другую положил на спинку. Младенец оказался припечатанным к Петрову как осьминожка. Петров чувствовал легкое тепло ребенка, его молочно-кисловатый запах. В том, как ребенок прильнул к нему, было столько беспомощной доверчивости, что у Петрова возникла странная мысль: если бы сейчас кто-то покусился на мальчика, он бы перегрыз обидчику глотку.

Козлов осмотрел второго мальчика, тоже взял его на руки, и они ходили по комнате, тихо переговариваясь и укачивая младенцев.

– Я согласен с тем, – сказал Козлов, – что дети беспокоились из-за режущихся зубок. Десны у них распухли, но в остальном всё в норме. Можно им, конечно, сделать укольчики, анальгин с димедролом, но я бы не стал. Мне кажется, что до утра они проспят спокойно.

Петрова едва не передёрнуло, когда он представил, как в малышей всаживают иглы.

– Не надо никаких уколов, – сказал он.

– Вот и я так думаю. Всё, клади. Где их мама?

Петров, обрадованный тем, что дети не погибнут, забыл о Зине. «Еще одна морока», – подумал он и расстался то ли с Ваней, то ли с Саней почти с сожалением.

Зина лежала в той же позе. Козлов склонился над ней, раздвинул веки и посмотрел, как реагируют на свет зрачки, потом посчитал пульс.

– Это не обморок, – сказал он. – Ты температуру мерил? Нет? Достань градусник из моей сумки. – Козлов расстегнул блузку на Зининой груди и неожиданно выругался: – Ёшкин корень! Она что, до сих пор их кормит?

– Понятия не имею, – пожал плечами Петров.

Козлов ловко снял с бесчувственной женщины джинсы, блузку и лифчик. Петрова поразило ее почти детское, как у подростка, тело. Неужели это тело могло произвести на свет таких здоровых пацанов? Могло. И даже их выкормить – на сосках виднелись белые капельки молока. Это не вызвало у Петрова отвращения. Наверное, потому, что грудь была потрясающе красива.

– Ну-ка, давай посадим ее, – сказал Козлов, убирая раковинку фонендоскопа от Зины.

Петров держал ее за плечи, врач прикладывал фонендоскоп к спине.

– Всё, клади обратно, – сказал Козлов. – Скверно. По-моему, воспаление легких. Надо бы в больницу.

Петров плохо знал Зину, но почему-то был уверен, что уехать от детей она не согласится. Он поделился своими сомнениями с Козловым.

– У нее есть родственники? Кто-нибудь, кто ухаживал бы за ними?

– Понятия не имею. Кажется, есть сестра и бабушка. Муж лег на дно. В том смысле, что он моряк и сейчас в плавании.

– Судя по записям в карточках, близнецы дают жару уже дня три. Она просто обессилела, плюс болезнь, температура тридцать девять и восемь. Скверно. Элементарная логика подсказывает, что ей просто некого было позвать на помощь.

«Надеюсь, логика тебе не подсказывает, – подумал Петров, – что единственное спасение – я, сосед». Но вслух он ничего не сказал.

– Но сейчас главное не это, – продолжал рассуждать Козлов. – Главное – сцедить молоко. Она, видно, пропустила кормление. Температура, возможно, вирус – мастит обеспечен. Придется потом резать грудь, операция, боль страшная и все такое прочее. Неси два стакана и помой руки. Будем сцеживать.

Петров не очень хорошо понял ход мысли доктора, но ему стало жаль Зину, чью замечательную грудь мог изуродовать скальпель хирурга. Он отправился на кухню и принес два стакана для коктейлей.

Козлов усадил Зину на край тахты, укрыл ей ноги одеялом, сам устроился так, что одно Зинино плечо опиралось на его грудь. Петрова он заставил сесть рядом с Зиной и поддерживать другое ее плечо.

– Смотри, – командовал педиатр, – вот так нажимаешь на сосок и сцеживаешь молоко. В две руки мы быстрее управимся.

– Быстрее? – ошеломленно переспросил Петров. Он попробовал повторить действия врача, пальцы его дрожали.

– Соски у нее необычного цвета – розовые, – отметил Козлов. – Красиво, как у рембрандтовской Данаи.

– Самое время о живописи поговорить. Черт, всё равно не выходит.

Наконец Петров приспособился, и его стакан тоже стал наполняться.

– Нет, у меня, конечно, богатая фантазия… – бормотал Петров. – Но чтобы с этим органом такое проделывать…

– Ты думаешь, я специалист? Это второй раз в жизни. В первый раз я вот так женился.

– Что ты «вот так»? – не понял Петров.

– Подрабатывал на «скорой». Приезжаем по вызову. Мать с ребенком. Только мы вошли, она бултых в обморок. Ребенку три месяца. Мы ее привели в чувство, никакого диагноза, кроме переутомления, я поставить не мог. Идем к соседям – присмотрите, мол. Но там пьянь сплошная. Звоним на станцию – помощь оказали, говорят, уезжайте. Плюнул я на всё и остался. Кажется, на всю жизнь. Так что ты берегись. А со «скорой» меня поперли.

«Бред! – подумал Петров. – Рождественская сказочка».

– Ну, я-то с морячком тягаться не смею, – сказал он. – Слушай, помнишь у Мопассана рассказ: едут в купе мужик и кормящая мать, поезд запаздывает, молоко у нее убегает, и он выручает страдалицу, заменив младенца?

– Самое время о литературе поговорить, да поздно вспомнил. Мы уже закончили. Но у тебя еще будет возможность – утром, часов в семь, надо снова сцедить. И так четыре раза в день. Молоко поставишь в холодильник. Утром его надо прокипятить и дать детям.

Петров не нашелся что сказать.

Они уложили Зину на кровать, и Козлов принялся ковыряться в своем саквояже, доставать шприцы, бутылочки.

– Она очень истощена, – вздохнул врач. – Сейчас мало кто кормит, а до девяти месяцев – вообще редкость. Питается, видно, неважно, опять-таки болезнь. Ей бы витамины поколоть, глюкозу и прочее.

– Где я буду искать ее родственников? Послушай, у тебя есть кто-нибудь, сиделка или как там? Мне завтра, то есть сегодня, на работу нужно кровь из носу.

Козлов не отвечал. Он наполнил шприц, повернул Зину на бок, спустил ей трусики и всадил укол в ягодицу. Петров не мог не отметить, что ягодицы у соседки такие же крепенькие, как у младенцев, только покрупнее.

– У меня есть, – сказал Козлов задумчиво. – Наша старшая медсестра, Тамара Ивановна, недавно ушла на пенсию. Надежна, как Эверест, и подрабатывает по уходу за младенцами. Но это стоит денег.

– Деньги – не проблема.

– Для тебя, может быть, и не проблема, а для этой девчушки, – Козлов кивнул на Зину, – очень даже проблема.

– Сколько она берет – Тамара Ивановна?

– Обычно за одного ребенка пять долларов в день. А тут близнецы и мать, – с сомнением проговорил врач.

– Ты можешь ее уговорить?

– А ты потом потребуешь деньги с соседей?

– Слушай, – обиделся Петров, – нас с тобой вроде объединяет такое дело – по стакану сцедили, а ты ко мне как к сволочи.

– Извини, – улыбнулся Козлов. – Значит, так. Врача мамаше завтра можешь вызвать? Нет? Тогда я сам. Рецепты на антибиотики и прочее я оставлю. Тамара Ивановна схему знает.

– Так она приедет?

– Если жива, то мне не откажет. Еще… Впрочем, я лучше ей самой всё и расскажу. На всякий случай мой телефон тоже оставлю.

Пока доктор писал, Петров слонялся по комнате, не зная, чем заняться.

– Выпить не хочешь? – спросил он.

– В четыре утра?

– Действительно, слишком поздно. Или слишком рано? Сколько я тебе должен?

– Купи на все памперсы малышам.

– Не дури. Ты же тащился сюда, проторчал два часа.

– Значит, удвой гонорар и купи на все.

Петров проводил врача и искренне его поблагодарил:

– Ты отличный мужик, Козлов.

– Ты, Петров, тоже вроде ничего.

Перед Петровым встала проблема: где ночевать.

Поразмыслив, он решил, что Зина вряд ли заплачет и описается, а близнецы вполне могут. Он пошел в квартиру соседей и улегся на Зинину кровать. Но три часа до звонка будильника только беспокойно ворочался. Ему всё казалось, что малыши сейчас проснутся и заплачут или, наоборот, перестанут дышать.

Петров вставал, подходил к кроватке, прислушивался, проверял сухость штанов и снова ложился.

В восемь пришла Тамара Ивановна. Петров обрадовался этой невысокой плотной женщине со строгим лицом, словно посланнице небес. Он показал медсестре, где находятся дети и их мать, договорился об оплате и ринулся в душ.

Надевая костюм и поглядывая на спящую Зину, он думал о том, что вот его участие в делах этого семейства и закончено. Если Зина не заразна, то ее можно перенести домой: и Тамаре Ивановне будет удобнее, и ему.

Петров зашел в соседскую квартиру попрощаться. Тамара Ивановна переодевала близнецов.

– У них зубки режутся, – сообщил Петров.

– Уже прорезались, – буркнула Тамара Ивановна.

Петров подошел и посмотрел. Действительно, на дёснах близнецов появились маленькие белые пятнышки.

– У детей нет еды, – не глядя на Петрова, проговорила Тамара Ивановна.

– Я забыл вам сказать. У меня в холодильнике молоко, его надо…

– Не надо им молока от больной, еще и с антибиотиками. Немного возьму, чтобы резко не переходить, а вы купите детское питание.

– Ага, я купите. Доктор Козлов сказал…

– Много он понимает, этот доктор. Будете детей голодом морить – я уйду. И где памперсы? Я стирать не обязана.

– Детей голодом морить не будем, – медленно проговорил Петров, едва сдерживая раздражение. Рассказывать о вредности памперсов он больше не хотел. – Скажите точно, что купить и где это продают.

Пришлось ехать в гастроном на Мясницкую.

Петров сложил баночки и коробочки в пакет, уже подойдя к машине, чертыхнулся и вернулся за памперсами.

– Теперь я могу быть свободен? – приторно вежливо спросил он дома, передавая покупки Тамаре Ивановне.

Старуха ничего не ответила, отвернулась и ушла.

За что, интересно, она его невзлюбила?

В кабинете президента компании, Юры Ровенского, стоял длинный ониксовый стол с кожаными креслами вокруг, у окон в кадках росли деревца, пол устилал толстый ковер. Здесь проходили их совещания и переговоры. Эта обстановка разительно отличалась от прокуренного зала пивной с народным названием «У брата» на улице Александра Ульянова. Именно там пять лет назад зародилась идея создать фирму по сборке компьютеров. Первые проекты писались на бумажках, залитых пивом и с жирными пятнами от вяленого леща. Теперь перед ними лежали стильные папки с текстами, отпечатанными на лазерном принтере.

В конце восьмидесятых годов многие ринулись заполнять пустующую нишу – привозили в Россию компьютеры из-за рубежа или собирали их на месте. Но многие так же быстро сошли с дистанции.

Самые легкие и скорые деньги делались тогда на финансовых пирамидах. Именно они утянули с компьютерного рынка главных конкурентов петровской фирмы «Класс». Название возникло от модного словечка, которым выражали наивысшую похвалу.

Петров и Ровенский заняли жесткую позицию: первые пять лет вся прибыль шла на расширение производства и организацию сети продаж. Они не ездили по экзотическим курортам, не покупали шикарных автомобилей, жили в коммуналках, и мало кто догадывался, что они ворочали большими деньгами. И только когда «Класс» вышел на такие позиции, что подвинуть его уже никто не мог, фирма и ее руководители перешли на другой качественный уровень: переехали в современный офис, открыли личные счета в банках, уселись в автомобили последних марок.

Сегодняшнее совещание в определенной мере тоже было судьбоносным – определяли дальнейшую стратегию. Проще говоря – во что вкладывать деньги.

«Класс», как и другие крупные компьютерные фирмы, сам деталей не производил, закупал их в странах Юго-Восточной Азии и в Ирландии. Построить заводы по выпуску микросхем нечего было и мечтать – для этого требовалось две сотни миллионов долларов. Но делать первые шаги в этом направлении, по мнению Петрова, следовало: выпуск корпусов для компьютеров оправдал бы себя уже через шесть лет.

– Мы растекаемся лужей, – говорил он на совещании, – вместо того чтобы стать хорошим озером. Подвернулись попутные выгодные контракты с мебелью – организовали «Класс-мебель», «Класс-авто» тоже постепенно расширяется. Из тридцати пяти филиалов в тридцати чем только не занимаются: и медикаментами, и спортивным инвентарем. Осталось только памперсы производить.

– Или свиноферму открыть, – поддержал его Потапыч. – Звучит: «Класс-свинина». Нас в школе учили – экстенсивный путь плохо. Надо зреть и копать в корень. Ты, Юра, – он обратился к Ровенскому, – предлагаешь открыть учебный центр. А зачем? Зачем садиться в последний поезд, когда первые уже давно ушли и набирают скорость? Конечно, прибыль это принесет, и деньги обернутся быстро. И покатим мы по утоптанной тропе, когда надо рубить свою просеку.

Но остальные их точку зрения не разделяли. В том числе и Ровенский. Журавль в небе – это красиво, синица в руках – надежно.

С Юрой Ровенским Петров учился в математическом интернате при МГУ. С тех пор они и дружили. Петров всегда был умнее Юры: быстрее и оригинальнее решал задачи в школе, больше книжек читал и разбирался в вещах, о которых Ровенский имел смутное представление. Производство наладить, коллектив сплотить и внушить трудовой энтузиазм у Петрова тоже получалось лучше. Но он безоговорочно признавал, что именно Юрка должен управлять фирмой. У Петрова не было бронированности и целеустремленности Ровенского.

Юра не шел по жизни, а пер как танк. Он не обращал внимания на то, что кого-то случайно задавил или обидел, не комплексовал по поводу друзей-неудачников. Я тебе предложил работу – ты не справился, чего же ты хочешь? Юра уволил секретаршу за то, что она выслала машину встречать его не в тот аэропорт, и Ровенский проторчал там лишний час. Леночка однажды подвесила петровский компьютер, и он два дня потратил, чтобы восстановить стертую информацию. Лене он задал перцу, но уволить ее ему даже в голову не пришло.

Все явно склонялись ко второму проекту. Ровенский посматривал на Петрова с удивлением – не ожидал, что тот легко сдастся. Петрову напрягаться было лень. То ли давала себя знать суматошная ночь, то ли вообще у него азарта поубавилось. Вначале карьера бизнесмена его отчаянно увлекала. От мысли: завтра делаю вот это – и у нас в кармане десять тысяч баксов, он хмелел как от вина. Но потом он уже столько раз задыхался победителем на финише, что прелесть новизны пропала, тужиться и доказывать свою правоту не хотелось.

Леночка и секретарша Ровенского принесли кофе.

– Подожди минуточку, – задержал Петров Лену.

Он взял листок и написал:«Позвони по моему домашнему телефону или последнее число – 23. Должна подойти Тамара Ивановна. Спроси: 1. Как дела? 2. Сцедила ли она Зине молоко? 3. Не надо ли чего-нибудь?»

Через несколько минут Лена вернулась и положила перед Петровым записку:«Тамара Ивановна просила передать: 1. Без советов от сопливых она обойдется. 2. Укол надо делать в девять вечера, к этому времени ты должен привезти лекарства. 3. Нет еды».

Утром, кроме молочных смесей, Петров купил пять видов детского питания, по три баночки каждого. Неужели близнецы пятнадцать банок слопали? Ну и аппетиты!

Снова вошла Леночка, склонилась к Петрову, и мужские глаза дружно нацелились на ее ножки.

– Звонит педиатр, то есть детский врач, хочет с тобой поговорить. Что сказать? – прошептала Лена на ухо Петрову.

– Я на минутку. – Петров бросился к дверям. Почему ему всё время кажется, что с малышами произошло что-то ужасное?

Козлов был абсолютно спокоен, даже весел:

– Не знаю твоего домашнего телефона, соседкин тоже забыл записать. Как они там?

– Я уходил, всё было нормально. Зубки прорезались. Представляешь, у одного на верхней челюсти, а у другого на нижней.

– Бывает. – Козлов записал телефоны и спросил: – Ты молоко утром сцедил?

– Сцедил.

– Не захлебнулся? – хохотнул Козлов и повесил трубку.

Петров достойно ответить не успел. Леночка смотрела на шефа с удивлением и любопытством.

– Если бы я тебе рассказал, – ухмыльнулся Петров, – ты бы неделю смеялась.

Зина пришла в себя от мокрого холода. До этого она пребывала в кошмарном горячем забытьи – превратилась в песчаного червя, двигалась по пустыне, зарывалась в раскаленные горы, населенные подземными чудовищами. И вот теперь ее вырвали наружу, голую и беззащитную. Она не узнавала комнату, в которой находилась, не знала женщину, которая склонилась над ней и обтирала мокрой салфеткой.

– Где я? – спросила Зина.

– Дома, где же еще, – ответила Тамара Ивановна.

«Дома» – хорошее, спокойное слово, только оно не вяжется с Зиниными ощущениями. Ей нужно что-то вспомнить, что-то важное, о чем нельзя забывать. Она вспомнила.

– Дети! – Зина попыталась подняться. – Ванечка и Санечка.

– Лежи. – Тамара Ивановна придавила ее к подушке. – Всё с твоими детьми в порядке. Спят чистые и накормленные. Зубки прорезались.

Зина закрыла глаза. Этой женщине можно верить, у нее такие сильные и ласковые руки. Что-то она говорит? Ругает Зину за то, что связалась с подлым мужиком. Нет, слов не понять, они размазываются. Как хорошо, что нет больше того горячего песка и безобразных чудовищ. Можно немного поспать. Вот он уже, сон. Красивая поляна с цветами. Ромашки. Мама плела им из ромашек веночки.

В аптеке Петров присвистнул, когда ему назвали стоимость лекарств и медикаментов, выписанных Козловым. Болеть нынче дорого. По дороге в кассу он увидел на витрине странный прибор – стеклянный граммофончик, сразу под ним углубление, на другом конце резиновая груша. «Для сцеживания молока», – прочитал Петров.

– Средства малой автоматизации, – пробормотал он и купил две штуки.

Детского питания теперь он приобрел семь видов и по десять баночек, запаянных в полиэтиленовую упаковку – больше ему было не унести.

Петров позвонил в соседскую дверь, не заходя к себе. Ему открыла насупленная и недовольная Тамара Ивановна.

– Как дела? – спросил Петров, пройдя за ней на кухню.

Тамара Ивановна не отвечала, молча разбирала лекарства.

Петров повторил свой вопрос, и она опять его проигнорировала.

– Я что-либо сделал не так? – Петрова стала раздражать эта игра в молчанку.

Тамара Ивановна вдруг повернулась и закричала:

– Ах ты, хрен моржовый! Ты до чего женщину довел? Она же впроголодь живет. Три картофелины нашла и пачку вермишели! Дети ее высосали всю, в чем только душа держится. А сам жируешь, как блин масленый блестишь! Где твоя совесть?

Петров онемел от этих упреков. Какого черта Козлов ничего не объяснил медсестре? Впроголодь живет… Фу-ты, гадство какое! Он почувствовал щемящую жалость к девочке-женщине Зине и ее близнецам.

Он стал в ответ кричать на Тамару Ивановну: обиделся на несправедливые обвинения, да и жалость к нищим соседям ему была нужна как новый зуб мудрости.

– Что вы на меня орете? Я им кто? Муж? Отец? Брат, сват? Я им никто! Сосед! Целые сутки занимаюсь их делами, ночь не спал – и здрасьте! – я же виноват, что их папаша уплыл. – «Сейчас повернется и хлопнет дверью, – мелькнуло у него в голове. – Что я тогда буду делать?» – Скажите четко, – он поубавил пыл, – какие именно продукты надо купить. Я съезжу в магазин.

На лице Тамары Ивановны отразилась целая гамма чувств. Во-первых, она не ожидала такого поворота вещей, и ей стало неловко за то, что обрушилась на неповинного человека, во-вторых, запас приготовленных оскорблений еще не исчерпался, и она как собачка после разбега должна была резко тормозить и сдерживать инерцию, в-третьих, она лихорадочно придумывала предлог, чтобы не извиняться. Предлог не заставил себя долго ждать – захныкали дети.

– Иду, иду, мои лапочки, – пропела Тамара Ивановна и отправилась в спальню.

– Давайте не будем ссориться, – двинулся за ней Петров. – Я погорячился, извините. Так что нужно купить?

– Так всё. Мясо, рыбу, фрукты и овощи. Творог обязательно. Как у бедняжки зубы только не высыпались.

– Почему они должны были высыпаться? – удивился Петров.

– Молоко кальций из организма вытягивает. Косточки теперь, наверное, у нее хрупкие, как соломинки.

– До моего прихода, надеюсь, обойдется без переломов, – сказал Петров и ушел.

Он созвонился с директором универсама, в котором сотрудники «Класса» отоваривались с заднего хода. В самом магазине – шаром покати и длиннющие очереди за колбасой и молоком.

– Свадьба? – кивнул на его покупки директор.

– Вроде того.

– Я и вижу – лицо у тебя счастливое.

Петрову смертельно хотелось спать, вообще свалиться и забыться.

Продукты ему упаковали в четыре коробки. Их надо было тащить до машины, потом до лифта, потом до квартиры. Наверное, профессиональная болезнь филантропов – радикулит.

– Тамара Ивановна, вы разберете всё это?

– Конечно, голубчик. Я ужин приготовила – курицу у тебя нашла и картошку пожарила. Придешь? – Теперь Тамара Ивановна была сама кротость.

– Спасибо, с удовольствием. Как насчет рюмашки?

– Я не буду, а тебе, может, и следует. Ты пьющий? – спросила она подозрительно.

– Умеренно. Я пойду умоюсь и принесу коньяк.

Зина услышала, как вошел Петров, и открыла глаза. В комнате мягко стелился свет галогенного торшера.

– Привет, Зинаида.

– Здравствуйте, Павел.

– Если ты мне будешь выкать, я вспомню, сколько мне лет. Никто не знает, что десять лет назад семьдесят стукнуло.

Петров говорил, не глядя на Зину. Он доставал из шкафа чистую майку и спортивные штаны.

– Я хотела уйти к себе, но Тамара Ивановна не позволила.

Зина понимала: надо поблагодарить соседа. Но удивительным образом никакой особой благодарности к нему не испытывала. Если растрескавшейся земле нужен дождь, то не важно, пригнал тучу северный или южный ветер, она будет просто впитывать влагу.

– Как ты себя чувствуешь? – Петров изучающе посмотрел на нее.

Желтенькая ночная рубашка в кружевах. В его постель залетела девочка-подросток из пионерского лагеря.

– Я себя не чувствую. Это кто-то другой.

– Есть хочешь?

– Нет, меня Тамара Ивановна бульоном кормила. Из вашей… твоей курицы.

– Тогда я тоже пойду подкреплюсь. Тебе ничего не нужно?

– Ты мальчиков видел?

– Видел, – соврал Петров. – Отлично выглядят.

Он хотел еще что-нибудь приврать, но Зина закрыла глаза и уснула. «Кафка по мне плачет, – думал Петров. – Полнейший сюрреализм». Он сидел на чужой кухне, поглощал ужин, приготовленный женщиной, о существовании которой еще вчера не подозревал, и обсуждал семейные дела посторонних людей.

– Звонила Валентина, сестра Зины, – делилась Тамара Ивановна, – бабушку их положили в больницу. Валя взяла отпуск и ухаживает за ней. И правильно, кому старуха там нужна. Чуть не углядел – и пролежни.

Петров не знал, что такое пролежни. Тамара Ивановна ему подробно объяснила.

– Я купил приборы для сцеживания молока. Вы видели?

– Не нужны они. Я грудь Зине перевязала.

– В каком смысле?

– Чтобы молоко перегорело. Куда ей еще кормить?

– Но Козлов этого не говорил.

– Много он понимает. Нет, конечно, детский врач он очень знающий.

– Тамара Ивановна, нужно еще что-нибудь Зине, детям?

– Одежонки у них маловато, застиранная вся. Зина уже ползунки стала надставлять, они ведь растут. Нет у тебя знакомых, у которых младенцы подросли?

– Есть, завтра спрошу. Ничего, если я вам не буду помогать с посудой? Честно говоря, засыпаю на лету.

– Да что ты, что ты! – замахала руками Тамара Ивановна. – Разве мужское это дело.

– То-то я им лет двадцать занимаюсь.

Дома Петров посмотрел на спящую Зину, представил: чтобы добыть из кладовки раскладушку, надо вытащить лыжи, велосипед и еще кучу всяких вещей.

– Дудки! – заявил он вслух. – Я не кусаюсь и истощенных женщин не насилую. Неистощенные сегодня тоже могут не беспокоиться.

Он достал подушку, плед и лег рядом с Зиной.

Не просыпаясь, она вдруг повернулась к нему, положила голову на плечо и обняла за шею. Петров почувствовал, как к нему прижалась плоская забинтованная грудь соседки. Проклиная себя, он убрал Зинину руку и осторожно встал. Побрел к телефону.

– Козлов? Это Петров.

– Петров? Это Козлов.

– Доктор, проснись, мне надо задать тебе вопрос.

– Армянское радио отвечает.

– Перестань храпеть в трубку. Тамара Ивановна перевязала грудь.

– Зачем? Что у нее с грудью?

– Да не у нее. Она Зине перевязала, чтобы молоко перегорело.

– Подожди, я сейчас врублюсь. Так. Если у нее пневмония, то надо, чтобы легкие хорошо вентилировались. Поэтому все сдавливания – это плохо. Что сказала Маша Новикова?

– Какая еще Маша?

– Терапевт. Она должна была к вам заехать, я просил.

– Ни о какой терапевтше не слышал. Так что мне делать? Разбинтовывать?

– Нет, не надо. Из двух и более зол это, наверное… Оставь всё, как есть. Завтра терапевт ее посмотрит. Ты лекарства купил, уколы делаете?

– Делаем. Пока.

Он положил трубку, пока проснувшийся Козлов не успел вспомнить о любви Петрова к литературе.

На следующий день Петров по телефону договорился с Людмилой, женой Потапыча, что после работы подъедет и заберет чемодан с детскими вещами.

Потом позвонила Тамара Ивановна.

– Докторша вчера приходила к Зинаиде и не попала в дом. Когда домофоны устанавливали, у Зины ста пятидесяти рублей не было, поэтому ей переговорник не поставили, только ключ дали. К ней, если кто приходит, звонит соседке внизу, та открывает. А я откуда знала?

– Но сегодня доктор в квартиру попала? Хорошо.

– Я этим мастерам позвонила, они теперь триста за установку хотят.

– Намек понял. Пусть делают.

Вечером Петров привез детскую одежду.

– Богато ребенка содержали, – оценила Тамара Ивановна. – А платья-то зачем? У нас же мальчики.

– Пол уточнить я не сообразил. Как Зина?

– Нервничает. Ты бы ее успокоил, что, мол, не обеднеешь от трат.

В квартире Петрова витал непривычный запах – лекарств и женщины.

– Здравствуй, Зинаида. Как самочувствие?

– Здравствуйте. Я понимаю, что это полное безобразие – мое присутствие здесь и все ваши хлопоты.

– Во-первых, пока ты была в бессознательном состоянии, мы перешли на «ты» и вообще страшно сблизились. Во-вторых, если ты такая понятливая, то убери с лица кислое выражение и не порть мне настроение. О, слезы. По какому вопросу?

– Я два дня детей не видела. Тамара Ивановна… – Зина не договорила и уткнулась в подушку.

Петров пошел разбираться с медсестрой.

– Пневмония бывает вирусная, – заявила Тамара Ивановна. – Три дня карантина положено.

– Но ведь она, пока не свалилась, была с детьми. Что, если мы ей издали их покажем? Дайте-ка мне эти платья потаповской внучки.

Зина увидела детей и рассмеялась. Ваня и Саня, наряженные в розовое и белое платья, с кружевными чепчиками на голове, смотрелись на руках у Петрова необыкновенно потешно.

– Они же мальчики! – хихикала Зина.

– Как? – изумился Петров. – С чего ты взяла? Как определяли? Да те ли это дети?

– Те, те, – кивнула Зина, – только подросли. Дайте мне их, пожалуйста.

Близнецы, увидав протянутые мамины руки, ответили встречным порывом.

– Нельзя, братцы, – остановил их Петров, – у вашей мамы карантин. Пошли купаться, там уже и воду напустили.

Тамара Ивановна от помощи в купании младенцев отказывалась, но Петров уверял ее, что Саня и Ваня имеют тенденцию к потопляемости, поэтому торчал в ванной. Они поиграли в знакомую игру «Съешь крокодильчика», потом Петров отнес вымытых и переодетых детей в комнату.

Ужинал дома с Зиной. Петров накрыл журнальный столик у Зининой тахты, сам сел в кресло перед телевизором. На середине кровавого боевика Зина мирно уснула. Ее присутствие не раздражало Петрова – словно он завел ласкового котенка, и с его появлением всё в доме стало по-другому, но не хуже. Правда, котенок не выселил бы хозяина на раскладушку…

Следующим вечером Зина решительно велела перевести ее домой. Тамара Ивановна устроила ей постель на диване в большой комнате, сама переночевала с малышами в детской.

Зина смогла помогать медсестре только через десять дней.

Тамара Ивановна прожила у Зины три недели.

Петров приходил почти каждый вечер, играл с малышами, развлекал разговорами Зину и Тамару Ивановну. На полчаса – час он окунался в атмосферу семейной жизни и должен был признать, что удушливой она ему не казалась.

Тамара Ивановна тихой сапой подталкивала его на решение материальных проблем соседки. Он не возражал, только посмеивался над простодушным лукавством пожилой женщины.

– Вот манежа нет, – вздыхала Тамара Ивановна, словно говоря сама с собой. – Так было бы хорошо – посади туда детей и живи спокойно. Двоим-то в кроватке тесно, а по полу дует, да и уползают они. Но где Зине на манеж денег взять?

На следующий день Петров приносил манеж.

– Уже неделю дети на улице не были, – сокрушалась Тамара Ивановна. – Конечно, разве я могу их в этой коляске возить? Вывалятся они, большие уже. Им нужна другая, с креслицами. Я видела, для близнецов спаренные делают. Дорогие, поди.

Петров покупал коляску.

Когда Зина поняла, кто раскручивает соседа на подарки, она настрого запретила Тамаре Ивановне подстрекать его, даже пригрозила, что вернет все обратно.

– Да что ты ломаешься? – уговаривала ее Тамара Ивановна. – У него же денег куры не клюют. В субботу дружки приходили в карты играть, так деньгами весь стол был завален. А ты нуждаешься.

– Это его деньги, и я ни в чем не нуждаюсь. Тамара Ивановна, вы бы на моем месте копейки чужой не взяли. Я же вижу, что вы за человек.

Тамара Ивановна, которая договаривалась только ухаживать за детьми и больной, готовила еду Зине и Петрову, стирала и убирала в двух квартирах. Она была настоящей труженицей – не присаживалась ни на минуту, пока была работа, которую она не должна, а могла сделать. У себя в семье она стала главной кормилицей: дочь уволили по сокращению с завода, зять пьянствовал, внуки учились в техникуме.

– С чего ты решила, что я безвозмездные подарки делаю? – Петров изобразил не только изумление, но и легкую обиду, когда Зина попросила его не покупать им больше вещи и продукты. – Я, Зиночка, бизнесмен. А где ты видела бизнесмена, который швыряет деньги на ветер?

– Правда? – обрадовалась Зина. – Значит, ты как бы нам в долг даешь?

– Что значит «как бы»? Ты меня пугаешь. Я начну думать, что ошибся с вложением денег.

Петров слегка выпил, актерствовать под хмельком он любил, и получалось у него неплохо. Но Зина все-таки подозревала, что он дурачится.

– Я совершенно серьезно. – Она внимательно заглядывала ему в глаза.

– Здесь шутки кончаются. Деньги-то немалые, – строго сказал Петров. – У меня, кстати, все траты зафиксированы. – Петров достал записную книжку, помахал ею в воздухе и быстро убрал, чтобы Зина не вздумала ее посмотреть.

– Я не смогу в ближайшее время с тобой рассчитаться, во всяком случае полностью. Приедет Игорь…

– Минуточку, – остановил ее Петров. – Давай выясним отношения. Я на тебя и твоего мужа совершенно не рассчитываю. Мои должники – это Ваня и Саня. В старости, когда я буду дряхл, немощен и разорен, они мне принесут денежки на блюдечке из голубой каёмочки.

– С голубой каёмочкой, – поправила его Зина и улыбнулась. – Очень хорошо. А то я, знаешь, какой-то содержанкой себя чувствовала.

Теперь усмехнулся Петров. Содержанка! Уморила! Знала бы она, во что они обходятся, содержанки! Сегодня он присутствовал при телефонном разговоре молоденькой певички Анфисы, которую раскручивали на телевидении, и Ровенского.

– Юрик! – верещал голос Анфисы из динамика громкой связи. – Я хочу кофточку купить!

– Почем нынче кофточки? – довольно улыбаясь, спросил Ровенский.

– Пришли мне с водителем две тысячи баксов, постараюсь уложиться. А вечером идем лобстеров кушать, я помню, милый.

Но когда через несколько дней Зина показала бумагу – ее обязательство за детей, Петрову стало противно. Он читал: «Я, Зинаида Олеговна Бойко, паспорт серия… Номер… Проживающая… Действуя за моих несовершеннолетних детей Александра и Ивана, составляю настоящую расписку о том, что мои сыновья, Александр и Иван, по достижении совершеннолетия обязуются вернуть Петрову Павлу Георгиевичу три тысячи долларов США за помощь, оказанную мне при воспитании моих сыновей…»

– Это Валя по моей просьбе сделала, – говорила Зина, пока он читал. – Как только смогу выходить на улицу, заверю у нотариуса. Ты, пожалуйста, подпиши вот здесь: «С условием расписки согласен».

– Откуда взялась сумма? – поинтересовался Петров.

– Павел, я умею считать деньги.

Зина видела, что он старается скрыть неприятное впечатление, которое произвела на него бумага. В самом деле, человеку доставляло удовольствие делать добрые дела, а тут ему говорят: в отдаленном будущем получите за них денежки.

Зина забрала листок, двумя руками взяла его руку:

– Павлик, если бы не ты, мы, наверное, погибли. Я уж точно была к этому близка. Тут даже всякие слова благодарности теряют смысл. Ты нас просто спас. – Она поднесла его руку к губам и поцеловала.

Петров на секунду застыл. Он пережил мгновенную смену чувств. Вместо раздражения, даже брезгливости, – растерянность и теплота. Перед ним стояла не замученная мать семейства, не болезненная девочка-подросток, а женщина. Очень симпатичная, надо признать, женщина.

Теперь он взял легкие Зинины руки, поднес к своим губам и по очереди поцеловал.

– На самом деле это я отогрелся рядом с вами. С тобой, – не удержался он от заигрывания.

Петров смотрел на нее ласково и чуть насмешливо. Зину позабавила столь быстрая смена его настроения, и ей был приятен знак внимания, от которых она успела отвыкнуть.

– По-моему, – она заговорщически улыбалась, – получилось ну очень патетично.

– Готов уронить слезу, – подстроился под ее тон Петров.

– Ужин готов, я хотела спросить… – Вошедшая Тамара Ивановна осеклась, увидев их стоящими близко друг к другу.

– Голоден как волк. – Петров отпустил Зинины руки. – А после ужина я вам кое-что покажу.

Несколько дней назад, играя с детьми, он обратил внимание, что они легко показывают или берут ту игрушку, которую он просит. Больше всего Ваня и Саня по-прежнему любили красный кубик и по-прежнему считали его съедобным. Петров вместе с манежем купил им кубики с буквами и теперь хотел показать Зине и Тамаре Ивановне потрясающее, с его точки зрения, открытие.

– Зинаида, дети твои гениальны, вундеркинды и всё такое прочее, – заявил он. – Демонстрирую.

Петров выложил на краю ковра ряд цветных кубиков, среди которых было два с буквами «А». Детей он поставил на четвереньках на другом конце ковра и скомандовал:

– Где же у нас буква «А»? Кто первый принесет ее дяде, Ваня или Саня?

Малыши споро заработали коленками и руками, доползли до кубиков и точно выбрали «А».

– Ты их читать научил? – поразилась Тамара Ивановна.

Зина рассмеялась, подхватила детей и поцеловала.

– Ага, вы думаете, – говорил Петров, глядя на нее, – что кубики с буквами так отличаются по размеру и цвету от остальных, что выделить их не составляет труда? Ошибаетесь. Эксперимент усложняем.

Он выложил ряд кубиков с буквами.

– Теперь все одинаковые, все с буквами, верно? Ваня, Саня, где наша любимая буква «А»?

Малыши доползли до ряда и точно выбрали нужную букву. Зина поразилась. Тамара Ивановна всплеснула руками:

– Ты что же детей мучаешь? Им еще всю жизнь учиться, пусть хоть сейчас отдохнут.

– Тамара Ивановна, с вашей педагогической установкой я не согласен. Губить таланты не позволим. Между прочим, сейчас мы в процессе освоения буквы «М». Номер пока отработан не полностью, но продемонстрировать можем.

Петров удивлялся тому, как привязался к малышам. Он никогда не был особенно чадолюбив. С двенадцатилетним племянником Димкой он виделся раз в год, когда приезжал к своим в Омск. В промежутках между визитами на родину о племяннике почти не вспоминал. Дети приятелей большого умиления у него не вызывали. Поиграть с ними, ответить на вопросы, поговорить о жизни, пошутить он был не против, если это случалось не часто.

Саня и Ваня неожиданно растревожили в его душе новую область под названием умиление, вползли в нее и прочно обосновались. Петров думал о близнецах, когда ехал в машине, на работе, дома. Он невольно улыбался, вспоминая, как накануне они научились снимать штанишки: дергали друг друга за лямки на плечах, становились на четвереньки и быстро сучили ножками, пока не съезжали ползунки. Потом, довольные, смотрели на взрослых, разводили ручки в стороны с восклицанием вроде «опа!». Еще Ваня и Саня устраивали потешные певческие дуэты: тянули на распев слоги «ба-на-ва-па», каждый свою партию, и периодически с громким шлепком захлопывали рты ладошками.

Петров удивлялся тому, что когда-то они казались ему совершенно одинаковыми, теперь он был полностью согласен с Зиной – лица у детей разные.

Он уже не страшился брать их на руки. Подбрасывал их к потолку, кружил по комнате, изображая самолет. Самолет то падал, то набирал высоту, то выделывал замысловатые петли. И все это сопровождалось веселым гиканьем детей и бурными воплями самого Петрова.

Он уходил от них с желанием увидеть завтра их пытливые глазенки, придумать новую забаву, услышать заливистый смех, от которого душа словно умывалась.

– Знаешь, я была не права, – как-то сказала Зина.

– В чем? – спросил Петров. – Стоп, остановка. На пути салун. Надо выпить по рюмочке рома.

Малыши сидели у него верхом на коленках, скакали и изображали ковбоев.

– В том, что ты не похож на человека, имеющего детей. Павел, тебе надо завести семью и родить малышей. Из тебя получится замечательный отец.

– Зиночка, где я найду такую красивую, такую славную женщину и мать, как ты? С дырками на платье и других предметах туалета?

– Где у меня дырки? Я с перепугу даже все петли зашила. А ты цены себе не знаешь. Твоя жена будет счастливой женщиной.

– Если мне понадобятся письменные рекомендации, – отшутился Павел, – обещай, что ты мне их выдашь.

Можно изредка посещать цирк или театр. Бегать по кругу стадиона тоже полезно. Но превращать свою жизнь в аттракцион, уподобляться белке в колесе – на это Петров был не согласен.

После памятного обмена лобызанием рук в общении Павла и Зины появились новые мотивы. Петров говорил Зине полукомплименты-полунасмешки. Она воспринимала их с полупризнательностью и притворной обидой. Они подтрунивали друг над другом, не опасаясь насмешливого флирта – тылы оставались надежными. В их отношениях не было цветаевской высокой эмоциональности – «спасибо вам, что вы больны не мной», – скорее уж насмешливое пушкинское – «от делать нечего друзья».

Когда Зина окончательно выздоровела, распрощались с Тамарой Ивановной. Петров стал реже приходить к соседям, но раз-два в неделю к ним заглядывал. Зина и малыши ему радовались.

Игорь нагрянул неожиданно. Он не стал звонить из Североморска, когда их лодка пришла на базу, – хотел сделать сюрприз.

Зина повисла у него на шее и боялась отпустить, словно он мог раствориться в воздухе.

– Вот моя любимая женушка, – целовал ее муж. – А где мои замечательные сыновья?

– Пойдем, – потянула его в комнату Зина, – нет, разденься, конечно. Ты сейчас скажешь, как они выросли. Знаешь, у нас столько всякого было!

Она говорила и говорила, не могла остановиться. Много дней она мысленно разговаривала с мужем, пересказывала свои заботы, делилась планами. И теперь, когда он, наконец, приехал, Зина обрушила на него поток пережитого. Она рассказывала, как росли дети, как появлялись у них новые жесты и привычки, как она болела и как нуждалась. Едва ли не в каждой фразе Зина упоминала соседа, который помог в одном, сделал другое и третье.

– Я вас обязательно познакомлю. Он замечательный человек. Если бы не Павел! Как мы бы выкрутились?

Игорю не по душе был восторг, с которым жена говорила о постороннем мужике. Кроме того, она вообще не спрашивала о его делах, о тяжелом походе, о товарищах. Зина заметила, что Игорь слушает ее вполуха и на лице его легкое недовольство.

– Что же я всё болтаю? – остановила она себя. – Это от радости. Ох, как я соскучилась, Игорек. Мы теперь замечательно заживем, мы теперь все вместе.

Игорь к факту своего отцовства относился с гордостью. Так же он гордился бы хорошим мотоциклом или катером. «У меня двое сыновей!» – звучит, черт подери. Но, в отличие от мотоцикла, детьми лучше хвастаться на расстоянии. Младенцы вблизи – это маленькие крикливые создания, которые ежеминутно требуют внимания и заботы. Они желают, чтобы жизнь твоя уходила в песок, чтобы ты стал тупым механизмом по их обслуживанию. Сходить в магазин, покормить, искупать, посадить на горшок, переодеть, вынести на улицу, уложить спать – этому не было конца.

Близнецы превратили Зину в робота с часовым заводом. В глазах жены Игорь видел тревогу и беспокойство за детей. О том, что он тоже нуждается в заботе и веселом отдыхе, жена не задумывалась.

Одно из приятных составляющих их недолгого брака – Зинино восторженное восхищение мужем – почти сошло на нет. Чтобы снова запрыгали в ее глазах искорки, надо было применять силу – обнимать, ласкать ее. И оттаивала она не так, как прежде, не сразу. Он целовал жену и чувствовал, что она планирует расходы, или думает, что приготовить детям на ужин, или вспоминает, повесила ли белье сушиться.

Через несколько дней после приезда мужа Зина пригласила Петрова вечером на чай. Игорь избавился от настороженного отношения к соседу, когда Зина показала ему расписку. Ничего не сказав жене, он только ухмыльнулся, но про себя отметил положительные моменты. Во-первых, формальности были соблюдены, и платить долги в скором времени не придется. Во-вторых, этот богатый мужик выставил себя крохобором (младенцам деньги под проценты!), а жмотов Игорь презирал.

Они сидели на кухне. Петров слушал рассказы Игоря о службе, задавал вопросы. Зина впервые видела соседа спокойным и серьезным. Он бывал усталым, замотанным, чаще – насмешливым и дурашливым. А вот такой – корректно вежливый – он на работе, наверное. Сейчас Петров выглядел старше своих тридцати, солидный интеллигентный дяденька. Павел не острил, не говорил Зине забавных комплиментов. От ее попыток внести в разговор доверительность и дружескую теплоту мягко уходил, переводя разговор на другое, на то, что интересно Игорю.

– Помнишь, как Ваня забрался под стол, заснул там и мы не могли его найти? – спрашивала Зина. – А как мы анализы в баночки собирали?

– Да, помню, – кивал Петров. – Игорь, гигантские доки, вырубленные в скалах для подводных лодок в Мурманске, действительно взорвали по требованию американцев? Или это газетная утка?

Зине было досадно, что она не может показать мужу настоящего Петрова. А обоим мужчинам претили ее старания смешать их в дружеско-семейную кучу.

Игорю Петров показался скучным чинушей. Конечно, он богат, сыт, наверное, умен, но выполз этот старик из душных кабинетов, куда Игоря не заманишь ни за какие деньги.

Петрова разговор с морячком совсем не занимал. Несколько лет назад, чтобы отмазать молодых сотрудников от армии, они с военными заключили негласное соглашение, оборудовали электроникой несколько установок во Владивостоке. Петров летал туда, познакомился с руководством Дальневосточного флота, ему показали много интересного. Рассказы же Игоря – байки штафирки.

Под началом Петрова работало много сверстников Игоря. Пять – десять лет разницы, а другое поколение. Ребята раскованны, весь мир для них был открыт, понятен и интересен, да что там мир – Вселенная! Они не знали «железных занавесов» ни на границе государства, ни в своем сознании. Они легко впитывали знания, осваивали новые технологии, играючи покрывали расстояния, которые Петров в свое время преодолевал с мокрыми подмышками. Впрочем, то были, конечно, лучшие представители двадцатилетних. А Игорь к ним не относится.

«Провинциальный петушок, – оценил его Петров. – Носится по двору, гребешок от ветра трепыхается. Но смазлив. Бабам, наверное, нравится. Вон как Зина расцвела с его приездом».

Петров не подал виду, но его поразила перемена, происшедшая с Зиной. Она и так была недурна собой, а теперь стала просто красавицей.

Однажды маленькая сестра Петрова вылила на себя флакон маминых духов. И как ее ни мыли, она ходила окруженная пахучим облаком и тянула за собой шлейф «Ландыша серебристого». С Зиной произошло нечто подобное. Вокруг нее Петров ощущал ауру счастья и любви. Повезло ныряльщику. Петров не мог припомнить, чтобы факт его собственного присутствия превращал какую-нибудь женщину в излучатель любовной энергии.

«Как тебе Игорь? Правда, замечательный?» – спрашивала его Зина взглядом. Петров слегка кивал и глазами соглашался: «Нормальный мужик».

«Нормальная серость, – думал он. – Еще пять минут посижу, и можно сматываться».

Заплакали дети, и Зина принесла их на кухню.

Увидев Петрова, Ваня потянулся к нему, обнял за шею и ласково прижался. Саня тоже полез на руки к Петрову. Отцу они внимания не оказывали.

Впервые за весь вечер лицо Петрова оживилось. Он соскучился без близнецов. Вместе они исполнили скачку ковбоев, потом песню «Про капусту».

Петров пел строчку:

– Облетели листья, тра-та-та-та-та… – Дети вместе с ним тарабанили ложками по столу. – Отцвела капуста, тра-та-та-та-та… Стучим, братцы. Навсегда увяло половое чувство, тра-та-тата-та.

У малышей получалось в такт почти каждый раз.

– Теперь, орлы, пришло время! По старой привычке, обчистить дяде карманы.

Он оттопырил карманы брюк, малыши запустили туда ручки и вытащили по леденцу на палочке.

– Если наши дети вырастут блатными воришками, – улыбаясь, сказала Зина, – в этом будет твоя вина.

– А если их посадят, – подхватил Игорь, – кто же тебе долг отдаст?

Петров не ответил и глаза не поднял. В его взгляде Игорь мог бы легко прочитать себе характеристику, укладывающуюся в одно емкое, хотя и нецензурное слово.

В фирме «Класс», по примеру зарубежных партнеров, в конце года устраивали каникулы. Отдыхали от католического до православного Рождества, с двадцать пятого декабря по восьмое января. Петров уехал к родным в Омск, собирался встретить с ними Новый год, а потом махнуть на горнолыжный курорт в Альпах.

Зина планировала веселую встречу Нового года.

Она сделала пестрые колпачки для сыновей, маску Деда Мороза с бородой из ваты для Игоря и корону, обклеенную ёлочной мишурой, себе. Но Валя попросила отпустить ее на новогоднюю ночь в молодежную компанию. О том, чтобы отказать ей, не могло быть и речи: молоденькая девушка и так вела образ жизни затворницы и сиделки. Зина с детьми и мужем поехали к бабушке.

Более тоскливой встречи Нового года в жизни Игоря не было. В одной комнате с малышами и больной старухой – даже телевизор громче не включить.

Он представлял, как веселятся сейчас ребята в офицерском общежитии. Там никто не считает, сколько рюмок ты выпил, там не хнычут дети и не стонут прикованные к постели инвалиды. Зина, успокаивая детей, прилегла к ним на краешек дивана и уснула, а ему даже некуда было приткнуться.

Игорь сидел на кухне с сигаретой, допивал вино и мрачно размышлял о том, что жизнь загнала его в ловушку. К его любви к Зине с самого начала примешивалось чувство гордости – его выбрала столичная девушка, тонкая, аристократичная, с загадочным налетом благородного воспитания. К тому же – художница, у нее дома несколько толстых папок набиты акварельными этюдами. Но при близком рассмотрении Зина оказалась в общем-то обыкновенной. Несовременной – ей и в голову не пришло сделать аборт, когда она нелепо залетела. Потащила его в ЗАГС. А что ему оставалось? Хотя, с другой стороны, Москва, столица… Мама уговаривала: ты не признавай, что твой ребенок. Но Игорь не захотел быть подлецом и стал отцом – в рифму получилось. Вино кончилось. Получилось – кончилось, опять складно. Нет, ну почему он должен за свое благородство страдать? Зинка повесила на него семейные цепи и ждет, что он с восторгом будет их таскать. А жить когда? Приятель Гиви, азербайджанец, говорит, что их женщины знают свое место. Надо Зинку тоже поставить…

Игорь заснул, положив голову на кухонный стол.

Они стали ссориться. Мелко, неприятно, самое обидное – из-за денег. Каждый раз, отправляясь в магазин, Игорь делал покупки, которые подрывали и без того скудный бюджет.

– Зачем ты купил импортные яблоки? – возмущалась Зина. – Я же тебе говорила, у метро молдавские, в два раза дешевле.

– Полгода фруктов не видел и столько же не увижу, могу себе позволить не есть гнилье?

– Разве ты не детям фрукты принес? Между прочим, я тоже себе во всем отказываю. Игорь, опять вино? У нас осталось всего триста рублей. Как мы будем без тебя жить?

– Моя зарплата за три месяца в твоем распоряжении.

– Но ее же нет! И неизвестно, когда выплатят, а у нас столько дыр!

«Как он не понимает, – поражалась Зина. – Детям нужно купить одежду на весну. У меня нет сапог. А если я снова заболею? А детское питание?»

«Хорошо ей рассуждать, – злился Игорь. – Сидит тут в тепле, в трехкомнатной квартире со всеми удобствами. Не представляет, вернее, представить не хочет, каково провести несколько месяцев в закупоренной лодке. Мне хочется пожить по-человечески. Я ей не нянька и не подавальщик. Знала бы, как другие ребята время на берегу проводят».

– Займи деньги под мою зарплату, – предлагал Игорь.

– У кого? Почему ты не можешь попросить у своих родителей?

– Не трогай их.

Родители Игоря считали, что их единственного сына окрутила столичная финтифлюшка, и ничего не хотели слышать ни о Зине, ни о внуках. Они были сравнительно молоды и взваливать на себя проблемы новой семьи не хотели – еще хорошо помнили такие же собственные. Игорь не передавал жене характеристики, которыми ее награждали. Зина недоумевала:

– Но это же наши родители, дедушка с бабушкой! Почему они нас бросили? Я не понимаю.

– Ты многого не понимаешь!

– А ты? Понимаешь, что нас ждет впереди?

Они не заметили, как, обмениваясь упреками, повысили голос, едва не кричали. Зина опомнилась первой и расстроилась до слез. Что с ними происходит? Куда подевалась легкость и теплота в их отношениях? Откуда лезут раздражение, брань, обиды?

– Игорек, милый, родной! Что с нами происходит?

– Вот ты и подумай, что с тобой происходит. Какая из тебя офицерская жена и верная подруга!

Значит, она плохая жена. А думала: очень хорошая, ведь она любит его. Так бывало с этюдами. Напишет пейзаж – кажется, красиво, талантливо, а преподаватель потом найдет двадцать пять ошибок: и в композиции, и в подборе красок, и в пропорциях. Тройка с минусом и никаких восторгов. Игорь постоянно в дурном расположении духа. Она пилит его, как зануда, не может понять его отношения к жизни. Муж обеспечивает семью, на нем масса обязанностей и забот, а она пальцем не пошевелила, чтобы скрасить его отпуск. Они ни разу не были в кино или в театре, даже на выставку не сходили. Единственный раз выбрались из дому на Новый год к бабушке, и там она заснула, бросив Игоря одного на кухне. Надо устроить вечеринку, решила Зина. Черт с ними, с деньгами. Игорь любит застолье, веселые компании.

Он действительно обрадовался ее предложению. Хорошо, что Зина перестала жадничать и вбуравливать в него бесконечные «надо» – одумалась, наконец.

Они обсуждали, кого пригласить, – получилось больше десятка людей, что купить – решили не скупиться на закуски и напитки, отнести в ломбард украшения Зининой мамы и на эти деньги кутнуть.

Но тут, как назло, приболели дети. Сначала у Сани, потом у Вани потекли из носов прозрачные ручейки, поднялась температура, малыши всё время просились на руки. Досада, с которой переживал рухнувшие планы Игорь, поразила Зину – он обижался на детей! Смотрел на них как на постылых, брал на руки с раздражением, не отзывался сразу на плач, а выжидал долгую паузу, потом нехотя вставал от телевизора и брел в детскую.

«Это мне только кажется, – убеждала себя Зина, – он их любит еще больше, чем я, ведь он отец. Просто устал от домашней круговерти. Я привыкла, а ему тяжело. Вот и не отдохнул, бедный, после похода».

– Давай все-таки позовем гостей, – убеждала она мужа. – Пригласим на ужин Петрова и его девушку. Видел бы ты ее – потрясающе красивая.

– Как хочешь, – пожал плечами Игорь.

У него не было приятелей в Москве. Только знакомые – те, с кем он общался на собственной свадьбе, друзья Зины. Невозможность куда-нибудь и к кому-нибудь податься более всего омрачала жизнь Игоря в столице.

Петров выглядел отлично.

– Отдохнувший, загоревший, – отметила Зина. – Можешь рекламировать маргарин на телевидении.

– Благодарствую. Спасибо, что не памперсы.

Петров зашел к соседям через несколько дней после отпуска, принес подарок малышам – детский конструктор. Он купил им еще два симпатичных стеганых комбинезона, стилизованных под горнолыжные костюмы, – не удержался. Видимо, подхватил от Потапыча манию закупки детских вещей. Но костюмчики решил отдать после отъезда Игоря. Участие Петрова в делах этой семьи могло выглядеть навязчивым. На месте Игоря он бы давно послал всех благодетелей к чертовой бабушке, и дорогу обратно они забыли бы на всю оставшуюся жизнь.

– Ты не хвораешь? – спросил он Зину.

Ее любовная аура заметно потускнела, если не сказать, потухла. Между бровями появилась морщинка. Морячок, судя по всему, оказался не на высоте. Или наоборот – на такой высоте, что замучил женщину любовными утехами до тоски во взоре.

– Дети немного приболели, – ответила Зина, – а со мной порядок. Павел, мы хотели пригласить тебя на ужин.

– О нет, извини. Сейчас столько работы, что не вырваться. Ты Козлову звонила? Он смотрел ребят?

– Я вызывала участкового врача. У них небольшая простуда. Игорь долго гулял с ними, а был сильный ветер.

«Твоему Игорю я бы даже собаку не доверил выгуливать», – подумал Петров.

– Я тебя очень прошу, – Зина взяла его за руку, – приходи, пожалуйста, со своей девушкой в пятницу. Понимаешь, мы сидим дома как сычи. Хотели друзей пригласить, но вот дети заболели. Нет, – смутилась Зина, – ты не подумай, что я тебя только поэтому приглашаю. Просто дети тебя любят и раздражать, мешать не будут. Может быть, тебе удобнее в субботу?

«Все-таки не на высоте оказался морячок», – заключил Петров. Его совершенно не радовала перспектива провести вечер в обществе надежды русского флота. Но Зина смотрела просительно и не отпускала руку, пока он не ответил.

– Давай договоримся так. Если получится, мы придем, если не сможем, ты не обижайся, ладно?

Петров был уверен, что Леночка – больше ему звать было некого, не Таисию же приглашать – откажется, и тогда он позвонит Зине, сошлется на неотложные дела. Его совесть будет спокойна, а время не убито даром.

Но Леночка с удовольствием согласилась пойти с ним в гости, чем привела Петрова в изумление.

– Это далеко не светский раут, – пытался он запугать девушку.

– Конечно, я понимаю, молодая семья, маленькие дети. Соседи, говоришь?

– Да. Надо поддерживать отношения, чтобы тараканов под дверь не запустили. Хотя…

– Петров, ты меня пригласил?

– Пригласил.

– Почему теперь хвостом задний ход расчищаешь?

– Ничего подобного.

– Ты думал, откажусь? А теперь не знаешь, что со мной делать?

Петров внутренне поразился ее проницательности, но виду не подал:

– Что ты! Я онемел от счастья. Надо какие-то подарки купить. У тебя есть идеи?

– У меня есть вдохновение. Обожаю делать подарки, особенно когда плачу за них не из своего кармана.

Передвигаясь с Леночкой по улицам и в магазинах, Петров чувствовал себя партнером в фигурном катании. Народ пялился на его спутницу и только через некоторое время обращал внимание на него – кто, мол, там осуществляет поддержки? Его забавляли взгляды – от завистливых до недоуменных, – которыми его награждали.

В отделе игрушек «Детского мира» его настроение улучшилось. Похоже, он приобрел новое хобби. Они долго спорили, на чем остановиться. Лена предлагала купить двух огромных рыжих львов.

– Большие игрушки – это прелесть, – убеждала она. – Я в детстве о таких мечтала. Дети будут по ним ползать, забираться в гриву, в уши, может быть, даже под хвост заглядывать. Давай сами посмотрим. Отлично, никакого натурализма.

– Глупости, – возражал Петров, – ворса надерут и забьют себе глаза и нос. Кроме того, львы из искусственного меха, от разрядов статического электричества Ваню и Саню будет подбрасывать. Животные полкомнаты займут. Надо купить железную дорогу с паровозами.

– Ты читать умеешь? Здесь же ясно сказано: «Детям от семи лет». И пять квадратных метров – не полкомнаты?

В итоге они сошлись на двух лошадках-качалках.

Купили еще большой букет цветов, коробку в виде ларца с фигурным шоколадом и бутылку виски.

Увидев в дверях Лену рядом с загруженным лошадьми Петровым, Зина на секунду оторопела. Она ждала Таисию. Но вместо яркой брюнетки прибыла не менее яркая блондинка. Когда все перезнакомились, Зина шепнула Петрову:

– Ты девушек выбираешь в шахматном порядке: черненькая, беленькая?

– Точно, – так же тихо ответил он. – Если когда-нибудь собьюсь, поправь меня, напомни о системе.

Петров впервые видел Зину не в халатике, не в ночной рубашке или в джинсах. На ней было строгое темно-зеленое платье, очень простое – глухой ворот, длинные узкие рукава, чуть расклешенная юбка до середины икр – никаких складочек, оборочек или других портняжных ухищрений. Но в этой простоте было столько изящества, так выгодно оно подчеркивало стройную фигуру, что Петров подумал: «С ней тоже можно выходить на лед».

«Классное платье, – оценила мысленно Леночка, – но я бы надела небольшое ожерелье».

Зина носила с платьем мамины жемчужные бусы. Сейчас они поселились в ломбарде. Русые волосы, уложенные мягкими короткими волнами (Зина сделала стрижку), и легкий макияж высветили, подчеркнули ее глаза – зеленые, близкие по тону к цвету платья.

– Что вам предложить в качестве аперитива? – спросила Зина.

Увидев Лену, Игорь напрочь забыл об обязанностях хозяина: подобные девицы не ходят по улицам, не ездят в общественном транспорте и уж тем более не приходят запросто в гости. Они царствуют на экранах телевизоров, на обложках журналов, на эстрадных сценах. Высокая, почти одного с ним роста и на полголовы выше Петрова. Что она нашла в этом приземистом индюке? Деньги… Лицо у Леночки – икнуть и задохнуться. Ноги растут от подмышек, пальцы тонкие, длинные. Она, чертовка, наверняка ими такое выделывать умеет…

– Можно я сразу покажу Леночке детей? – попросил Петров.

– Конечно, только не тряси и не кувыркай их, – ответила Зина. – Они еще не совсем здоровы. Идите в детскую, а мы с Игорем тут закончим.

Через несколько минут она принесла две бутылочки с молоком.

– Ты умеешь кормить детей? – без особой надежды спросил Петров, когда Зина вышла. – Посиди тихо, я сам справлюсь.

– Представь себе, умею. Сестра на двенадцать лет меня младше. Благодаря ей у меня было счастливое детство.

Леночка действительно ловко управлялась с малышами. Дети заснули у них на руках.

Зина накрыла круглый стол в углу большой комнаты белой кружевной скатертью до пола. Сверху постелила красную квадратную салфетку.

– Как в лучших домах, – оценила Леночка.

У цветов, которые принесли гости, Зина отрезала длинные ножки и соорудила изящную композицию в низкой продолговатой вазе. Ваза красовалась в центре стола, по бокам – два маленьких подсвечника с витыми свечами. Старинная посуда и хрусталь, серебряные приборы, туго накрахмаленные салфетки, заправленные в кольца, – Петров едва не сказал, что надо было предупредить, он надел бы фрак.

В комнате, где вечно трепыхались мокрые пеленки, умели, оказывается, создавать изысканную обстановку. А ветошь затюканной многодетной матери скрывала выпускницу пансиона благородных девиц. Вот только мужа она себе выбрала не в Пажеском корпусе.

Игорь справился с оторопью, которую вызвала у него гостья, в той степени, чтобы не демонстрировать восхищение слишком явно. Но и Леночка, и Петров видели, как он возбужден. Даже когда он не смотрел на сидящую рядом девушку, его ухо локатором прощупывало пространство слева. Жена ничего не замечала. Случись мировой чемпионат по скоростному витью веревок из мужиков, Леночке не было бы равных. Петров знал, как умеет она лукавыми взглядами из-под приспущенных ресниц, кокетливыми улыбочками и ужимками довести мужика до белого каления. А потом опрокидывать на него ушат ледяной воды: что это вы, сударь, вообразили? Подберите слюни и купите другой одеколон – куриным пометом разит.

Петров с удовольствием бы посмотрел, как она проделает садистский фортель с Игорем. И испортит вечер Зине.

Он обнял Леночку за плечи, прижал к себе, поцеловал в висок и тихо приказал:

– Когти не выпускать!

– Ах, милый, – проворковала Леночка, – ты изомнешь мне прическу.

Со стороны это выглядело прилюдной нежностью влюбленных. Игорь тихо скрипнул зубами.

Зина удержала ревнивый вздох.

Разговор шел о детях. Тема вполне устраивала Петрова, так как Зина о своих малышах могла говорить бесконечно. Леночка вспомнила смешные истории из бытности няньки при младшей сестре. Только Игорь скучал. Он пытался блеснуть остроумием, рассказывая о службе на подводной лодке. Но большинство забавных происшествий не годились для женских ушей, да и рассказчик из него был неважный. Гости деликатно улыбались там, где Игорь ожидал гомерического хохота.

– Скажите, Игорь, психологический синдром моряка все переживают? – спросила Леночка. – Не знаете, что это такое?

Леночка пояснила на примере своего двоюродного брата. Он служит в торговом флоте и сходит на берег два раза в год. Сорит деньгами, кутит, одаривает подарками – словом, превращает жизнь в феерический праздник. Родственники его обожают, а жена собирается на развод подавать. Кузен привык, что на судне все делается само собой, по режиму и без напряжения с его стороны: обед подадут, посуду помоют, палубу надраят, кино вечером покажут.

Из года в год его обязанности во время вахты неизменны и потому необременительны. А на берегу – гудеж и веселье. «Как рецидивист после тюрьмы и сорванной кассы», – подумал Петров.

– Жена, – рассказывала Лена, – естественно, хочет, чтобы он проявлял хоть толику инициативы и сноровки. Но для него вызвать сантехника из ЖЭКа – проблема, в очереди за картошкой отстоять – проблема, ходить с какими-то бумагами по инстанциям – вообще катастрофа. Он просто разучился разговаривать с людьми. Он даже городского транспорта избегает, потому что не знает, как проезд оплачивать, боится оконфузиться. Вот такой синдромчик, – заключила Леночка.

– Это уж слишком, – хмыкнул Игорь, – конечно, отвыкаешь от штатской жизни, но чтобы таким беспомощным себя чувствовать, я не знаю.

– Я знаю, – рассмеялась Зина. – У меня точно эта болезнь. За год настолько выключилась из человеческих отношений, что, когда пришла пособие на детей оформлять, чиновники меня в два счета затюкали, я даже разревелась в коридоре.

– Ничего, – успокоил ее Игорь, – походишь по кабинетам, быстро восстановишься.

«Ну ты-то горазд жену тренировать», – подумал Петров.

Заговорили о жизни военных, о том, как несладко переезжать с места на место, трудно получить квартиру, найти женам работу.

– В Североморске я могу весь срок прослужить, – сообщил Игорь. – Меня там обстановка устраивает. Конечно, площадь не дают. Но ведь мы можем эту квартиру продать, а в Мурманске, например, купить. Еще и останется.

«Ах ты, альфонс недоделанный! – мысленно возмутился Петров. – Квартира тебе понадобилась! Для тебя она квартира, а для Зины – дом ее родителей. На косяке дверей до сих пор зарубки, рост дочерей отмечали. Неужели Зина пойдет на это? Нет, не похоже».

Зина, опустив голову, ковыряла вилкой в тарелке. Она впервые слышала о планах Игоря на квартиру: очевидно, идея пришла ему в голову недавно. Потом она объяснит мужу, что не может продать дом, где жила с папой и мамой. Эта квартира – часть ее самой и должна стать родной для детей. Игорь поторопился, он поймет, не будет настаивать.

– Давайте потанцуем, – предложила Зина.

Игорь с готовностью вскочил из-за стола и пошел ставить кассету.

– Мы ребят не разбудим? – озабоченно спросил Петров.

– Если разбудим, – поддержала хозяйку Леночка, – ты пойдешь их укачивать. По-моему, у тебя здорово получается.

Петров с улыбкой наблюдал, как соблазнительно двигаются в быстром танце гибкие фигуры девушек. Игорь не мог отвести взгляда от Леночки. В сравнении с Зиной она танцевала более раскованно, в круговых покачиваниях бедрами, на которые она положила растопыренные пальцы, было что-то от шоу стриптизерши. Короткая узкая юбка Леночки ползла вверх, и, когда казалось, что еще миллиметр, и восхищенные зрители увидят трусики, Леночка медленно сдвигала подол вниз на три сантиметра. Через минуту она повторяла это движение, вызывавшее у Игоря нервное сглатывание.

Заиграла медленная музыка. Петров пригласил Леночку.

– Не жалеешь, что пришла сюда? – спросил он, поглаживая ее спину.

– Напротив, должна тебя поблагодарить. Петров, не волнуйся, я буду себя хорошо вести.

– Я волнуюсь только о том, что ты не захочешь попробовать, какой замечательный кофе я варю по утрам.

Началась другая песня, и они обменялись партнерами.

Зина задала Петрову тот же вопрос, что и он Леночке.

– Если ты не жалеешь, что нас пригласила, то всё отлично. Зина, сколько ты весишь? У меня такое ощущение, что тебя можно поднять одним мизинцем.

– Поэтому ты едва дотрагиваешься до меня? – рассмеялась Зина. – Павел, во мне пятьдесят килограммов костей, мяса и глупых мыслей.

– Представляю твои глупые мысли. Знала бы ты, что мне лезет в голову.

– Знаю. Ты ревнуешь Леночку. И совершенно напрасно, Игорь не ловелас.

Петров быстро посмотрел на соседнюю пару. Леночка, как и обещала, вела себя прилично: между ней и Игорем можно было просунуть ладонь… ребром.

– То, что он верный муж, видно невооруженным глазом. Но главное, ты, Зинаида, за ним как за каменной стеной.

Петров надеялся, что иронии в его голосе она не услышала.

Леночка осталась у Петрова. Всё было хорошо, даже прекрасно. Но проснулся Петров рано и в самом скверном расположении духа. Он злился из-за того, что никак не мог отогнать от себя мысль: «Водолаз за стеной настрогает Зине еще одного ребенка. Тогда у нее точно все зубы вывалятся».

– Да пусть хоть облысеет! – сказал он вслух, стоя под острыми струями душа. – Какое мне дело?

«С чего я привязался к чужому семейству, – спрашивал себя Петров. – Наверное, пробили биологические часы. Надо жениться, рожать детей. Прямо сейчас займусь этим с Леночкой. Нет, не займусь. Японский городовой, совершенно не хочется. Я превращаюсь в старого приживальщика. К чертям собачьим! Стянуть с голой Леночки одеяло – и все станет на свои места».

Но Петров пошел не в комнату, а на кухню – готовить завтрак.

Они сидели за маленьким обеденным столом.

Леночка убрала пышные волосы в пучок на макушке, смыла косметику. В белой рубашке Петрова она смотрелась по-домашнему мило и уютно. Петров изо всех сил старался не показать своего плохого настроения. Он шутил, кормил ее с ложечки.

– Петров, женись на мне, – вдруг сказала Леночка. – Я тебе рожу таких же замечательных близнецов.

Вначале он решил, что она дурачится, хотел было ответить ироничным согласием, но потом увидел ее глаза, настороженные, застывшие в ожидании, вспомнил ее ночное бормотание – всё серьезно. Он растерялся и не мог выдавить из себя ни слова. Кажется, он даже уставился на Леночку с пошлым испугом.

– Ладно, – махнула она рукой, – не дрейфь, я пошутила.

Он видел, как трудно дались ей эти слова. Глаза наполнились слезами, она встала и пошла в ванную, закрылась там.

– Леночка, – царапался Петров в дверь. – Открой. Ты обиделась на меня? Ну извини, пожалуйста. Нам надо все обсудить. Открой дверь. Глупая девочка, ты там плачешь? Я не могу выносить женских слез. Я готов жениться на всякой плачущей женщине от восемнадцати до семидесяти лет. Лен, тебе уже исполнилось восемнадцать? А семьдесят? Ну не обижайся, вылезай оттуда.

– Убирайся к черту! – донеслось из-за двери.

– А где я, по-твоему, нахожусь? Ладно, я жду тебя на кухне, стою на коленях в углу. Ты меня долго не продержишь?

Леночка вернулась через несколько минут. Волосы у нее были мокрые и свисали длинными пружинками.

– У тебя отвратительный шампунь, – сказала она. – А фен есть?

– Есть. Леночка…

Она остановила его, накрыв его губы ладонью. Петров хотел взять ее руку, поцеловать, но она быстро убрала ее.

– Молчи, ни слова, – велела Леночка, – я не могу говорить, вернее, не могу над этим посмеяться. Пока не могу.

«О чем же мы будем беседовать? – подумал Петров. – Вот так положение». Тему для разговора нашла Леночка, самую неожиданную.

– Ты любишь ее, – заявила она.

– Кого «ее»? – не понял Петров.

– Зину.

– Что за чепуха! – Он рассмеялся. – С чего ты взяла?

– Ты, Петров, на нее смотришь.

– Ага, смотрю. Это аргумент.

– Я знаю все твои взгляды. Ты можешь смотреть на женщину как на пустое место. И на ту же самую женщину через пять минут – так, что ей захочется пощупать платье – не забыла ли она его надеть. Иногда кажется, что твой взгляд сопровождается треском расстегивающихся штанов.

– Ну и язычок у тебя! Им можно бриться.

– Петров, ты смотришь на Зину с нежностью. Тебе хочется защитить ее от всего мира, вырыть окоп и никого не подпускать. Словно она какое-то хрупкое сооружение.

– Глупейшие фантазии.

Леночка его не слушала.

– Но, Петров, – в ее голосе появились ядовитые нотки, – ты ведешь себя непорядочно. Помнишь, мы вышли на кухню покурить, и я протянула Зине пачку сигарет? Ты выхватил у нее сигарету и выбросил. Ты предъявил права на женщину, когда рядом стоял ее муж! Как это называется?

– Она умирала у меня на руках! Естественное человеческое участие.

– Естественное? – усмехнулась Леночка. – Выходит, завоевать твое сердце можно только на больничной койке? Не знала раньше.

– Еще узнаешь. Леночка, мы с тобой в начале большого пути.

– Не береди! С одной Зиной я бы, возможно, еще и справилась. Но Зина плюс Ваня и Саня – не осилить. Ты очень к ним привязался. Я не ожидала от тебя чадолюбия. Ты различаешь их, когда родной отец в них путается.

– Но они же совершенно разные!

– Они похожи как два помидора. Дети тебя любят, а ты рядом с ними становишься просто другим человеком. И оттираешь родного отца. Неужели не замечаешь?

– Главное, что не замечает он. Впрочем, не удивительно – он полный кретин.

– Он совершенно нормальный парень. Даже очень симпатичный. Я бы посмотрела на тебя в двадцать три года с двумя младенцами на шее.

– Они на шее у его жены. И я, во всяком случае, не стал бы искать еще местечко на этой шее для себя самого. Все, хватит дурацких разговоров. Иди сюда.

Петров потянул Леночку за руку, усадил к себе на колени. Он взялся за пуговицы рубашки на ее груди, хотел их расстегнуть. Леночка отвела его руки, потом стала тихонько водить подушечками пальцев по его лицу, как бы разглаживая морщинки.

– Если бы ты знал, как мне жаль, как я ей завидую. Не вздумай! – сказала она, почувствовав толчок под бедрами. – Я христа ради не живу и обмылки не собираю. Постельные утехи отменяются. И смени одеколон – тухлым луком отдает. Где у тебя фен? – спросила она, вставая.

В жизни Петрова уже была любовь. Большая и светлая – как грипп, тиф или проказа. Иссыхая от страсти, он стал скучным, печальным, тупым – больным. Он не мог учиться, читать, смотреть кино, ходить спокойно по улицам – он мог только мечтать об объекте своей любви.

Анна Королёва училась в театральном институте, ее родители тоже были артистами. Второкурсник Петров составлял свиту будущей звезды. Аня к нему особых чувств не питала, но держала на поводке.

Петров торчал под ее окнами, провожал с репетиций, немым болваном сидел у них дома. Он видел, что Аннины родители редкостно необразованные люди.

Им даже не удавалось талантливо изрекать умные мысли, которые они заучивали для ролей. В семье в основном сплетничали или обсуждали тряпки и всякое материальное барахло. Но это были Аннины родители и известные артисты – значит, они были почти святыми. Петров унижался до роли мальчика на побегушках, за один ласковый взгляд, за редкие поцелуи в подъезде готов был верным псом сторожить дверь. Поощрения случались редко, и большей частью он пребывал в мутно-болезненном состоянии.

Выручил Юрка Ровенский. Ничтоже сумняшеся затащил Аню в постель. Петров чудом не убил тогда приятеля и таким же чудом сам остался жить, не покинул мир добровольно. Теперь он с благодарностью назначил бы Ровенскому пожизненную пенсию, если бы тот нуждался.

У Ани Королёвой произошли какие-то сбои с обменом веществ: она чудовищно растолстела.

Вздумай Петров сейчас обхватить ее талию, руки бы не сомкнулись, пришлось бы бегать, как вокруг каменной бабы. Подбородок у Ани лежал на груди и венчал пирамиду из жирных бубликов и баранок, в которую превратилось ее тело. Она изредка снималась в кино, играла противных сварливых теток. Однажды Петров столкнулся с ней в гостях у общих знакомых. Манеры у Ани остались прежними – первой красавицы и крушительницы мужских сердец. Ее наряд, ужимки, вульгарное кокетство вызывали неловкость и жалость.

Грешно радоваться чужим несчастьям, но Петров считал, что Аню раздуло в наказание за его поруганные чувства. Когда он видел, как выступает по телевидению ее отец, из которого пытались слепить совесть нации, он только посмеивался. Королев был исключительно хорош в ролях генералов-отцов, родных, благородных милиционеров и исторических государственных деятелей. Теперь он изображал скорбь и боль за народ в образе мудрого пострадавшего интеллигента. На самом деле, Петров это знал точно, Анниного папашу более волновало, какой галстук выбрать к рубашке, пригласят ли его на правительственную дачу декламировать стихи и не потекла ли после ремонта крыша на собственной даче. Но Королёву следовало отдать должное – когда он забывал слова, паузу держал мастерски.

И теперь Петрову хотят сказать, что его вновь посетило нечто большое и светлое? Новая Аня Королёва? Э-э, нет, господа хорошие. Он уже не юноша, вступающий в жизнь, и к садомазохизму не расположен.

У него выработался свой стиль отношений с женщинами. Веселый амурный азарт конкистадора он не променяет на тупую депрессию рогоносца. Пусть его романы длятся недолго, зато еще ни одна женщина не пожелала ему прибавки в весе.

В ночь перед отъездом мужа у Зины началась истерика. Далеко за полночь они лежали обнявшись, Игорь уже засыпал, а Зина вдруг начала плакать.

– Малыш, что с тобой? – удивился Игорь.

– Ты уезжаешь, я опять останусь одна…

Игорь уговаривал ее, целовал, приносил воду, но Зина плакала все сильнее. Она захлебывалась рыданиями, и его попытки остановить извержение слез приводили к тому, что она заходилась еще больше.

Наконец, Игорю надоело. Ничего, поплачет и замолкнет. Все женщины плачут. Он отвернулся и заснул.

Зина встала с кровати и пошла на кухню. Сняла с крючка пахнущее кастрюлями полотенце и уткнулась в него. В голову приходили тысячи причин для слез, и каждая вызывала новый приступ рыданий. Нет денег, на что она будет жить? Ей не во что одеться, чтобы выйти на улицу. Бабушка, последний родной человек из взрослых, совсем ослабла. За квартиру и за свет не платили почти год. Давно пора делать ремонт, она живет среди облупившейся краски и осыпающегося кафеля. Опять тараканы появились…

«Мы уедем в Мурманск, там летом белые ночи», – пыталась успокоить себя Зина. И тут же вспоминала, что зимой там черные дни, и снова начинала плакать. Горькие мысли ручейками впадали в большую глубокую реку – Игорь, муж… Почему он никогда не привезет детям подарка, даже грошовой погремушки? Он купил себе красивый свитер и джинсы, а у Зины одежда вся штопана-перештопана. Он возится с детьми будто по обязанности. Его раздражают домашние проблемы. Но куда от них деться? А она сама? Готова ли слушать Игоря, обсуждать его проблемы? Нет, не готова. Ей хочется другого общения и других разговоров. Пусть не о детях! О книгах, о театре, о живописи – о том, что хоть на миг вернет ее к прежней жизни. Почему Павел с легкостью и удовольствием делает им подарки? Он состоятельный человек. Но Зина уверена, будь он беден, все равно бы придумал, как доставить им радость. Павлу не скучно с детьми, она ни разу не видела, чтобы он отдал их с гримасой усталости. Конечно, соседу не приходится сидеть с ними столько, сколько Игорю. Но ведь и Зине они не надоедают! Павел обладает поразительной эрудицией и не стесняется признаваться в том, чего не знает. Павел может утешить шуткой, каламбуром, а то и резким окриком. Павел. Павел, Павел. Петров. Вот что самое пошлое и ужасное. Она думает о постороннем мужчине, она сравнивает его с собственным мужем. Она дрянная женщина, плохая жена, никудышная мать. Она ревнует Павла к его красоткам, не имея на то никакого права. Преступление для порядочной женщины.

Петров обещал подвести Игоря на вокзал. Когда он зашел к ним утром и увидел Зинино лицо, брови его поползли вверх.

– На маскараде ты можешь изображать пареную свеклу без костюма.

– Не твое дело, – огрызнулась Зина. – От тебя муж никогда не уезжал.

– И слава богу. От меня, к счастью, даже жена никогда не уезжала. Игорь, ты готов? Я буду ждать в машине.

Зина обняла мужа. Она прижалась к нему изо всех сил, будто пыталась напитаться его любовью или, напротив, отдать свою энергию, извиниться, защитить.

«Петров будет нервничать, – подумал Игорь. – Вдруг она опять начнет реветь?»

– Всё хорошо, – отрывал он от себя жену.

Зина держалась цепко.

– Я приеду при первой возможности. Поход через два месяца, обязательно вырвусь до этого. Ну, все, неудобно, человек ждет. А ты подумай насчет квартиры, ладно? Наведи тут справки.

Зина разжала руки. Зачем он опять об этом, да еще при расставании? Она смотрела на мужа и ждала каких-то других слов. Он взялся за ручку двери.

– Ты любишь меня? – спросила Зина.

– Конечно, – быстро ответил Игорь, чмокнул ее в щеку и вышел.

Они ехали молча. Петров не считал нужным вести светскую беседу – обойдется лейтенант.

Игорь думал о жене и детях. Он оставляет их в трудном положении. «Но что я могу сделать?» Этот вопрос Игорь всегда задавал себе в ситуациях, которые требовали от него решительных поступков. И означал вопрос не «что именно я должен сделать?», а «я ведь ничего не могу сделать!».

Игорь давно усвоил простую истину – все проблемы способны разрешиться без его участия. Худо-бедно, хорошо ли, плохо ли, но все в жизни как-то устраивалось. И если ему не хотелось проявлять активность, тратить силы и время – то он и не напрягался. В школе преподаватели и родители постоянно твердили, что надо учиться лучше и троечнику не поступить в вуз. Игорь пальцем не пошевелил, чтобы поднять успеваемость. Окончил школу, отец повез его в Севастополь и с помощью старого приятеля затолкнул в военно-морское училище. Выходит, правильно Игорь не насиловал себя, не корпел над учебниками. Он не виноват, что жалованье не выплачивают. В таком положении полстраны, не одна Зина. И он здорово придумал с квартирой. С этими деньгами они бы несколько лет горя не знали. Выход есть, решать должна Зина. Не хочет – пусть сама и расхлебывает.

– Паша, – прервал он молчание. – Зина скоро должна получить мою зарплату. А пока… В общем, у нас напряженка. Ты ей тут не мог бы одолжить немного?

– Без проблем.

– Вот спасибо! – Игорь вздохнул с облегчением.

Сбросив с души камешек, Игорь и думать забыл о семейных проблемах. Его мысли унеслись вперед, к жизни, которая ждала его в Мурманске. Через несколько дней туда должна приехать мама. Кажется, он забыл взять фотографии сыновей, чтобы передать родителям. Они до сих пор не видели своих внуков. В конце концов, так ли велика его, Игоря, вина в том, что он стал отцом? «Он не хотел быть подлецом и стал отцом», – пропел он мысленно. Интересно, привезет ли мама деньги, можно ли будет у нее одолжить? Противно сидеть на мели и считать каждую копейку. До приезда мамы можно будет занять у ребят, тогда ей точно придется раскошелиться – она не любит, когда ее сын ходит в должниках.

Они подъехали к вокзалу, Петров затормозил.

– Счастливого пути, – сказал он и протянул руку для прощания.

– Спасибо, что подвез. Передавай Леночке привет. – Игорь почувствовал, что Петров почти не вложил силы в рукопожатие.

– Непременно, – ухмыльнулся Петров. – Ты произвел на нее неизгладимое впечатление.

– Правда? – радостно вспыхнул Игорь.

– Чистая правда, – подтвердил Петров и мысленно обозвал Игоря нецензурным словом, которое у него намертво приклеилось к Зининому мужу.

Вернувшись домой поздно вечером и увидев свет в окнах соседки, Петров решил заглянуть к ней, движимый исключительно чувством сострадания к детям – проверить, жива ли их трепетная мамаша, не корчится ли в судорогах от горя, расставшись со своим выдающимся супругом.

Зина была жива, только очень бледная. Лицо у нее вытянулось, заострилось.

– Хорошо, что ты зашел, – сказала она. – Дети уже спят. Выпей со мной чаю, ладно? Тоска ужасная, никак не могу взять себя в руки.

Петров кивнул и пошел вслед за ней на кухню.

Он стоял на пороге и смотрел, как Зина накрывает на стол. Неожиданно он подошел к ней, обнял худенькие плечи и прижал ее спину к своей груди. Он почувствовал, как испуганно напряглось ее тело. Петров повернул Зину, несколько секунд внимательно смотрел ей в глаза, потом обнял одной рукой за талию, другой за шею. Едва касаясь губами, он по очереди поцеловал ее глаза.

Снова посмотрел на нее, Зина век не поднимала. Он прижался губами к ее губам. Зина не вскинула руки ни чтобы оттолкнуть его, ни чтобы прижаться. Она не сжала губы, защищаясь от поцелуя, но и не шевельнула ими ответно. Петров оторвался от нее с трудом, словно губы оказались намазаны клеем. Зина смотрела в пол. «Не хочет показать мне, как ей противно», – подумал Петров. «Только бы он не увидел, как мне хорошо», – подумала Зина. Она повела плечами, освобождаясь от его объятий, отошла к окну и выглянула на улицу.

Кошмар! Поцелуй постороннего мужчины – и ее словно пропитали с головы до ног сладким вином. Был сухой кекс, полили ромом – получилась ром-баба. Баба – правильное слово! Пошлая баба!

– Зинаида! – Петров старался, чтобы его слова звучали насмешливо, но голос был предательски низким. – Надеюсь, ты не относишься к тем женщинам, которые из дружеского лобзания делают далеко идущие выводы?

– Не отношусь. Но если ты еще раз…

– Не волнуйся. В мои привычки вовсе не входят подобные методы утешения одиноких жен. Нет, если ты, конечно, попросишь…

– Не попрошу, а ты…

– А я сейчас пойду домой, и чай мне твой не нужен. Завтра зайду, и мы обсудим кое-какие проблемы материального плана. Я обещал твоему мужу взять над вами шефство. Пока.

Хотя предыдущая ночь была бессонной, Зина ворочалась в постели и не могла заснуть. Не могла она и убрать с лица счастливую улыбку. Несколько часов назад она умирала от горя, а сейчас никак не унять радостного возбуждения. Теперь она уже не казалась себе пошлой бабой. Ведь никакого продолжения не было, и они вполне культурно объяснились. Она вспоминала, как Павел обнял ее, как сладко сжалось сердце, как вкусно он целовал ее губы. Кажется, она удержалась и не ответила ему. Какие уютные у него руки! И в каждом движении чувствуется сила, которую он сдерживает и только малую часть переплавляет в нежность. Нет ничего страшного в том, что она думает о чужом мужчине, убеждала себя Зина. Это как лекарство – лекарство от ее тоски по Игорю. Она подумает, помечтает о Павле еще немножко, чтобы не страдать от разлуки с мужем.

Петров уходил на работу в девять утра, возвращался после десяти вечера. В субботу он проводил на фирме полдня, потом ехал в спортивный клуб.

Всё воскресенье, если не шел в гости или не отдыхал после субботних гостей, он валялся на диване с книжкой, смотрел боевики по телевизору, готовил себе вкусную еду.

В эту субботу, играя в теннис, плавая в бассейне и парясь в сауне, Петров размышлял о том, как помочь Зине. Просто ссудить деньгами – не выход. Да и как он это сделает? Придет и скажет: «Вот тебе сумма, а ты мне расписочку черкани от имени Сани и Вани». Или еще лучше: «Возьми деньги и давай с тобой целоваться, мне очень понравилось». Бред.

Человек должен зарабатывать деньги, а не становиться иждивенцем у богатого дяди. Масса дружков юности и детства пытались тянуть из Петрова деньги под сумасшедшие проекты, а то и без оных. Петрову понадобилось некоторое время, чтобы понять – в их глазах он тугой денежный мешок, а впитанные с детства принципы равноправия делают вполне справедливым регулярное запускание рук в этот мешок. Когда он стал отказывать, появились обиды и послышался злобный шепот за спиной.

Совсем по-другому сложилось в семье сестры Татьяны. Ее муж Андрей потерял работу, точнее, заработок: машиностроительный завод пыхтел, не закрывался, но денег работникам не платил. Петров предложил ребятам помощь – ежемесячное довольствие. Андрей тогда рассудил здраво:

– И сколько ты нам будешь алименты присылать? До следующей перестройки? Лучше займи денег, чтобы я открыл автомастерскую. Стану на ноги – отдам.

Мастерская прогорела, несмотря на то что Андрей работал круглые сутки. Рэкет, налоги, должники, которые искренне клялись заплатить, а потом разводили руками, – словом, Андрей едва сумел прикрыть дело без того, чтобы самому не остаться в минусе.

Тогда Петров организовал в Омске открытие магазина по продаже компьютеров их фирмы. К сожалению, Андрей относился к тем людям, для которых освоить компьютеры даже на примитивно пользовательском уровне оказывалось непосильной задачей. Но тут подключилась Татьяна, она взяла на себя технические проблемы и постепенно смогла вести толковые разговоры с покупателями и давать консультации. Петров только усмехался, когда она, используя семейное положение, звонила ему и кричала в трубку:

– Что вы нам шлете всякое старье? Считаете, в провинции одни чайники?

Андрей занимался хозяйственными делами в магазине, номинально числился директором, и ребята постепенно становились на ноги. Петров встречался с ними на Новый год и искренне радовался, что в глазах сестры и зятя пропало выражение придавленных жизнью неудачников. Но что придумать для матери двоих маленьких детей, которая весь день крутится как белка в колесе?

Выходя из клуба, он увидел лоток, где торговали воздушными шариками и маленькими баллончиками с каким-то легким газом. Петрову пришла в голову забавная идея.

В воскресенье после обеда он наполнил шарики газом и затолкнул их в комбинезоны, которые купил Ване и Сане. Получились две куклы с растопыренными руками и ногами. Петров взял их на руки так, как берут детей, и позвонил в соседнюю дверь.

– Зинаида, я к тебе с гостями. Примешь? Это мои племянники. Возьми их, пожалуйста, такие тяжелые ребята.

– О, как замечательно! – воскликнула Зина и протянула руки.

Она почти дотронулась до «детей», когда Петров разжал руки и куклы медленно поплыли к потолку.

От неожиданности Зина пронзительно взвизгнула и подпрыгнула, пытаясь схватить «племянников».

– Забыл тебя предупредить – они немного летательные. Черт, надо было веревку привязать. Как теперь их достать? У тебя стремянка есть?

– Павел, шутки у тебя… Такие шутки… Я не знаю… – Зина стояла задрав голову и оторопело смотрела на плавающие комбинезоны.

Петров от души смеялся, глядя на ее растерянное лицо. Наконец Зина тоже прыснула и расхохоталась. Они достали кукол, привязали к ним веревки. Ване и Сане надувные костюмчики очень понравились. Более всего – отпускать веревочку и заставлять Петрова их доставать. Наконец он привязал «племянников» к ножке стола.

– Какие красивые костюмы, – отметила Зина.

– Ване с Саней тоже, по-моему, понравились.

– Но, Павел… Ты нам делаешь столько подарков, что это…

– Зинаида, давай разберемся раз и навсегда. Ты любишь делать подарки? Любишь. Значит, мы оба знаем, что делать подарки не менее, а может, и более приятно, чем их получать. Ты сама говорила, что мне пора обзаводиться собственными детьми. Но пока достойная кандидатка на роль их матери на горизонте не появилась, не запрещай мне избавляться от комплексов с помощью Вани и Сани. Тебя же я не одариваю? Кроме того, траты эти не составляют и сотой доли моих доходов. Как составят – я буду осмотрительнее. Я вообще жутко прижимистый тип.

– Ты миллионер?

Больше всего Зину обрадовало то, что Петров жениться не собирается.

– Инфляция многих сделала миллионерами, – ушел от ответа Петров. – Костюмчики ребятам подойдут?

– Ты даже себе не представляешь, как они кстати. В тех шапочках, что ты подарил, – размечталась Зина, – да на колясочке импортной… Павел, их могут украсть.

– Береги детей, Зинаида, мне недосуг искать другое семейство для реализации своих комплексов. Чаем напоишь в знак глубокой и искренней благодарности?

Петров расспрашивал Зину о навыках, которые она успела приобрести до того, как стать матерью.

Зина ушла в академический отпуск с последнего курса училища прикладной живописи. Она неплохо разбиралась в народных промыслах, но в будущем хотела заняться компьютерной графикой.

С ее точки зрения, эта область была одной из самых перспективных. Зина прослушала специальный курс, сделала несколько работ до отпуска, но за неимением компьютера совершенствоваться она не могла.

Петров ухватился за первый вариант. У него есть приятель Гришка Ганбегян, редкий пройдоха и прирожденный аферист. Когда-то Петров подрабатывал в Гришкиной команде имитаторов. В маленькой однокомнатной квартире Ганбегян организовал цех по производству африканских и индейских масок. Трое резчиков выстругивали из чурок чудища, Петров вымачивал их в морилке, чтобы они походили на изделия из красного дерева, подсушивал в духовке. Потом набирал на электрической печатной машинке с латинским алфавитом ценники – придумывал божкам имена. Людям со знанием английского и твердыми моральными принципами лучше было бы те имена не читать. Гришка приклеивал ценники и отвозил товар в комиссионные магазины и к рыночным барыгам. На вырученные деньги Петров покупал микросхемы и собирал компьютеры. Вскоре сборка ЭВМ стала основным способом зарабатывания денег, и с Гришкой он расстался. Но слышал, что, когда начался матрешечно-ложечный бум, Григорий занял прочные позиции на Арбате и в Измайлове.

Петров пообещал Зине найти Ганбегяна и узнать, не сможет ли она работать у него как художник-надомник.

Прошла почти неделя. Петров не появлялся и не звонил. Ложась спать, Зина выглядывала в окно – его машины не было. Хотя жениться Петров не собирается, вечера и ночи проводил вне дома. У блондинки и брюнетки по очереди?

Деньги кончались. От бабушкиной пенсии, которую привезла Валя, остались копейки. Через десять дней надо выкупать или перезакладывать мамины украшения в ломбарде. Зина нашла на антресолях три белые деревянные заготовки для ложек и раскрасила их. Краски у нее были, на лак пришлось потратиться. В пятницу утром она позвонила Петрову.

– Здравствуй, Павел. Я тебя отвлеку на минутку. Помнишь, ты говорил о приятеле, который торгует изделиями якобы народных промыслов? Я сделала несколько образцов. Ты ему не покажешь?

Несколько секунд Петров молчал.

– Зинуля, у нас сейчас новая серия запускается. Мы работаем круглые сутки.

– Ой, извини, пожалуйста, что я пристаю со своими заботами.

– Ты не поняла. Это я, свинья, забыл о тебе. Что ты, говоришь, приготовила? Ложки? Вынеси мне их на порог – ладно? Я уже убегаю.

Зина вышла на площадку. Петров закрывал дверь.

– Где ложки? – спросил он. – На какую цену мне ориентироваться?

– Не знаю. Вот эту я сделала в стиле хохломы, эту – в обобщенно народном, скажем так. А эту – сама придумала орнамент, она несколько оригинальная.

– Понятно. Сколько оно стоит?

– Я не знаю…

– Зинаида, мне некогда антимонии разводить, тороплюсь. Клади их ко мне в портфель и говори цену.

– Если за хохломскую и народную по триста рублей, а за оригинальную пятьсот, я была бы довольна.

– Понятно. Пока. Вечером заскочу. – Петров дружески подмигнул и пошел к лифту.

Вечером он не пришел. И машины его под окнами не было допоздна. Рано утром Зина вставала к детям – машина появилась, но, когда малыши проснулись окончательно, снова исчезла.

Каждую свободную минуту Зина подходила к окну, бросалась на телефонные звонки – всё напрасно. Петров о ней забыл.

Он пришел поздно вечером, когда она почти убедила себя не ждать и не питать глупых надежд. В руках Павел держал пластиковый пакет с деревянными заготовками.

– Всё в порядке, Зинаида. За народный стиль сторговался по пять сотен, – Петров потряс пакетом, – за авторскую работу – по тысяче.

Зина хлопнула в ладоши от радости, издала боевой клич, подпрыгнула на месте и исполнила вращение вроде балетного фуэте. Затем подскочила к Петрову, чмокнула его в щеку, выхватила заготовки и прошлась с ними по комнате сначала в лезгинке, а потом перешла на танец с кастаньетами.

Улыбающийся Петров наблюдал за ней, думая о том, что не ошибся. Хороший работодатель по сравнению со щедрым благодетелем – как заработок и милостыня, как радостный вопль и низкий поклон. Петров бы не возражал, если бы следующим номером танцевальной программы стал танец живота. Но Зина ударила несколько раз ложками, прислушалась, еще постучала. Подошла к столу, включила лампу и стала внимательно рассматривать заготовки.

– Павел, ничего не понимаю. Твой Григорий назначил очень высокую цену. За пятьсот рублей раскрашенные ложки можно купить в любом магазине.

– Он теперь отправляет товар за границу. В каждой стране я видел в аэропорту киоски с нашими ложками, матрешками, самоварами и платками. Цены аховые. Его рук дело.

– Хорошо. Но почему он прислал такой материал? Сырое дерево! И береза! Через полгода они высохнут и растрескаются.

– Да? Бородатый обманщик! Я тебе говорил, Гришка по натуре аферист. Хлебом не корми – дай кого-нибудь надуть.

– Значит, он может потом не выплатить деньги? – расстроилась Зина.

– Вот на этот счет можешь не волноваться. Меня он не проведет.

– Тогда мы сделаем вот что, – снова воодушевилась Зина. – Я попрошу завтра Валю посидеть с детьми, а сама съезжу на рынок и выберу хороший товар.

– Я тебя отвезу.

– Что ты! Зачем?

– Не спорь. Но не раньше двенадцати – часу дня. Пошел отсыпаться. Если начнется атомная война – передай, что я заранее сдаюсь.

Зина плохо разбиралась в автомобилях. Обычно, едва захлопывалась дверца, Зине казалось, что ее усадили в жестяную банку на колесах, шумную, дребезжащую и опасную. В машине Петрова ощущения были совсем иные. Удобные сиденья, обтянутые велюром и кожей, стильная приборная доска с дисплеем маленького компьютера, ковер на полу и под цвет ему ткань, которой затянут потолок – уют и комфорт. Машина двигалась без подпрыгиваний, словно скользила по гладкой поверхности, легко набирала скорость и мягко ее гасила, при обгонах описывала плавные полуокружности.

– Чудная машина, – сказала Зина, – автомобиль двадцать первого века.

– Всего лишь прошлого года, – ответил Петров, – но мне она тоже нравится. Я люблю водить.

– Но почему мы так возвышаемся над всеми? – спросила Зина. – Павел, у тебя комплекс начальника, нравится смотреть сверху вниз?

– Это не самый ужасный из моих недостатков. Машина называется джип. У нее повышенная проходимость, дорожный просвет большой, поэтому подвеска высокая.

Зина не стала уточнять, где в Москве труднопроходимые участки.

Петров терпеть не мог магазины. Рынки с их толчеей, мельканием лиц торговцев и покупателей – вдвойне. Стоял трескучий мороз, а у Петрова не было зимней шапки. Ее вообще не было – не требовалась при перемещениях от автомобиля к зданиям, как и зимние сапоги. Он бродил за Зиной по рынку и чувствовал, что уши у него остекленели, собираются треснуть и отвалиться. Обморожение ног также гарантировано. Он купил первую попавшуюся шапку – кроликовый треух. В дорогой темно-коричневой канадской дублёнке и в рыжей дешёвой ушанке он выглядел так, будто раздевал народ по дороге.

Зина внимательно изучила ассортимент деревянных изделий, их рисунки, технику письма. Потом долго выбирала заготовки. Возвращалась к тем торговцам, у которых уже побывала, придирчиво перебирала каждую деревяшку, копалась в мешках. Чтобы рассмотреть ложку, она снимала тоненькие перчатки, и пальцы ее побелели от холода. Она грела их в карманах, но у следующего прилавка снова снимала перчатки. Петров не мог видеть этого издевательства над нежными конечностями и купил Зине пуховые варежки. Близнецам он подыскал деревянную игрушку: два медведя на подставке дрались, если одновременно двигать штыри под станиной. Зина резонно заметила, что в руках Вани и Сани медведи проживут не более часа. По мнению Петрова, удовольствие того стоило.

Когда они сели в машину, у Петрова ноги ломило от холода, а Зина не могла унять озноб. Петров включил печку на полную мощность.

– Как же они целый день на таком морозе? – клацала Зина зубами.

– Они водку пьют. Нам тоже пора этим заняться. Зина, я голоден как волк.

– Валя щи сварит. Вегетарианские.

– Вегетарианские, чудно. Зина, один из моих многочисленных недостатков – обжорство. Я люблю вкусно и много есть, особенно по выходным. Мы сейчас едем в ресторан. Возражения не принимаются. Должен я получить компенсацию за три часа гуляний по морозу да на рынке? Как ты относишься к китайской кухне?

– Никогда не пробовала. Правда, что они едят ласточкины гнезда?

– Не слышал, но попробуем заказать. Согрелась? Тогда перестань дрожать, не могу этого видеть. Хочется тебя… Положить тебя в мотор.

Птичьих гнезд в меню «Пекина» в тот день не было, но Петров заказывал одно блюдо за другим.

Ему нравилась восточная еда, и он хотел, чтобы Зина попробовала одно, другое и третье. Он действительно обладал завидным аппетитом, с удовольствием поглощал королевские креветки в тесте, отправлял в рот кусочки свинины в красной корочке, поливал пряным соусом брокколи. Зина не могла осилить и малой доли того, что стояло на столе. Порции были такими громадными, что одного блюда с лихвой хватило бы ее семье на день пропитания.

– Перестать с жадностью смотреть на тарелки и сожалеть, что ты не верблюд, – сказал Петров. – Всё, что не доедим, нам упакуют в контейнеры и отдадут с собой.

Зина оглядывалась по сторонам – ее не покидало ощущение, что она пролезла через экран в кинотеатре и оказалась в другой жизни. Веселые, хорошо одетые люди, звон бокалов и тихий стук приборов, приглушенные голоса, смех – атмосфера сытого довольства. Нет, скорее это возвращение в забытое прошлое – папа любил водить их в рестораны. Только теперь она чувствовала себя не балованной девчонкой в нарядном платьице, а забредшим с улицы гадким утёнком. Потертые джинсы, старенький свитер, потрескавшиеся сапожки с оторванной подошвой – чужая на празднике жизни.

– Зинаида, тебе говорили, что ты очень красивая женщина? Очень красивая, – заявил Павел.

Конечно, он захмелел от выпитого вина. Да что там от вина! Количество еды, которое он поглотил, должно было отогнать всю кровь от мозгов и притянуть к желудку. Но Зина благодарно улыбнулась:

– Мне говорили, чтобы я не выслушивала подобных заявлений от прожорливых мужчин.

– А как же популярная мысль о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

– Ты собираешься объясниться в любви здешнему повару? Но вдруг он мужчина?

– Чуть не совершил промашку. Пойду выясню, а ты сиди смирно.

Пока Петрова не было, принесли счет. Зина приоткрыла папку, в которой он лежал, посмотрела в нижнюю строчку длинного столбца цифр. Ей стало дурно. Первое, что пришло ей в голову, – у Павла не хватит денег, и сейчас разгорится скандал. Она видела его бумажник, когда он расплачивался на рынке, нет там пухлой пачки банкнотов. Не хранит же он деньги в носках!

Петров вернулся. Он спокойно посмотрел счет, взял ручку и стал что-то писать в конце столбика цифр.

– Что ты делаешь? – напряженно спросила Зина.

– Приписываю чаевые.

– Сколько это?

– До десяти процентов.

Он вложил в папку со счетом пластиковую кредитную карточку и отдал официанту.

Значит, всё правильно. Он может позволить себе спустить в ресторане за один обед больше, чем Игорь получает в месяц. Они считают копейки, ссорятся из-за денег, а кто-то, Петров например, швыряет огромные суммы на ветер.

«Почему она так надулась? – удивился Петров. – Неужели мои слова о ее красоте такая уж непозволительная вольность?»

Они подошли к гардеробу. Подавая Зине пальто, Петров углядел на подкладке протертую дырочку.

– О! – сказал он. – Узнаю тебя, Зинаида, по прорехам.

Зину его шутливое замечание обидело еще пуще.

– Не все имеют средства, чтобы менять наряды, когда захочется, и даже по мере необходимости, – тихо и зло сказала она.

– Ясно, – кивнул Петров, – в нас заговорила классовая ненависть. Пошли. – Он слегка прижал ее локоть и повел к выходу.

В машине Петров завел мотор, но с места не трогался. Какое-то время они сидели молча, потом Петров заговорил:

– Всё, чего я достиг, Зина, моя материальная независимость – результат тяжкого труда. В четырнадцать лет я приехал в Москву и поступил в интернат при МГУ. С шестнадцати, с первого курса университета, мне пришлось самому зарабатывать на жизнь. Пятнадцать лет я горбачусь без продыха. У меня были периоды, когда я месяцами не видел белого света, в прямом смысле слова, не видел дня и солнца, не выходил на улицу. Правда, никто меня не неволил, и работать я люблю. Настоящий мужик вообще, на мой взгляд, должен вкалывать на полную катушку – это его половой признак. Я не наваривал деньги на биржах и пирамидах. И не потому, что такой уж чистоплюй, просто мне это не интересно. Всё, что я сделал, можно потрогать руками и попробовать на зуб. И мне это приятно, черт подери! Зина, я наголодался и нануждался в юности выше крыши. Знаешь, у меня несколько лет были только одни штаны, которые я носил и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Петров рассказал, как однажды зимой он жил на даче у знакомых. Он постирал и вывесил на улице свои единственные джинсы. И они пропали. Невероятно – в пустом строящемся дачном поселке, где, кроме него, никого не было, брюки стащили ночью с веревки. В домике у хозяев не было никакой одежды. Петров выскакивал на улицу за дровами, обмотавшись пледом. Он ждал, что в выходные приедут друзья, но выпало много снега, потом ударили морозы, электрички застряли, и никто его не навестил.

Через неделю кончилась еда. Еще три дня он топил снег, пил только чай и дописывал компьютерную программу. Кстати, одну из своих самых удачных. Из пледа Петров выкроил штаны, скрепил швы проволокой, потому что ни ниток, ни иголок не нашел. Положил компьютер в сумку и потопал к станции. По дороге одна из проволочек потерялась, запасную он захватить не догадался В электричке и потом в метро народ пялился на его синие пролетарские ноги, торчащие из клетчатых штанов.

– Зинаида, я веду с тобой душещипательные беседы только по одной причине. Я терял в последние годы друзей лишь потому, что вырвался вперед, а они отрабатывают шаг на месте и простить мне этого не могут. Из стариков со мной остались, пожалуй, только Потапыч и его Людмила. Тебя потерять мне бы не хотелось. Ты же общаешься со мной, а не с моим кошельком. Какое тебе до него дело? Я понимаю, ты трудишься от зари до зари и не получаешь за это ни копейки. Но у тебя есть другое – тебе возвращают любовь дети и муж. Верно? Тоже немалого стоит. Ну так что? Будешь терзаться и пыхтеть по поводу социальной несправедливости или поедем домой?

– Поедем домой. Понимаешь, когда я увидела сумму в счете, мне дурно стало. Люди в месяц столько не проживают.

– Ай-ай-ай! – Петров тронул машину с места. – Зинаида, тебя плохо воспитали. Копаться в чужих бумагах! Чего доброго, начнешь мою почту вскрывать.

– Меня не интересует твоя любовная переписка.

– Вот это правильно! Береги свою нравственность и моральный облик, Зинаида. Судочки с едой забери, угостишь Валентину. Меня целый день дома не бывает, пропадет только.

Валентину Петров видел несколько раз, и отношения у них не сложились. В глубине души Петров полагал, что за его героические усилия все Зинины родственники обязаны любить его безоговорочно и распахивать объятия при первом появлении. Валя, очень миловидная стройная девушка, смотрела на него настороженно, словно в ожидании подвоха. На его шутки реагировала натужной улыбкой, а в глазах не исчезал вопрос: «Что вы тут делаете и по какому праву влезли в жизнь моей сестры?» Отвечать ей Петров не собирался, он и себе на эти вопросы не мог ответить.

Сочетать приятное с полезным – это расхожее выражение точно определяло Зинин труд по росписи ложек. Полезно – потому что она зарабатывала деньги. Приятно – потому что вернулась к любимым краскам и кистям, эскизам и рисункам.

Зина до предела спрессовала график домашних обязанностей, поставила за правило работать утром, пока дети не проснулись, в обед, когда они отдыхают, и вечером, уложив их спать. Стрелки часов теперь бежали веселее, трижды в день отмеряя время для занятий живописью. На прогулке, готовя обед, стирая белье, она обдумывала сюжеты и орнаменты. Отправлялась спать, закрывала глаза, и перед глазами мелькали ложки, ложки, ложки.

Петров регулярно забирал готовые изделия и приносил деньги. Он приходил каждый выходной, заглядывал среди недели. Иногда они проводили вместе целый вечер, он уходил за полночь.

Это походило на семейную жизнь. Зина работала за большим столом, Петров возился с детьми на ковре или болтал с ней, наблюдая за движением кисти. Зина могла пробормотать, что пора детям ужинать, вот она закончит фон и пойдет их накормит. Петров предлагал ей работать дальше и шел на кухню сам. Он приносил газеты и журналы, читал вслух заинтересовавшие его статьи.

Они часто вместе ужинали. Но Петров не признавал ее стряпню вроде блинчиков, смазанных маргарином и посыпанных сахаром. Он покупал готовые блюда в ресторанах и разогревал их в микроволновой печи. Или готовил сам: отбивные в палец толщиной, цыплят табака, рыбу в кляре, салаты. Ему нравилось хлопотать у плиты, готовил он вкусно, но всегда ошибался в количествах. Словно рука у него поставлена не на холостяцкий рацион, а на полковую кухню. Холодильник у Зины заполнялся остатками их вечерних трапез, которые, естественно, превращались в ее дневное меню.

У Зины никогда не было такого друга, как Петров. Общение со школьными и институтскими подружками – только репетиция настоящей дружбы.

Павел был прекрасным артистичным рассказчиком. И в то же время он умел слушать, задавал точные вопросы, когда она не могла верно выразить мысль. Он спускал ее на землю в глупых фантазиях, посмеивался над ее упадническими настроениями, расхваливал ее ложки с беззастенчивостью опытного подхалима. Они постоянно обнаруживали, что смотрят на вещи одинаково, что в головы им приходят одни и те же мысли.

– Гляжу я на Ваню и Саню, – говорил Петров, – и никак не могу себе представить, что обычно рождается один ребенок. Скучно, должно быть, однобоко. Ребята здорово дополняют друг друга. Они и разные, и в то же время едины. В Древней Греции был знаменитый математик – Никомах, очень головастый дяденька. Никомах, как и Пифагор, увлекался мистикой, приписывал числам магическое значение. Он утверждал, что единица – это и не число вовсе, а так, начало всего. Первое настоящее число – два. Оно исток неравенства, противоречия, оно есть мнение, ибо во мнении встречаются истина с ложью, оно есть жизнь. Прав был старик, как ты полагаешь?

– Прав. Я прихожу в детскую поликлинику и ловлю себя на том, что с сожалением смотрю на родителей с одним младенцем. И знаешь, совершенно не понимаю разговоров о любимых и нелюбимых детях. По-моему, это вранье. Нельзя родительскую любовь разделить, как нельзя жить с половиной головы. Нас папа называл: моя любимая старшая дочь и моя любимая младшая дочь. Ты мне иногда его очень напоминаешь.

– Доченька! – воскликнул Петров. – Что-то я плохо представляю, как бы я тебя родил в восемь лет. Нет, конечно, если бы поднатужился…

– Ты не понял. Я хочу сказать, что рядом с тобой часто испытываю то же чувство, что было с папой. Он ведь нас не ласкал никогда, вечно подтрунивал. Но это была каменная стена. Мы чувствовали защищенность постоянно, даже когда его не было рядом.

«Голубушка, – подумал Петров, – я готов ласкать тебя с утра до вечера, еще лучше – с вечера до утра. Но знаю: стоит мне руки распустить – получу по морде и буду выставлен за дверь».

– А Игорь? – спросил он.

– Игорь? Он другой. То есть он замечательный, я его очень люблю. Но слабый, наверное. Это не недостаток, черта характера. Его надо собирать в кучку, организовывать. Он все куда-то растекается и требует внимания почти как ребенок. Но ты же знаешь, что женщинам нравится делать из мужей младенцев и опекать их.

– Как тебя угораздило в него влюбиться? Я не иронизирую, просто хочу услышать твою историю любви.

– Как? Не знаю. Быстро. Поехала в Севастополь с подругой к ее родственникам. Рисовала в Херсонесе этюд, она загорала, подошли ребята, мы познакомились. Потом вечером встретились, потом снова встретились. – Зина задумалась и добавила: – После гибели родителей это был первый светлый ветерок.

«Ох, далеко же он тебя унес», – подумал Петров.

– Ох и далеко он меня унес, – сказала Зина.

Зина и Валя крайне редко говорили о родителях после их трагической гибели. На сестер никогда не нападали дикие звери, их не кусали собаки, но внезапный уход из жизни самых дорогих людей был похож именно на атаку дикого клыкастого зверя. Он набросился из-за угла, испугал до немого шока, больно укусил и скрылся. Рваная рана долго кровоточила, потом затянулась пленкой.

Любое прикосновение к ней вызывало боль. Лучше – не трогать, не бередить, не касаться, не вспоминать.

У бабушки, напротив, память о сыне и невестке была неразрывно связана с разговорами о них, воспоминаниями, просматриванием старых архивов. Внучки отвечали ей односложно, терпели молча. Но когда Зина заметила, что Валю после этих разговоров ночью терзают кошмары – сестра просыпалась в слезах и долго не могла остановить рыдания, – Зина поговорила с бабулей. Та все поняла. Она лишилась моральной поддержки, успокоения, но ради внучек была готова на любые жертвы. Память о родителях стала у девочек запретной областью, куда они не пускали не только посторонних, но даже друг друга.

Петров стал первым человеком, с которым Зина заговорила о папе и маме. Почему-то именно ему захотелось рассказать о том, какие они были замечательные: веселые, умные, добрые. Зина достала семейный фотоальбом, к которому пять лет никто не притрагивался, свои детские рисунки с шутливыми папиными комментариями. Зинин отец был архитектором, очень хорошим архитектором, он получил много премий, в том числе и Государственную. Зина показывала фотографии зданий, построенных по его проектам. Мама не работала, воспитывала дочек. Она неплохо рисовала, в сравнении с Зиной – великолепно. Зининых талантов, может быть, и хватает для росписи ложек, но в целом, надо признаться, ее акварельки не более чем хобби.

Папа и мама летели в Бразилию на Всемирный конгресс зодчих. Самолет упал в океан, у них даже могилы нет на земле.

Петров рассматривал фотографии и молча слушал. Он не догадывался, что проник в запретную область. Перепады в Зининых интонациях – она то смеялась, рассказывая о своих детских проказах, то глотала слезы, вспоминая дни и месяцы после гибели родителей, – ему казались естественными. Как еще нормальный человек может говорить о трагедии с родными?

В начале марта приехал Игорь.

Петров не появлялся у соседей. Он чувствовал себя приблудным котом. Хозяйка подкармливает его в отсутствие мужа, а когда тот приходит с работы, котяра убегает со двора, сидит невдалеке и ждет своего часа.

Зина не хотела делать тайны из своей дружбы с Петровым. Да, чужой мужчина ходит к ней в дом, ведет задушевные беседы и играет с детьми. Со стороны их отношения могли показаться двойственными и подозрительными. Но Игорь не сторонний человек, и она двойной игры не ведет. Напротив, она стремится к тому, чтобы муж стал для Петрова таким же другом, как и она.

Зина несколько раз заговаривала с мужем о соседе, но Игоря лишь интересовало, сколько зарабатывает Петров, во что обошлась ему машина и другие подробности из жизни новых русских. Зина мало об этом знала, а пересказывание мыслей и замечаний Петрова по разным отвлеченным темам оставляло Игоря равнодушным.

Муж настаивал на продаже квартиры, даже позвонил в контору по продаже недвижимости, пригласил агента для оценки. Сумма, которую ему назвали, вскружила голову. Сто десять тысяч долларов! Это решение всех проблем! Он приехал без копейки и с массой долгов. Пока Зина не заводила речи о деньгах, но объяснение неизбежно.

Игорь заранее злился, предвидя ее упреки.

Зина пыталась мирно и спокойно объяснить Игорю, что идея с продажей квартиры не самая удачная. Квартира принадлежит не только ей, но и Вале. Уехать из тихого центра – разумно ли это? Вряд ли они смогут когда-нибудь получить подобное жилье и, соответственно, оставить детям.

– Очень многое в моей жизни, – говорила Зина, – связано с этими стенами. Когда мы с Валей были маленькими, мама и папа…

– Вале достаточно той квартиры, что останется после бабушки, – перебивал Игорь ненужные воспоминания. – Зачем заглядывать вперед, когда проблемы стоят сегодня? Если так не хочется расставаться с Москвой, можно купить однокомнатную и не выписываться. Плюс квартира в Мурманске и еще солидная сумма на жизнь. Должно же когда-то все устроиться, и военным, как прежде, будут платить нормальную зарплату. А пока будем жить на квартирные деньги.

Продажа квартиры стала для Игоря навязчивой идеей. Его бесило то, что Зина не поддерживает его энтузиазма. Вначале талдычила идиотские доводы против, а потом стала просто уклоняться от разговоров. Накопившееся раздражение вырвалось в последний день перед отъездом. Зина опять ходила с потерянным видом, говорила о том, как будет скучать без него, что сейчас особенно нужно, чтобы он был рядом. Но не забыла спросить:

– Игорек, а сколько денег ты нам оставишь? Скоро весна, нужно многое купить. Ложки, конечно, выручают, но я посчитала…

– Бухгалтер ты никудышный. Копейки складывать умеешь, а когда настоящие деньги в руки плывут, ушами хлопаешь.

– Ты опять о квартире? Мы же договорились: я посоветуюсь с бабушкой и Валей.

– Чего с ними советоваться? У тебя своя семья. Подумаешь, девчонка сопливая и выжившая из ума старуха.

– Не говори так о моих родных! Они не сделали тебе ничего плохого. Я ведь не обижаюсь, что твои родители совершенно нами не интересуются. Пожалуйста, не кури в комнате, я же просила.

Игорь со злостью загасил сигарету.

– Не кури, не ходи, не трогай – я здесь посторонний, бедный родственник. Только деньги из меня тянешь – вечно слышу: «Дай, дай, дай!»

– Что ты говоришь? – поразилась Зина. – Дым в комнату к детям затягивает. Я деньги у тебя требую? Но ведь для детей, не на мои капризы.

– Какая разница? Один черт.

– Боже мой, можно подумать, дети для тебя – постылая обуза.

– Между прочим, я не просил тебя их рожать.

– Их? – ошеломленно повторила Зина. – Не просил? Ты хочешь сказать, что облагодетельствовал нас? Жертву совершил?

– Не строй из себя кисейную барышню. Я что, от вас отказываюсь? – Игорь почти кричал. – Раскинь своими куриными мозгами и слушай, когда тебе дело говорят.

– Дело! – Зина тоже повысила голос. – Это продать дом моих родителей и содержать тебя? Ты один тратишь больше, чем мы втроем.

– А-а, вот ты как! Считаешь? Да я бы без вас сейчас жил припеваючи и горя не знал. Ты просто неблагодарная…

– Игорь, что мы делаем? Что мы говорим? Какой-то кошмар! – первой опомнилась Зина.

– Убирайся к дьяволу! – Игорь ушел курить на кухню.

Они не разговаривали до ночи. Игорь постелил себе на диване в большой комнате. Зина лежала без сна, переживала случившееся. Странно, но слез не было, только горькая обида. Зина не позволяла ей распухнуть и обрасти множеством печальных дополнений. Как бы в этой ситуации поступила мама? Однажды, придя из школы, Зина увидела маму с заплаканными глазами. Мама сказала, что от лука. Но когда заговорили о папе, у нее вырвалось: он бывает несправедлив. Они с сестрой догадывались, когда у родителей случались ссоры, по их хмурым лицам, по манере говорить скупо и корректно. Но заканчивались размолвки всегда одинаково: подарками, цветами, маминым смехом, походом в ресторан. Мама, наверное, сказала бы: ты должна охранять свою семью. Муж уезжает надолго. Нельзя расставаться со злым сердцем. Ты можешь не уступать в главном, но умей дарить мужчине тепло и ласку. Ты уже знаешь, как это делается. Вставай и иди!

Зина встала и пошла в большую комнату. Она забралась к Игорю под одеяло, обняла за шею. Прошение о помиловании – так расценил Игорь ее ласки. Все-таки Зинка влюблена в него как кошка. Приятно сознавать, хотя любовные утехи с женой в последнее время стали казаться пресноватыми.

Утром он уехал.

Зина увидела в окно, что Петров ставил машину на привычное место под деревьями. Через несколько минут она позвонила ему.

– Павел, не хочешь со мной чай испить? У меня есть печенье и прескверное настроение.

– Муж отбыл – и ты корчишься в рыданиях?

– Не бойся, не рыдаю. Ты придешь?

– Только вместе с копченой курицей и картофельным пюре, они доходят в печке. Я буду жевать, а ты мне плакаться на жизнь.

Павел ел так вкусно, что у Зины тоже разыгрался аппетит, и она к нему присоединилась.

– На сколько уехал Игорь? – спросил Петров.

– На два месяца. Знаешь, мы поссорились, совершенно мерзко поссорились.

– Милые бранятся, только тешатся. До рукоприкладства дело не дошло?

– Как ты можешь такое говорить! – возмутилась Зина.

– Исключительно исходя из личного печального опыта.

– А-а! Так ты все-таки был женат! Проговорился! – оживилась Зина. – И ты истязал жену, злодей?

– Нет, голубушка, я никогда не был женат. И твоя буйная фантазия меркнет пред тем, что случилось в действительности. После университета я снимал комнату на Остоженке. Старые барские квартиры разделили фанерными перегородками, утром все здороваются через стены. Однажды слышу: сосед за стеной жену колошматит. Никто не вмешивается, и меня предупреждали, что, мол, занятие это у них привычное, не реагируй. Но вдруг она как завизжит: «Не бери топор, Коля!» Я вскочил и бросился к ним. Комнатки маленькие, развернуться негде. Колю я некрепко приложил, но он упал и сломал руку. «Скорая», гипс и всё такое прочее. К ночи они угомонились, и слышу – любовью мои соседи занимаются, кровать трещит как мачта в бурю. С тех пор, Зинаида, я свято верю в поговорку про «милые бранятся». Дело времени – утешатся.

«Я попал в точку, – подумал Петров. – Ишь, улыбается весело. Или смущенно? Глаза опустила, не разберешь. Благородный ты человек, Павлик. Утешил девушку напоминанием о любовных забавах с мужем. Хотя больше всего тебе хочется перекрыть кислород ее водолазу».

Зина улыбалась, представляя Павла, слышащего за стенкой треск чужой кровати и проклинающего свое донкихотство. Она не поднимала глаз, чтобы Павел не увидел в них горечь: конфликты с Игорем при помощи любви не разрешались. Точно замазывание трещин краской. Краска высохнет – трещины снова наружу.

– Муж настаивает на том, чтобы продать квартиру, – выдавила Зина.

– Не в моих правилах вмешиваться в чужие дела, но недвижимость во все времена была лучшим способом вложения денег. Не говоря уж о моральных аспектах.

– Вот видишь, ты понимаешь, а он…

– Зинаида, я не буду обсуждать с тобой недостатки твоего мужа. – «Я знаю их лучше тебя», – едва не вырвалось у Петрова. – Расценивай это как проявление мужской солидарности, – сказал он. – Послушай, Восьмое марта попадает на воскресенье, понедельник сделали нерабочим днем. Потапыч с Людмилой приглашают меня на дачу. Давай возьмем малышей и рванем вместе? Оттепели, похоже, не будет. Зима в этом году кончится в июне.

«Можно попросить у Вали полушубок, – подумала Зина. – А на сапожки из комиссионки у меня хватит».

– Нет, Павел, неудобно, притащишь с собой ораву. Потом, они могут подумать, что я… Мы…

– Когда Потаповы видят детей, мыслительные способности у них отключаются. Боишься сплетен?

– Нет, но твоя репутация…

– О, моя репутация! Она заслуживает пера великого сказителя. Не беспокойся о пустяках. Надо купить специальные сиденья в машину для детей, я видел в каталоге.

– Какие сиденья? Что ты выдумываешь? Ради одной поездки! Ничего, не расползутся, – сдалась Зина.

– ГАИ запрещает перевозить младенцев без детских кресел, – сказал Петров.

Специальные креслица установили на заднем сиденье. Зина заняла место рядом с Петровым. Она всё время оглядывалась – как там ребята. Ване и Сане восседать на маленьких стульчиках и даже быть пристегнутыми понравилось – они болтали ногами и выражали одобрение выкрикиванием слогов: «Во-напа-да! Ко-ту-гу-ку!»

Петров слегка нервничал: ценных пассажиров вез. Он вел машину аккуратненько, а не в привычной рискованной манере и, когда какой-нибудь автомобиль совершал на дороге опасный вираж, тихо ругался. Вот и сейчас он в очередной раз обозвал подрезавшего их лихача козлом.

– Совсем забыла. Звонил доктор Козлов, – вспомнила Зина. – Я не очень хорошо поняла, о чем он вел речь, передаю дословно. Козлов сказал, что получил приглашение в Данию на всемирные соревнования дояров. Последнее слово я специально уточнила. Именно дояров. Он спрашивал, оплатишь ли ты ему проезд.

– Перебьется, – довольно усмехнулся Петров. – Видишь ли, у него такое хобби – дойка. Я случайно узнал, что есть соревнования международные, послал заявку от имени Козлова.

– Дойка коров? – уточнила Зина.

– Не только, – замялся Петров, – я бы сказал шире – млекопитающих.

– Потрясающе, никогда бы не подумала! Врач, педиатр – и вдруг доение.

– А как я-то был поражен, ты бы знала! Один раз даже участвовал в самом процессе.

– Как интересно, расскажи.

– Зиночка, пусть Козлов рассказывает, не хочу отбирать у него лавры победителя.

– Козлов что, из деревни?

– Из самой дремучей. Зина, обращаю твое внимание: москвичи давно бы выродились, не поступай в столицу здоровая кровь из провинции, наша кровь.

– Ох эти лимитчики, – манерно проговорила Зина, подражая столичным дамам. – Ну всё заполонили.

– Сейчас высажу и потопаешь на своих тонких ножках по родному пейзажу обратно. А мы, лимита, поедем природой наслаждаться. Верно, ребята? – Петров посмотрел в зеркало заднего вида на мальчиков.

Саня и Ваня ответили дружным «Гу!».

– Нет, я с вами, – притворно испугалась Зина и стала оправдываться: – Какие мы коренные москвичи? Папа из тамбовской деревни, мама родилась в Казани. Только мы с сестрой немножко из столицы.

– Ладно, принимаем тебя в нашу компанию. Твои родители приехали сюда учиться?

– Это в общем-то грустная история. У моего дедушки Саши, папиного отца, был брат-близнец Иван. Они жили в деревне с чудным названием Вшивка. Ну что ты смеешься? От слова «вшить» – деревня вклинивалась между двумя большими селами. Моя девичья фамилия, кстати, Вшитова. Так вот, близнецы Ваня и Саня были на селе личностями приметными. Их все уважали, любили и побаивались. Бабушка Оля рассказывала, что им еще и шестнадцати не было, но если случалось что-нибудь на селе: пожар, драка, бык бешеный срывался – бежали за близнецами. Они вернулись с войны весной сорок шестого. В деревне голод. Бабушка Оля говорит, Ваня и Саня увидели пухнущих от голода детишек, вскрыли колхозный амбар и раздали людям хлеб. Через месяц их арестовали, не помогли и военные награды. Когда их забирали, они своим женам велели не оставаться в деревне, а ехать в Москву. Две беременные женщины одни, без документов, пошли в столицу пешком. Добирались восемь месяцев, как раз к сроку. Поразительно, но схватки у них начались одновременно. Корчась от боли, они бродили по Москве и спрашивали, где находится больница. Наконец, нашли госпиталь. Бабушка Оля родила моего папу, а жена и ребенок Вани погибли. Меня назвали Зиной в память о ней. Я своих сыновей тоже, как ты понимаешь, назвала в честь их прадедушек. Мне кажется, папе было бы приятно.

– А что? – согласился Петров. – Отличные имена – Иван и Александр, для своих – Ваня и Саня. Саня! – гаркнул он. – Прекрати немедленно!

Санечка запустил в ветровое стекло мячик, который, отскочив, попал Петрову в лоб. От неожиданности он чуть не нажал на тормоз.

– Почему ты думаешь, что это Саня? – спросила Зина, оборачиваясь к детям.

– Потому что Саня при броске забирает вправо, а Ваня влево. Дай им журналы из бардачка. Пусть почитают.

– «Компьютерра», – прочитала Зина на обложке. – Как раз по нашему развитию.

Она смотрела, как с забавной сосредоточенностью ее сыновья перелистывают страницы, и думала о том, что Петров относится к ним, как к родным детям. Баловать можно и чужих детей, но только на родных можно повысить голос, слегка шлепнуть, наказывая, проявить твердость при капризах. Постепенно и незаметно Павел взял на себя отцовские функции. Хорошо это или плохо? Для детей – определенно хорошо. Об остальном можно пока не задумываться.

Потапыч, ожидала Зина, будет напоминать фигурой доктора Козлова. Но друг Петрова оказался худым и маленьким. Рядом со свой полноватой женой Людмилой он смотрелся щупленьким.

Смущение первых минут знакомства помогли преодолеть дети. Зину расспрашивали, сколько им месяцев, ходят ли они.

– Скоро будет одиннадцать, – отвечала она. – Они так ловко ползают, что кажется, им никогда не захочется становиться на ноги.

– А я говорю Зине, что это глупые страхи, – вставил Петров. – Пока еще никто, во всяком случае из знакомых мне людей, не остался на четвереньках. – Он взял тон, которым мужья передают друзьям глупые замечания своих жен, ища поддержки и вводя в курс семейных споров.

Людмила и Потапыч переглянулись. Петров их предупредил: «Со мной приедет многодетная мать. Женщина порядочная во всех отношениях. Поэтому никаких инсинуаций и дурацких намеков. Ее горячо любимый муж военный и в данный момент отсутствует. Я осуществляю над Зининым семейством тимуровское шефство».

– Наша Анюта пошла после года, – делилась Людмила. – Она пошла, а мы потеряли покой – глаз да глаз нужен.

Полуторагодовалая Анюта крутилась тут же. Она обрадовалась появлению близнецов и теперь мешала их раздевать, помогая снимать комбинезоны. Потапыч смотрел на внучку с обожанием: его радовало все, что вызывало у малышки восторг. Поэтому Ваня и Саня пришлись ему по душе. У Людмилы нерастраченного материнства хватило бы на ясельную группу – она отстранила Зину и стала показывать детям игрушки в уголке, который им выделили подальше от сквозняков.

– Вы не хотите на лыжах покататься? – предложила Людмила.

– На лыжах? – обрадовалась Зина, но потом посмотрела на своих мальчиков и отрицательно покачала головой. – Нет, спасибо, вы идите, а я за детьми присмотрю.

– Мы и не собирались, – сказала Людмила. – О детях беспокоишься? – Она сразу и легко перешла на «ты». – Не тревожься, мы с Потаповым справимся. У них аллергия на какие-нибудь продукты есть? После обеда спят? Сами засыпают или надо укачивать?

– Аллергии нет, – ответил Петров за Зину, которая все еще пребывала в смущении, – засыпают сами, но Потапыч может, конечно, для тренировки поносить их с полчаса. Зинаида, пошли кататься. Где мои лыжи? Зине подойдут лыжи и ботинки вашей дочери. И куртку ей дайте.

Зине, наверное, больше всего в Петрове нравилась его способность брать на себя ответственность, принимать решения и ставить ее перед фактом. Это происходило в тех ситуациях, когда ей было неудобно поступить так, как действовал в итоге Петров. Навязать своих детей чужим людям – верх бестактности. Но очень хочется на лыжах пробежаться.

Рядом с дачей Потаповых находился лес, который называли Круглый. Строго говоря, по форме он представлял собой трапецию, нарисованную нетвердой рукой, но все маршруты – за грибами летом и на лыжах зимой – проходили по тропинке в пяти метрах от края леса, начинались и заканчивались в одном месте, поэтому возникало ощущение, будто идешь по кругу.

Зина вошла в лес и замерла. Накануне выпало много снега, а с утра грело яркое солнце. Тонкая ледяная корочка на белых поверхностях блестела свадебной парчой. Словно миллионы бриллиантов положили под каток, сделали из них марлевую сетку с частыми ячейками и набросили ткань на все вокруг. Громадные ели держали на разведенных лапах ватные слои снега. Они напоминали танцоров, застывших в чинном менуэте. На тонких ветвях березок снег лежал прямыми столбиками, подчеркивая рисунок крон.

– Как красиво! – восхитилась Зина. – Я не была за городом два года, а зимой и того больше. Забыла, что существует такая красотища. А тихо! У нас была дача, мы очень любили туда приезжать, но пришлось ее продать, когда бабушке делали операцию на сердце.

Петров присел на корточки и проверил крепления на ее лыжах.

– Помогло? – спросил он.

– Что? – не поняла Зина.

– Операция.

Зина не сразу сообразила, потому что говорила автоматически, словно сама себе. Любовалась природой.

– Не очень, – вздохнула она.

– Так, – распорядился Петров, – я обновляю лыжню, ты идешь следом.

Он хотел посмотреть, как ходит на лыжах Зина, и в зависимости от ее спортивной формы выбрать маршрут: идти по большому кругу или срезать путь по центру леса, где была проселочная дорога.

Зина споро и технично перебирала ногами. Петров решил, что большой круг она осилит. Он перестал оглядываться на Зину, приноровился к скольжению, вошел в ритм и побежал вперед, наращивая скорость.

Павел остановился у длинного подъема на горку. Зина сильно отстала. Когда она подъехала, Петров посмотрел на нее и пожалел, что решился идти по большому кругу. Зина тяжело дышала, румянец на щеках пропал.

– Запыхалась? – спросил он. – Давай отдохнем.

– Чуть-чуть, – согласилась Зина, – я немного отвыкла.

Подул ветер. Он приятно холодил лицо Павла. И мог надуть разгоряченной Зине очередную пневмонию.

– Застегни куртку! – велел Павел.

Он забрал у Зины лыжные палки и соединил их со своими. Надел на плечи петли, а Зине велел держать кольца ее палок. Зина оказалась на буксире.

– Стой спокойно и наслаждайся природой, – сказал Петров и поехал в гору.

Вытянув руки, Зина скользила по лыжне, не прикладывая никаких усилий. Она крутила во все стороны головой, громко восхищалась природой, подтрунивала над Петровым, который привык бурлаком ходить с девушками на лыжах. Она спела ему несколько песенок, попробовала сама двигать ногами, но этим только мешала Петрову, и он ей запретил шевелиться. Наконец Зина стала проситься с буксира, уверяла, что уже отдохнула и вполне может идти сама. Петров решил подняться на гору и там отцепить Зину, дальше дорога шла под откос. Зина нетерпеливо дергала за палки. Петров прикрикнул на нее, тогда она бросила палки, но не удержалась, упала и скатилась вниз.

– Ты ничего, надеюсь, не сломала? – подъехал к ней Петров. – Сейчас проверю.

Зина отстегнула лыжи, встала на ноги, отряхнулась по-собачьи. Потом она вдруг взмахнула руками и сделала переворот на месте. От неожиданности Петров вытаращил глаза. Но Зина на этом не успокоилась – снова крутанулась в воздухе и приземлилась на шпагат.

– Ой, Павлик, родненький! – запищала она. – Что это со мной? Дай мне руку, помоги, пожалуйста.

«Три перелома и букет растяжений», – мысленно чертыхнулся Петров.

Палку пострадавшей он протянуть не мог, потому что бросил их невдалеке. Петров отстегнул лыжи, сделал два шага и потянулся к Зине. Когда они почти соприкоснулись пальцами, она быстро отдернула руки, подтянула ноги и откатилась в сторону. Петров потерял равновесие и свалился вниз.

– Боже мой! – сказала Зина уже другим тоном. – Какой-то падший мужчина тут валяется.

– Ну, погоди, – пригрозил Петров, поднимаясь на ноги, – сейчас ты у меня получишь!

Зина взвизгнула и пустилась наутек. Снегу в овраге было по колено, и, как высоко ни задирала она ноги, Петров настиг ее в несколько шагов. Он подхватил беглянку на руки, закружил на месте и швырнул на снег. Зина с хрустом пробила ледяную корочку, приземлилась и замерла, широко раскинув руки. «А вдруг там пенек?» – испугался Петров. Он подошел к Зине и присел на корточки:

– Ты жива?

Зина не отвечала, она смотрела вверх. Петров взял ее за кончик носа и поводил из стороны в сторону.

– Небо, – сказала Зина, – какое красивое небо и облака. В городе не бывает такого неба, только переменная облачность.

Петров смотрел не на небо, он смотрел на Зину. Едва сдержал себя – так хотелось ее поцеловать.

– М-м-м-мужчину падшего я тебе сейчас покажу, – не то простонал, не то промычал Петров.

Он сложил Зине руки на груди, перевернул ее и подтолкнул с горки. Зина рулоном скатилась вниз. Быстро вскочила на ноги, погрозила Петрову кулаком и показала язык. Она хотела подняться на горку с чинным и независимым лицом, но на середине подъема поскользнулась и остальную часть пути проделала на четвереньках. Она уже забралась на край оврага, когда Петров остановил ее, перевернул на спину и снова спустил с горки. Зина несколько раз на четвереньках совершала восхождение, но как только подползала к вершине, рядом оказывался Петров, брал ее за ворот куртки, переворачивал и толкал вниз. Зина шумно возмущалась и весело хохотала. За несколько скольжений она прокатала плотную дорожку. Петров требовал, чтобы Зина извинилась за обидную характеристику.

Его не устраивали компромиссы: «полупадший», «почти не падший», «наполовину падший», «падший много лет назад» – она снова и снова ехала вниз.

– Ну хорошо. – Зина стояла, скрестив руки, и смотрела на Петрова снизу вверх. – Может быть, ты еще не падший мужчина, но я уже совершенно мокрая женщина. Теперь я заработаю воспаление легких. – Она подняла глаза к небу. – Болеть приду на твою площадь, так привычнее, в твоей квартире и помру.

– Дудки, – сказал Петров, – мне хватило одной твоей болезни. Держи руку.

Когда Петров почти вытащил Зину наверх, она выдернула у него руки, плюхнулась на снег и дернула его за ноги. Петров полетел в овраг через ее голову. Он на животе проделал тот спуск, который раскатала Зина спиной и ягодицами. Еще не встав на ноги, она оглянулась:

– Павлик, как называется упражнение, которое ты выполняешь? Я занималась гимнастикой, но такого не припомню. Скольжение пузом по наклонной?

После этого заявления она быстро пристегнула лыжи и побежала вперед. Петров догнал ее, погрозил пальцем, обошел и стал прокладывать лыжню.

Дома на вопрос Потаповых, как покатались, Зина ответила, что не помнит, когда последний раз было так хорошо. Петров заставил Зину переодеться. У нее не было запасной одежды. Выдали спортивный костюм Людмилы, в котором гостья чуть не утонула.

– Какая же я толстая, – вздохнула Людмила, глядя на Зину.

– Ничего подобного, – возразил Петров. – Зина тощая, а ты женщина в полном расцвете. Я вот думаю, что ты нашла в этом шклявом субъекте?

– Ты думай в другую сторону, – ответил за жену Потапыч, – и вообще занимайся более привычными для тебя вещами. Думает он… Ты бы еще балетом занялся.

У них была своего рода игра: Петров нахваливал Людмилу и уговаривал ее бросить Потапыча и выйти замуж за него. Потапыч изображал ревнивого мужа.

– Зиночка, – вкрадчиво сказал Потапов, – для полного сугрева вам надо выпить мой фирменный напиток, глинтвейн. Это горячее вино с капелькой водки и пряностями, набор которых – мой личный, пока незапатентованный секрет.

Петров и Людмила знали, что многолетние эксперименты Потапова привели к тому, что водка на восемьдесят процентов вытеснила из напитка вино. А пряности он добавлял методом сложения – все, что были в доме, плюс новые, которые скупались во всех командировках. Однажды Потапыч даже положил в глинтвейн лавровый лист и соль. Пить было невозможно – так называемый глинтвейн напоминал суп, в который влили спирт.

– От этого можно умереть, – честно сказал Петров, подавая Зине стакан, – но заболеть точно нельзя.

Она немного отхлебнула и почувствовала, что проглотила ароматические лезвия. Потапов гордо смотрел на нее, наивно ожидал похвалы. Зина выдавила улыбку, сказала, что напиток великолепный. Мужественно влила в себя весь стакан. Последние капли глинтвейна лишили ее голову последних капель ясности, а ноги стойкости. Зина хотела подняться, но тут же снова рухнула на диван.

– Дти, – пролепетала она заплетающимся языком. – Мне надо их накрмить и улжить. Ой, батюшки, что это со мной?

– Сегодня глинтвейн удался, – сказал довольный Потапов. – Главное в нашем деле – испытание на чистых людях, светлых натурах. На Петрове экспериментировать бессмысленно. Зиночка, приезжайте к нам почаще. Каков эффект! Может, еще рюмашку?

Зина отрицательно затрясла головой. Комната запрыгала перед глазами. Зина с трудом сфокусировала испуганный взгляд на Петрове.

– Ничего не случится с твоими детьми, – сказал он. – Пойдем-ка я тебя уложу.

Он подал Зине руку, и она схватилась за нее как утопающий за канат. Зина хотела извиниться перед Потаповыми, открыла рот, но вместо слов вырвался громкий «ик».

В комнате, которую отвели Зине с детьми, Петров посадил ее на тахту, присел на корточки, стал расшнуровывать ей кроссовки.

– Палик, знаешь, что я думаю? – хихикнула Зина. – Нет, я не буду говорить, потому что я пьяная. Ой, как смешно! А здорово мы сегодня покатались?

– Здорово. Давай я сниму с тебя свитер.

– Еще чего! Я сама, – возмутилась Зина.

Она перекрестила руки, взялась за край свитера на талии и потянула вверх. В следующую секунду стала валиться на бок. Петров придержал ее и помог стянуть свитер. Одновременно слезла и футболка.

– Не смотри, – велела Зина, пытаясь вывернуть и надеть футболку.

– Не смотрю, – согласился Петров, наблюдая за ее попытками просунуть голову в рукав. Он отобрал у нее футболку, разобрался, где зад-перед.

– Я сама! – твердила Зина и мешала ему.

– Конечно, сама, – вторил Петров, натягивая футболку ей на голову. – Ты уже большая девочка. Не маши рукой, давай ее сюда, толкай. Где другая рука? Не ерзай! Большая девочка, а напилась как сапожник.

– Вдрызг! – согласилась Зина, – Но первый раз в жизни. Что дальше? – Глаза у нее закрывались.

– Дальше снимаем с тебя штаны.

– Зачем?

– Я бы тебе ответил, голубушка…

– Зови меня просто – дорогая… А штаны снимать не бум.

– Почему?

– Потому что под ними ни… ни… ничего нет. Всё суши… суши… суши – это блюдо японской кухни. Вопрос из кроссворда, хи-хи. Всё шушится. – Зина повалилась на подушку.

– Тогда конечно, – буркнул Петров. Он положил ее ноги на кровать, укрыл пледом.

Зина заснула мгновенно. Петров стоял рядом и смотрел на нее. Вспомнил, как однажды оказался с ней в одной постели, как она прижалась к нему забинтованной грудью. Лучше бы она ее не разбинтовывала, а единственными чувствами Петрова по отношению к этой женщине остались жалость и сострадание. Теперь ему самому впору жаловаться и напрашиваться на сострадание.

Он встал на колени и положил голову на Зинину подушку. Он привык к тому, что, приближаясь к лицу женщины, он вдыхает сладкий и томный аромат духов. От Зины духами не пахло. Винный дух глинтвейна смешивался с лесным – немножко хвои и запах чистого снега.

– Палик, – пробормотала Зина.

– Что, милая? – Он прикоснулся губами к ее щеке.

– Я тебя не люблю, – четко сказала Зина и отвернулась к стене.

Петров на секунду замер, потом медленно встал.

– Знаю, – пробормотал он. – Я круглый дурак и старый осел.

В пьяном сне всё было просто, ясно и совсем не так, как в жизни. Зина любила Петрова, но пришел Игорь, стал предъявлять права. Зине было почему-то не жалко мужа и совсем не совестно. Она с легкостью заявила Игорю: «Я тебя не люблю». Игорь растворился, а они с Петровым закружились в зимнем лесу. Никто не говорил ей, что она поступает бесчестно по отношению к мужу, мужа этого вообще не существовало. Никто не напоминал, что Павел друг ей, а не любовник, что у него батальон девиц, не чета ей, Зине. Петров любил только ее.

Петров вышел из комнаты и попросил у Потапыча глинтвейна. Тот попытался сострить: нервишки шалят у нашего донжуана, но, увидев злое выражение лица Петрова, заткнулся и молча протянул стакан.

Людмила усадила детей за маленький столик и кормила всех по очереди. Ее внучка, подражая малышам, тоже отказывалась есть кашу самостоятельно.

– Ванечка, Санечка, а теперь Анечка, – приговаривала Людмила.

– Наоборот, – хмуро поправил ее Петров, – Санечка, а потом Ванечка. – Ему хотелось напиться вдребезги, но он не мог себе этого позволить: надо уложить детей.

На следующий день, Восьмого марта, приехали дочь Потаповых Маша и ее муж Сергей. Зина на удивление быстро с ними сошлась. За завтраком, во время уборки в доме и подготовки к пикнику на улице Зина непринужденно болтала с ребятами. Петрова в свои беседы они не приглашали, оттерли к старшему поколению. Потапыч улучил минутку и отвел Петрова в сторону:

– Хватит злиться, не порть женщинам праздник.

– Кто злится? И с чего бы мне злиться?

– Не знаю с чего. Но ты выглядишь так, словно в карманах у тебя заряженные пистолеты. Сними палец с курка. Лучше всего – отправляйся колоть дрова для мангала. Говорят, помогает. Помнишь фильм «Укрощение строптивого»? Там Челентано по ночам дрова колол. Пока не женился, – хохотнул Потапыч.

Петров послал Потапыча не далеко, но энергично. И пошел колоть дрова. Он уже нарубил столько дров, что их хватило бы Потаповым до осени, когда пришла Зина. Она стала укладывать поленницу.

– Павел, не обижайся, – попросила она.

– Глупости! – буркнул Павел и так ударил по полену, что топор ушел на пол-лезвия в колоду.

– Я же вижу. Конечно, – вздохнула Зина, – я заслуживаю осуждения. Привез меня к друзьям, я бросила на них детей, потом безобразно напилась. Мне очень стыдно.

Отлетевшая из-под топора щепка врезалась Зине в лицо. Она испуганно ойкнула и закрыла рукой щеку. Меньше всего Петрову хотелось сейчас прикасаться к Зине и рассматривать ее раны.

– Покажи, – велел он, подходя.

– Всё в порядке. Видишь, ты меня уже наказал. Хорошо, что не потребовал глаз отдать.

Ссадина была небольшая и почти не кровоточила.

– Ступай в дом, пусть Людмила обработает рану.

– Хорошим детям всегда целуют, где больно. – Зина подставила щеку.

– Обойдешься, алкоголичка. – Петров отвернул ее от себя и шлепнул рукой ниже спины.

– Простил? – оглянулась Зина.

У нее было такое виноватое выражение лица, что Петров невольно рассмеялся.

Мужчины жарили шашлыки, накрывали на стол. Дамы отпускали ироничные замечания по поводу их суетливости. Потапов и Сережа ходили в дом то за солью, то за перцем, то за вином, которое все медленно потягивали, – и никак не могли принести все разом. Дети с сосредоточенным упорством забирались на небольшую ледяную горку, которую Потапыч сделал во дворе для внучки, и с радостным визгом с нее съезжали. Скамейки вокруг стола на открытой веранде застелили пледами, чтобы не холодно было сидеть.

Зина держала на коленях Ваню, а Саня примостился у Петрова. Анечка, во всем подражая близнецам, впала во младенчество – требовала, чтобы папа взял ее на руки, отказывалась говорить слова, которые знала, и, как близнецы, выкрикивала слоги. Потапыч заявил, что не ожидал от внучки позорной зависимости от мужиков. Надо их почаще собирать, чтобы Анечка научилась ставить пацанов на место.

Шашлык удался, тосты за здоровье женщин звучали один витиеватее другого. Перешли к вручению подарков. Самый большой набор оказался у Потапова. Он подарил жене золотые сережки с изумрудами, дочери микрокомпьютер, внучке ботиночки, в подошвы которых были встроены маленькие лампочки и пищалки. Для Зины у него тоже был подарок – косынка из натурального шелка. Сережа вручил жене и теще по флакону духов.

Петров накануне, в пятницу, заезжал до работы в ЦУМ, где в ювелирном отделе купил часики для Зины и брошь в виде лягушки для Леночки. Секретарша Петрова коллекционировала лягушат – игрушки, картинки и прочее. Брошь он вручил Леночке вечером, поцеловать в щечку его не допустили.

Зина свои часы потеряла, и в доме из действующих остались только старинные напольные с боем. Больше ему подарки делать было некому. Таисия уже несколько месяцев не звонила. Зине часы очень понравились – маленький корпус и тонкая ажурная цепочка смотрелись на руке по-девичьи изящно.

– Какая прелесть! – воскликнула она, рассматривая свою руку. – И совсем как золотые.

Маша крякнула и открыла рот. Петров тут же сунул ей в рот петрушку. Она прекрасно знала, из чего сделаны эти часики…

– Ты мало зелени ешь, Маруся. И мама твоя, – он строго посмотрел на Людмилу, – как бы малокровие не заработала. Впрочем, с таким мужем и до инвалидности не далеко.

Болтовней Петров скрывал свое смущение. Он покупал подарки из золота не потому, что хотел произвести впечатление на соседку и секретаршу, а потому, что это был беспроигрышный вариант, не требующий хождений по магазинам. Ему только сейчас пришло в голову, что от золотых часов Зина может отказаться. Приличная женщина от постороннего мужчины дорогих презентов не принимает. Кроме того, в отличие от Потапова, ему и в голову не пришло купить какие-то сувениры остальным дамам.

Неожиданно выручила Зина. Она достала из пакета, который прятала под столом, две большие, с экран телевизора, разделочные доски. На одной сценки вроде комиксов изображали похождения маленького бородатого домового. Он прятался под столом и воровал с него продукты, пел песни, когда хозяева спали, перерезал шнуры у настольных ламп, таскал вино из бара. Его поймали и выпороли по замечательно розовой заднице. На последнем рисунке, подперев щеку рукой, домовой качал люльку с орущим ребенком. На второй доске в нескольких оконцах были нарисованы сцены из сказок.

Доски произвели фурор и были признаны лучшими подарками. Людмила тут же принялась экзаменовать внучку – просила показать на своей доске Серого Волка, Красную Шапочку и Буратино. «Две недели Зининой работы, – прикинул Петров. – Ну, дает, миллионерша».

Вечером парились в бане. Первыми женщины.

Когда они пришли, раскрасневшиеся и слегка осоловелые, Людмила пожаловалась:

– Я девочкам делала массаж. Они под моими руками мялись как резиновые и трещали, словно вместо костей у них одни хрящи. А потом они вдвоем стали меня массировать. И что ты думаешь, Потапов? Они не могли вдавить мои телеса, как будто я…

– Полированный стол, – подсказал Потапов.

– Людочка! – вскричал Петров. – Твои рассказы будят во мне зверя. Немедленно бросай своего циника! Мы обвенчаемся в церкви!

– Это я циник? – возмутился Потапов. – Он к моей жене прилюдно пристает, а я циник. Иди баню проветривай, а то рога обломаю.

– Рогов у меня по положению быть не может. А вот у тебя… Правда, Людмилочка? – Петров ей подмигивал, прижимал руки к груди и изображал страдание.

Людмила смеялась. Шутки Петрова помогали ей переживать горькие мысли о своем возрасте, который она остро ощущала рядом с молоденькими Зиной и Машей. Потапыч запустил в Петрова диванной подушкой. Тот ловко ее поймал.

– Нет, я пойду, конечно, – вздохнул Петров, – даже в баню. Проветривать. Но этот разговор не окончен.

От второй подушки он увернулся, и она врезалась в косяк двери.

Баня стояла метрах в ста от дома. Из парной мужчины выскакивали на улицу и обтирались снегом. Женщины подглядывали из-за занавесок. Несмотря на сумерки, они рассмотрели, что у Потапова узковаты плечи, а у Петрова ноги коротковаты в сравнении с туловищем. К фигуре Сережи придраться не смогли.

После ужина Потапыч, Людмила, Петров и Сережа играли в покер. Маша сидела рядом с мужем, тесно к нему прижавшись. Зина рядом с Петровым. Она к нему не прислонялась, но натурально изображала огорчение, когда у него были хорошие карты, или тайную радость, когда карты никуда не годились. Петров блефовал напропалую. Иногда Зина меняла тактику и актерствовала в точном соответствии с набором петровских карт. Народ терялся и проигрывал. В итоге Петров основательно почистил карманы своих партнеров.

– По справедливости, – сказала Людмила, вставая из-за стола, – половина выигрыша принадлежит Зине. Вы нас ловко провели, дуэт шулерский.

– Согласен, – сказал Петров и протянул Зине пачку денег.

Зина не стала ломаться, небрежно взяла деньги, потрясла ими в воздухе и заявила:

– Если кому-нибудь еще понадобится подсадная утка, обращайтесь без стеснения. Такса у меня небольшая, аппетит умеренный, только выпивку, как вы знаете, надо держать подальше.

Они собирались уехать в понедельник после завтрака, но поддались уговорам Людмилы и задержались. Отправились катать детей на санках. Зина и Маша, беседуя, немного отстали от основной группы. Маша расспрашивала Зину о том, как ей удается воспитывать двоих детей.

– Не представляю, – говорила Маша, – у меня одна Анька, родители помогают, и все равно хлопот не оберешься. Денег на дочку уходит – прорва.

– Сейчас уже проще, – отвечала Зина. – Первые полгода, конечно, лихо пришлось. Мне кажется, я постарела сразу на десять лет.

– Не кокетничай, тебе и двадцати не дашь.

– Мерси. Но если, как говорят, женщина выглядит на столько, на сколько себя ощущает, то мне перевалило за сорок. Приближаюсь к возрасту моей мамы.

– А твоя мама?

– Родители погибли в авиакатастрофе пять лет назад.

– Какой ужас! Я тебе страшно сочувствую.

Маша избегала вопросов о муже Зины, ведь она приехала с Петровым. А сама Зина, думая о маме, вернулась к разговору об испытаниях, которые выпадают на долю женщин.

– Мама собирала мемуары наших эмигрантов, – рассказывала Зина. – Белогвардейскую литературу, как папа ее называл. Я читала эти книги, и у меня сложилось впечатление, что всех русских аристократок, оказавшихся за границей или оставшихся на родине, можно разделить на две группы. Первые – те, кто был совершенно не способен принять новый, нищенский образ жизни. Они кончали жизнь самоубийством, погружались в меланхолии либо шли на панель, в содержанки. Вторым благородное воспитание не мешало подметать пол, штопать носки и варить борщи. Они научились считать копейки и работали в советских конторах. Не хочу сказать, что до гибели родителей мы в золоте купались. Но жили лучше многих – определенно. У меня никогда не было проблемы купить туфли, была проблема найти туфли к новой сумочке. Я тебя не заговорила?

– Что ты, – возразила Маша, – мне интересно.

– Я терпеть не могу, когда знакомые девицы из прежнего полусвета стенают по былому благополучию. Наверное, потому, что сама отношусь к натурам неутонченным, которые прокладывают дорогу вперед со шваброй в руках.

– У меня было совсем другое детство, – делилась Маша. – В садике пятидневка, в школе продленка, летом три смены пионерлагеря. Родителей почти не видела. Зато я выросла самостоятельной – могу сдачи дать, укусить, рявкнуть и умею работать с людьми. Боюсь, что Аньку мне родители испортят. Но, судя по тому, что ты рассказала, все зависит от натуры.

Пока мужчины катали по лесу детей, Людмила и девушки затеяли лепить снеговиков на опушке. Когда баба снежная классическая была почти готова, Людмила возмутилась:

– Она на меня похожа!

Зина взяла детскую лопаточку, отсекла лишнее, и снеговик превратился в карикатуру Петрова.

– Лепим Сергея и Потапыча, – решила Людмила.

Они с дочерью готовили материал – катали шары из снега, а Зина ваяла.

– Ох, ждите мужского гнева, – предсказывала она.

Три фигуры стыдливо прикрывали руками низ живота. Узнать каждого можно было по характерным деталям: Потапова – по щуплости и дистрофичному рисунку ребер, Сергея – по утрированным бицепсам, Петрова – по кряжистой приземистости и кривоногости. Они были легко узнаваемы, что подтвердила Анечка.

– Папа, деда и дядя, – объявила девочка, показывая ручкой на снежные скульптуры.

– Откуда дотошное знание нашей анатомии? – весело спросил Сергей.

– Мы вчера в бане подглядывали, – призналась Маша.

– Бесстыдницы! – покачал головой Потапов.

Обмениваясь шутливыми упреками, они пошли к дому. Зина вставляла фразы в словесную дуэль между женской и мужской группой, смеялась со всеми и думала о том, как быстро промелькнули два счастливых дня. Настоящий праздник. Но ведь так и должно быть в нормальной жизни: доброжелательные, остроумные люди, умеющие подтрунивать над собой и друзьями, много детей, и возня с ними никому не в тягость. Иногда завязывается мудреный разговор, и в то же время все легко болтают о житейских мелочах. Удовольствие от физических, спортивных нагрузок соседствует с сибаритством в креслах у камина. В углу на веранде стоит батарея пустых бутылок, но никто не напился, кроме нее, конечно. Естественная, приятная и интересная жизнь. Но Зина в ней – случайная гостья.

Утомленные прогулкой, дети после обеда заснули. Когда они встали, их снова накормили, в Москву отправились уже в сумерках. Первыми уехали на стареньких «Жигулях» Маша и Сергей, за ними – Петров с Зиной и детьми.

Потаповы провожали всех у калитки. Махнув последний раз, Людмила со вдохом сказала мужу:

– Потапыч, давай мы с тобой переженимся.

– Как это? – не понял он.

– Разведемся, разъедемся, ты за мной будешь ухаживать, а потом снова поженимся.

– Интересные мысли. Вдруг кто-нибудь прыткий, вроде Петрова, вклинится и уведет тебя?

– А ты не зевай. Да что там Петров. Вы просто все ему завидуете, что он не женат, свободен. Раздули слухи о его любовных похождениях. Он тоже надувает щеки, а на самом деле никакой он не бабник. Скорее комплексующий романтик. Прынцессу мечтал встретить. Вот и встретил.

– Откуда сарказм? По-моему, вполне симпатичная женщина. И относится к нему нормально.

– Вот именно, нормально. Она, Потапыч, боится его полюбить.

– Почему?

– Муж, долг и прочая ерунда.

– С каких пор муж стал ерундой?

– Несчастлива она замужем. Это как клеймо на лбу, не спрячешь. Знаешь, сколько я таких трусливых видела? Сидит за дураком мужем, как за частоколом. Из щели на других, нормальных мужиков посматривает. Те даже пальцем манят к себе, уговаривают. Она – нет, неможно моего убогонького бросить. Петрова жалко.

– Ты все-таки к нему неравнодушна! И твое знание жизни меня настораживает. Пережениться! Выдумала! Нет, я должен разобраться с твоими подозрительными мечтами детально, в соответствующей обстановке. – Потапыч обнял жену за плечи и повел в дом.

Ваня и Саня, в креслицах на заднем сиденье, снова задремали, склонив головки друг к другу. Зина тоже прикрыла глаза, откинулась на спинку и повернула голову к Петрову. Он думал, что Зина дремлет, но она не спала – смотрела на Петрова. Его руки уверенно лежали на баранке руля. Сосредоточенное лицо, подсвеченное огоньками приборной доски, время от времени освещалось фарами встречных автомобилей. Тихо звучала музыка. Зина смотрела на Петрова и пыталась прогнать., слова, которые навязчиво крутились в голове – «желанный мужчина». Надо думать о чем-то другом. Например, о транспорте. Мужчины во все времена стремились укрощать транспортные средства – коня, парусник, паровоз, автомобиль. Может быть, они инстинктивно чувствовали, что, когда держат в руках уздечку или руль корабля, сосредотачиваются на движении, забывают о женщинах, – в этот момент они и вызывают у женщин потребность завладеть их вниманием и телом гораздо большую, чем когда стоят на коленях, объясняются в любви, поднимают штанги или спасают утопающих. Таким желанным Петров никогда не был. Опять Петров! Есть ли на подводной лодке Игоря рулевое колесо? Игорь… За три дня она ни разу не вспомнила о муже. Нечего врать себе: грань – думать о Петрове, чтобы не тосковать без мужа, – она давно перешагнула. И сейчас ей хочется, чтобы Павел остановил машину и обнял ее, целовал. Это безобразно, но страстно хочется. Павел не посмеет к ней прикоснуться. Только попробует – она возмутится. Но хоть бы попробовал!

– Павел, тебе нравится мой муж? – спросила Зина.

– Не спишь? Что значит – нравится? Он не красна девица.

– Он интересный человек? Как ты считаешь?

– Нормальный. Достань мне, пожалуйста, банку воды. Я открою окно и выкурю сигарету? Назад дым не будет затягивать.

Зина заговорила о муже вовремя. Петров всю дорогу по ночной трассе мечтал о том, чтобы остановить машину на обочине и обнять Зину, найти ее губы. Когда Зина говорит, губы ее подрагивают и ложатся странной ломаной линией. Он заставляет себя не пялиться на эту линию. Ему хочется узнать вкус ее губ. Дегустатор! Попробуй – и вы расстанетесь на веки вечные. Может быть, это самое лучшее – расстаться.

Они простились на лестничной клетке – странно отчужденные, словно и не было замечательных дней, проведенных вместе. Зина вошла в квартиру, раздела детей. Потом она их купала, кормила и укладывала спать. Сделала еще кое-какие домашние дела и легла сама.

Ее мысли, точно намагниченные по-разному шарики, раскатились на две стороны. На каждой стороне находилось по женщине. Они ссорились: «Дальше так продолжаться не может!» – «А что страшного произошло?» – «Мало того, что с Игорем бранишься, еще и в соседа едва не влюбилась». – «Я просто думаю иногда о нем». – «Ты думаешь о нем постоянно». – «Он того заслуживает». – «Чего доброго, станешь его любовницей!» – «Фу, гадость какая!» – «Тебе же хочется». – «Не хочется!» – «Врешь!» – «Не вру, я мужа люблю». – «А кто мечтает с Петровым целоваться?» – «Это понарошку». – «Не будь дурой!» – «Я честная женщина». – «Была». – «Есть!» – «Посмотрим». – «Что же мне делать?» – «Каленым железом выжигать!» – «Хорошо, но не сразу, постепенно».

Петров бросил в прихожей сумку и яростно пнул ее ногой. Чего он добивается? Хочет дружить с этой женщиной? Чепуха, какая может быть дружба, если он мечтает затащить ее в постель! Хочет сделать ее любовницей! Ага, соседку и мать двоих детей. Зина не станет жить на два фронта, значит, Петров должен отбить ее у красавчика мужа. А потом что? И вообще, есть ли у него шансы? Пусть в пьяном бреду, но Зина прямо сказала: «Я тебя не люблю». Ее приговор до сих пор в ушах звенит. Он попал в ловушку, которую тщательно обходил много лет. Живет как монах. Куда делась Таисия? С Леночкой полный обвал. На свете масса других симпатичных и необременительных женщин. Они ему даром не нужны! Он привык разговаривать с Зиной. Она стала близким другом, с которым он делился своими гениальными мыслями и даже служебными проблемами. Ужинать одному на кухне вечером стало противно. Он знает Зинины вкусы, покупает к мясу соусы, которые ей нравятся. Соусы, едрёна кочерыжка! Пеленки, погремушки! Но Зина не отталкивает его. Так он и не пристает с домогательствами! Пора начать? В общем, дружище, ты подошел к рубежу, и надо либо откатывать назад, либо биться за высотку. Позади все ясно и понятно, впереди – неизвестность и куча проблем. Умный в гору не пойдет, тем более с чужим грузом. Поворачивай лыжи в другую сторону… Зина неплохо на лыжах ходит и здорово его разыграла, когда на шпагат плюхнулась…

Они не виделись неделю, даже не перезванивались. Петров заглянул в воскресенье, чтобы забрать ложки и отдать деньги. Еще раньше Зина, которая так и не познакомилась лично с Григорием, просила узнать, не заинтересуют ли коммерсанта комплекты сувениров – разделочная доска и шесть ложек, расписанные в одном стиле. Петров похвалил тогда Зину за смекалку. Теперь он сказал, что Григорий идею с комплектами одобрил и цену назначил хорошую.

И следующую неделю Петров не забегал к Зине. Работа – лучшее лекарство от душевных невзгод. Благо Петров имел работу, которую, как ремонт, нельзя было закончить, ее можно было только прекратить на время. Он лично прекращал для перерывов на сон. Ужинал на фирме, приезжал домой после одиннадцати вечера и сразу заваливался спать.

В субботу Петров решил после обеда съездить в спортивный клуб. За неделю сидения в конторе тело задеревенело, мышцы требовали растяжки. Но, как на грех, сумку забыл дома, пришлось возвращаться.

С Зиной он столкнулся на площадке. Он открывал свою дверь, когда она вышла. Ваня и Саня сидели в коляске, за спиной у Зины был рюкзачок.

– Привет, – сказал Петров. – Гулять собрались? Там дождь со снегом, мерзкая погода. – Он знал, как нелегко тащить коляску с маленькими колесиками по снежной каше.

– Ничего, – ответила Зина. – Нам только до метро. Мы бабушку едем навестить.

– Ты собираешься ехать в метро с детьми? У тебя денег нет на такси?

Зина однажды съездила к бабушке на такси. Тех денег, которые она заплатила за комфорт, хватило бы на десять килограммов фруктов.

– Есть у меня деньги, – бодро ответила она. – Но надо когда-то осваивать жизнь, в том числе и транспорт. Всё будет нормально, у нас только один переход.

Петров не спускался в метро несколько лет. Если там толчея, как прежде… Он представил себе волокущую коляску Зину с детьми на руках, с рюкзаком на спине…

– Я вас подвезу, – решил он. – Подожди минутку, я сумку возьму.

– Вот еще! Ты даже не спросил, куда нам ехать. Вдруг тебе не по пути.

– Куда вам ехать?

– На «Бауманскую».

Петрову требовалось в другой конец Москвы.

– Подходит, – кивнул он. – Я сейчас.

Он вошел в квартиру и поднял трубку зазвонившего телефона. Это была Таисия.

– Что мы делаем с тобой через полчаса? Ты соскучился? – спросила она после приветствия.

– Дьявольски соскучился! Но видишь ли, у меня сейчас… – замялся Петров.

В Таисиной практике не случалось, чтобы мужчина ей отказывал. Он должен бросаться по первому зову, а если юлит, переносит свидание – значит, финал. Ей стало досадно. Долгий перерыв в свиданиях с Петровым был вызван отбытием в Швейцарию для пластической операции на груди. Месячная поездка затянулась почти на пять: неожиданно загноились швы, пришлось их лечить, потом делать еще одну операцию – иссекать рубцы. Зато сейчас ее грудь выглядела потрясающе. Таисия десять дней провела на пляже в Хургаде, и теперь на фоне авитаминозных московских физиономий чувствовала себя Клеопатрой среди невольников. Она заранее предвкушала, как отреагирует Петров на ее юную торчащую грудь, а он лишал ее такого удовольствия.

– Как ты думаешь, Славик не знает о наших отношениях? – невинным тоном спросила Таисия.

Славиком звали мужа-банкира. Минуту назад, мямля извинения, сочиняя о неожиданно нагрянувших родственниках, он мысленно обзывал себя дураком. Так, сажает Зину с детьми в такси, оплачивает проезд туда и обратно – вся недолга. Но когда Таисия упомянула о муже, он насторожился. Это был шантаж. «Хочешь, чтобы я опытом с ним обменялся?» – едва не вырвалось у Петрова. Их отношения не предполагали клятв, заверений в верности – вообще никаких обязательств и душевных привязанностей.

– Видишь ли, Таис… – начал он медленно, чеканя каждый слог.

Но она его прервала. Уколоть уколола, а дальше развивать тему опасно. Если Петров обозлится и проболтает об их связи? Жизнь бывшего любовника немного стоит, но может полететь и Таисина голова. Славик, в свое время отсидев три года, приобрел гадкие привычки.

– Ладно, ладно, не пугайся, – усмехнулась Таисия. – Ничего он не знает и не узнает, ты ведь порядочный человек, правда? Петров, мне было с тобой очень хорошо, ты потрясающий мужик.

– Мне еще лучше, – почти оттаял Петров. – И потом, разве мы расстаемся?

– Ты первый сказал. И вообще, ты первый мужчина, который меня бросил. Гордись.

– Да я… – начал Петров, но Таисия уже повесила трубку.

Зины на площадке не было. Петров тихо выругался. Если Зина уехала, то сегодняшний день с полным основанием можно назвать динамическим. Женщины динамят его напропалую. И он опять забыл спортивную сумку.

Его ждали у машины. Снег прекратился, но низкие облака готовились сбросить на город очередную порцию мороси. Петров достал из багажника креслица для детей: у доброго дяди всё припасено для бедных сироток.

После поездки на дачу к Потаповым он не снял эти креслица, так и приехал на работу.

– Петров, ты женился? – выпалила Лена, заходя в кабинет.

– Если сие произойдет, можешь откусить у меня палец. С чего ты взяла? – ответил он, не поднимая головы от бумаг.

– Лучше давай поспорим на десять тысяч. Близнецов ты уже катаешь.

– А-а, это. Вот мои ключи, попроси водителя убрать кресла в багажник. Разгладь личико от вредных морщин, нам некогда отвлекаться на чепуху, работы навалом.

– Значит, свадьбы не было? – ехидничала Леночка. – Но ты, надеюсь, приступил к дальнейшему детопроизводству?

– Иди работать! – рявкнул Петров.

Леночка еще многое могла сказать, но не стала искушать судьбу – отправилась выполнять указание, а заодно собирать слухи по фирме.

Ваня и Саня капризничали: хныкали, ерзали, не хотели сидеть в креслицах.

– Что это с ними? – спросил Петров, выезжая со двора.

– Давай я пересяду назад? – предложила Зина и добавила извиняющимся тоном: – Они без тебя соскучились. Хотят, чтобы ты с ними поиграл.

– Да? – Петров довольно улыбнулся. – Ну, полчаса тебя не задержат.

Малыши его любили. Петров отлично понимал: точно так же они относились бы к другому человеку, который с ними играет и дурачится. Но когда, увидев его, близнецы радостно хлопали ладошками, обнимали за шею и прижимались пухлыми мордашками – в эти минуты Петрову было наплевать, за что и почему его любят два карапуза.

Он припарковал машину на Чистопрудном бульваре напротив детского городка с качелями и избушками. Ваня и Саня запрыгали на месте, мешая Петрову их отстегнуть. Он взял их на руки, перешел улицу и направился к городку. Зина стояла в стороне и смотрела, как они играют. К ней присоединилась молодая женщина с коляской, в которой спал младенец четырех-пяти месяцев. У женщины было красивое, но студенистое лицо.

– Тебе везет, – сказала она и кивнула на Петрова и детей. – Муж у тебя. А я одна мыкаюсь. Ночью орет, доводит. Подушкой его накрыть хочется.

– Что вы! – Зина с удивлением и жалостью посмотрела на молодую мать. – Это просто усталость, она пройдет.

– Может, и пройдет, – равнодушно пожала плечами собеседница. – Денег нет ни черта. Отец с матерью на пропитание дают, а больше ни копейки. Удавиться, что за жизнь.

– А муж, то есть отец ребенка? – спросила Зина.

– Как узнал, что я беременная, сразу деру дал. Сейчас заявился и предлагает Кольку, – она махнула рукой на коляску, – отдать попрошайкам в метро. На три часа в день. Но я думаю, зачем отдавать кому-то? Могу и сама пойти. А что? Жить-то надо. Только Колька крикливый очень. Вроде бы чем-то поят детей, чтобы не орали. Вроде маком или отваром каким-то. Ты не знаешь?

– Не-е-ет, – пролепетала Зина. Она смотрела на женщину с ужасом. – Как вы можете? Своего родного сына!

– А что? Лучше, если его украдут и денежки в карман положат? Сейчас, слышала, младенцев воруют? Два месяца их где-нибудь подержат, дети подрастут – родная мать не узнает. И твоих спереть могут, даром что отец есть, – злорадно усмехнулась добрая мамаша.

Зина сорвалась с места, отобрала у растерявшегося Петрова детей, прижала их, судорожно целовала то одного, то другого:

– Ванечка мой дорогой, Санечка, зайчики мои любимые. Мама будет с вами, мама вас никому не отдаст. Давай уже поедем. – Она повернулась к Петрову.

Он не понял, чем был вызван приступ материнской любви. Зина не хотела отдавать ему детей, сама несла их до машины, хотя с трудом шаркала по раскисшему снегу. У перехода они остановились, пропуская поток машин. Зине пришло в голову, что та женщина на бульваре сумасшедшая. Определенно сумасшедшая.

– Надо запретить ненормальным рожать детей, – сказала она вслух.

– Именно об этом я сейчас и подумал, – согласился Петров.

Зинина бабушка, болезненно бледная, с седенькими волосами, с глазами без ресниц, с фиолетовыми губами и глубокими морщинами, лежащая на высоких подушках, напомнила Петрову одно посещение поликлиники.

Фирма «Класс» в порядке шефской помощи, или, как теперь говорили, благотворительности, подарила районной поликлинике компьютер. Петрова делегировали на торжественный акт вручения. Он шел по коридору, по сторонам которого сидели и стояли бабушки, изредка – дедушки. Два ряда старческих лиц, болезненных немощных фигур. Кто-то положил подбородок на палочку и смотрел на него с горькой обреченностью. Кто-то ковырялся дрожащими руками в хозяйственной сумке. Кто-то срывающимся голосом доказывал свое право идти без очереди. Петрову стало не по себе. Ему почему-то казалось, что все эти старики брошены, никому не нужны, что они цепляются за жизнь, которая от них давно отвернулась. Лечатся от неизлечимого. Карабкаются вниз.

Сейчас, глядя на счастливое лицо бабушки Оли, он понял, что ошибался. У стариков есть родные люди, которые заботятся о них, страшатся потерять. Любовь вообще чувство иррациональное, это он по себе знает. Но возле него в старости никого не будет – ни внуков-близнецов, ни детей, ни хрена собачьего. Петров впервые видел, чтобы Валя радостно улыбалась. Она смотрела на бабушку и гордилась ею, как Потапыч своей внучкой. Зинаида пылкими объятиями грозила раздавить старушке грудную клетку. Петров сидел рядом на стуле, держал детей на коленях. Бабушка гладила Зинины волосы, говорила о том, как выросли правнуки, какие они славные, сокрушалась, что не может сварить им молочный кисель. Неожиданно она приняла Петрова за Зининого мужа, стала его нахваливать.

– Бабуля, это не мой муж. – Зина отстранилась от нее и с извинением посмотрела на Петрова.

– Всё нормально, – тихо сказал он.

– Кисель готов, пойдем малышей накормим, – позвала Валя Петрова на кухню.

– Бабуля, это же не Игорь! – воскликнула Зина, когда они вышли.

– Знаю, – устало сказала бабушка. – Дети его любят и слушаться будут. Вырастить двух сыновей ой как непросто, внученька. Настоящего мужчину сразу видно. Ты держись за него.

– Бабушка, ну что ты такое говоришь? Совершенно посторонний человек. Ты стала всё путать? Ты Игоря помнишь?

– Некогда мне путать. Хочу оставить вас в надежных руках. Валя-то более разумная, в омут головой не бросится. А ты, бедолага, намучаешься. Не любит он тебя?

– Не любит, конечно. Бабуля, у меня же муж есть.

– Да где есть-то? Разве это муж, разве отец? А ты мужчину этого как-нибудь, по-женски, соблазни. – Бабушка хитро подмигнула.

– Ты чему меня учишь? – рассмеялась Зина.

– Я тебя правильно учу. Кажется, давно бы померла, если бы душа за тебя не болела. Мне жить тяжело да сыночка хочется быстрее увидеть.

Бабушка Оля никогда не была религиозной, но в последнее время стала говорить о смерти как о желанном событии, после которого она встретится со всеми близкими, которых потеряла в жизни.

– Нет, бабуля, – у Зины навернулись слезы, – ты не умирай, ты у нас одна осталась.

– Обо мне подумай: каково обузой висеть? И устала я. Умру, вы особо не горюйте, мне там лучше будет. И помни, что я тебя с этим мужчиной – как его? – Павел? Благословляю тебя с Павлом. Что ты? То смеешься, то плачешь. Нет в тебе серьезности, Зина. Девчонка, хоть и мать уже.

Всю обратную дорогу Зина хлюпала носом.

У Петрова разыгрался очередной приступ человеколюбия: он пригласил Зину поужинать и веселил ее студенческими байками. Зина в конце концов расхохоталась, когда он живописал, как проносили мимо вахтера друзей, укутанных в кумач, и объясняли, что устанавливают скульптурную композицию в холле. Вахтер решил проверить наличие статуй, обнаружил пропажу и ходил по комнатам с вопросом: «К вам статуй не заносили?»

Петров не сдержал данного себе слова и почти каждый вечер приходил к Зине. Она тоже придумала самооправдание: с какой стати выгонять человека, который ведет себя безукоризненно? Оба чувствовали, что ходят по краю пропасти.

Но ходят в одиночку: он (она) не подозревает, какие страсти кипят в моей душе.

В субботу Петров возил Зину с детьми в зоопарк, в воскресенье днем она позвонила к нему в дверь:

– Иди скорее, я тебе что-то покажу! – Лицо у Зины сияло. Она схватила Петрова за руку и потянула в свою квартиру. – Смотри! – Зина поставила детей у края ковра, сама отошла на противоположный и позвала:

– Ванечка, Санечка, идите к маме, мои хорошие.

И они пошли! Растопырив ручки, удивляясь своей смелости, делали шажки, после каждого из которых должны были свалиться, и все-таки дотопали до мамы.

– Молодцы! – воскликнул Петров. – Ай да ребята! А теперь к дяде, ну, идите сюда. – Он присел и развел руки.

Ваня и Саня повернулись и пошли к нему. Они уже почти добрались, когда их машущие ручки встретились. Ваня и Саня сцепились, двинулись дальше и чуть не завалили друг друга, качнувшись в разные стороны. Петров успел их подхватить, закружил по комнате.

– Теперь вы можете навещать меня своим ходом, – объявил он. – Сейчас я покажу вам дорогу.

Он поставил близнецов на пол, дал каждому по указательному пальцу, которые они крепко обхватили, и повел к себе. В его квартире они совершили маленькую экскурсию, пришли в комнату, и Петров усадил малышей на тахту.

– Сейчас отметим историческое событие, – сказал Петров. – Зинаида, мечи на стол. Скатерть в шкафу, в верхнем отделении. Я на кухню за шампанским и закусками.

Петров прошел полкоридора, когда сообразил, что Зина может перепутать дверцы. Поздно. Он услышал грохот.

Зина открыла шкаф, сдвинула в сторону какую-то дверцу, и на нее градом посыпались расписные ложки. Падали на голову и больно ударяли сувенирные разделочные доски. Ее продукция, ее ложки и доски.

– Ушиблась? – Петров стоял в проеме дверей. – Я тебе сейчас всё объясню.

– Ты врал! – воскликнула Зина. – Ты мне всё время врал! Зачем? Какое позорище! – Она подхватила детей и выскочила из квартиры.

Петров стал собирать Зинины изделия. Он нервничал, укладывал их как попало, поэтому они снова сыпались – теперь уже ему на голову. Петров выругался и пошел звонить в соседскую дверь.

– Не хочу тебя видеть! – крикнула Зина из-за двери.

– Открой!

– Убирайся!

Петров чувствовал себя полным идиотом. А что преступного он сделал? Ей нужны были деньги, она их заработала. Ну не было у Петрова времени искать барыг, которые ложки-поварёшки пристроят. У него своя работа, он не семечки лузгает и не груши околачивает. Примерно те же самые мысли посетили Зину через несколько часов, когда у нее прошел нервный шок. Что позорного она сделала? Не на содержании была, а честно работала. Конечно, получала немного больше, чем стоил ее труд. И какая разница, кто у нее покупает деревяшки? Человек помог ей в трудную минуту, а она его обманщиком обозвала. Устроила сцены с хлопаньем дверей. И кому? Петрову, на которого молиться должна до конца жизни. Она обязана пойти к нему и извиниться.

Зина подошла к входной двери и услышала, как Петров хлопнул своей и уехал на лифте. Она подбежала к окну – Петров садился в машину. Ничего, она его дождется и обязательно поговорит, сегодня же.

Зина сторожила Петрова до поздней ночи. Петров отправился в ночной клуб на презентацию нового диска Анфисы. Ему позвонил Ровенский:

– Старик, прикрой Анфиску.

– В каком смысле?

– Я приеду с женой. Ей уже что-то нашептали, подозревает. В общем, сыграй Анфискиного ухажера, посиди с ней за одним столиком, проводи домой.

– И всё? – раздраженно спросил Петров. – Спинку ей в душе потереть не надо? А в постели она что может?

– Старик, я тебя как друга прошу! – обиделся Юра. – Выручи! У меня проблемы, а ты к моей девушке в койку намылился.

– Есть с кого пример брать.

– Ты же мне за это памятник хотел поставить. А теперь отказываешься в ерунде помочь?

– Хорошо, приеду. – Петров и сам подумывал, куда бы деться из дома, из тоски зеленой. Анфиска так Анфиска.

Столик им поставили у подиума, с которого Анфиска соскакивала после исполнения песенок. Петров вставал, отодвигал ей стул и усаживал. С каждым разом галантные манеры давались ему все труднее – он напился.

В дореволюционные годы Анфиса вполне могла стать натурщицей у художников, малюющих сентиментальные открытки для пылких влюбленных. Маленькая кругленькая блондиночка с кудряшками и той степенью аппетитной упитанности, за которой уже следовало ожирение, Анфиса играла на контрасте: ее трудно было представить иначе как на диванчике с кошечкой и клубочками ниток. А она прыгала по сцене и эротично крутила бедрами. Голосок у нее был слабый, но выдающийся вокал и не требовался. Репертуар состоял из удручающих своей примитивностью песен, проходивших как блатные романсы.

– Ну как идет? – спросила Анфиса, очередной раз приземлившись за столик.

– Отлично, – икнул Петров. – Народ вспотел от вожделения. Особенно у тебя здорово получается коленочкой дрыгать. Где твоя коленочка? Дай я ущипну.

– Вот еще, колготки порвешь. Правда, здорово?

– Надо выпить за твои коленочки. – Петров налил в рюмки.

– Не много мы с тобой принимаем? – Анфиса не дождалась ответа. – Ой, Жорик! – заверещала она приближавшемуся к ним патлатому парню. – Как мило, что ты пришел!

С Жориком тоже выпили, сначала за знакомство, потом за Анфисин диск. Затем парень отошел лобызаться с остальными гостями.

– Жена у Юрика противная, – бросила Анфиска, исподволь рассматривая Ровенскую. – Селедка в очках.

– Ничего подобного, – не согласился Петров, – Света хороший человек и кандидат каких-то мелиоративных наук. Ее отец, сельскохозяйственный академик, десять лет назад дал нам пять тысяч долларов. Наш начальный капитал. Представляешь? Ты сейчас в месяц, наверное, на булавки больше тратишь. Давай выпьем за тестя Юрика… Ага, теперь за мелиорацию, раз за Юркину жену ты пить не хочешь.

– Ты не частишь, не напьешься?

– Ни-ког-да. Хочешь, я пятьдесят раз отожмусь? Или буду таскать тебя по сцене на руках, а ты петь?

– Не хочу! – Анфиса рассмеялась, громко и визгливо.

С соседних столиков на них оглянулись. Ровенский за спиной жены показал кулак.

Петров вдруг почувствовал острую необходимость рассказать кому-нибудь о своей несчастной любви. Ближе Анфисы у него сейчас никого не было. Она слушала вполуха, стреляла по залу глазами, ловила чужие взгляды, взмахом руки посылала приветы и воздушные поцелуи. Но разговор неожиданно поддержала.

– Я тебя понимаю, – сказала Анфиса. – Сама от любви однажды описалась.

– Что сделала? – переспросил Петров.

– В штаны надула. Я до семнадцати лет прожила на Сахалине. Маленький поселок – четыре шахты и три улицы панельных пятиэтажек. Представляешь, какой там контингент жил? Только ты никому не рассказывай, что я из рабочей семьи.

– Но выпить за маленькие поселки и за рабочий класс мы должны. – Петров наполнил рюмки.

– В десятом классе, – рассказывала Анфиса, – к нам прислали учителя химии. До этого три года никакой химии у нас не было, поэтому от наших знаний он, конечно, обалдел. Но дело не в этом. Петров, какие у мальчика были руки! Пухленькие, как сосиски. Понимаешь? Гладкие, прямо бархатные – ни мозолей, ни грязных ногтей. Его руки меня с ума свели.

– Я к мужским рукам равнодушен, а за полезную науку химию давай нальем. И что ты?

– Умирала от любви. Ночей не спала, рыдала. Даже химию пыталась учить. И однажды вечером заявилась к нему домой, отдаться хотела.

– Татьяна Ларина. Давай выпьем за мужские поступки женщин. И что он?

– Выслушал, по голове погладил, руку взял и поцеловал. Я раньше только в кино видела, чтобы руки целовали. А тут – мне! Расчувствовалась, и вот… Представляешь?

– Мощно. Помогло?

– Как рукой отрезало. Я на химика смотреть не могла. Сначала боялась, что он кому-нибудь расскажет, а потом как-то всё растворилось. Он такой рохля был! Гвоздя у себя в комнате забить не мог, хозяйку просил.

– Надо выпить за сильные чувства, преходящие, то есть вытекающие в… Во что они там вытекают? Не важно. Надо выпить.

Петров обещания не сдержал и Анфису провожать не поехал. Впрочем, за даму он не беспокоился – охранники не дадут ей пропасть. Его больше заботило, как добраться до дому на своей машине. Дорога, как он помнил, двухрядная, расплывалась в четырехрядную. Петров вел машину осторожно, на скорости тридцать километров. Чтобы не заснуть, включил громкую музыку. По счастью, ему не встретился ни один гаишник. Уже припарковываясь, Петров ослабил бдительность и въехал задним бампером в столб.

Зина услышала грохот и подскочила к окну. Павел приехал. Кажется, он шатается. Вдруг поранился? Зина распахнула дверь в ту секунду, когда Петров собрался надавить на кнопку ее звонка.

– Ты не разбился?

– Вдребезги. Надо поговорить. Пошли на кухню. Все российские люди общаются исключительно на кухне. Там решаются судьбы мира и отдельных граждан.

– Ты пьян? – подозрительно спросила Зина.

– В стельку. Но это даже хорошо. Садись, не стой. Ты у меня троишься. Может, в сидячем положении вас будет хотя бы двое.

Зина присела с другой стороны стола.

– Ты сейчас попросишь телевизор? – усмехнулась она.

Петрову было не до воспоминаний.

– Хуже, – заявил он. – Пункт первый повестки дня. – Петров поднял палец. – Что у нас на пункт первый? Ложки, задери их волк. Значит, так. Гришка теперь ими не торгует. Он надувает народ с помощью фирм по трудоустройству. Кого-то другого искать было некогда. И потом, мне самому твои ложки нравятся. Может, я их коллекционировать буду или дарить приятелям. У тебя водки нет?

– Есть, но я тебе не дам.

– Ясно. Хотел для храбрости. Пункт второй: я в тебя влюбился. Как дурак. Нет, как полный дурак.

– В меня влюбиться может только дурак? – снова усмехнулась Зина, но сердце у нее оборвалось.

– Нет, подожди, я что-то не то сказал. Не сбивай, когда тебе в любви объясняются. Я двадцать лет этого не делал, отвык, форму потерял. Понимаешь, ты необыкновенная. Я все время хочу тебя поцеловать. Такая идея фикс и днем, и ночью. Больше ночью. Какого черта ты вышла замуж за водолаза? Ладно, не кривись, не буду о твоем муженьке говорить. Я буду говорить о тебе. Ты необыкновенная. Мне всё время хочется тебя поцеловать.

– Это ты уже говорил.

– Да? А то, что с каждым днем ты мне кажешься все красивее, говорил? Дорогая моя, любимая… – Петров потянулся к Зине через стол.

Она отпрянула, он едва не свалился со стула.

– Ладно, не бойся. – Петров обрел равновесие. – Понимаешь, все люди ищут смысл жизни. Ну да, я пьян и говорю высоким стилем. А какого черта они еще ищут? Я тоже искал. Куда-то лез, придумывал, визжал от восторга, когда у меня получалось. Зачем? Леший его знает. А потом встретил тебя и понял, что ты и есть этот смысл. Все элементарно просто. Женщина любимая, дети. Я тебя полюбил в тот момент, когда увидел, как ты кормишь Ваню и Саню.

– Не ври, – нахмурилась Зина, – скажи еще, что когда коляску на пятый этаж тащил. И вообще, этот разговор ни к чему. Зачем ты его завел?

– Затем, что терпеть больше нету мочи. – В последнем слове Петров сделал не правильное ударение, и это навело его на свежую мысль. – Выходит, чтобы тебя разлюбить, я должен, как Анфиска, обосс… Оконфузиться? – подобрал он слово.

– Какая еще Анфиска? – Зина встала. – Ты меня в свой гарем приглашаешь? – Зина хотела ласково успокоить Павла, но ее задело упоминание очередной девицы.

– Нет, я должен объяснить тебе глубину наших с Анфисой чувств, – пьяно твердил Петров. – То есть ее отдельно, а моего отдельно. – Он взмахнул руками и снова чуть не свалился со стула.

– Лучше уходи сейчас. Ты предаёшь нашу дружбу, – сказала Зина.

– Да не хочу я с тобой дружить! – вскрикнул Петров.

– Не кричи, детей разбудишь.

– То есть хочу, – зашептал Петров, – но еще больше хочу спать с тобой.

– Нахал!

– Я люблю тебя.

– А я тебя не люблю.

– Да, – кивнул Петров, – это я уже слышал. – Ему стало так горько, что захотелось плакать. Краешком сознания, не затронутого алкоголем, он догадался, что пустить слезу – это уже слишком.

Петров закусил губу и, шатаясь от стенки к стенке, добрался до выхода.

Он с трудом попал ключом в замочную скважину и открыл дверь. Несколько минут сражался с пальто, которое никак не хотело сниматься. Победил, и желание всплакнуть прошло. Он повалился на диван не раздеваясь.

Зина кружилась по комнате и напевала вальс Штрауса: «Та-та, та-та-та!» Рассмеялась, схватила лохматого медвежонка, прижала его к груди и закружилась с ним.

– Он меня любит! Любит! Батюшки, как мне хорошо! – Она подскочила к зеркалу, уставилась на свое отражение. Распрямила плечи, вытянула шею и чинно повернула голову направо, потом налево. – Хороша, чертовка, – похвалила себя и снова закружилась по комнате. Ей хотелось поделиться с кем-нибудь, высказаться. Она захмелела – то ли от слов Павла, то ли потому, что вдыхала пары, которые он выдыхал. – Понимаете, – говорила Зина фотографии родителей, которую недавно повесила на стену, – мне очень приятно, что он меня любит, то есть очень неприятно. Я хочу, чтобы он меня любил, то есть совсем не хочу. Хочу слышать, как он говорит о любви, в том смысле, что я не позволю ему больше этого делать. Я не могу ответить на его чувства, потому что очень хочется ответить. Вы улыбаетесь? Бабушке он тоже понравился. Что? Я запуталась? За-пу-та-лась. – Зина вприпрыжку поскакала в спальню.

Утром Петров на работу не поехал. Голова раскололась на тысячу мелких кусочков, на каждом сидел противный Барабашка с колокольчиком. В холодильнике нашлось баночное пиво. Петров, не отрываясь, выпил банку, передохнул и достал вторую. Снова захмелел, но голова болеть перестала. Петров набрал номер Зининого телефона.

– Всё помню, – сказал он. – Я у тебя ничего не порушил, телевизор не унес. А что говорил – правда. Теперь жду ответа.

– Какого ответа? На пьяный бред? Ты еще не протрезвел?

– Ясно. Правильно.

Он положил трубку, достал бутылку виски, посмотрел на нее. Нет, больше пить не будет. Убрал бутылку, постелил постель, разделся. Уснуть и обо всем забыть. Вчера он чуть не разрыдался – это шизофрения. Он не даст превратить себя в болванчика на веревочке. В бараний рог! Что? Всё! В бордель, к девкам! В работу! До синих зайчиков перед глазами – в работу! А сейчас – спать. Уснуть и забыть.

В конце апреля после нескольких солнечных дней на Москву обрушились метели. Город занесло снегом. Он укрыл прошлогодний мусор на газонах, но белая красота уже никого не радовала. Все устали от зимы, от ее побед в схватках с маломощной весной.

А Зина устала бороться сама с собой. Она каждый день ждала появления Петрова. Знала, что выгонит его, но все равно ждала. Ее мучила вина перед Игорем. Предательство – как иначе назвать бурную радость от объяснений в любви пьяного мужика? Снова надвигалось безденежье, ложечный бизнес кончился. Как Игорь себе представлял их существование все это время? Она хотела, чтобы муж поскорее приехал, но с затаенным страхом думала, что Игорь не избавит ни от проблем душевных, ни от материальных.

Накануне Первомайских праздников умерла бабушка. Валя срывающимся голосом твердила в трубку:

– Врач уехал, она мертвая, они уехали, бабушки больше нет.

– Валечка, не плачь, я сейчас приеду, через полчаса я буду у вас, ну через час.

– Они уехали, сказали, что она умерла.

– Я поняла. Ты выйди из дому, встреть меня. Нет, никуда не уходи. Позови соседку. Сейчас, я найду кого-нибудь с детьми посидеть.

Зина вызвонила двух школьных подружек, пока они добрались, бродила по квартире, бралась то за одно, то за другое и никак не могла сообразить, какие инструкции надо оставить неопытным девушкам. К приезду Зины сестра уже не плакала, только глаза лихорадочно блестели. Говорила как заведенная:

– Я звонила в перевозку покойников. Они говорят, доставить тело в морг стоит полторы тысячи. У тебя есть деньги?

Зина вздрогнула, когда сестра назвала бабушку «телом».

– Двести рублей, – ответила Зина и пошла в комнату.

Казалось, бабуля уснула. В последнее время такое заостренное лицо у нее было, когда она спала. Только рот некрасиво открылся.

– Надо подвязать челюсть. – Валя стояла рядом.

– Давай подвяжем, – Зина старалась говорить как можно спокойнее. – Неси косынку.

Она погладила бабушкины руки, скрещенные на груди. Хотелось не плакать – выть от горя. В горле стоял тугой резиновый шар, и проглотить его не получалось. Зина все время мысленно повторяла бабушкины слова, что там ей будет лучше. Сейчас нельзя было устраивать истерик – Валя держалась из последних сил. Зина увела сестру на кухню.

– Где мы возьмем деньги на похороны? – твердила Валя. – У меня триста рублей. Сказали, что в собесе потом дадут тысячу, но это потом. Где мы возьмем деньги на похороны?

– Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

«Господи, – думала Зина, – когда же я избавлюсь от нужды? Вечно – деньги, деньги, деньги». Был только один человек, который ей помогал сводить концы с концами. Зина нашла в записной книжке рабочий телефон Петрова.

– Пригласите, пожалуйста, Павла Георгиевича, – попросила она.

Леночка узнала Зинин голос, но, поскольку Зина не представилась, Леночка не сочла нужным напоминать о знакомстве и злорадно отшила дамочку:

– У него сейчас совещание, вызвать с которого не представляется возможным. А через полчаса он уезжает в аэропорт и улетает в командировку. Позвоните недели через две. Всего доброго!

Зина положила трубку. Что делать? Оказывается, она привыкла, что рядом крепкое надежное плечо Павла. И когда это плечо исчезло, она потеряла равновесие.

– Зина, а у папы с мамой были друзья? – спросила Валя.

– Правильно, молодец, – встрепенулась Зина. – Где старая телефонная книжка?

Зина набрала номер папиного друга и коллеги Льва Марковича Лидина.

– Дядя Лёва, это Зина Вшитова. Вы меня помните?

– Зиночка! Сколько лет! Конечно, помню, голубушка. Все собирался позвонить. Ты, слышал, замуж вышла и детишек родила?

– Да, да. Дядя Лёва, мы сейчас с сестрой в бабушкиной квартире. Бабушка умерла, и у нас нет денег на похороны.

Несколько секунд молчания показались Зине вечностью. Она внутренне сжалась, чтобы выдержать боль и обиду, когда Лев Маркович найдет благовидный предлог для отказа.

– Девочки мои, – проговорил наконец дядя Лева, – я вам очень сочувствую. Ни о чем не беспокойтесь, мы всё устроим. Не уходите никуда, я сейчас приеду.

Дядя Лёва приехал вместе с женой. Потом появились еще какие-то люди, мамины и папины друзья. Они взяли у сестер документы, одежду, в которой бабушку надо похоронить. Валю и Зину усадили в машину и отвезли домой. Дядя Лёва сунул Зине деньги, сказал, что позвонит вечером, скажет, когда похороны. То, что хлопоты взяли на себя чужие люди, смущало Зину и Валю, но в то же время давало им передышку, возможность свыкнуться с потерей.

Лекарством стали Ваня и Саня. Малыши были по-прежнему жизнерадостны, их смех и шалости невольно вызывали улыбку. Сестры не отходили от детей, словно боялись выйти из их забавного мирка, в котором не бывает утрат и тоски по родным. Но вечером, накануне похорон, Валя, взглянув на племянников, прошептала:

– Папа, мама, бабуля никогда их не увидят! Это ужасно. Это так несправедливо!

И она расплакалась. Следом за ней Зина. Они не рыдали так – обнявшись – со дня смерти родителей.

Валя и Зина никогда не бывали на похоронах, и обряд их пугал. Но в крематории все прошло строго и чинно, накатанно. Сестрам даже не показалась дежурной скорбь распорядительницы. Только когда гроб уплывал вниз под траурную музыку, они инстинктивно схватились за руки, поддерживая друг друга.

Поминальный стол в бабушкиной квартире накрыли мамины и папины друзья. Их пришло очень много, более тридцати человек. Первым встал с рюмкой водки дядя Лева.

– Прежде всего я хочу сказать, что все мы порядочные свиньи, я – больше, чем другие, – неожиданно начал он. – Когда Олег и Марина погибли – так нелепо, вдруг, – мы растерялись. Не было похорон, мы не видели их тел в гробах, и почему-то возникло ощущение, что они нас бросили, смотались куда-то, не звонят. А на самом деле это мы бросили и Зину, и Валюшку, и Ольгу Дмитриевну. Вот теперь ушла из жизни Ольга Дмитриевна. Все мы помним, сколько она для нас сделала. Именно к ней мы бежали за трешкой взаймы без отдачи, с распущенными слюнями по поводу несчастной любви…

Дядя Лёва, а за ним и другие говорили добрые слова о родителях и бабушке. У Зины по щекам текли слезы. Мирно текли, без всхлипов и вздохов. Она их вытирала, а они снова текли, как струйки из крана с сорванной резьбой. Она вдруг пожалела, что рядом нет Петрова и он не слышит хорошие слова о ее родных. И в ту же секунду в голове мелькнуло: почему она не подумала об Игоре? Бабушкина смерть – это наказание за измену мужу, за то, что она полюбила другого. Мысль ужаснула Зину, она хотела поделиться ею с Валей, но поняла абсурдность подобных откровений. Зина в очередной раз дала себе слово не думать о Петрове – ни плохо, ни хорошо, – вообще не думать. Шевельнулось воспоминание о том, что Павел понравился бабушке.

Зина отогнала непрошеные мысли.

Сестрам не дали убрать за гостями, вымыть посуду. Женщины сложили остатки еды и упаковали, чтобы девочки забрали домой. Тетя Ира отозвала Зину в сторону и спросила:

– Валя переедет к тебе, так ведь? Не хотите эту квартиру сдать?

– Да, хотим, наверное.

– Я нашла вам подходящую пару. Иностранцы, французы. Пятьсот долларов в месяц. Они сразу заплатят за полгода вперед. Вы здесь с Валей разберите вещи, Лева пришлет машину, чтобы перевезти к тебе. Через десять дней, хорошо?

– Спасибо вам за всё.

– Да что ты, девочка. Лёва прав, виноваты мы перед вами. Но, сама понимаешь: работа, дети, внуки, болезни – да что там говорить. Если нужна будет помощь, обязательно звони, хорошо? Не стесняйтесь.

Хмурая раздражительность прилипла как загар – не отмоешь. Друзья и подчиненные не узнавали Петрова. Юмор и ирония превратились в ядовитый сарказм, справедливая критика – в издевательские окрики, добрая улыбка – в насмешливую ухмылку, пряник – в кнут, выходные – в будни. Он заваливал себя работой, но под завалами оказывались и другие люди. Петров не замечал, что они устают, не принимал во внимание, что у подчиненных есть домашние дела и нужны выходные. Он разругался с Потапычем, к которому народ ходил жаловаться, и довел до слез Леночку.

– Я больше так не могу! – заявила она. – С тобой невозможно работать, тебе нельзя угодить. Что ты рычишь? В конторе уже на цыпочках ходят, скоро балетные пуанты закажем. Ты чего добиваешься? Чтобы мы уволились? Если у тебя неприятности в личной жизни, мы отдуваться не должны. С бабой не разберется, а нас на уши ставит! – Последнее замечание Лена сделала напрасно.

Петров уже был готов повиниться, но, когда она задела за живое, вспылил.

– Я тебе когда велел номенклатуру подготовить? Вчера. Где она? Еще недовольна. Работать не умеет, а туда же.

– Сволочь ты, – разревелась Леночка. – Я до двенадцати ночи здесь сидела. Подавись ты своей номенклатурой! Как я ее могла сделать, если сведения с завода не прислали? Уйду от тебя, ищи другую дуру.

– Скатертью дорога, – напутствовал Петров.

Леночка так хлопнула дверью, что задрожали оконные рамы, которые назывались стеклопакетами и в принципе, по гарантии, дрожать не имели права.

После грязно-снежной Москвы тропическое буйство красок в Индонезии ошеломило бы любого. Но Петрова оставило равнодушным. Под стать его настроению была родная погода, а пиршество зелени раздражало. Впрочем, его раздражало все и везде.

Переговоры Петров вел с каменным деловым видом. Вежливые азиаты прониклись к нему почтением, бумаги подписали быстро. Слегка напуганные его суровостью, партнеры даже не предложили наведаться в места экзотических развлечений, вроде ночного клуба с девушками-массажистками, куда обычно возили европейцев.

Из Индонезии Петров улетел через три дня. Почти месяц Петрову везло – он не сталкивался с Зиной. Несколько раз, отправляясь на работу, здоровался с выходящей из соседней квартиры Валей. Подмывало спросить, почему зачастила, но Петров только раскланивался. Посвящена ли Валя в перипетии его отношений с сестрой, он не знал. Девушка смотрела на него без прежней настороженности, но и без особой теплоты. Единственное, чего добился Петров в борьбе с самим собой, – умерил злую лихорадку на работе.

Он пытался шутить, объяснился с Потапычем и был ласков с Леночкой. Народ смотрел на него с обожанием, и Петров отметил, что иногда полезно натянуть шкуру монстра, – доброго начальника потом готовы на руках носить. Но отвлечь его могла только работа на пределе возможностей. Обычный трудовой ритм оставлял простор для печального анализа. Его былое чувство к Ане Королевой теперь казалось легкой простудой в сравнении с неизлечимым недугом.

В юности бурное кипение гормонов застило глаза и дурманило мозг. Он не мог объективно взглянуть на предмет обожания. Сейчас голова работала исправно, и Петров понимал: Зина не просто обворожительная женщина, она интересный человек, настоящий товарищ и остроумный собеседник. Он бы пошел с ней в разведку, вот только она не звала. Физическое влечение, томившее Петрова, было не острым, по-юношески нестерпимым, а тупым, глубоким и потому более мучительным. Вытащить занозу из пальца легче, чем пулю из груди. Он беспокоился: на что они живут? И не мог придумать для Зины денежного занятия, компенсирующего ложки. Выручила Валя.

Как-то утром он снова столкнулся с ней у лифта. Поздоровались, несколько секунд, пока закрывались дверцы лифта, помолчали, потом Валя спросила:

– Павел, можно с вами посоветоваться по поводу одной вещи?

– Конечно.

– Мы покупаем для Зины компьютер, она хочет набирать на нем тексты, вроде машинистки.

– «Покупаем» – значит, еще не приобрели?

– Только заказали. Но проблема в том, что Зина не может ходить на курсы, ведь я вечером тоже учусь. Сейчас Зина пытается сама, по книжке, разобраться с программой…

– «Ворд», – подсказал Петров.

– Кажется. Вы не могли бы рекомендовать специалиста, который приехал бы к нам и, за деньги, конечно, дал ей несколько уроков?

– Вам в какую сторону? Давайте я подброшу до метро, – пригласил Петров Валю в машину. – За сколько и какой компьютер вы собираетесь покупать? – спросил он, тронувшись с места.

– Не могу вспомнить какой, а стоит полторы тысячи долларов.

– Откуда деньги? – вырвалось у Петрова.

– Мы сдали бабушкину квартиру, – после паузы ответила Валя. – Бабушка умерла.

– Очень жаль. Как Зина… Как вы с ней это пережили?

– Нам помогли друзья наших родителей.

– Искренне сочувствую. Она мне показалась славным человеком. – Петров надолго замолчал.

– Если наша просьба кажется вам сложной, то вы, пожалуйста, не беспокойтесь, мы сами…

– Ничего сложного. Как мне самому это в голову не пришло? А вы молодцы. Сделаем так. От своего заказа вы откажитесь. Я помогу купить машину на нашей фирме с хорошей скидкой и нормальной начинкой. Потом к вам придет один паренек и всему Зину научит, без всяких денег и прочих глупостей. Сегодня что? Вторник? В пятницу, нет, лучше в субботу после обеда мы компьютер и привезем. Хорошо?

– Да, – растерянно кивнула Валя, – но мне неловко, что втянула вас в хлопоты.

– Не беспокойтесь. Мы как-то с Зиной говорили о Боге, религии и прочих подобных вещах. Так вот, она сказала, что верит не в Божью помощь, а в человеческую. Помогают нам не высшие силы, а друзья и просто хорошие люди. Я запомнил эти слова.

– Ловко она вас! – рассмеялась Валя. – Куда вам теперь деться? Чтобы значиться в хороших людях, придется на нас потрудиться.

Петров улыбнулся, отметив наличие у младшей сестры игривости, которую он обожал у старшей.

Зининого репетитора звали Денисом. Высокого роста, полноватый для своих двадцати пяти лет, в очках с толстыми стеклами, из-за которых он казался косым, Денис был стеснителен и потому неловок. Пока они с Петровым вносили коробки, Денис умудрился смахнуть вазу со шкафа и сбить детский манеж.

– Ты поняла? – Петров готовился, и теперь у него вполне получалось общаться с Зиной так, словно ничего не произошло. – Перед Денисом надо расчищать путь следования. И еще: с непривычки ни одного им изреченного слова понять невозможно. Дениска родился с горячим пельменем во рту и до сих пор его жует.

– А как же.

Зина вопросительно округлила глаза, показала на Дениса, который спиной к ним распаковывал коробки, потом на себя и недоуменно пожала плечами. Против воли она улыбалась с той минуты, как Петров переступил порог ее квартиры.

– Надевай туфли на шпильках и, когда он будет мямлить, бей по ноге, – посоветовал Петров и добавил шепотом: – Парень отличный, на самом деле очень толковый.

Петров не хотел задерживаться, Денис мог настроить компьютер и один. Но из детской притопали Ваня и Саня. Они узнали Петрова, обхватили каждый по одной ноге – макушки близнецов уже доходили Петрову до коленей, – задрали головки и принялись радостно твердить: «Дя, дя, дя, дя».

Он подхватил близнецов, посадил их на плечи:

– Ну, орлы, вы потяжелели. – Если он поиграет с малышами полчаса, мир не рухнет.

Он провозился в детской почти час. Ваня и Саня не только не забыли две буквы, выученные с Петровым, но освоили с мамой еще две другие. У каждого из них были свои предпочтения: Ване нравилось играть с гласными «О» и «У», а Сане с согласными «М» и «Т». Как Петров ни бился, складывать буквы в слоги близнецы отказывались. Интеллектуальные занятия, впрочем, им быстро надоели, они потребовали физических развлечений. Малыши покачались на своих лошадках, потом оседлали Петрова, и он цирковой лошадью возил их по кругу. Они визжали от восторга, когда он подбрасывал их к потолку, играя в пикирующие бомбардировщики.

– Всё, ребята, вы меня уморили, не напрасно я сегодня тренировку пропустил. До скорых встреч, сделайте дяде ручкой «Пока!».

– Вы не поужинаете с нами? – остановила его в коридоре Валя.

Петров услышал, как от предложения отказывается Денис. Парень наверняка был голоден, но стеснялся, а ехать ему в Подмосковье.

– Блинчики с творогом? – предположил Петров.

– Антрекоты, картофель жареный, – подошла Зина. – Корейские салаты, отечественная квашеная капуста, маринованные огурчики. Ну и морковные котлеты, если Денис вегетарианец.

– При взгляде на него возникает такая мысль? – Петров внимательно посмотрел на Дениса и погрозил ему пальцем: – Жаль, что молчал, теперь я тебе зарплату снижу. Ее рассчитывали по стоимости парной говядины на килограмм твоего веса.

– Вообще-то я осетринку люблю, – вставил Денис. – Нельзя ли калькуляцию пересмотреть и связать зарплату с ценой рыбки?

– Осетрины у нас нет, – рассмеялась Валя. – Только лосося можем предложить.

– Вы мне работника не портите, – сказал Петров. – Где там ваши антрекоты? – Его искренне порадовало, что из Зининой семьи ушла нужда и свирепая экономия.

За ужином говорили в основном о компьютерах, программах. Денис немного освоился и рассказывал анекдоты о хакерах, Петров переводил компьютерный сленг на русский язык.

Ваня сидел на руках у мамы, Саня у тети. Малыши тянули руки к очкам Дениса Зина и Валя запрещали им беспокоить дядю. Ване первому надоело, что не дают потрогать интересную вещь, он взял пластиковую бутылочку с соком, направил ее на Дениса, нажал на стенки и выстрелил бурой жидкостью. Саня тут же припечатал к рубашке гостя свою тарелку с кашей. Петров расхохотался и забрал близнецов у Вали и Зины, которые в наказание принялись шлепать малышей по ладошкам.

– Будет вам, – остановил он девушек. – Подумаешь, каша. Могло быть хуже. Иди в ванную и помойся, делов-то.

Пока Денис чистил одежду, Зина с Петровым обсуждали стоимость компьютера и приставок. Петров вспомнил, что Леночка когда-то работала в машбюро, набирала писателям романы и может найти для Зины заказчиков. Зина просила передать благодарность и привет Лене.

Если бы Петров или Зина на секунду отвлеклись и посмотрели на Валю, они бы увидели крайнее изумление на ее лице. И сама Валя, если бы слушала их с закрытыми глазами, ничему бы не удивилась. Сестра и сосед мирно беседовали, по-родительски поправляли одежду детям, давали им фрукты. Но их взгляды! Они с жадностью и тоской смотрели друг на друга, словно хотели насмотреться впрок. Ни Зина, ни Петров не замечали странности взоров, но Валя сделала поразительное открытие: их связывают отношения вовсе не дружеские. Валя едва сдержала возмущенный вопрос. Она встала и вышла из кухни. Петров и Зина не заметили ее ухода, продолжая спокойно разговаривать. Единственная тема, которой они избегали, – последняя встреча и объяснение здесь, на кухне.

Петров ушел вместе с Денисом после чая.

Валя мыла посуду на кухне, Зина уложила детей и пришла ей помочь.

– Что ты такая хмурая? – спросила Зина. – Устала?

– Скажи, Петров был твоим любовником? – Валя выключила воду и повернулась к сестре.

Зина продолжала вытирать приборы. Ответила, не поднимая головы:

– Нет, не был.

– Ты правду говоришь?

– К сожалению, правду.

– Что значит «к сожалению»?

– Я его очень люблю, Валечка.

– Как – любишь? А Игорь?

– Игорь – это Игорь.

– Ты хочешь… Ты уйдешь от мужа?

– Нет. Он приедет, и всё будет по-прежнему.

– Ничего не понимаю. Что с тобой происходит?

– Сестричка, не терзай меня! Я уж достаточно сама себя истерзала.

– А он? Петров тебя любит?

– Не знаю, скорее всего нет. Однажды сказал… Но был сильно пьян. Мы перестали видеться. Сегодня первый раз встретились. Давай не будем об этом говорить, хорошо? Пойдем спать. Чур, я первая в ванную.

В ванной Зина пустила шумную струю воды, чтобы сестра не слышала ее всхлипов.

Игорь прибыл в Мурманск больше месяца назад.

Он трижды звонил жене, уверял, что пока не может приехать в Москву. Зина рассказала о смерти бабушки, о том, что Валя сейчас живет с ней, намекнула, что с помощью Петрова решаются материальные проблемы. Подробно она говорить не хотела – готовила Игорю сюрприз. Он предложил выслать часть зарплаты, но Зина сказала, что подождет до его приезда. Почти все деньги Игорь прогулял. Он ехал к жене с двумя сотнями рублей в кармане. Предстоящие объяснения хорошего настроения не прибавляли. Как и похмелье от дешевого вина, которое он всю дорогу пил с попутчиками.

На звонок Игоря никто не ответил. Он открыл дверь своим ключом. Прошелся по квартире. Его семья не бедствовала: новые электрический чайник и стиральная машина-автомат, куча ярких игрушек в манеже и даже компьютер на столе. На какие доходы здесь шикуют? Его зарплаты Зина не видела полгода. Когда по телефону он завел речь о квартире, она снова увильнула в сторону.

Ответ не замедлил появиться в облике богатенького соседа, который позвонил в дверь и теперь стоял на пороге.

– Прибыл? – поздоровался Петров и протянул листок бумаги. – Передай Зине, здесь телефон и имя, к кому обратиться, она знает.

Игорь бумажку не взял, засунул руки в карманы и отступил в прихожую.

– Проходи, – пригласил он.

– Мне некогда, тороплюсь. – Но Петров всё же шагнул следом.

– Я смотрю, тут много изменений, – ухмыльнулся Игорь. – Прямо богачи стали. На какие шиши? Твое спонсорство?

Петрову не понравился его тон. От морячка разило перегаром, и он явно напрашивался на выяснение отношений.

– Отчасти, – ответил Петров. – Кажется, ты сам об этом просил, – напомнил он.

– Я? Просил? Ты тронулся своими жирными мозгами. Думаешь, освоился тут? С обоими живешь? Или по очереди их пользуешь?

– С обеими, а не обоими, – поправил его Петров. Он старался подавить в себе желание сравнять изящный носик морячка с дурно пахнущим ртом. – Ты, моллюск недоделанный, можешь меня, конечно, оскорблять. Мне на тебя плевать, я тебя щелчком по стене размажу. Но не забывай, что ты оскорбляешь собственную жену.

– Размажешь? Да знаешь, где я тебя видел?

– Знаю, – сказал Петров и ткнул его в грудь.

Игорь напоролся на вешалку с одеждой. Куртки и пальто оборвались, Игорь не удержался и вместе с ними сполз на пол, а Петров вышел.

Пока Зина с сестрой и детьми были в поликлинике, Игорь успел сходить в магазин за водкой и выпить полбутылки. Его обида и злость увеличивались с каждой рюмкой. Он не помнил об интрижке с разбитной библиотекаршей Галей из Дома офицеров, из-за которой не спешил к жене. Сейчас ему казалось, что его, героя-подводника, отдающего все силы защите Родины, бессовестно предали.

Зина увидела куртку мужа в прихожей и бросилась в комнату: Игорь сидел в кресле с сигаретой. Он не поднялся ей навстречу.

– Игорь, милый, что же ты не предупредил?

– Чтобы ты любовника спрятала?

Вопрос остановил Зину на середине комнаты. Она застыла с протянутыми для объятий руками.

– О чем ты? – растерянно спросила она и медленно опустила руки.

– Шлюхи продажные, публичный дом здесь устроили. Я как проклятый вкалываю, а ты… Потаскуха!

Валя с детьми вошла в комнату. Она слышала начало «теплого» диалога супругов.

– С детьми не хочешь поздороваться? – спросила Валя.

– Поздороваюсь, когда надо. Уйди отсюда.

Игорь не узнавал своих сыновей. Он оставил ползающих младенцев, а теперь на него угрюмо смотрели два крепких бутуза. Валя увела их в другую комнату. Появление детей немного остудило Игоря, но потом он все же обрушил на жену приготовленные ругательства. Зина ошеломленно слушала, постепенно обретая дар речи.

– Боже мой! Игорь, что ты говоришь? Ты ничего не понимаешь! Да благодаря Петрову мы выжили. Как ты можешь так ругаться и обзывать меня? В чем я виновата?

Изумление жены, ее неподдельный ужас, подозрение, что он ошибся, свалял дурака, только распалили Игоря. Он вспомнил презрительный тычок Петрова, и захотелось сделать больно виновнице всех несчастий, сделать больно физически. Он встал из кресла и быстро подошел к Зине, не переставая ругаться.

Валя услышала резкий крик сестры и выскочила из комнаты. Зина закрывала лицо руками, между пальцев сочились кровь и слезы.

– Подлец! – закричала Валя и пошла с кулаками на Игоря.

Он легко отшвырнул ее в сторону. Валя ударилась о косяк двери, закричала и бросилась из квартиры.

– Он убьет ее, убьет! – тарабанила Валя в дверь Петрова. О существовании звонка она забыла.

Первое, что увидел Петров, вбежав в квартиру, были разбитые в кровь Зинины губы. Он выругался так грубо, что сестрам показалось – крикнул на каком-то иностранном языке.

Ни Валя, ни Зина никогда не видели, как бьют человека. Драки в кино не имели ничего общего с тем ужасом, который они испытали, наблюдая, как Петров избивает Игоря. Звуки ударов в человеческое тело, всхлипы, рычание – это было страшно до тошноты. Павел врезал Игрою дважды – в челюсть и в солнечное сплетение. Игорь согнулся пополам. Петров схватил его за грудки и с силой припечатал к стенке.

– Ну, сучок поганый? Силен баб бить?

– Павел, перестань! Не надо! – закричала Зина.

Внутри у Павла клокотало. Окажи Игорь хоть малейшее сопротивление, Павел превратил бы его в груду мяса и костей. Но Игорь судорожно хватал ртом воздух и висел чучелом.

– Павел, я прошу тебя! – повторила Зина.

Жалеет его. Он ей физиономию расквасил, а она жалеет. Любит. Пусть любит хоть обезьяну! Ночью будут кровать трясти. Это он уже проходил, только выводов не сделал.

Петров отпустил Игоря, который с трудом удержался на ногах, и быстро вышел из квартиры.

– Зиночка… – плакала Валя. – Я такого кошмара никогда в жизни не видела. Он пьяный. Пусть он уходит!

Из другой комнаты пришли дети, присоединились к рыданиям тетки.

Зина молча смотрела на Игоря. Он бормотал угрозы ей, Павлу, всему свету. Зина не слышала угроз. Она смотрела на мужа и не узнавала – не его, себя! Как могла она два года оставаться слепой, глухой непроходимой дурой?

– Собирай вещи и убирайся, – отрезала она. – Валя, уведи детей. Всё будет хорошо.

– Никуда я не пойду! – дернул головой Игорь. – Здесь мои дети. Куда я, интересно, пойду?

Зина, не отвечая, подошла к шкафу и стала доставать вещи Игоря. Принесла из кухни пакеты, уложила в них одежду и белье.

– Забирай всё и уходи. – Она говорила спокойно, даже устало. – Если ты снова начнешь буянить, я не стану звать Петрова. Должен быть предел. Нельзя бесконечно взваливать свои проблемы на постороннего человека. Милицию я тоже не вызову. Мы позвоним папиным друзьям, и тогда тебе не поздоровится, это я обещаю. А детей у тебя нет. – Она помолчала и добавила: – И не было. Уходи.

Всё повернулось совсем не так, как ожидал Игорь.

Он хотел задать жене трепку, чтобы она скулила и валялась у него в ногах. Потом бы он простил ее, но вожжи держал в руках. И она бы больше не пикнула, критикуя его решения. Теперь его самого выгоняли. Ну ничего, она еще пожалеет.

– Ты еще приползешь ко мне на карачках, – прошипел он.

Зина молчала, смотрела в сторону. Игорь подхватил свои вещи. Денег на билет у него хватит. Он поедет к родителям. Правильно они отговаривали его от женитьбы.

Петров нашел радикальное средство решения всех проблем – поменять квартиру. Оставалось только заставить себя сделать этот шаг. Он откладывал со дня на день. Листок с именем и телефоном писателя, которому требовалась машинистка, Петров передал Зине с Денисом. Очкастый вундеркинд зачастил к соседям, несколько раз просил шефа подбросить к их дому. Петров видел, как Денис выходил на улицу с коляской: гулял с Ваней и Саней.

Денис прежде нравился Петрову. Грузное, неуклюжее тело парня венчала светлая голова. Но теперь основательность Дениса казалась Петрову флегматичностью, дотошность – безынициативностью, сумбурная речь с проглатыванием слов и целых предложений – свидетельством умственной неполноценности. Когда Денис в очередной раз попросил подвезти его к Зине, Петрову даже пришла мысль, что молодой сотрудник позволяет себе фамильярность по отношению к начальству.

– Неужели она такая тупая, что до сих пор не может освоить программу? – спросил Петров в машине.

– Кто? – не понял Денис.

– Зина, к которой ты едешь.

– Нет, почему тупая? Нормальная. Но есть детали, тонкости.

Петров раздраженно крякнул. Денис счел необходимым продолжить разговор о Зине:

– Детишки у нее очень забавные. Кувыркаться умеют, представляете? Зина их научила, она сама художественной гимнастикой занималась. И буквы знают. Потрясающе! Вчера «мама» из кубиков сложили. Гениально.

Денис знал от Вали, что Петров хорошо относится к Зине и обожает малышей, поэтому он всячески развивал тему талантливости близнецов и замечательных качеств Зины. Петрову захотелось вышвырнуть его из машины.

– Ты почему заволокитил программу для калужского банка? – перебил он разглагольствования Дениса.

– По глупости. Арифметическая ошибка, на двойку забыл разделить. А Зина с мужем разводится. Он звонил несколько раз. Я раз подошел к телефону, пьяный, чушь какую-то молол.

– «Я раз», «он раз», – передразнил Петров. – Ты когда по-русски научишься говорить? А математику тебя отправлю подучить в школу для умственно отсталых.

Денис пожал плечами: с чего Петров взъелся? До дома они ехали молча. Петров припарковал машину и, еще не выключив мотор, велел:

– Выметайся, жених, думаешь, я тебе дверь открывать буду?

– Почему сразу «жених»? – Денис потянул за ручку и оторвал ее. – Извините!

– Вали!

Петров подавил в себе желание ускорить его движение, двинув ботинком в спину. Надо же, какая прыткая молодежь пошла: пронюхал, что место освобождается, тут же к бабе подкатил!

Но через несколько дней отношение Петрова к Денису вновь переменилось. Возвращаясь домой, он застукал Валю и Дениса целующимися в парадном. Значит, слоненок в очках приударяет за сестрой?

– Бог в помощь, – рассмеялся Петров.

Валя испуганно вздрогнула, хотела оттолкнуть Дениса, он не отпустил, укрыл ее голову ладонью, прижал к груди. На Петрова смотрел с вызовом. А мизантроп Петров Павел Георгиевич широко улыбнулся и поощрительно подмигнул.

– Почему он смеялся? – спросила Валя, когда за Петровым захлопнулись двери лифта.

– Не знаю. Он странный в последнее время. Ну его! Он свое дело сделал – нас познакомил.

Весна так и не наступила – в середине мая сразу вспыхнуло лето. Несколько жарких дней растопили остатки снега, деревья стремительно укутывались зеленым туманом. Сбросив теплые пальто и нарядившись в легкие одежды, москвичи дружно радовались и улыбались – просто так, незнакомым людям на улицах, детишкам, вдруг заполнившим город. Во дворе их дома отремонтировали детскую площадку. Зина сидела на краю песочницы и помогала сыновьям, накладывала совочком песок в ведерки.

Петров, сдав машину в ремонт, вернулся на такси. Он вошел во двор и несколько минут наблюдал за Зиной и детьми. Они его не замечали. Петров подкрался ближе.

– А дяде кто куличик сделает? – спросил он.

Ваня и Саня одновременно подняли свои ведерки. Они не радовались его появлению, как раньше, смотрели внимательно и пытливо, будто не ведерки с песком протягивали, а вручали свою судьбу.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил Петров, не глядя на Зину.

– Да, – не задумываясь ответила она.

Он не собирался делать ей предложение. Во всяком случае, не сегодня, не здесь, не в такой форме. Вопрос вырвался из подсознания. Но еще более его поразило согласие.

Петров не растерялся – просто его разум вдруг улетел: то ли вознесся на вершину счастья, то ли рухнул в пучину страха. Чтобы немного прийти в себя, он присел к детям и несколько минут возился с ними. На Зину он боялся поднять глаза.

– Пойдемте домой, – предложила она. – Время обедать.

Петров подхватил детей, а она взяла его сумку.

В лифте он впервые посмотрел на нее. Зина кусала губы, чтобы не улыбаться, и поднимала глаза к потолку, удерживая смех. Веселится! Повод – животик надорвешь. Слова Петрова оказали на Зину действие, подобное глотку кислорода для чахоточного. Она сделала несколько вдохов и опьянела от живительного газа. Ей хотелось смеяться и дурачиться, с нее разом слетели наросты тяжелых мыслей и горьких дум, у нее чесалась спина – наверное, резались крылья. Она бы заскакала козликом и защекотала всех до икоты – удерживал вид обескураженного, растерянного Петрова.

Он механически помогал Зине умывать и переодевать детей. Когда она поставила перед ним тарелку с супом для Вани, вручила ложку и велела помешать, остудить, Петров в глубокой задумчивости начал есть суп. Зина не выдержала и расхохоталась.

– Чего ты испугался? Возьми свое предложение обратно и успокойся.

– Как «обратно»? – возмутился Петров. – Ты хочешь сказать, что пошутила?

Петров смотрел на стоящую Зину снизу вверх. В эту минуту она хорошо представила, каким он был в детстве. Вот так, наверное, смотрел на маму с просьбой отпустить его в кино или на каток. Зине нравилась ее «взрослая» власть над Петровым.

– Во-первых, больной, расслабьтесь, – заговорила Зина тоном занудной докторши. – Вашей жизни ничто не угрожает. Во-вторых… – Она сбилась и прыснула. – Во-вторых, отправляйся ты домой. А я вечером к тебе приду. Хорошо?

Как Петров ни старался, он не смог подстроиться под ее игривое настроение. Побыть одному, осмыслить, переварить – вот то, что ему сейчас нужно.

– У вас есть Толстой? «Война и мир»? – спросил он.

– Правильно, – хихикнула Зина. – Самое время подковаться с помощью классиков. Иди сам возьми, на книжных стеллажах в большой комнате, третья полка снизу. И хватит объедать моих детей, отдай ложку Ване.

В девятом классе учительница литературы, проверяя знание текста «Войны и мира», спросила Петрова, какие чувства испытал Андрей Болконский, когда сделал предложение Наташе Ростовой. Петров роман читал, его интересовали батальные сцены, но уж никак не чувства Болконского. На перемене он нашел это место в книжке и возмутился – за такую белиберду двойку ставить?

Теперь он перечитывал отрывок второй раз в жизни: «Князь Андрей держал ее руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе с тем радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее». Сильнее, значит? Наверное, но сразу не разберешь. Болконский тоже испугался, когда получил согласие Наташи. Отчего он струхнул? От ее преданности и доверчивости. Похоже, но не точно. Андрей был уверен в чувствах своей избранницы. А он, Петров? Впал в идиотизм – ищет ответа у писателя из прошлого века. Еще бы психиатра навестил. К нему сегодня придет девушка, долгожданная, невеста, можно сказать, – фу-ты, слово как из детских дразнилок. Он книжки читает, а в квартире пылища, а в холодильнике эхо.

Петрова захватила лихорадочная суета. Он достал пылесос и принялся водить щеткой по дивану. Вдруг не успеет в магазин съездить? Он за порог, а Зина в дверь. Уборка подождет. Петров бросил пылесос и набрал номер телефона соседей:

– Зина, я отъеду на час. Меня не будет, ты поняла? Что ты хочешь на ужин?

– На ужин? – переспросила Зина и капризно протянула: – Как ты относишься к китайской кухне? Ласточкины гнезда, пожалуйста.

Дурачится, издевается. Ладно, мы еще посмотрим, кто лучше умеет веселиться. Он ей когда-нибудь расскажет, что следующим порывом, после предложения руки и сердца, у него было желание обратиться к психиатру.

Петров взял портмоне и выскочил из квартиры. Зачем он надел куртку? На улице жара. Не вовремя он сдал машину в ремонт.

Остатки веселой дурашливости Зина выплеснула в разговоре с Петровым по телефону. Почему она мгновенно ответила согласием? Оно вырвалось непроизвольно, как кашель. Ведь Зина не ждала предложения. Нет, ждала, всё время ждала.

Один раз она уже ошиблась, поверив Игорю. Зачем снова торопится? Но если не доверять Петрову, то на белом свете нельзя доверять никому. И она хочет выйти замуж за Павла. У нее дети и как бы семья, а должна быть не «как бы, а настоящая, дружная и счастливая, как у мамы с папой. Она хочет видеть Павла, просыпающегося по утрам, хочет готовить ему завтраки и ужины, хочет все рассказать ему и выслушать его. Нет, не правда. Больше всего она хочет, чтобы он прижал ее к себе и целовал. Как он говорил? «С утра до вечера, лучше с вечера до утра». Предложи он ей стать любовницей, она бы, наверное, так же быстро и радостно согласилась.

Зина готовилась к свиданию больше двух часов.

Она приняла ванну, тщательно обработала каждый ноготок на руках и ногах, подправила брови, уложила волосы феном. Расхаживала по квартире в белье и примеряла свои и Валины наряды. С гардеробом у них было негусто. Остановилась на стареньком темно-зеленом платье, но теперь его украшало мамино колье из жемчуга.

Сестра почему-то волновалась не меньше Зины:

– Ты совершенно не умеешь наносить макияж! Иди умойся, я тебя накрашу.

– Сделаешь из меня клоуна!

– Ничего подобного. Немного румян на скулы. Какая ты бледная, Зинка! Чуть-чуть светлых теней под брови, чтобы выделить. Ой, у меня поджилки трясутся, – призналась Валя. – Зина, ты заночуешь у него? Может быть, тебе ночную рубашку взять?

Зина нервно рассмеялась:

– На свидание с ночной рубашкой? Это дурной тон. И вообще: мы собираемся обсуждать творчество Толстого Льва Николаевича. Какая ты у меня еще глупенькая! – Зина чмокнула сестру в щеку.

Следов длительной подготовки и каких-либо перемен в Зининой внешности Петров не заметил, только узнал платье и порадовался, что поменял джинсы и свитер на брюки и рубашку. Он купил шампанское, хотел предложить его Зине, потом передумал – рано. Сделал коктейль из ликера и апельсинового сока.

Зина села напротив него за маленький столик.

– Павел, – начала она, сделав глоток, – я не хочу, чтобы ты подумал… Так говорят с человеком, совершившим бестактность: конечно, вы поступили глупо, но я на вас не обижаюсь, и забудем об этом.

– Помолчи! – остановил ее Петров. – Почему ты согласилась выйти за меня замуж? – Этот вопрос он мысленно репетировал сотню раз.

Насупленное детское лицо, застывшее в ожидании – в угол поставят или по головке погладят, – было настолько несвойственно Петрову, что Зина стала покусывать губы, удерживая хихиканье. Как давеча на кухне, она ощутила эйфорию от сознания собственной власти и желание подразнить его.

– Молчишь? Что тут веселого? Почему ты ответила «да»?

– Сначала ты велишь мне молчать, а потом задаешь вопросы. Я теряюсь.

– Ты сказала, что выйдешь за меня замуж?

– Да.

– Что «да»? «Да» – сказала? Или «да» – выйдешь?

– И то и другое.

Петров шумно выпустил воздух из легких и расслабил плечи.

– Почему? – допытывался он.

Зина поставила стакан на стол и принялась загибать пальцы:

– Ты мой сосед, очень удобно: можно квартирки объединить, хотя моя, конечно, побольше будет. Потом, зарабатываешь ты неплохо, опять-таки не жадный и алиментов никому не платишь. А если уж совсем начистоту, то мужчина ты внешне интересный, очень привлекательный и притягательный.

Последнее замечание Петрову понравилось, он невольно заулыбался. Но этих аргументов ему показалось мало.

– Зинаида! Что ты дурачишься? Нашла предмет для шуток. Я тебя серьезно спрашиваю: почему ты согласилась на мое предложение?

– А я так же серьезно. – Она недоуменно пожала плечами. – Не пойму, что ты хочешь от меня услышать.

Петрову не сиделось на месте. Он вскочил, отошел к окну, несколько секунд смотрел на улицу, потом повернулся к ней:

– Понимаешь, я видел тебя… Мне не хочется вспоминать, но я видел тебя влюбленную. Ты… Ты вся светилась, как неоновая лампочка.

– Павел, у тебя плохо со зрением? – рассмеялась Зина. – Меня распирает от чувств к тебе. Приглядись. – Она встала и подошла ближе к торшеру. Слегка развела руки в стороны: вот я, смотри.

Всё было в порядке. Она светилась. Отлично, замечательно светилась.

– Зинаида, бестолочь! Почему ты выходишь за меня замуж?

– Потому что я люблю тебя.

– Иди сюда. – Он протянул к ней руки.

Зина сделала два шага и остановилась:

– Постой! А ты? Почему ты женишься на мне?

– Потому что ты моя соседка, – хмыкнул Павел, приближаясь к Зине. – И ты меня измучила! – договорил он в миллиметре от ее губ.

В мае 2002 года дочери Петровых Маняше исполнилось пять лет. День рождения отмечали в загородном доме. Руководство фирмы «Класс» давно перебралось на жительство в коттеджи охраняемого поселка в ближайшем Подмосковье, но Зина не хотела переезжать. Она любила свою большую квартиру на Чистых прудах. После свадьбы они сделали ремонт – соединили ее и Петрова апартаменты, да еще оттяпали часть лестничной площадки. Школа, в которой учились Ваня и Саня, находилась в трех шагах.

И только по понедельникам, после проведенных за городом выходных, мальчики досыпали по пути в школу в «ауди» – машине, которую Зина лихо водила и ласково называла Удюша.

Петров сидел в шезлонге, потягивал коктейль и довольно оглядывался по сторонам. Умеет Зина праздники организовывать. Пятидесяти приглашенным, взрослым и детям, не тесно на лужайке перед домом. По периметру лужайки развешаны цветные флажки и шары, в углу сцена с ширмой – здесь только что закончился маленький кукольный спектакль. Детей развлекает массовик – обряженный клоуном студент театрального института. На большой жаровне повар в белоснежном колпаке крутит с боку на бок аппетитные бифштексы, колбаски и гамбургеры. Бармен разливает напитки, две девушки-официантки убирают грязную посуду с круглых столиков под пестрыми зонтиками. Народ уже не толпится у длинного прямоугольного стола с закусками – насытились, разбрелись, болтают. То в одном, то в другом месте раздается смех. Зина хлопочет с десертом – фрукты, мороженое, сладости. В программе еще громадный торт, пять свечей на котором предстоит задуть Маняше.

– Дядя Петров! А я что-то знаю! Сказать по секрету? – Двенадцатилетняя внучка Потапыча подобралась незаметно. Она хитро и кокетливо крутила головой.

– Валяй! – Петров подставил девочке ухо.

– Саня и Ваня курят в гараже!

– Спасибо, Анюта! Ты настоящий друг, – ухмыльнулся Петров, вставая.

Конечно, близнецы лучшего не придумали, как устроиться у бензобака новенького отцовского джипа. Курили одну сигарету на двоих. Не затягиваясь, набирали дым в рот и шумно выдыхали. На мордашках – блаженство вкушаемого запретного плода и легкое разочарование по причине горечи во рту.

Увидев отца, Ваня и Саня принялись испуганно совать сигарету друг другу: ты возьми, нет, ты держи. Петров забрал дымящийся окурок, бросил на пол и раздавил с такой свирепостью, словно это был тарантул. Затем протянул руку и грозно потребовал:

– Давайте!

– Что, папа? – хором спросили близнецы.

– Пачку и спички.

– Мы только одну у дяди Юры без спроса взяли, – пискнул Ваня.

– Прикурили от зажигалки в машине, – дополнил Саня.

Петров показал сыновьям кулак: сначала одному поднес к носу, потом другому:

– Поняли? Разбор полетов вечером. А сейчас идете и, как все воспитанные дети, участвуете в массовых забавах.

Со словами «Да, папа! Хорошо, папа!» близнецы пулей рванули из гаража.

Десятилетние Ваня и Саня с высоты своего возраста презрительно морщились, глядя на конкурсы и игры, которые клоун организовывал с мелюзгой вроде их сестры. Но тут бросились в первые ряды. С убранными за спину руками они грызли яблоко, с закрытыми глазами срезали игрушки на веревке. Вошли в азарт и чуть не подрались со своим дворовым приятелем Никитой, который жухлил во время бега в мешках.

Праздник завершился небольшим фейерверком, перепугавшим Маняшу и приведшим в полный восторг Ваню и Саню, которым позволили поджигать запалы. Они надеялись, что суматоха с отъездом гостей, уборка территории, в которой они приняли активное участие, отодвинет кару или – еще лучше – папа забудет об их проступке. Не тут-то было.

В свое время Зину поразило, что Павел не только допускает, но и считает необходимым рукоприкладство в воспитании мальчиков.

– Пойми! – говорил он. – Мужчины уважают силу, а мальчишки часто только ее и понимают. Меня мама десяток раз стыдила и уговаривала не воровать яблоки в соседском саду. А отец один раз выдрал – сразу невкусными те яблоки стали. Ты меня осуждаешь, что я за драки их не виню. Но мальчишки должны драться! Ведь они во дворе или в школе – как в стае молоденьких волчат. Не научатся сейчас давать сдачи, не дрейфить, не бояться боли – потом уже никогда не научатся. Другое дело, чтобы не задирались первыми, не считали кулак главным аргументом. Они между собой из-за какой-нибудь ерунды сцепятся, ты в обморок падаешь – ах, вы не любите друг друга! Зина, при чем здесь любовь? Они же неразлейвода, а драться натура просит. Не губи нашу натуру, Зина.

Петров чинил расправу в комнате мальчиков на втором этаже – так орал, что соседи за триста метров могли слышать. Зина с дочерью внизу, в гостиной, сидели в обнимку на диване.

– Никаких оправданий! – кричал Петров. – Нет у вас оправданий и быть не может! Думаете, я вам лекции о вреде никотина читать буду? Про убитую лошадь? Я вам покажу лошадь! Снимайте штаны!

Пауза, секундная тишина. Петров вынимает ремень из брюк, поняла Зина.

Вжик!! – звук удара. Зина застонала. Маняша скуксилась, собралась плакать. Вжик! Вопли детей. Вжик! Крик: «Папа, мы больше не будем!» Вжик! «Папа, прости! Честно!» У Зины сжалось сердце: изверг, лупит со всех сил, мог бы и понарошку.

– Маня, не плачь! – сказала она дочери. – Папа сейчас прекратит.

– А я и не плачу! – Маняша пыталась пустить приличествующую моменту слезу, но у нее не получилось – отвлекали подарки в углу. – Я, мамочка, не курила, и папа меня наказывать не будет. И еще не я стреляла из рогатки по прохожим.

– Поняла, доченька, – быстро заговорила Зина. – Братики стреляли, но ты не говори об этом сейчас папе. Хорошо?

Петров спустился по лестнице красный от гнева, взлохмаченный, со сложенным ремнем в руках. Молча прошел в спальню. Зина бросилась наверх.

В комнате мальчиков, как снежинки, кружили перышки пуха. Распоротая подушка лежала тут же на кровати. Зина облегченно перевела дух: он бил по подушке!

Возбужденные Саня и Ваня хвастались боевыми ранениями:

– Меня та-а-ак больно по руке задело!

– А меня еще больнее по ноге!

У Зины пропало желание броситься к сыновьям с утешениями, она погрозила им пальцем:

– Вот я вам! Только попробуйте еще раз сигареты в руки взять! Немедленно все убрать и ложиться спать!

Она вернулась вниз. Маняша, свернувшись калачиком, уснула среди подаренных кукол, плюшевых игрушек, кукольных домиков. Зина перенесла дочь, переодела в пижаму, положила в кроватку. Сонная Маняша капризно пробормотала:

– Папа сказку не рассказал.

Папа, Петров, лежал на краю громадной кровати в позе покойника – на спине, руки сложены на груди.

– Конька! – потребовал он у Зины, не открывая глаз.

– Павлик, может, лучше валерьянки?

– Конька, я сказал! Полстакана.

– Поняла, несу. – Она вернулась с подносом, на котором стояли бутылка, хрустальные рюмки и блюдце с нарезанным кружочками лимоном. – Кушать, то есть выпить, подано! – Зина поставила поднос на центр кровати, села рядом по-турецки.

Петров перевернулся на бок, облокотился на одну руку, другой потянулся к бутылке, разлил коньяк по рюмкам.

– Провожая меня в последний путь, – провозгласил он, – не забудь напомнить детям, что они изрядно потрудились, чтобы свести отца в могилу.

– Хорошо, – кивнула Зина. – Типун тебе на язык! Значит, за детей?

Они чокнулись и выпили. Закусывая лимоном, Павел похвастался:

– Между прочим, меня первый раз застукали с сигаретой в семь лет, а не в десять!

– Не переживай, сейчас почти незаметно, что у тебя было тяжелое детство.

– Про тебя тоже, слава богу, перестали говорить, будто я недокармливаю.

Зина обиженно насупилась.

После вторых родов она поправилась на пять килограммов. По мнению Петрова, килограммы распределились грамотно: у Зины потяжелели и округлились бедра, налились плечи, увеличилась грудь. Из угловатого подростка она превратилась в женщину с мягкими линиями и очертаниями. Но Зина панически боялась растолстеть и с грустью вспоминала свою осиную талию и хрупкие запястья. Петров подтрунивал над ее страхами, но она не находила ничего веселого в лишнем весе.

Сам Петров, бросив после свадьбы – по причине отсутствия свободного времени – занятия спортом, уже через год отрастил небольшой животик и второй подбородок. Возвращение в тренажерный зал прежней фигуры не вернуло, потому что Петров не мог отказаться от вкусных и обильных ужинов, которые готовила жена. «Я не полный, – говорил он о себе, – я солидный корпулентный мужчина».

– Зинка, перестань дуться! Я тебя буду любить, даже когда ты не сможешь протиснуться в дверь.

– Чему ты, Петров, не научился – так это говорить красивые комплименты.

– Убирай выпивку, стели постель, сейчас начнем процесс обучения.

Сверху раздался грохот: что-то тяжелое рухнуло на пол.

– Это не дети! – ругался Петров, выбегая из спальни. – Это сущее наказание, дьяволята!

Зина бросилась вслед за ним.

В комнате мальчиков по-прежнему кружили перышки, уборку они и не думали делать. Но вдобавок еще «немножко уронили» полки с книгами и компакт-дисками.

С планами на завтрашний день Ваня и Саня могли расстаться. Они проведут воскресенье с газонокосилкой в руках, подстригая траву и убирая оставшийся от гостей мелкий мусор.

Восемь лет назад Зина и Павел собрали всю доступную литературу, связанную со здоровьем и воспитанием близнецов. Чтение привело их к унынию и тихому отчаянию. Об однояйцевых близнецах говорилось не как об обычных детях и самостоятельных личностях, а как о подопытных кроликах, которых природа подсунула для экспериментов, вдобавок наделив одним разумом на двоих. Чего стоили только упоминания о том, как пары близнецов отгораживаются от мира, создают собственный язык и отказываются от общения с окружающими. Или примеры любви-ненависти, которые заканчиваются братоубийством. Разлученные в детстве близнецы, воспитанные в разных социальных условиях, получившие разное образование и профессии, демоническим образом повторяли пристрастие к цветам в одежде, кулинарным блюдам и кинофильмам. С ними даже случались одинаковые травмы, вроде переломов рук.

Доктор Козлов, к которому Петровы бросались со своими страшными рассказами, прежде всего поставил диагноз им самим – родительский психоз. А потом нашел толкового нейропсихофизиолога, наставившего Петровых на путь истинный.

– Переломы рук, говорите? – спросил ученый. – Вот здесь? Ага. Чушь собачья! Знаете, как называется такой перелом лучевой кости? Перелом в типичном месте. В типичном! Редкому человеку удается жизнь прожить без такого перелома. У самих было? Вот видите! – Но даже он не скрывал, что проблема существует, и даже назвал ее ударом по инстинкту: – Каждый человек свято убежден в своей уникальности. Каково же постоянно видеть рядом двойника, да еще окружающие донимают: а как вас различают? Но вы знаете, например, что у Ролана Быкова был брат-близнец, доктор наук, видный специалист радиационной медицины? В своей области он достиг не меньших успехов, чем Ролан в киноискусстве. Ваши мальчики, извините, не королевских кровей: это в Средние века двойнику принца быстро бы отрубили голову. Но и сейчас обществу не особо нужны дубликаты. Что, скажите на милость, делать стране с копией президента, или жене – с копией мужа?

Следуя главному совету ученого – развивать индивидуальность каждого из мальчиков, – Петровы отыскивали у них отличительные черты, поощряли разные увлечения. Ваню и Саню никогда не одевали одинаково, по-разному стригли, они учились в одном классе, но сидели за разными партами.

Мальчики не подозревали о родительских тревогах, они то выступали дуэтом, то отчаянно дрались, предпочитали играть в футбол в одной команде, но для постоянных занятий спортом Ваня выбрал теннис, а Саня – плавание.

Несмотря на насаживаемые родителями внешние отличия, мальчишек постоянно путали. У Вани длинная стрижка или у Сани? У кого шрамик над бровью? Кому велели родителей в школу привести?

Близнецы легко улавливали, когда их путают, и при необходимости этим пользовались. Саня за себя и за брата ходил к стоматологу, Ваня в качестве платы за двоих брал уроки музыки. Зина не могла нарадоваться, слушая похвалы учительницы игры на фортепиано, которая уверяла, что у Сани выдающие способности, пока не обнаружилось, что он не знает даже нотной грамоты. А у Вани флюсом раздуло пол-лица.

На летние каникулы близнецов разлучали: один ехал к бабушке в Омск, другой – в «Артек» или в детский лагерь за границу. Следующий месяц производили рокировку: первый – в лагерь, второй – к бабушке. Во время короткого пересыльного этапа в Москве родители мысленно играли в игру «Найдите сходства и отличия». Ссадины на коленках симметричны, блатные словечки разные. Одинаково загорели, фрукты любят разные.

Зина и Павел забывали о своей стратегической установке – культивировать отличия – в самые ответственные моменты. И поощряли, и наказывали близнецов по бригадно-армейскому принципу – обоих разом.

День рождения Маняши совпадал с семейным торжеством Ровенских – днем свадьбы. Мане уступили субботу, а в воскресенье вечером чествовали Ровенских. Дата была не круглой – восемь лет, – и отмечали ее без помпезности: всего-то тридцать человек пригласили в отдельный зал ресторана «Савой».

Зина сидела у зеркала, наносила последние штрихи. Петров стоял у нее за спиной, завязывал галстук. Глядя на отражение мужа, Зина весело сообщила:

– Ведь я тебя к Лене очень ревновала. Но она, представляешь, вышла замуж девственницей. Сама мне сказала. Кто бы мог подумать? Такая девушка!

Петров на секунду замер, тщательно контролируя выражение лица, продолжил завязывать узел и небрежно бросил:

– Никто бы не мог. – И мысленно добавил: «И правильно бы сделал!»

Никто бы не поверил десять лет назад, что глава холдинга «Класс» Юра Ровенский может уйти от жены, тихой аморфной книгочеи Светы, и жениться на бывшей секретарше Петрова Леночке.

Историю их замужества Зина знала в пересказе Леночки – романтически подредактированном варианте. На самом деле всё началось с изнасилования.

Лену воспитывала прабабка, которая не замечала изменений в окружающей жизни, а образцом бытовой устроенности считала Житомир двадцатых годов. Прабабка вырастила двух дочерей, четырех внучек и придерживалась строгих правил в уходе за девочками. Одним из непререкаемых правил было ношение панталонов. Старушка заготовила этих панталонов в сундуке на три поколения вперед. Толстые, неудобные, гладкие снаружи и с байковым начесом внутри, собранные резинкой на талии и на ногах в многочисленные складки – панталоны уродовали любое платье и стали проклятием Лениного детства. Снимет в школьном туалете, спрячет в портфель – мальчишки достанут, повесят на швабру и носятся со «знаменем» по этажам. Снимет в подъезде, засунет за радиатор – обязательно стащат. Бабка орет-надрывается:

– Перед кем ты, Петлюра, штаны снимала?

Прабабушка давно умерла, Лена устроилась на хорошую работу, отселилась от родителей, могла себе позволить покупать дорогое белье в фирменных магазинах. Травмированная в детстве чудовищными панталонами, Лена предпочитала невесомые и прозрачные детали женского туалета.

Хитом сезона было темно-бордовое белье. Оно отодвинуло в сторону нейтральное бежевое, целомудренное белое и вызывающее черное. Прикупив себе кружевное бордо, Лена вдруг поняла, что хочет купить трусики и бюстгальтер нежно-розового цвета – такого, как были проклятые панталоны. Розового не выпускала ни одна фирма. Встречалось сиреневое, грязновато-красное, а от невинного розового, популярного двадцать лет назад, давно отказались.

Нашла она свою мечту случайно – на барахолке в Лужниках. Приезжала в дирекцию стадиона за какими-то бумагами, обратно возвращалась к метро через рынок и увидела – оно! Младенчески чисто-розовое! Трусики – кружевная резинка на талии и между ягодицами, впереди гипюровый треугольник. Бюстгальтер тоже кружевной, по центру отверстие, чтобы сосок выглядывал наружу – сбруя для публичного дома.

– Беру! – сказала Лена и назвала свой размер.

– Мы только оптом торгуем, – лениво отозвалась продавщица. – Коробками. Весь размерный ряд: трусы от сорок четвертого до пятьдесят четвертого, бюстгальтеры от наперстков до парашютов.

– Зачем мне размерный ряд? – возмутилась Лена.

– А мне какое дело?

Узнав, что коробка розовой мечты стоит дешевле, чем один гарнитур в дорогом магазине, Лена решилась – купила весь размерный ряд. Она проволокла коробку через рынок, поймала такси и поехала домой.

Далее следует ряд случайностей, без которых не обходится истинно судьбоносное событие. Случайность первая: Ровенскому понадобились бумаги, которые Лена взяла в Лужниках. Он из машины позвонил в контору, узнал, что Лене разрешили принести бумаги завтра. Случайность вторая: водитель сообщил Юре, что они проедут мимо ее дома. Случайность третья, интуитивная: Ровенский передумал посылать водителя, решил подняться сам. Случайность четвертая, решающая: Лена забыла запереть дверь.

Как известно, судьба не стучится в запертые двери, входит в те, которые для нее распахнули.

Лена не слышала звонка, потому что в квартире гремела музыка. Юра толкнул дверь, прошел по коридорчику и замер на пороге комнаты. Такого он еще не видел! По всей комнате гроздьями – на люстре, на рамках картин, на телевизоре, на шторах – висели розовые бюстгальтеры и кружевные трусики. Сама Лена, облаченная в такое же белье, плясала на ковре. В такт музыке она то крутила ягодицами, практически голыми, то по-цыгански трясла едва прикрытой грудью. Ритм она поддерживала круговыми движениями рук, в которых держала еще по паре бюстгальтеров.

Оторопь, которую испытал Юра в первые секунды, перешла в возбуждение невероятной мощи. Он быстро скинул ботинки и брюки. Бросился на Лену.

Она испуганно вскрикнула, а через мгновение уже отбивалась от Юры. Силы были неравны: обезумевший Ровенский мог бы изнасиловать и тигрицу. Он сделал Лене подсечку и повалил на ковер.

Как по заказу, музыка кончилась в тот момент, когда затих Ровенский. Лена спихнула его с себя, вскочила.

– Скотина! Сволочь! – кричала она. – Петлюра!

– Лен, ну извини! – ухмыльнулся Юра, поднимаясь. – Кто же устоит?

– Конь в пальто! – плюнула Лена в его сторону.

Ровенский действительно был в пальто, а также в пиджаке, в рубашке с галстуком и в носках, но без брюк. Он опустил глаза и увидел кровь у себя на бедрах.

– Лена, ты что, девочкой была? – ахнул он.

– Бабушкой! – рыдала Лена. – Убирайся отсюда!

– Лен, я не хотел, то есть очень хотел, – бормотал Юра, одеваясь. – Хочешь, пойдем в ресторан? Можно я помоюсь?

– Вон!!! – завопила Лена, топая ногами. – Пошел вон!!!

– Всё, ухожу.

Юра поднял руки: сдаюсь – и попятился спиной к выходу. Захлопнув за собой дверь, он на лестничной площадке услышал рыдания и проклятия девушки.

Лена не помышляла о романе с Ровенским не потому, что тот был примерным семьянином, напротив – всеядным бабником. Совсем как морковка, пробившаяся сквозь асфальт: листики можно пощипать, а чтобы вытащить из земли (читай – семьи), потребуется отбойный молоток. Лена делала ставку на Петрова, ставку выиграла многодетная мать.

А что, если безобразная сцена с Ровенским обернется первой трещиной в асфальте? Вяло начавшиеся месячные он в суматохе принял за порушение девственности, ее визг – за крик боли. На забавной ошибке можно сыграть. Не давить, мягко стелить, не навязываться. Стоя под душем, Лена обдумывала дальнейшие действия. На работу завтра не идти, сказаться больной. Сколько дней: три, пять? За пять дней Ровенский забудет, как мать родную зовут. Продумать новый имидж.

Лена отсутствовала два дня, пришла в пятницу.

Волосы, которые обычно кудрявым водопадом спускались на спину, она гладко зачесала назад, собрала на затылке в сиротский узел. Новая прическа ее не портила – как всякая красивая женщина, Лена была хороша и в образе светской львицы, и в обличье монахини. Она надела длинную черную юбку и скромненькую серую блузку, застегнутую под горло.

– У тебя кто-то умер? – спросил Петров, увидев свою секретаршу.

– Нет, – печально ответила она, – просто болела.

Позже, когда Ровенский поинтересовался у него, вышла ли Лена на работу, Петров крикнул:

– Вышла! В трауре. Наверное, аборт сделала.

Юра сморщился, как от зубной боли. Петров удивился: прежде Ровенский не проявлял такой чувствительности.

На выходные фирма сняла для коллективного выезда номера в подмосковном санатории, где прежде поправляла здоровье крупная номенклатура.

Лена не вышла ни к ужину в пятницу, ни к завтраку в субботу. Ровенский отыскал ее на полянке. Две косички от висков, девичий сарафан с оборочками, собирает цветочки. Он хотел извиниться и выяснить форму компенсации за свое опрометчивое поведение. Но Лена перебила его. Подняла затуманенные слезами глаза:

– Хочу, чтобы ты знал… Я давно тебя люблю… Любила… То, что случилось… Это правильно, так мне и надо, – невыносимо жалостно всхлипнула она.

Вторая сцена любви состоялась на зеленом лугу и была, не в пример первой, нежной и долгой.

Через месяц у Ровенского уже не было сомнений: разводиться или не разводиться со Светой. Он не мыслил жизни без Леночки – потрясающе красивой, ласковой и нетребовательной.

Рассказывая Зине историю замужества, Лена излагала легенду, в которую сама поверила. По ее словам получалось, что она была безнадежно влюблена в Юру, терзалась страхами разрушить его семью. Как в песне: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться». Но чувства взяли свое. Она, Лена, счастлива, что Юра стал ее первым мужчиной. Конечно, ужасно, что ему пришлось уйти от жены и сына. Но ведь Зина знает – сама бросила Игоря, – иногда приходится доставлять людям боль.

Накануне свадьбы Лена посетила могилу прабабушки, положила цветы и мысленно поблагодарила за чудные панталончики розового цвета.

Союз Лены и Юры оказался прочным. У них была общая цементирующая страсть, по сравнению с которой всё остальное служило вкраплениями в бетон, – деньги. Лена стала заботливой женой, предугадывающей желания мужа. Единственное, чего она ему не прощала, – это измен. Скандалов не устраивала – заранее, как бородавки, выжигала возможных соперниц. Стараниями Лены в скором времени женский персонал фирмы «Класс» сплошь состоял из каракатиц в юбках.

Перед тем как усесться за праздничный стол, Ровенским вручили коллективный подарок – метровую башенку сталактита, украденного спелеологами из Ново-Афонской пещеры. Сталактит покоился на эбонитовом помосте, подсвечивался снизу галогеновыми лампочками.

– Какая прелесть! – Лена разыгрывала негаданное восхищение, будто не она сама раздобыла браконьерский реликт. – В нем есть что-то неуловимо фаллическое.

Лена, теперь уже Елена Викторовна, директор сети магазинов «Класс-мебель», к дизайну квартиры относилась исключительно требовательно. В ее доме главным украшением служили стеклянные скульптуры. Рядом с ними сталактит будет отлично смотреться. По сравнению с жилищем Петровых, где вечно валялись игрушки, на стенах появлялись рисунки фломастером, а на мебели – пятна от жвачки, дом Ровенских походил на дворец Снежной королевы. Саму королеву годы и усилия специалистов отлакировали до абсолютного женского совершенства, с учетом вкусов и эталонов времени. Лена походила на зрелую куклу Барби в образе бизнес-леди. Придирчивый взгляд мог бы, конечно, отметить отсутствие породы. А злой язык брякнул бы, что она точно дворняжка, остриженная под королевского пуделя. Но такой стандарт любая замухрышка-графиня променяла бы, не задумываясь, на все свои аристократические манеры.

– Прошу к столу! – пригласила Лена. – Отведать, что бог послал.

«Бог вас давно послал», – мысленно ответил Петров, усаживая жену, при взгляде на чванливое великолепие стола: румяных молочных поросят, длинных каменно-остроносых стерлядей, французские паштеты и клешни лобстеров.

Весь вечер Петрова не покидало желание зло каламбурить, а не веселить, как обычно, народ. Поэтому он старался не раскрывать рта. Роль тамады взял на себя Юра, и в свойственной ему манере говорил добрые слова о себе любимом, своей жене, своем бизнесе, своих автомобилях, конюшне, псарне и охотничьих соколах. Ему вторили хвалебными речами гости.

Из общего строя выбился Петров, чье раздражение выплеснулось в тосте, который его заставили произнести:

– Выпьем за главную черту семьи Ровенских – скромность!

Секундное замешательство сменилось дружным смехом: все решили, что Петров оригинально острит.

На взгляд Зины, вечер скрасил Потапыч, который раздобыл гитару, и ребята долго горланили песни из их голодного студенчества, а потом вспоминали свои проделки и чудачества. Зина слышала эти истории десяток раз. Нынешние бизнесмены, сидевшие за столом, так же мало походили на себя в прошлом, как новенький золотой червонец на старый медный пятак. Но пусть лучше предаются воспоминаниям, чем устраивают купеческие кутежи. Подвыпивший Ровенский любил колобродить. В прошлый раз согнал всех официантов и заставил отжиматься от пола. Молодые люди в белых куртках и не подумали сопротивляться – победителю Юра назначил приз в тысячу долларов.

– Ты чем-то расстроен? – спросила Зина мужа, когда они возвращались домой. – У тебя неприятности?

– У меня сплошные приятности. А на сердце кошки скребут. Всё смертельно надоело.

– Надо ехать в отпуск, – заключила Зина. – Если человек походит на свое фото в паспорте, ему требуется отпуск. У тебя паспорт с собой? Доставай, не сопротивляйся. Ой, да ты тут краше, чем в натуре. Решено – отпуск. Закончится учебный год, возьмем детей – и к морю. Хорошо?

– На месяц? – размечтался Петров.

– Не трави душу. Когда ты дольше недели отдыхал? Десять дней – предел моих желаний.

«Десять дней меня не спасут, – подумал Петров. – Как и ты, Зинаида».

Перед тем как отправиться спать, они проведали детей. Маняша спала в обнимку со старой потрепанной куклой. Ваня и Саня, накрывшись с головой, симметрично отвернулись к стене. Зина потом горько сожалела – почему не подошла к сыновьям, не поцеловала, не проверила. Кошмар обнаружился утром. Вместо близнецов под одеялами лежали муляжи из мягких игрушек. На столе записка:«Мама, не обижайся и не волнуйся! Вам звонили по поводу ремонта летнего душа. Мы поехали к своему настоящему папе в Североморск. Ваня и Саня».

Всё возможное было сделано: приметы ребят отосланы, милиция поднята на ноги, нужно ждать. Зина то металась по комнате, то садилась на диван и раскачивалась, как безумная. Уже не плакала, а мычала.

Петров стоял у окна, спиной к жене, рассматривал кроны деревьев. Больнее всего бьют те, на кого нельзя держать обиды. Значит, он ненастоящий папа! А где был настоящий, когда Ванька напоролся глазом на ветку и три дня врачи решали – оставить глаз или удалить? Дежурил у палаты? Настоящий папа таскал Саню по всем ортопедическим клиникам Германии после ушиба позвоночника? Мальчишке грозило десять лет пролежать на койке в гипсе. Сделали операцию, дороже современного автомобиля стоила, обошлось, к счастью.

Настоящий папа читал им книги, тратил время на детскую алгебру и занимательную физику? Вытирал им сопли, менял пеленки, лупил их, в конце концов?! Нормальный человек поднимет руку на ребенка, которого не считает своим кровным? Он, Петров, никогда – ни в поступках, ни в мыслях, ни в чувствах – не разделял родную Маню и неродных близнецов. Напротив, хулиганистые мальчишки требовали больше внимания, чем тихая дочурка.

У Зины в лихорадочном мельтешении тревожных мыслей промелькнула вдруг одна, не связанная с общим потоком.

– Павел, ты не обиделся на бред, который они написали? – спросила Зина.

Он небрежно отмахнулся:

– Не говори глупостей!

Ненастоящий папа – что-то знакомое. Павел вспомнил: лет пять назад мальчишки прибежали со двора зареванные и перепуганные. Соседка, дура старая, пристала к близнецам: а как ваш настоящий папа? Навещает? Ведь Павел вам не настоящий отец, настоящий у вас военный.

Они откровенно всё рассказали Ване и Сане. Без надрыва и трагедий – как о чем-то простом, само собой разумеющемся. И только тогда вспомнили, что забыли изменить отцовство. Мальчишкам через год в школу идти, а у них фамилия Игоря, который, к слову сказать, не давал о себе знать все пять лет.

Петров направил в Североморск юриста с бумагами на отказ от отцовства. Тот позвонил: Игорь не соглашается подписывать, эти дети, говорит, у него есть не просят. У Игоря новая семья, получил квартиру, недавно родилась дочь. Петров велел юристу следующий раз выйти на связь в присутствии Игоря, подозвать его к телефону.

Блефовал Петров грубо и цинично:

– Мне сообщают, ты бумажки подписывать не хочешь? Смотри – тебе жить. Рассказываю варианты. За пять лет алиментов накопилось – без штанов и новой квартиры останешься.

– Не ври! – усмехнулся Игорь. – Задним числом не взыскивают.

– Задним числом даже заводы покупают, а уж алименты – чепуха. Перед тобой юрист сидит, он тебе поведает, как судебные приставы до нитки обдирают. Впрочем, я думаю, и другие варианты можно рассмотреть. Скажем, такой: нет человека – нет проблемы.

– Ты мне угрожаешь? – озлобился Игорь.

– Боже упаси! – благодушно возразил Петров. – Но профессия у тебя опасная, да и по пьяному делу всякое может случиться. Я к тому говорю, что для меня второй вариант предпочтительнее, хлопот меньше.

– А как там они вообще? – после недолгого молчания спросил Игорь.

– Кто?

– Зина и близнецы… Ваня и Саня. – Игорь не сразу вспомнил имена сыновей.

– Забудь о них. Они для тебя не существуют. Живи своей жизнью – если, конечно, бумаги подпишешь.

Точно мелкий шакал, Игорь шел на попятную, потявкивая и огрызаясь:

– Ты всегда был жмотом!

– Не без этого, – согласился Петров.

– Старый хрыч!

– Принимается.

– Пошел ты знаешь куда?

– Догадываюсь.

Петров решил: позволю еще два выпада, а потом врежу. Но Игорь бросил трубку. Бумаги он подписал. Более о «настоящем папе» не слышали.

В московскую квартиру Петровых приехали Зинина сестра Валя с мужем Денисом и дочерью Олей, ровесницей Маняши, и Потапыч с Людмилой. Сидели в гостиной на диванах и в креслах, пытались поддерживать разговор и не гипнотизировать взглядами телефон.

Петров рассчитал время, когда близнецы могли смыться с дачи. Они с Зиной уехали в шесть вечера, Ваня и Саня уложили сестру спать не раньше девяти. К остановке рейсового автобуса до Москвы идти полчаса. Он выяснил расписание – автобус ушел в десять тридцать, ехать пятьдесят минут. Значит, около полуночи они были в Москве. Знают ли дети, где живет Игорь? Если знают, то откуда? Петров заглянул в ящик секретера, где лежали документы, – так, рылись, нашли ксерокопию отказа Игоря от отцовства, в ней указаны его паспортные данные и адрес. И… черт подери! Зина оставила на память расписку, в которой Ваня и Саня фигурировали должниками Петрова. Хороша память! Она и подтолкнула ребят к побегу?

Ни Зина, ни Павел не могли даже приблизительно сказать, сколько у ребят может быть денег, – шкатулка с наличностью регулярно пополнялась. Отщипнуть из нее труда не составляло, родители учета не вели. Из вещей пропали детские походные рюкзаки и кое-что из одежды, в том числе зимней. На Север собрались.

Маняша и Оля тихо о чем-то спорили, потом заявили:

– Если мы убежим, вы тоже будете так сидеть?

На них возмущенно зашикали, и девочки расплакались. Валя обняла малышек:

– Не надо убегать, это для мамы и папы очень больно.

– Как сто уколов, умноженные на тридцать, – три тысячи уколов? – Оля гордилась своей способностью к устному счету.

– Еще больнее, – уверила Валя.

– Ваньке и Саньке, пусть только приедут, я головы оторву, – вспомнила Маняша папино выражение.

«Я сам оторву», – подумал Петров. Вслух ничего не сказал, поперхнулся.

Обязанности хозяйки – накормить гостей, подать чай – отвлекали Зину от горестных дум, но у нее все сыпалось из рук. Уронила чайник, пережарила мясо, не доварила картошку. Поставила на стол салат, внимательно на него посмотрела, отнесла обратно, выбросила в мусорное ведро: овощи забыла помыть.

Потапыч, выйдя с женой покурить на балкон, мрачно сказал:

– Обстановка как на похоронах, только покойника не хватает.

– Типун тебе на язык! – Людмила испуганно оглянулась, не слышали ли в комнате. – Господи! Я в детстве раз десять удирала из дома, но каждый раз возвращалась до прихода родителей с работы. Только бы с ними ничего не случилось! – Она озвучила то, что у всех крутилось в голове. – Зина говорила, Петров бьет мальчиков?

– Ага, забил бедных.

– Но ведь почему-то они бросились искать родного отца! Петров в последнее время сам не свой. Может, интрижку на стороне завел? Потапов, колись!

– Ничего я не знаю! – Потапыч разделял сомнения жены, но вслух не стал ничего подтверждать.

Детей уложили спать, а взрослые всю ночь тупо смотрели фильмы по видеомагнитофону.

Из милиции позвонили на следующий день. Ребят сняли с поезда в Мурманске.

Зина и Павел бросились в аэропорт.

В приемнике-распределителе Петровых не допустили сразу к детям, отвели в кабинет начальницы. Немолодая женщина в форме капитана милиции попросила документы на детей.

– Мы их не взяли! – ахнула Зина.

– Взяли. – Петров протянул капитанше свидетельства о рождении близнецов.

– Значит, вы их отец? – Она перевела взгляд с зеленых книжиц на Петрова. – Ваши паспорта?

Зина принялась лихорадочно рыться в сумке, дрожащей рукой протянула документы. Она волновалась, словно им могли не вернуть собственных детей.

– Вы их родной отец? – повторила вопрос начальница.

– Как видите, – сказал Петров.

– Почему в таком случае мальчики говорят, что ехали к настоящему папе?

Петров вспыхнул от злости, молча повернулся и вышел из кабинета. Зина вздрогнула от звука хлопнувшей двери, как от пощечины.

– Какой ужас! – прошептала она. – Он обиделся!

Только сейчас до Зины дошло, как больно дети ранили Павла. Она стала сбивчиво объяснять начальнице историю с отцовством. Добилась жалостливого взгляда: Зина произвела впечатление забитой тетехи, которая десять лет назад бросила мужа, позарившись на богатство соседа, а теперь он мордует и ее, и детей почем зря.

Привели детей. Зина ожидала увидеть их грязными, оборванными и исхудавшими. Но Ваня и Саня были чисто одеты, умыты и вполне упитанны. Правда, обоим обрили головы.

Зина, плача от радости, целовала детей и тут же бранила их – всё одновременно.

– Как вы могли? Как вы могли?.. – твердила она.

Ваня и Саня, не находя слов для оправдания, заплакали дуэтом.

Зине предложили расписаться в документах и забрать из камеры хранения вещи, которые близнецам не разрешили держать при себе. Кроме фотоаппарата, CD-плеера, электронных игр и зимних курток, близнецы захватили в путешествие моток бельевой веревки, походный котелок, консервы, складной швейцарский нож Петрова, водные пластиковые пистолеты, точные копии настоящих, леску, крючки и поплавки, пузырьки с реактивами из набора «Юный химик», пятнистые халаты из игры «Я буду десантником» и зачем-то книгу «Язык жестов глухонемых».

Теперь они волокли рюкзаки к такси. Петров уже сидел рядом с водителем.

– Здравствуй, папа! – пропищали близнецы, усевшись с мамой на заднем сиденье.

– Привет! – ответил он не оборачиваясь. Лишь слегка повернулся в сторону водителя: – Поехали в гостиницу.

По дороге никто не проронил ни слова: Петров смотрел вперед, Зина горько вздыхала, мальчики испуганно шмыгали носами, В гостинице Петров включил телевизор, чтобы не слышать, как в соседней комнате Зина песочит детей. В паузах, когда телевизор замолкал, доносился возмущенный голос.

«…Покупал яблоки и сам их ел, а вам не давал…» Это она настоящего папу вспоминает.

«…Как только язык у вас повернулся… Сколько он для вас сделал…» Это о родительских доблестях Петрова.

Под конвоем мамы близнецы пришли просить прощения. Взгляд в пол, руки за спину, будто заключенные.

– Папа, прости нас, пожалуйста!

– Папа, мы не думали!

– Папа, мы больше не будем!

– Папа, не обижайся!

– Папа, я очень тебя люблю!

– Я тоже очень!

Петров болезненно сморщился и прервал поток покаяний:

– Всё! Хватит! Я всё понял: вы бросились в бега от жажды приключений. А меня любите преданной сыновней любовью.

Ваня и Саня радостно заверили:

– Точно!

– Ага!

– Остался один невыясненный момент. Добираетесь до цели своего путешествия? – «Но уж без меня», – мысленно добавил Петров. – Или домой?

– Домой! – хором ответили близнецы.

– Самолет завтра утром. Сейчас идете в душ, приводите себя в порядок, и идем в ресторан.

Обед прошел на удивление весело: Петров подтрунивал над уголовными прическами мальчиков, хвалил, что не успели татуировки сделать; Ваня и Саня взахлеб рассказывали о своем путешествии, о том, как сунули деньги проводнику, ехали вдвоем на верхней багажной полке, тайком бегали в туалет и за кока-колой в вагон-ресторан. Зина смотрела на мужа с восхищением, очередной раз благодарила Провидение за встречу с сильным, благородным, душевно щедрым человеком. Ей и в голову не могло прийти, что благодушное настроение Петрова объяснялось принятым решением – уйти. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала выходка близнецов, Петров замыслил побег и планировал мероприятие по заметанию следов.

Петров сорок один год прожил на свете. У него была семья, ради которой он не задумываясь пожертвовал бы отпущенным ему веком. Была жена, которой он не искал замены, потому что равноценной не существовало. Он имел процветающий бизнес и массу приятелей. Его обходили хвори и трагедии с близкими. Он как сыр в масле катался… И погибал от тоски.

Он был из последнего поколения советских детей, которых воспитывали на идеях превосходства духовного над материальным. В школе и дома внушалось, что деньгами не следует дорожить, они уйдут в прошлое, главные достоинства человека проявляются в любви, дружбе, в отношении к Родине и к порученному делу. Богатым быть стыдно, считать копейки от зарплаты до зарплаты – нормально.

Они оказались неподготовленными к искушениям и восхитительному кайфу, которые приносили деньги. Правда, богатство не валилось с неба. Чтобы приобрести необходимые знания, требовалось учиться и работать сутки напролет, делать верные ставки, часто – жулить, изредка – пожимать плечами и отворачиваться от друзей-неудачников, давить конкурентов, вступать в сговор с проходимцами-чиновниками и мириться с криминалом. Но все окупалось потрясающим чувством свободы и могущества, которые давали большие деньги.

Эмоции, отпущенные людям на долгую жизнь, они пережили в короткий срок. Зудящий азарт предстоящего сражения, упоение боем и победами, пьянящее сознание удачливости и избранности, головокружительное пребывание на пике жизни и собственных возможностей – это не могло сравниться ни с чем. Не существовало возбудителя более мощного, чем бизнес и большие деньги. Любовь, искусство – меркло все.

Благодаря накалу страстей выводилась новая человеческая порода, отсекались лишние сентименты.

Юра Ровенский и Потапыч прочно подсели на наркотическую денежную иглу. С той только разницей, что Юра забронзовел в сознании собственной исключительности, а Потапыч, как пушкинский Скупой рыцарь, находил удовольствие в пополнении и созерцании сокровищ.

Петров переболел денежной лихорадкой, как переносят в молодости увлечение легкими наркотиками, – побаловался анашой, и надоело. В связке «работа – деньги» его более привлекала первая часть. Но и она, как оказалось, не могла тешить всю жизнь.

Он работал на износ, когда создавалась фирма, потом сбавил пыл, но после женитьбы пришло второе дыхание – сказалось желание обеспечить Зине и детям достойное существование. Рвение поутихло через несколько лет, но тут в девяносто восьмом году случился дефолт. «Класс» оказался в положении лыжника, который, взлетев на трамплине, в высшей точке вдруг обнаруживает, что лыжи отстегнулись и он падает вверх тормашками. Снова работал круглыми сутками: сохранить ядро коллектива и производство, реструктурировать долги, спасти зарубежные активы, выбить ссуды, льготы, удержать цены. Через два года фирма не только вновь прочно стояла на ногах, но и поглотила некоторых конкурентов. А далее резко пошла в гору. Богатые опытом, они «приклеили лыжи к ботинкам» настолько крепко, насколько позволяла отечественная экономика.

Перспективы их бизнеса ясны на полгода – год вперед. Что делать завтра или через месяц – понятно. В семье Петрова – дружба, любовь и согласие, мелкие неприятности не в счет. Но он потерял то, что называют куражом, вкусом к жизни. У него кончился завод, как у механической игрушки, и где лежит заветный ключик, он не знал.

Его состояние не было уникальным, многие сорокалетние мужчины переживают кризис. Даже термин есть – «кризис среднего возраста». И мировая художественная литература сей феномен не обошла стороной, но ее рецепты Петрову не годились. Герои Ремарка и Хемингуэя находят душевное успокоение, полюбив женщину. Но Петров уже десять лет спит в одной постели с замечательной женщиной, подарившей ему любимых оболтусов. Хорошо оказаться в раю, но куда деваться из рая, объевшись его яблоками?

То, что ты не в состоянии внятно объяснить самому себе, бесполезно растолковывать окружающим.

Когда Петров поведал Ровенскому и Потапычу о плане выхода из бизнеса на срок от трех месяцев до года, те решили, будто их разыгрывают. Петров показал бумаги – его заподозрили в умопомешательстве. Он четко изложил проблемы, которые могут возникнуть с его уходом, и способы их разрешения. Компаньоны онемели. Петров покинул их, не дожидаясь следующего этапа – бурных проклятий.

Еще хуже получилось с Зиной. Как ни готовился Петров к разговору с женой, его худшие опасения подтвердились.

Они сидели на кухне, и Петров рассказывал Зине о кризисе мужчин среднего возраста – решил начать издалека. Только он подошел к тому, что кризис и его не миновал, как Зина перебила:

– Я знаю, как это называется. Синдром хронической усталости. Подожди. – Она вышла из кухни. Вернулась с журнальными листочками: – Вот, я сделала вырезку из «Вокруг света». – Она стала зачитывать статью, выхватывая абзацы:

– Так, усталость – естественная реакция организма на физические и умственные нагрузки… Достаточно отдохнуть… Совсем иное дело, когда ни отдых, ни смена деятельности, ни положительные эмоции, ни лекарственные препараты не в состоянии восстановить бодрость… Статус болезни подобное состояние получило лишь в 1984 году… Далее научные гипотезы… Где же это? Нашла: чаще подвержены люди в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, занимающиеся активным умственным трудом, не позволяющие себе даже время от времени расслабиться… Вот основные симптомы синдрома хронической усталости. Не проходящее более шести месяцев состояние утомленности и расслабленности. Павел, у тебя есть уже полгода? Повышенная температура. А мы не мерили. Мышечная слабость. Кажется, не подходит? Бессонница. Помнишь, я тебе валерьянку давала? Мигрирующая боль в суставах. У тебя болят ноги? Увеличение шейных лимфоузлов. Павлик, у тебя шея толстая! Нейропсихические расстройства: повышенная чувствительность к яркому свету, заторможенность, забывчивость, раздражительность, снижение умственной деятельности и неспособность концентрировать внимание. И последнее: ярко выраженное депрессивное состояние.

Павел забрал у жены листочки, накрыл их ладонью, но Зина продолжала говорить:

– По одной из гипотез, синдром может вызывать вирус. Павлик, вдруг тебя кто-то заразил? – озабоченно спросила Зина.

– Никто меня не заразил. С умственными способностями у меня все в порядке. Могу работать за десятерых, шея у меня всегда была толстая, и сплю я как медведь. Зина! Послушай меня! – Павел решил зайти с другой стороны, прибегнуть к историческим примерам. – В сорок три года Гоген послал всё к чертовой матери и уехал на Гаити, где написал лучшие свои полотна. Шлиман бросил процветающий бизнес и стал искать Трою. И нашел!

– Не понимаю, – растерянно проговорила Зина. – Ты хочешь вложить деньги в археологические раскопки? Брать уроки живописи? Искать сокровища?

– Я хочу уехать. Зина, я оставлю вас на… Не знаю, возможно, надолго. Я свернул дела и передал Ровенскому акции на управление.

– Павлик! – испуганно прошептала Зина.

– Что «Павлик»? Если уж ты не можешь меня понять, то кто может?

– Ты-ы-ы… – Голос у Зины дрожал от страха. – Ты бросаешь нас?

– Я буду часто звонить. И регулярно писать по электронной почте.

Зина с ужасом смотрела на Петрова, а он подробно рассказывал про счета в банках, с которых можно снимать деньги, затронул все формальности их безоблачной будущей жизни – без него.

Больше всего Павел боялся, что жена ударится в слезы, начнет умолять и причитать. Зина, как ни была ошарашена, интуитивно почувствовала настрой Павла на неприятие ее истерики. Она с трудом подавила желание броситься ему на шею, упасть на колени и заклинать не бросать их.

– Куда ты едешь? – спросила тихо. Хотела, чтобы все укоры Павел прочитал в ее глазах, но он смотрел в сторону.

– Сначала к матери в Омск. Потом на охоту в Амурскую область. Затем… затем я буду бить тюленей.

– Тюленей? – переспросила Зина.

– Да.

Персонажам, о которых упоминал Петров, было легче выйти из кризиса – помогла цель. Он же не мог придумать, чего хочет на самом деле. Отчаявшись найти ответ сейчас, он решил отложить его на потом – возможно, цель определится, когда изменятся условия. А пока обозначил ее для себя абсурдным занятием «бить тюленей». Как выглядят тюлени и где водятся, Петров до недавнего времени представлял смутно.

Зина тешила себя надеждой, что сумеет заставить мужа отказаться от задуманного, прибегнув к старому как мир способу. Было место, где обычно рассеивались их мелкие ссоры и обиды, – постель. Но в оставшиеся до отъезда Петрова ночи их интимная жизнь скорее походила на пытку. Зина то проявляла лихорадочную активность и боялась, что походит на неугомонную шлюху, то цепенела, не в силах откликнуться на ласки мужа. Павел искренне жалел Зину, беспокоился о будущем семьи, и тревога не давала ему расслабиться, насладиться близостью.

Неровность Зининого поведения еще более усиливала чувство вины. Павел выполнял любимые ритуалы, как отбывал повинность. Детям сказали, что папа взял длительный отпуск и едет охотиться на Сахалин – бить тюленей на Охотском море. Ваня и Саня пришли в восторг. Под залог хорошего поведения они вытребовали с Петрова обещание при первой возможности взять их с собой. Маняша попросила привезти ей маленького тюленчика, который будет жить в аквариуме.

Зина не поехала провожать мужа в аэропорт. «Лучше простимся дома», – решил Павел. Простились: быстро поцеловались в прихожей, словно он на работу уходит. Остаток дня и последующие трое суток Зина пряталась от детей и ревела белугой. Или в ее случае правильнее сказать – тюленихой?

Масла в огонь подлила Лена, знавшая от мужа о фортеле, который выкинул Петров. Она приехала проведать Зину и напрочь отмела невнятные объяснения про кризис и синдром хронической усталости.

– Не будь наивной дурочкой! – безапелляционно заявила Лена. – Какой синдром? Какой кризис? Это баба! У него есть баба! Втрескался, запутался и удрал. Тюленей он поехал бить! Так ему и поверили! Известно, что и куда он будет забивать. Проморгала ты разлучницу. Неудивительно – сколько их, молодых волчиц, крутится вокруг наших мужиков. Куда ни плюнь – везде тюлений кризис. Чуть мужик в возраст вступил, материально укрепился, а сексуально ослаб – шалеет, любая малолетка его в три приема скручивает. Конечно, Петров еще не старик, но он всегда в акселератах ходил. И потом, бабник – это хроническое. А Петров был бабник – всех святых выноси! Уж я перевидала в свое время: у него на поток было поставлено. Я тебе раньше не говорила, расстраивать не хотела. Тоже дура – надо было предостеречь.

Зина болезненно морщилась и вяло пыталась сопротивляться:

– Но ведь мы прожили десять лет душа в душу.

– Вот именно! Десять лет! Он тебя знает лучше, чем таблицу умножения. Люда Потапова, – привела Лена очередной аргумент, – со мной согласна, мы обсуждали. Это баба!

– Что же мне теперь делать? – в отчаянии спросила Зина.

– Эх, раньше бы спохватиться! – сокрушенно качала головой Лена. – Как же мы прозевали? Поступок, откровенно говоря, роковой. Для тебя, – уточнила она.

– Думаешь, он не вернется?

Лена пожала плечами: хотелось бы верить, но сомнительно.

– Нет! Нет! Нет! – воскликнула Зина. – Павел не может так поступить! Он бы честно сказал.

– Честный адюльтер – как чай с уксусом, несъедобно, не бывает. Жалко тебя, подружка, до слез. Правильно – поплачь, вымывай из души горе. Зин, может, еще рано об этом говорить, но надо и о себе подумать.

– Мне? – обреченно всхлипнула Зина.

– Вот именно! Ты всегда была придатком к Петрову, нуль без палочки. Ни профессии, ни образования, ни дня не трудилась, не знаешь, как на кусок хлеба заработать.

– Я трудилась дома, для семьи.

– И кто оценит? Твой дорогой Петров оценил?

Зине нечего было возразить.

– Тебе нужно стать самостоятельной. Или хочешь как Светка Ровенская? В манную кашу превратиться? Первая жена Ровенского не оправилась после развода. Махнула на себя рукой, ударялась в религии – то в католичество, то в буддизм, – опустилась, портила жизнь взрослому сыну назойливой опекой и бесконечными болезнями.

– Нет! – решилась Зина. – Я не могу думать о себе. Это значит – окончательно признать, что Павел нас бросил. Я буду ждать его.

– Жди, Ярославна, – усмехнулась Лена. Она не любила, когда ее толковые советы игнорируют. – Мы к этому разговору позже вернемся. А пока, если что-то о Петрове узнаешь, сразу дай мне знать. У меня большой опыт по части изведения соперниц, Юрка тоже не лыком шит, чуть зазеваешься – на сторону смотрит.

Через несколько дней после отъезда Петрова с их общего семейного счета в банке стали уходить большие суммы – их снимал Павел.

Петров не сообщил родителям и сестре о своем приезде. Из омского аэропорта он добрался на такси. Маму встретил в подъезде, вернее – застал за унизительной работой. Она мыла лестницу на втором этаже. Жили они на последнем, пятом, в панельной хрущобе. Как Петров ни уговаривал переехать, предлагал купить квартиру, не соглашались – привыкли.

– Павлушенька, сыночек! – воскликнула мама. – Ой, что же ты меня обнимаешь, я вся грязная. Здравствуй, мой дорогой! Не предупредил! Просто приехал? Какой умница! Пойдем домой, вот отец обрадуется! А Танюшка с семьей на даче, картошку сажают.

– Мама, почему ты моешь полы? – спросил Петров.

– Потом всё расскажу. Не бери, я сама!

Надежда Егоровна воспротивилась тому, что сын подхватил ведро с грязной водой и тряпкой. Когда Петров отстранил ее, схватилась за его тяжеленный чемодан.

– Мама, не суетись, иди вперед! Сам всё донесу.

В квартире пахло старостью – лекарствами и тем застояло-туалетным, что окружает больных, не встающих с постелей. Лежачим больным был старый пес Лентяйка – дворняга, проживший в семье Петровых пятнадцать лет и тихо умиравший от дряхлости. Он с трудом поднялся на ноги, чтобы приветствовать Петрова, завилял хвостом.

– Что, бродяга? – Петров присел и погладил собаку. – Жив еще, курилка? Ну, молодец, хороший пес!

– Говорят, усыпить надо, чтобы не мучился, – сказала Надежда Егоровна. – Да разве рука поднимется? Пусть уж лучше так, своей смертью. Ну, пойдем к отцу.

Георгий Петрович смотрел в комнате телевизор – безучастно уставился на экран с пляшущими в рекламе пива девицами.

– Посмотри-и-и, кто к нам при-е-ехал! – нараспев, как к ребенку, обратилась к нему Надежда Егоровна.

Отец медленно отвел взгляд от телевизора, не сразу, через несколько секунд узнал сына, заморгал глазами и плаксиво сморщился:

– Паалик!

Петров подошел, обнял отца, поцеловал:

– Всё! Не плачь! Приехал, всё в порядке. Ну, успокойся!

Год назад у отца случился инсульт. Какой-то мелкий сосуд лопнул в мозге, и крепкий шестидесятитрехлетний мужчина превратился в инвалида. Правые рука и нога у него плохо действовали, речь стала невнятной. Но более всего Павла поразило тогда, как изменился характер отца. Прежде молчаливый, спокойный, он превратился в капризного, требовательного ребенка, который как к сладостям относился к лекарствам – просил дать ему побольше таблеток и микстур. Раньше Павел никогда не видел, чтобы отец плакал, теперь он ронял слезу по любому поводу: сцена в кино, легкая боль в руке, чей-то громкий голос – все могло дать повод к слезам, которым Георгий Петрович предавался с немужским удовольствием. Врачи сказали – это следствие поражения мозга, эмоции изменены, не обращайте внимания и не потакайте капризам. Мама так и говорила: «Не отец, его болезнь плачет».

Из всей семьи наиболее спокойно и разумно встретила несчастье Надежда Егоровна. Она ушла с завода пластмасс, на котором всю жизнь проработала лаборанткой, и окружила отца заботой. У нее естественно получилось изменить к нему отношение. Прежнее «как Георгий сказал, так и будет» превратилось в «чем бы дитя ни тешилось». Надежда Егоровна не обижалась на капризы и терпеливо сносила причуды. На руках у нее было два инвалида – муж и собака. Она говорила сыну по телефону: «Что-то мои инвалиды хандрят» или «Хорошо сегодня покушали: отец куриный окорочок полностью съел, а Лентяйка бульон похлебал».

Петров открыл чемодан и стал доставать приготовленные Зиной подарки. Маме – летнее платье, босоножки и электрический консервный нож, отцу – спортивный костюм и упаковку дорогих импортных витаминов. При виде лекарств глаза Георгия Петровича загорелись, но жена отобрала у него баночки с капсулами:

– Гошеньке нельзя всё сразу! Я буду давать Гошеньке по одной, хорошо?

Петров видел отца третий раз после инсульта, и он не мог, как мама, перестроиться, взять другой тон, поэтому делал вид, что ничего не случилось.

– Папа, что происходит? – спросил Петров. – Почему мама моет лестницы в подъезде? Как ты допустил?

– Не знаю, – испуганно ответил Георгий Петрович и посмотрел на жену: – Надя, скажи!

– Потом, – отмахнулась Надежда Егоровна. Историю с подъездом она приберегла напоследок. – Павлуша, тебе с дороги помыться надо. А я – на кухню, обед готовить. Только скажи мне, как там Зиночка и детки?

За сына, чьи хулиганские поступки в детстве не раз подводили к воротам колонии для малолетних преступников, у Надежды Петровны болела душа. Она боялась его богатства. К невестке и внукам относилась как к подарку Небес – не могла нарадоваться.

История с подъездом тянулась уже несколько месяцев. Уйдя с работы и наладив быт инвалидов, Надежда Егоровна решила навести порядок в подъезде. Покореженные ржавые перила, облупленные стены, украшенные надписями и следами загашенных сигарет, разбитые ступеньки, изуродованные почтовые ящики и хлипкая входная дверь – подъезд представлял собой точную копию соседних и служил наглядным доказательством того, что люди махнули рукой на жизнь за своим порогом.

Надежда Егоровна начала с того, что подмела мусор и помыла полы с пятого по первый этаж. И встретила ожесточенное сопротивление жэковской уборщицы подъездов бабы Клавы. Во времена петровского детства таких должностей не было – соседи мыли свои этажи по очереди, и чистота была не в пример сегодняшней. Но лет десять – пятнадцать назад самодеятельную уборку заменили централизованной. С тех пор и началась разруха.

Баба Клава устроила Надежде Егоровне скандал, орала на лестничной клетке:

– Подсиживаешь меня! Мне положено раз в неделю! У меня семь подъездов! Я за каждым грязь подтирать не обязанная!

– Клава, – пыталась успокоить ее Надежда Егоровна, – что ты беснуешься? Ну, убрала я один раз, смотреть ведь противно…

– А кто гадит? У самих пес подыхающий, небось он и не доносит.

– Что ты говоришь! – возмутилась Надежда Егоровна. – Наша собака не ходит в подъезде.

– Не надо ля-ля! Би-би задавит!

Надежду Егоровну, муж которой впал в детство, больно задело выражение, подхваченное бабой Клавой у внуков. Мама Петрова стала мыть полы и убирать постоянно, в том числе и в дни, когда баба Клава с утра уже повозила грязной тряпкой по ступенькам.

Уборщица вела активную пропагандистскую кампанию среди соседей, ловко нащупав болевую точку: Надька с пятого этажа ступеньки скоблит, чтобы показать, какие вы свиньи. Общественность разделилась на два лагеря – сторонников уборщицы и сочувствующих Надежде Егоровне. Вторые оказались в меньшинстве. Деятельность мамы Петрова служила укором остальным хозяйкам.

Разведка из числа сторонников доносила Надежде Егоровне, что баба Клава перешла к активным действиям, то есть к вредительству. С вечера вымытый пол наутро был усеян мусором; Надежда Егоровна купила на свои деньги краску, начала красить стены подъезда, они не успевали просохнуть, как появлялись похабные надписи. Поставила на подоконники цветы в горшочках – их сбросили на пол.

Петров три дня терпеливо слушал рассказ мамы о подъездной склоке. Лично отловил на третьем этаже вечером подростков, которые курили, бросали окурки на пол и пили пиво. С любителями подъездной романтики он провел разъяснительную работу. До рукоприкладства дело не дошло, хватило призывов к совести и угроз, сформулированных доступным народным языком. А потом Петров столкнулся вовсе с несусветным – застал бабу Клаву, которая… мочилась в углу площадки.

– Что же вы делаете? – пробормотал Петров.

Баба Клава смутилась только в первую секунду. Боевой пыл к ней вернулся быстро.

– Не твое собачье дело! – нахально заявила вскочившая уборщица обескураженному Петрову.

Баба Клава приняла позу готовности к словесной схватке: руки в боки, ноги на ширине плеч, ноздри трепещут.

– Вам лечиться надо, – сказал Петров. – Вы же больная на всю голову!

– Ах ты, щенок! – открыла рот баба Клава.

Но Петров ее перебил, гаркнул:

– Молчать! Всё! Мое терпение кончилось. Еще раз увижу вас в подъезде – засажу в психушку. Ясно?

– Ой-ой! Испугалась я тебя! Подумаешь, приехал, видали мы таких!

Петров разозлился не на шутку. Он пошел на бабу Клаву с кулаками:

– Карга старая! Ты с кем связываешься? Ты кого на испуг берешь? Ты думаешь, меня можно как маму? Да я тебя – в лепёшку! На молекулы разберу, в морг нечего относить будет.

Баба Клава испуганно затрусила вниз по лестнице.

Следом шел Петров и изрыгал проклятия и угрозы.

Он опомнился, когда уборщица выскочила на улицу, а сам он оказался перед входной дверью. Хорош, нечего сказать! Набросился на старуху, словно дело касалось чего-то жизненно важного. Живут они здесь как в замедленном кино. У него за три дня мозги стали плесенью покрываться.

На следующий после стычки с бабой Клавой день Петров нанял бригаду строителей. Они сделали ремонт, привели подъезд в идеальное состояние – хоть делегации зарубежные приводи. Поставили кодовый замок и домофоны, на первом этаже оборудовали комнатку консьержа со стеклянной витриной, топчаном, столом, креслом и монитором камеры наблюдения за входной дверью. Через бюро по трудоустройству Петров нанял четырех пенсионеров, которые должны были нести вахту сутки через трое.

Петров отмахивался от робких попыток мамы остановить его: «Павлик, это такие деньги! Мы как-нибудь сами. Сколько же ты потратил? Они импортной краской потолки красят! Поди, не дворец, а ты расходуешься. Лучше бы детям что-нибудь купил!»

Приехавшая с дачи сестра Татьяна тоже не высказала восторгов по поводу нового качества жизни. Петров ее прямо спросил:

– Чего ты носом крутишь? Что тебе не нравится?

– Ты мне не нравишься! Зачем маму удовольствия лишил?

– Я лишил? – возмутился Петров. – Удовольствия за бабой Клавой подтирать? Сестричка, у тебя все дома? – Он постучал пальцем по лбу.

– Думаешь, ты один правильный и умный? Одним махом всех побивахом. Ничего подобного! Для мамы подъездная эпопея как отдушина была. Кого она целыми днями видит? Больных отца и Лентяйку. Чем занимается? Горшки за ними выносит. А тут она для общества что-то делала, интрига закрутилась, кровь быстрее побежала, у нее интерес появился, новые переживания. Для тебя это мелко, смешно и абсурдно – воевать с придурочной бабой Клавой, обсуждать с соседями выходки подростков-вандалов, а для мамы – настоящая жизнь. Пашка! Ей ведь шестьдесят лет только. Помнишь, как выглядела? Куколка! А за последний год, как с папой случилось, – враз постарела. Но тут, смотрю, опять волосы стала на бигуди накручивать. Прическу сделает, фартучек наденет, перчатки резиновые в тон, швабру в руки – и ступеньки мыть.

Петров считал сестру незаурядной личностью. Татьяна обладала цепким умом, хваткой, выносливостью, была энергична и не пасовала перед трудностями. Она бы добилась многого, если бы не поставила себе планку вровень с той, выше которой не мог подняться ее муж Андрей – хороший парень недалекого ума. Их бизнес, толчок которому дал Петров, – магазин электроники, – за десять лет практически не увеличился. Он давал им возможность сносного существования, но не более. Вместо того чтобы бросить силы на расширение дела, они ехали на дачу и сажали овощи – Андрей любил ковыряться в земле. Он постоянно чинил старенький автомобиль, вместо того чтобы заработать на новый. Татьяна вслед за мужем отрабатывала шаг на месте – семейное счастье было для нее важнее богатства и успеха.

Сестра, определенно, лучше понимала настроение мамы, смотрела на подъездную баталию с неожиданной и правильной позиции. Но и у Петрова были принципы, которыми он не собирался поступаться.

– Моя мама подъезды мыть не будет! – сказал он жестко. – Заруби это себе на носу! Если ты такая умная, найди для нее занятие более… Более приличное. Наймите сиделку, домработницу, хоть штат отдельный для отца и Лентяйки! Вот сберкнижка на твое имя, сумма порядочная – на зарплату консьержам и для мамы.

– Ты считаешь, что все проблемы можно решить с помощью денег? – вздрогнула Таня.

Брат ответил туманно:

– Если бы я так считал, то не сидел бы сейчас здесь.

Татьяна решила сменить тему:

– Я с Зиной разговаривала. Ты почему домой не звонишь?

– Позвоню.

Он не выполнил своего обещания. Между Петровым и самыми близкими – женой, сестрой, родителями – будто кошка серая пробежала. У него не было желания объясняться, утрясать, сглаживать – само пройдет. О двух крупных суммах, которые он снял с семейного счета, на ремонт и на сберкнижку Татьяне, он ничего не сообщил Зине. Ей оставалось только строить предположения.

Потом Петров много раз будет мысленно возвращаться к своему отъезду из Омска, задаваться вопросом, почему решил ехать поездом, а не лететь самолетом. Кроме бредовой идеи «увидеть Сибирь из окна», ему ничего не вспомнится.

В купе заглянул коротко стриженный мужчина, посмотрел на молоденькую беременную соседку Петрова, потом на него, обрадовался:

– Мужик, я через два купе. Соседка попалась. Не поменяешься? Переходи ко мне. А женщины пусть тут.

Петров повернулся к попутчице – та явно обрадовалась предложению. Он встал и забрал свои вещи. В новом купе, таком же люксе, рассчитанном на двоих, уже сидели два парня.

– Моя команда, – сообщил стриженый, – знакомьтесь. Это Сашок.

Парень лет двадцати, не отягощенный университетскими знаниями.

– Петров.

– А это Медведь, видишь каков, ух, бурый, – почему-то веселился мужик. – По паспорту Медведев, а по-нашему просто Медведь. Меня они Тренер зовут. По должности. Мы самбисты, на соревнования едем.

В том, что они спортсмены, сомневаться не приходилось. Все трое крепко накачаны, шеи воловьи, покатые плечи в буграх мышц, поэтому головы казались карикатурно маленькими. Только категории у них были разные: Сашок в мышином весе выступает, Тренер в среднем, а Медведь из тяжеловесов.

– Распишем пульку? – предложил Сашок и достал карты.

Петров кивнул. Он не боялся проиграться. В студенческие годы карточными играми зарабатывал прибавку к стипендии. Память у него была отличная, шулеров он вычислял легко.

Играли спортсмены плохо, карт не помнили, и к финалу Петров шел победителем. Но ставки были маленькими, и азарта их поднимать никто не проявлял. Несмотря на июньскую жару, в вагоне топили, окна не открывались, кондиционеры не работали – тропическая духота. Игроки разделись до трусов и выпили по две бутылки минералки на брата. Странно, что не возникало предложения перейти к крепким напиткам.

«Держат спортивную форму?» – недоумевал Петров. В попутчиках чувствовалась какая-то скрытая агрессия, сознание превосходства, фиги в кармане. Как в детстве, когда один из приятелей начинает тебя дразнить: «А у меня что-то есть! А я тебе не скажу! А я тебе не покажу!» Петрова раздражал Медведь, вернее, запах его одеколона, который попутчик периодически выливал на носовой платок и обтирал торс.

– Ты нас задушил! – не выдержал Петров. – Точно в сельской парикмахерской.

Поезд стал замедлять ход. Остановка.

– Хочу выйти, проветриться, – сказал Петров.

– Здесь полминуты стоим. – Тренер посмотрел на часы. – Подожди, через двадцать минут большая станция, там и прогуляемся.

Медведь и Сашок довольно засмеялись.

– Что смешного? – спросил Петров.

– Ребятки застоялись, – суетливо пояснил Тренер. – Ну, кто банкует? Петров, ты!

Замерев на несколько секунд, поезд снова тронулся, набрал скорость, колеса выбивали частую дробь. Медведь снова достал платок и пузырек.

– Я же тебя просил! – возмутился Петров.

– А это другое, – ухмыльнулся Медведь.

Поплыл действительно другой запах, эфирно сладковатый. Медведь неожиданно бросился на Петрова, прижал платок к его лицу. Следом навалились Сашок и Тренер, один держал ноги, другой руки Петрова. Тот вырывался, стараясь не дышать. Но даже отдельно с каждым из спортсменов Петров вряд ли бы вышел победителем. Хотелось втянуть в себя воздух – так хотелось, что все остальное уже не имело значения. Он задышал – чем-то сладко лекарственным, спасительным, непривычным, как запахи в родительской квартире.

Забытье опустилось шляпой, которую ему вдруг надвинули на глаза. Петров никогда не носил шляп, но тут, по случаю кризиса, одну примерял – плохие мальчики хулигански схватились за поля и натянули на лицо. Темнота была неполной. Он со стороны наблюдал, как, матерясь и переругиваясь, спортсмены его расслабленное тело одевают и одеваются сами. Хватают багаж, вешают Петрова безвольной куклой на плечи Медведя и двигаются по вагонному коридору. Проходя мимо своего купе, он увидел через стену, как беременная женщина засыпает, поглаживая свой живот. Он Зинке гладил живот на последних месяцах, когда она не могла заснуть.

Из тумана вырисовывается, становясь почти четкой, проводница:

– Что это с ним?

Петров хочет позвать ее на помощь, но язык не слушается, и нет у него сил поднять голову или пошевелить рукой.

– Перепил малость, – гогочет Тренер. – Ауфидерзейн, мадемуазель!

Его волокут по перрону – ноги чужие, рук нет, душа еле трепещется, не поспевает за телом. Но мыслит. Вдруг приходит вопрос: а как же отец живет, наполовину мертвый? Нет! Врешь! Соединить тело с сознанием и вырваться, убежать!

Он вырвался, но не смог сделать ни шагу, упал, проехал лицом по грязному асфальту, не чувствуя боли. Голоса: «Добавь ему, Сашок, одеколончику – понюхать». Тупой удар в бок – тяжелым ботинком в печень. Опять не больно, как под наркозом. Мокрая тряпка у лица. Знакомый запах. Подкатывает темное облако. «Нырнуть в него? Похоже на репетицию смерти. Слово умное – “репетиция” – не помню, что значит».

Сознание вернулось к Петрову настойчивыми болезненными звонками. Казалось – звонит в дверь его холостяцкой квартиры обморочная Зина, а близнецы в соседней квартире надрываются от крика. Можно спрятаться, он заранее знает, что будет дальше. Предательская мысль – накрыться одеялом с головой и сделать вид, что тебя нет дома. Бросить Ваню и Саню? И девочку. Маню, как же он мог забыть дочку? Она же потом родилась.

Звонил, вернее, пищал портативный компьютер Петрова – кто-то пытался войти в память. Напрасные усилия, чтобы сломать пароль, специалисту потребуется несколько суток работы. Не открывая глаз, по-прежнему претворяясь беспамятным, Петров прислушивался к звукам. Вот компьютер пронзительно запищал. Сейчас на экране должна появиться плашка: «Сволочь, убери руки и закрой меня!» Не послушались, колотят по клавишам. Снова пронзительный писк, теперь компьютер их предупреждает: «После нажатия любой клавиши вся информация будет уничтожена». Не послушались, гады. Все! Запустилась программа, которая сотрет память подчистую. Теперь компьютер стоимостью в три тысячи долларов годился лишь на то, чтобы забивать им гвозди.

Петров слегка приоткрыл глаза. Увидел спины двух мужиков, копающихся в его вещах. Медведь и Сашок. Откладывают в сторону ценное – цифровые фотоаппарат и видеокамеру, дорогой несессер, спутниковый телефон, электробритву. За столом сидит Тренер и тупо матерится, глядя на черный экран компьютера. Грабители, ворюги! Куда они его притащили? Похоже на дачу или деревенскую избу: стены из толстых бревен, русская печь, маленькое оконце, свет идет от электрического фонарика, подвешенного на проволочном крючке к потолку. Петров всё видит с нижней точки – значит, валяется на полу.

Голова болела как с похмелья, его мутило, хотелось пить. Стараясь не шуметь, он снял с руки часы и засунул их под матрас, на котором лежал. Тренер повернулся к нему. Встретились взглядом.

– С прибытием по месту назначения! – ехидно приветствовал Тренер.

Петров с трудом сел, привалился к стене. Окружающее он видел как в речной ряби, в колыхании, ритм которому задавала пульсирующая головная боль.

– Дайте пить! – попросил он.

Подчиняясь кивку Тренера, Сашок бросил Петрову пластиковую двухлитровую бутылку с яркой этикеткой. Напиток для детей «Колокольчик». Дрожащей рукой Петров отвинтил крышку, запрокинул бутыль. Приторно сладкий газированный напиток ворвался в желудок и вызвал там бурю. Петров едва успел убрать горлышко ото рта, его начало рвать – фонтаном, безудержно.

– Вот сука! Заблевал всё! – ругался Тренер. – Тащите его на улицу.

Сотрясаемого конвульсиями Петрова подхватили за плечи и поволокли на улицу. Бросили на крыльце. Медведь зачерпнул ведром воду из бочки и окатил Петрова. Тухлая дождевая вода показалась живительным душем.

– Еще? – спросил Медведь.

Петров кивнул в ответ.

После нескольких ведер, вылитых ему на голову, Петров почти пришел в себя. Оглянулся – кругом темень, слышно, как шумит лес. Он встал на ноги и, подчиняясь приказу, вернулся в дом. Подошел в своему раскрытому чемодану, достал полотенце, вытер лицо, сел на деревянную скамью. Петров чувствовал себя мокрой тряпкой, которую пропустили через валики пресса – были такие у домашних стиральных машин в его детстве.

Сидевший напротив Тренер изучал содержимое бумажника Петрова. На другом конце стола Медведь и Сашок готовили ужин – вскрывали разбойничьими финками банки с консервами. На Петрова никто не обращал внимания, словно он был мебелью, неодушевленным предметом. В поведении бандитов не было игры, нарочитости, только равнодушие – абсолютное, как к кандидату в покойники. Его взяли в заложники, будут требовать выкуп? Или просто ограбят и пристукнут?

– Чего вы хотите? – спросил Петров Тренера, который был в шайке за главного.

– Я хочу увидеть небо, голубое, голубое, – весело пропел тот на мотив популярной песни. – Очухался? Вот и лады. Сейчас мы проведем переговоры в теплой дружеской обстановке, – кривлялся Тренер, – которые закончатся подписанием важных политических документов. – Он отгреб в сторону деньги и пластиковые карточки из бумажника Петрова, достал из своей сумки папку, вытащил из нее бумаги и положил перед Петровым: – Прочитайте и распишитесь. Впрочем, можешь не читать, только подпись разборчивую поставь. Тебе ведь, фраер, не надо объяснять, что лучше по-хорошему? Чтобы мальчику не больно было, когда мы станем ему пальчики по одному – ам, откусывать. – Тренер издевательски клацнул зубами.

Всё обстояло гораздо хуже, чем ожидал Петров.

Ограбление или выкуп заложника – детские игры по сравнению с тем, что от него требовали.

Главные интересы холдинговой компании «Класс» были связаны с производством и сбытом компьютерной техники. Но фирма также владела акциями десятка предприятий других профилей. В свое время российский рынок являл собой мечту богатого инвестора – куда ни кинь, всюду была ниша, в которую можно вложить деньги и быстро получить сверхприбыль: будь то торговля продуктами питания и одеждой или автомобильные перевозки, строительный бизнес или телекоммуникации. «Класс» плодил «дочек», которые, возмужав, захотели самостоятельности. Но не тут-то было. Петров и Ровенский успели, пока не был принят запрещающий закон, провести консолидацию акций по простой и действенной схеме, в результате которой бывшие мелкие акционеры лишались собственности, становились наемными рабочими, а все пакеты акций оказались в руках у троицы. Никто не обездоливал бывших владельцев, пистолетов к вискам не приставляли и акцию стоимостью в сто рублей покупали у них за тысячу долларов.

К моменту, когда Петров отправился «охотиться на тюленей», у него было двадцать процентов всех акций компаний холдинга «Класс», столько же у Потапыча, у Ровенского – шестьдесят процентов.

Петров мог оставить Ровенскому простую доверенность на голосование его акциями, но он передал их в доверительное управление Юрию. Иными словами, Ровенский должен был управлять имуществом Петрова в пользу лиц-бенефициаров – жены и детей Петрова.

И вот теперь недоумок, у которого даже имени нет, только кличка, подсовывает Петрову под нос договор на продажу всех акций Петрова какому-то мифическому Каблукову Ивану Ивановичу за смехотворную сумму в полмиллиона долларов. Похоже на дурной сон, бред. Во сне не бывает бумаг, где точно указаны не только паспортные данные Петрова, но и пункты из реестров акционеров и номера лицензий, присвоенные Регистрационной палатой.

– Не хочешь подписывать? – ласково спросил Тренер.

Петров быстро пролистнул бумаги, а теперь заново внимательно их перечитывал – тянул время, лихорадочно соображая: кто стоит за Каблуковым, что они затеяли?

Медведь и Сашок, услышав вопрос Тренера, бросили свои занятия, подошли, стали по обе стороны от Петрова.

– А ключи от квартиры вам не нужны? – зло ухмыльнулся Петров.

И тут же его голова оказалась как обручем захвачена мощной рукой Медведя. У Петрова громко хрустнули шейные позвонки.

– Всё это филькина грамота, – просипел он, указывая на бумаги.

– А мне побоку, что там написано, – благодушно заверил Тренер. – Мое дело автограф получить. Отпусти его, Медведь. Куда этот придурок денется?

Освобожденный Петров надсадно откашливался. Его колотило от бешенства. Тренер заметил, хихикнул:

– Мальчик вибрирует. И правильно делает! Но я добрый дядя, я дам тебе возможность подумать до утра. А потом ты, поганка, сможешь доставить Сашку и Медведю большое удовольствие. Им нравится плохих мальчиков щекотать. Ты не левша? Слышь, Сашок, он не левша. Значитца, левая рука ему не нужна и один глазик тоже лишний.

Медведь и Сашок мерзко заржали. Петрова прошиб холодный пот. Он решил сыграть труса, что далось ему почти без труда.

– Я плохо себя чувствую, – сказал он, закрывая лицо руками.

– Отдохни, – кивнул Тренер. – Ползи в угол и громко не плачь, завтра нарыдаешься.

Петров встал, шатаясь, дошел до тюфяка, рухнул на него. Он повернулся лицом к стене, пытаясь отвлечься от шума бандитской трапезы и проанализировать ситуацию.

Есть две вводные – финансовый договор и он сам. Его жизнь сейчас под большим вопросом. Об этом потом. Договор. Он абсурден. Большинство предприятий «Класса» – закрытые акционерные общества, это значит, что их акции нельзя продать первому встречному. По закону вначале другие акционеры должны отказаться от их приобретения, а потом уже право покупки предоставляется человеку с улицы. Подобные сделки не делаются с вечера наутро – это длительный бюрократический, юридический процесс. Бандиты, конечно, ничего в этом не смыслят. За ними кто-то стоит. Кто? Такой же узколобый, как они, или профессионал?

Петров мысленно перебирал кандидатуры. Он никого не мог назвать конкретно, но вспомнил десяток людей, которые могли связаться с бандитами и пойти на преступление. Ровенский и Потапыч легко блокируют эту сделку, аннулируют договор. Они не допустят, чтобы в «Классе» появился чужой интерес.

Если бы у Петрова была возможность перекинуться с ними парой слов! Об этом приходится только мечтать. Итак, если он подпишет договор, будет большая морока, но фирму можно спасти. Вопрос в том, можно ли спасти самого Петрова, ведь этот договор одновременно его смертный приговор. Или нет? Что они задумали? Соглашение бессмысленно, если Петров остается в живых, он всегда может его опротестовать. Статья сто семьдесят девятая Гражданского кодекса – недействительность сделки, совершенной под влиянием обмана, насилия, угрозы, злонамеренного соглашения одной стороны с другой стороной (Каблуков! Поручик Киже! Раздери его в корень!) или стечения тяжелых обстоятельств. Его обстоятельства не просто тяжелые – они смертельные.

Петров в эти минуты не страшился смерти. У него хотели отобрать то, что нажито за долгие годы каторжным трудом, что попрало юношеские иллюзии и питалось мечтаниями о светлом будущем детей. Голова трещала от боли и от досады – чтобы выстроить уравнение, не хватало данных.

Бандиты устраивались на ночь. Они связали Петрова: на запястья и лодыжки накинули петли, которые соединили за спиной короткой веревкой. Через час он завыл от боли. Но никто не откликнулся на его призывы. В громком храпе бандитов ему слышалось издевательство – над ним, беспомощным, корчившимся в попытках освободиться или хотя бы разогнать кровь в мышцах, скрипящим зубами, проклинающим весь белый свет и себя самого.

Под утро он провалился в сон, как в темную яму.

Стратегию своего поведения он продумал настолько, насколько она возможна в игре без правил, с противником, которого не знаешь и чье оружие тебе неведомо.

Утром, когда его развязали, Петров долго не мог встать – растирал сведенные болезненной судорогой руки и ноги. Бандиты завтракали и наблюдали, похабно комментируя, его «массаж». Затем свалили объедки в одну тарелку и предложили – ешь.

Петров однажды читал, что узники фашистских застенков, кроме физических страданий, невероятно тяжело переносили моральное унижение – абсолютное вселенское равнодушие палачей. Гестаповцы относились к ним не как к людям, врагам, животным, праху, тлену – а как к пустому месту. От этого испытания человеческая натура трещала по всем швам.

Сашок и Медведь, понял Петров, были из породы концлагерных вертухаев. Они понимали только силу – кулак, пистолет, электрошок. Смысл жизни: пожрать, поспать, с бабой перепихнуться, оттянуться, издеваясь над беззащитным. Делать ставку на этих питекантропов нельзя, у них вместо мозгов помои. Значит, Тренер? Ведь Петров должен кого-то выбрать, переманить, заинтересовать. Купить, наконец. Тренер до карикатурности походил на киношного садиста – постоянно кривляется и возбужденно предвкушает пытки. Все они выродки, но у Тренера полизвилины в голове есть. Надо улучить минуту, побыть с ним наедине.

Петров отказался от «завтрака», сказал, что ему нужно во двор.

– Валяй, – позволил Тренер. – Только бежать не советую. Тут на сто километров вокруг леса и болота. Недосуг нам за тобой носиться.

На крыльцо вышел Медведь, наблюдал, как Петров умывается из бочки с дождевой водой и переодевается в одежду, захваченную из чемодана.

– Перед смертью в чистое хочешь нарядиться? – оскалился Медведь.

Петров не отвечал, осматривался по сторонам: небольшая полянка, на которой стоял дом, очевидно охотничий. Лес действительно близко – темный, дремучий. Он шагнул немного вперед и увидел машину – «газик», в народе именуемый «козлом». Между деревьями виднелась проселочная дорога. Сделал еще несколько шагов в сторону, но Медведь схватил его за ворот, толкнул к крыльцу:

– Пошел в хату, жмурик!

Тренер сидел за столом и читал договор. По нахмуренному лицу бандита, шевелящего при чтении губами, можно было понять, что премудрости финансового документа выше его понимания. Петров подошел к печке, взял алюминиевую кружку, сполоснул ее теплой водой из чайника, налил полную и выпил. Тянущие рези в желудке исчезли, только саднило лицо и болел ушибленный бок. Но противный шум в голове и дурнота отступили, он соображал четко и ясно. Главная задача – тянуть время, постараться вытащить как можно больше информации.

– Подпишешь без выкрутасов? – зевнул Тренер.

– А что дальше? – ответил Петров вопросом на вопрос.

– Дальше ты поедешь в санаторий, – ухмыльнулся Тренер.

– В Карловы Вары, – подхватил Сашок. – Давай я ему вмажу, чтобы сговорчивее был?

Петров сделал вид, что не услышал угрозы. Он обращался к Тренеру:

– Разве заказчики вас не предупредили, что такие бумаги подписываются только в присутствии нотариуса?

Секундное замешательство. Тренер недовольно скривился, но отбросил сомнения:

– Мне побоку. Не я эту пургу сочинял. Подписывай!

– Вправить ему мозги? – Теперь свои услуги предложил Медведь.

Петров перелистнул бумаги, указал ручкой:

– На страницах четыре и пять ошибки, пункты два три и два семь.

– Начхать! – крикнул Тренер, вскочив. – Ты ваньку валять задумал, падла?

Сашок и Медведь подошли ближе, подняли кулаки. Петров тоже встал, отступил к стене, страхуя спину. Но Тренер неожиданно от крика перешел к ласковому шепоту:

– Может, ты хочешь со своими юристами проконсультироваться? Разрешаю. Давай, червяк, позвони им.

Петрову стоило усилий не показать свою радость. Это был абсурд – бандиты давали ему возможность связаться с Ровенским. Но обдумывать, почему они пошли на такой шаг, времени не было.

Петров взял телефон, который ему протянул Тренер, включил, набрал номер.

– Юра, – заговорил он быстро, – у меня большие проблемы. Статья сто семьдесят девятая…

– Что? – не понял Ровенский. – Где ты? Что случилось?

– В заложниках. Они требуют, чтобы я продал свой пакет. Сто семьдесят девятая, – повторил Петров. – Ты знаешь, как надо…

По кивку Тренера Медведь, как футболист, отвел назад ногу и с размаху ударил Петрова по коленке.

Петров упал, завыл от боли. Ему показалось, что коленный сустав с треском вывернулся в противоположную сторону. Боль была адской. Петров катался по полу, зажав колено двумя руками.

Тренер тем временем говорил Ровенскому:

– Твой дружок хочет продать нам свои бумажки. Очень громко хочет. – Он поднес телефон к Петрову, чтобы Ровенский услышал стоны. – Усёк? Дружок передает тебе, что мечтает пожить на белом свете. И теперь это зависит от тебя. Мы еще позвоним. Пока!

Сашок и Медведь подхватили Петрова под мышки и посадили на лавку.

– Продолжим? – весело спросил Тренер.

Потапыч вспыхнул от обиды, услышав в телефонной трубке резкий командный голос Ровенского:

– Ко мне! Быстро!

– У меня совещание.

Ровенский послал совещание далеко и нецензурно, повторил приказ.

Когда Потапыч вошел в кабинет, обида его мгновенно улетучилась: таким он Юру никогда не видел. Пунцовый от гнева, Ровенский матерился как портовый грузчик и колотил кулаком по столу. Он проклинал Петрова.

– Что случилось? Уймись ты! Что с Петровым?

Ровенский пощелкал кнопками магнитофона, он имел обыкновение записывать телефонные разговоры. И Потапов прослушал только что состоявшуюся беседу. Теперь и он посерел лицом.

Несколько минут они молчали. Потапыч тупо смотрел в одну точку, а Ровенский нервно шагал вдоль длинного стола. Оба понимали, что допустить продажу акций Петрова, то есть позволить чужому интересу проникнуть в их бизнес, значит этот бизнес разрушить. Но на карту поставлена жизнь их друга!

Неожиданный отъезд Петрова компаньоны расценивали как подлую выходку. В серьезном бизнесе взбрыки не приняты. Первый помощник капитана не может в одночасье сказать: «Я устал, мне надоело», взять шлюпку и посреди океана сделать всем ручкой. Это называется удар под дых. Петрова некем заменить, не существует управленца его уровня, его знаний, опыта и, главное, связей. И все-таки каких бы проклятий ни заслуживал Петров, смертного приговора ему не желали.

– Сколько раз говорили! – в сердцах воскликнул Ровенский. – Начальник службы безопасности язык сломал!

Потапов согласно кивал.

Петров нарушал требуемое этикетом большого бизнеса и соображениями безопасности правило – всюду появляться только в сопровождении телохранителя. Он даже от водителя отказался. Другой бизнесмен его уровня, сам крутящий баранку, вызвал бы насмешку, но Петрову чудачества прощали. Допрощались!

– Кто за этим стоит? – спросил Потапыч.

– Не знаю. Но узнаю! И зарою его в землю! По шею, а в глотку свинец горячий залью!

– Где сейчас может быть Петров?

Ровенский пожал плечами:

– Черт его знает!

– Спросить у Зины? – предложил Потапыч, но тут же спохватился. – Нет, напугаем ее. Твоя Лена с ней общается. Может, она в курсе?

Ровенский набрал телефон жены:

– Лен, ты говорила с Зиной? Куда Петров подался? Был в Омске? Потом уехал? Тюленей? Каких тюленей? Бред! Спасибо, пока! Нормальный у меня голос, просто запарка очередная. Пока! – Он положил трубку, обратился к Потапычу: – Якобы отправился на Дальний Восток охотиться на тюленей. Как тебе это нравится? Маразм!

– Кто у нас на Дальнем Востоке? Нужно немедленно связаться. Петров не идиот, он не автостопом путешествовал, наверняка подготовил базу.

– Займись этим сам, никому ни слова.

– Хорошо. Петров подсказал выход: сто семьдесят девятая статья – кабальная сделка, мы всегда можем ее опротестовать.

– Для этого он должен быть жив – как еще представить доказательства?

– Надо торговаться, согласиться при условии, что они отпустят Петрова.

– Детский сад! Бессмыслица! Мало-мальски грамотный человек знает, что такие сделки одним росчерком пера не делаются.

– Может, они отморозки тупые? Решили хапнуть кусок на дурачка.

– Было бы слишком хорошо и просто.

– Мы должны твердо стоять на том, что дадим согласие на продажу акций третьему лицу только в присутствии Петрова.

– Безусловно.

Они обсуждали детали: как запутать бандитов юридическими увертками, какие силы подключить к розыску Петрова, и тут раздался звонок. Говорила женщина, голос искажен: глуховат, с небольшим эхом после каждого слова. Ровенский нажал кнопку записи и включил динамик, чтобы Потапыч слышал разговор.

– Ваш друг подписал бумаги.

– Где он? – быстро спросил Ровенский.

– Не важно.

– Я хочу поговорить с Петровым.

– Сейчас это невозможно. Пожалуйста, не перебивайте меня. И не называйте фамилий. Ваш друг по-прежнему хворает. Он просил передать, что для его самочувствия очень важно, чтобы вы не противились сделке.

– Пусть он сам это скажет.

– Я еще раз прошу не перебивать. Итак, от вас требуются две вещи. Первое – согласиться на продажу его акций. И второе. Мы предлагаем вам выкупить у нас пакет за пять миллионов долларов.

– Кто вы?

– Не отвлекайтесь.

– Это очень большая сумма.

– Но она меньше реальной стоимости активов.

Потапыч выхватил у Ровенского трубку и крикнул в микрофон:

– Только в присутствии Петрова. Вы поняли?

– Да, но это от нас не зависит. Если ваш друг не желает с вами разговаривать, я ничего не могу поделать.

– Он жив?

– Вполне. Он хочет быстрее покончить с формальностями и поехать на охоту за тюленями.

Ровенский и Потапов онемели, услышав про тюленей.

– Я позвоню вам завтра, – продолжила женщина. – Или мы обсудим детали сделки, или вы сообщите вдове, что погребального обряда не будет. – Она положила трубку.

Они еще несколько секунд слушали короткие гудки.

– Мы в ловушке, – констатировал Ровенский.

– Надо выкупать акции. Спасти холдинг и Петрова.

– Где гарантии, что его не пришьют?

– Не знаю. Давай думать.

На следующий день та же женщина позвонила и назвала юридическую фирму, которая по доверенности покупателя обеспечит сделку. Фирма оказалась солидной, не запятнавшей себя темными махинациями. Петрова захватили не олухи, а жесткие профессионалы. Ровенский потребовал гарантий того, что Петров жив и с ним ничего не случилось. Через неделю женщина предоставила гарантии – Петров на охоте и шлет семье по электронной почте письма с подробностями. Лена Ровенская осторожно проверила, расспросила Зину – письма приходили. В них Петров обращался к детям, используя их семейную аббревиатуру – МВС – Маня, Ваня, Саня. Никто из посторонних не знал, что Петров так называет детей.

Ровенский и Потапов, проанализировав ситуацию, пришли к неутешительному выводу: Петров их подставил, имитировал похищение. Дурацкий розыгрыш устроил, подлец. Против этой версии был только один аргумент – слишком малая сумма за пакет акций. Но искать логику в действиях Петрова всегда было бессмысленно.

Ровенский выкупил пятнадцать процентов из пакета Петрова, Потапыч – пять. Теперь у холдинга было два хозяина: Ровенский с семьюдесятью пятью процентами акций и Потапов – с двадцатью пятью.

С юридической точки зрения сделку провели безукоризненно. Кто такой Каблуков Иван Иванович, выяснить не удалось – по указанному адресу в квартире жил пенсионер, который уехал давно, надолго и в неизвестном направлении. Квартиру снимала молодая семья.

За три недели Петров ни разу не позвонил Зине.

Были на земном шаре места, откуда нельзя связаться с семьей по спутниковому телефону? Вряд ли. Не выдержав томительного ожидания, Зина несколько раз сама набирала номер. Бесполезно – телефон отключен.

По электронной почте от Петрова стали регулярно приходить письма. Зина расценила их как еще один акт унижения. В начале каждого послания:

«Здравствуйте, мои дорогие! Приветствую Зину и МВС!» Потом следовал рассказ о тюленях. Оказывается, эти водные млекопитающие составляют два семейства: настоящие тюлени (12 родов, 19 видов) и ушастые тюлени (4 вида). У настоящих тюленей ушная раковина отсутствует, ласты покрыты шерстью, в отличие от ушастых, у которых имеются маленькие ушки, а ласты лишены волосяного покрова… К отряду тюленей относятся морской заяц, нерпа, котик…

Словом, в каждом письме описывались тюлени, особенности их обитания и охоты на этих зверей. В конце послания ритуальное:«Целую вас. Будьте внимательны! Берегите друг друга!»

Петров даже не реагировал на вопросы детей, которые поддерживали переписку, – механически слал «записки охотника».

Зина в эпистолярном общении не участвовала, но мысленно вела с мужем диалоги, которые в основном сводились к упрекам и риторическим вопросам: «Как ты мог так поступить? Почему ты меня бросил? Почему заставляешь страдать? Неужели не понимаешь унизительности моего положения? Ты меня разлюбил? Мы тебе не нужны?»

У Зины не было интересов и занятий, не связанных с семьей. Не считать же увлечением еженедельное посещение косметического салона. И подруг близких у нее не было. Лучший друг – Петров. Чаще, чем с другими, она общалась с Леной Ровенской.

Сестра Валя после замужества отдалилась: они с Денисом создали на редкость гармоничный союз. Денис не сделал большой карьеры, у него отсутствовали организаторские способности – проще сделать самому, чем объяснять другому, честолюбие – ему большего и не нужно. Он был талантливым математиком, но косноязычным и стеснительным человеком. Валя не работала, ее устремления ограничивались здоровьем дочери и мужа – у них обнаружилось тяжелое, хотя и не злокачественное заболевание крови. Режим, регулярные курсы лечения, особое питание – все это отгородило Валину семью от внешнего мира. В своем маленьком мирке они были счастливы. Никогда не просили о помощи других, но не отказывали, если нуждались в них.

К Денису Зина обратилась с просьбой определить, откуда идут письма Петрова. Он колдовал за компьютером, а Зина плакалась сестре на кухне, пересказывала упреки мужу. Валя ее не поддержала.

– Почему ты не веришь Петрову? – недоумевала она.

– То есть как «не верю»? – удивилась Зина. – Как дурочка на пригорочке сижу и жду его.

– И обвиняешь во всех смертных грехах.

– Он их не заслужил? – запальчиво воскликнула Зина. – Он не бросил меня, нас?

– Петров доступно объяснил тебе свое состояние.

– А мое состояние в расчет не принимается?

– Зина, самое лучшее, что может быть между людьми, между мужем и женой, – абсолютная доверительность и честность. Нужно верить своему избраннику, без веры все теряет смысл. Я говорю банальности, но они правдивы.

– Именно правды я и хочу.

– Но не равноправия! Ты не допускаешь, что Петрову может быть плохо, что ему требуется передышка для чего-то, я не знаю для чего. Он, в твоем представлении, не человек, которому свойственны слабости, а монумент, скала, робот с атомным двигателем. Ты даже не слышишь, что он тебе говорит.

– Он не говорит со мной три недели.

– Говорил раньше, – поправилась Валя. – Ты прислушиваешься к Ленке Ровенской, у которой на первом месте бешеное честолюбие, а все человеческие отношения сводятся к животным случкам.

– Она считает, что у Павла есть другая женщина.

– Я от Лены ничего другого и не ждала, она по себе судит. А я верю Петрову! – сказала твердо Валя. – Он достойный и благородный человек. Он любит тебя и души не чает в детях.

– Любит! – горько скривилась Зина. – Когда любят, так не поступают. Ты себе представить не можешь, что чувствует женщина, которую вдруг разлюбили. У тебя те же глаза, лицо, руки, слова, но все теперь со знаком минус. Вчера был плюс, а сегодня минус. Что прикажешь с собой делать?

– Зина, ты только не обижайся, но мне кажется, что из-за тебя одной Петров никогда бы не отправился на край света. Как и всякая женщина, ты слишком много значения придаешь чувствам. Для тебя любовь – это розовые очки, сквозь которые ты смотришь на мир, а для Петрова – острая приправа к будням. Ему еще нужно мамонта убить и притащить домой, чтобы семью прокормить.

– Это ты в книжках вычитала?

Валя увлекалась психологической литературой.

– Кое до чего и своим умом дошла. Например, до того, что ты совершенно не понимаешь своего мужа. Не пытаешься разобраться в его проблемах, а сыпешь на его голову обвинения. Тебе больно, и ты вопишь, не представляя, что и другие страдают.

– Значит, он любит меня?

– Не по-мавритански, конечно. А как нормальный мужик хорошую жену.

– И он не стал бы обманывать меня?

– Никогда!

Зина улыбнулась и облегченно вздохнула. Растерянная и подавленная, она легко попадала под чужое влияние, принимала точки зрения посторонних, а собственной точки опоры не имела.

Спокойствие и надежда, которые вдохнула в Зину сестра, рухнули благодаря Денису. Он пришел на кухню, смущенно посмотрел на жену, как бы спрашивая разрешения.

– Говори, – сказала Валя.

– Тут такое дело, – мялся Денис. – В общем, все письма лежат на нашем сервере, и программа их автоматически отсылает каждые три дня. Я даже нашел книгу в Интернете, откуда Петров скачал информацию.

– Ты хочешь сказать, – уточнила Зина, – что Петров заранее передрал откуда-то текст про проклятых тюленей, разбил его на части, вставил в каждую «Здравствуйте» и «До свидания», положил в ящик, и программа периодически отправляет послания?

– Да, – подтвердил Денис. – Но текст он подредактировал, в первоисточнике есть всякие диалоги и сюжеты.

Зина закрыла лицо руками, тихо застонала. Валя, чья вера в Петрова пошатнулась, все-таки стояла на своем, оправдывала изменника:

– Петров не хотел вас расстраивать.

Денис неуклюже поддержал жену:

– По-моему, здорово придумал.

Зина убрала руки от лица, посмотрела на Дениса едва ли не с ненавистью. Он смутился, принялся рассказывать о том, как плохо стало на фирме после бегства Петрова. Зина перебила:

– Верить, говорите, надо? – Она усмехнулась. – В фальшивки, в подметные письма? Господи! Хоть бы все тюлени подохли!

– Животные не виноваты, – умно возразил Денис и тут же поправился: – Тюлени – это иносказательно, понимаю.

Валя смотрела на сестру с болью и сочувствием. Зина всегда была для нее образцом стойкости. В детстве Валя старалась походить на старшую сестру, подражала ей, даже копировала. Но теперь Зина будто забыла, какая она есть на самом деле. Или переменилась?

– Помнишь, – спросила Валя, – как однажды родители не поверили, что учительница поставила мне в дневник чужую двойку?

Зина отрицательно покачала головой.

– А я на всю жизнь запомнила, – продолжала Валя. – Ты тогда стала в угол, объявила голодовку и сказала, что не выйдешь, пока они передо мной не извинятся. Ты одна мне поверила, даже бабушка сомневалась. И я поняла: очень важно, когда тебе верят, несмотря на аргументы и факты, просто потому что ты – это ты.

– Чем ближе человеческие чувства к иррациональному абсолюту, – изрек Денис, – тем выше их этическая ценность.

Валя ласково погладила руку мужа. Она знала, что скорость его мысли многократно опережает среднестатистическую. Цепь рассуждений уносится вперед, и Денис выдает результат, логичность которого окружающим надо объяснять на пальцах.

– Что ты имел в виду? – пришла она ему на помощь.

– В школе я вырывал последние страницы из учебника, чтобы не было соблазна посмотреть правильный ответ. Однажды в больнице меня перепутали с однофамильцем и сделали гастроскопию. Я догадывался об ошибке, но пошел на жуткую процедуру, чтобы не подвести медсестру. С помощью подобных абсурдных поступков я выработал самоуважение, поборол комплексы неполноценности.

– Ты хочешь сказать, – невесело рассмеялась Зина, – что если я буду стойко держать марку соломенной вдовы, то приближусь к святости?

– Просто оставайся сама собой, – ответила за мужа Валя.

– Спасибо вам, ребята! – поблагодарила Зина. – Вы мне помогли, утешили.

Валя и Денис не поняли: иронизирует она или говорит серьезно.

Зина поехала в банк, чтобы снять деньги и отправить Ваню и Саню на каникулы. Здесь ее ждал новый удар – на счете остались крохи, а громадную сумму (ей бы на год с детьми хватило) Петров забрал. Причем делал это с изощренным издевательством: не изъял все деньги сразу, а снимал ежедневно в течение последней недели большими суммами.

Зина с трудом сохранила самообладание, разговаривая с банковским клерком. На ватных ногах вышла на улицу, села в машину. Поехала в автосервис, у его ворот развернулась – денег на техосмотр Удюши не было. Зина вела машину с предельной осторожностью, понимала, что в ее нынешнем состоянии угодить в аварию проще простого. Бывает – запахи напомнят о былом, вспомнятся картины прошлой жизни. А иногда жизненные обстоятельства вдруг бросают тебя в прошлое: Зина отчетливо вспомнила, как она голодала с маленькими детьми, как боялась потратить лишнюю копейку, страшилась плохих прогнозов, потому что нечего было надеть в распутицу. Запах нищеты и безысходности – вот чем пахнуло на Зину.

Но – кому супчик жидковат, кому бисер мелковат. Теперь Зине горько было расстаться с возможностью поехать в Женеву, остановиться там в отеле за тысячу долларов в сутки, пройтись по ювелирным магазинам и купить стильные, изящные и баснословно дорогие украшения. Путешествия на экзотические острова, наряды от кутюрье, антикварная мебель, картины русских авангардистов – всё в прошлом? Чем выше ты поднимешься, тем больнее падать. Петров хладнокровно обрек ее на падение. У нее нет собственности, на ее имя оформлена только машина. Она может продать драгоценности, но квартиру, загородный дом, автомобили Петрова без его согласия тронуть не может. Он велел жить на деньги в банке, а сам их забрал. Говорил что-то про заграничные счета, Зина не слушала, была ошеломлена его сообщением об уходе. Требовалось запомнить цифры, пароли, она их послушно повторила и тут же забыла. Да и нет уверенности, что тайные вклады им также не очищены. Кроме того, Зина ничего не смыслила в иностранных акциях, опционах, фьючерсах, о которых толковал Петров и которые составляли его капитал, вывезенный из страны.

Она вернулась домой. Дети радостно сообщили, что получили очередное письмо от папы. Зина подошла к монитору: опять тюлени, только тюлени!

Она едва сдержала желание броситься за молотком и разбить экран.

– Мама, ты себя плохо чувствуешь? – заволновалась Маняша. – Почему ты захмуренная?

– Немножко голова болит.

– Хочешь наш ответ папе прочитать? – предложил Ваня. – Про то, как Саня на роликах врезался в лоток мороженщицы?

– Потом, – шепнула Зина, – потом обязательно прочитаю.

Она вышла из детской, набрала телефон Лены Ровенской.

– Устрой меня на работу, – попросила Зина.

– Можешь сейчас приехать ко мне в офис?

– Да.

– Жду.

Офис Лены Ровенской располагался в центре Москвы, за выставочными залами самого крупного из магазинов «Класс-мебель». Лена регулярно меняла интерьер своего кабинета, и каждый раз, бывая у нее, Зина хвалила дизайнерские находки. Но теперь она не осматривала обстановку, да хозяйка и не ждала похвал. Сидя напротив Зины за низеньким столиком, Лена нервно щелкала суставами пальцев:

– Мы не хотели тебе говорить, но Петров подло поступил с ребятами. Он продал свои акции. Юре и Потапычу пришлось выкупать их втридорога, чтобы сохранить холдинг.

Зине казалось, что ее ничто более не может удивить, но она поразилась:

– Не может быть!

– Да, – кивнула Лена, – к сожалению, правда. Надеюсь, он тебе перевел порядочную сумму?

– Нет, – пробормотала Зина. – Напротив, он снял все деньги с нашего общего счета. У меня ничего нет.

– Сволочь! – выругалась Лена. – Ах, какой подонок!

– У меня голова идет кругом, – призналась Зина.

Она закусила губы, чтобы не расплакаться. Но первой заревела Лена.

– Ну ты подумай! – Забыв о макияже, она вытирала слезы ладошкой. – Ведь такой парень был! Не жмот, широкая душа. Что эти бабы, эти сучки с мужиками делают!

– Ты думаешь, все-таки… – всхлипнула Зина между спазмами слезного града.

– Ежу понятно! Петрова ничто не могло сбить с пути, только баба!

Они плакали обнявшись, размазывая дорогую косметику по эксклюзивным нарядам друг друга. Зина поняла, что ближе, чем Лена, у нее никого нет. Только Лена понимает ее, сочувствует. Она-то не бросит в беде… И Лена это доказала. Наревевшись, она умылась и заставила умыться Зину.

– Мы еще повоюем! – заверила Лена. – Так! Ты у нас кто? Художница.

– Какая я художница, – возразила Зина. – Недоучившаяся студентка.

– Художница! – твердо сказала Лена. – Ты пойдешь работать в рекламное агентство «Имидж плюс», у них долгосрочный договор с моей фирмой и другими «дочками» «Класса».

Лена выкурила сигарету, успокоилась, вернула лицу и голосу привычный деловой настрой, открыла еженедельник, нашла номер телефона и набрала его.

Через неделю Зину ждали на новом месте работы.

Колено раздирало от боли, словно сустав превратился в громадный фурункул, но Петров старался думать о другом. Жить ему оставалось недолго. Получив его подписи на договоре и отзвонив в Москву, бандиты стали собираться в дорогу. Переговорить с глазу на глаз с Тренером не удавалось. Время шло, Петров почти физически ощущал, как утекают драгоценные секунды и минуты. Он сидел на лавке, даже встать не мог – боль в ноге не позволяла двигаться. В кулаке Петров держал бумажку, на которой написал большими буквами: «Надо поговорить наедине». Он ловил взгляд Тренера, но бандит обращал на него внимания не больше, чем на пакет с мусором.

Наконец Тренер оказался рядом, Петров двинул ему по столу записку. Мгновение, когда бандит раздумывал – уважить ли просьбу, – Петров молился. Он не знал ни одной молитвы, но обращался к Богу: «Господи, воля твоя! Сделай так, чтобы этот ублюдок меня выслушал!»

– Проверьте машину, – велел Тренер своим браткам. – Ждите меня на улице.

Петров внимательно следил за своим лицом, радости не выказал. От того, насколько уверенно он будет держаться, зависит многое.

– Ну что? – ухмыльнулся Тренер. – Деньги будешь предлагать?

– Да.

– А я не продамся.

– Ну и глупо. Можно подумать, что ты за красивые глаза корячишься.

– И во сколько оцениваешь свою паршивую жизнь?

– Сколько тебе обещали?

– Не твое дело.

– Умножь цифру на сто. Помнишь математику из младших классов? Было две тысячи – стало двести тысяч, было три тысячи – стало триста.

Тренеру не было нужды скрывать свои эмоции, Петров отлично видел, что бандит борется с искушением. «Господи, – снова взмолился мысленно Петров, – пусть он окажется самым жадным из всех ворюг».

Он точно угадал сумму гонорара – Тренеру обещали три тысячи долларов за операцию. Но триста тысяч – совсем другая сумма. С такими деньжищами можно свалить из страны. Поехать к Тофику в Майами, давно зовет. И не щипать продавцов хот-догов, а держать бордель с девицами из бывшего СССР.

– Твои заказчики ничего не узнают, – подливал Петров керосина в огонь, – ведь договор я подписал, и деньги с них ты получишь с чистой совестью. Я лягу на дно, месяц обо мне никто не услышит. А ты за это время сумеешь следы замести.

– Блефуешь! – Тренер громко сплюнул на пол. – Откуда ты возьмешь здесь триста тысяч сразу и налом?

Услышав сумму, Петров едва не воскликнул от радости. Он боялся, что бандитам обещали более десяти тысяч долларов. Быстро выложить миллион он действительно не мог, но на их семейном счете лежало чуть больше четырехсот тысяч. И в то же время Петров пережил удар по честолюбию, за его голову назначили унизительно маленькую сумму, как за лоточника.

– Легко, – Петров тоже сплюнул, подражая бандитским манерам, – в любом городишке, где есть нотариус.

– Как докажешь?

– Доказательством будет твой счет, на который я переведу деньги. Чем ты рискуешь, Тренер? Я в твоих руках и без костыля шага ступить не могу.

– Ты наполовину покойник.

– Правильно, но ты зароешь меня вместе с возможностью получить солидный куш.

Не одна сделка не давалась Петрову таким эмоциональным напряжением. Наверное, у него появились седые волосы. Ох, как хотелось броситься на бандита, вцепиться ему зубами в глотку! И проиграть? Петров мысленно призывал себя к спокойствию, давил внутреннюю агрессию. Он цедил лениво, как бы нехотя:

– Жизнь мне, конечно, дорога, но ползать перед тобой на пузе я не стану. А ты подумай, представится ли тебе еще случай вмиг разбогатеть.

– Пятьсот тысяч! – Тренер алчно блеснул глазами.

Петров провел по лбу рукой – вытер предательский пот, сделал вид, что подсчитывает. На самом деле скрывал всплеск ликования – если партнер торгуется, значит, сделка состоится.

– Четыреста, и ни цента больше.

– Нет, пятьсот!

– Я же не ваньку перед тобой валяю, а говорю, сколько реально могу сегодня заплатить.

– Четыреста пятьдесят.

Тренер торговался как базарная баба.

– Четыреста и золотой «Ролекс», он десять тысяч стоит.

– А где ты часы возьмешь? – встрепенулся Тренер. – Заныкал? Я тебя сейчас обыщу.

Это была ошибка, Петров разозлил бандита. Надо выкручиваться. Держать прежний тон, не дать слабинки, давить Тренера силой характера.

– Обыскивай, – небрежно отозвался Петров, – всё равно не найдешь. Активы передаются пакетом, как говорят юристы.

Тренер терзался сомнениями как ребенок, недоросль великовозрастный: нервно чесал в голове, грыз ногти и стрелял глазами.

– Давай часы, – решился Тренер.

– Ты согласен? Ты же понимаешь, что должен мне гарантировать жизнь?

– Мое слово железное.

– Вот этому я верю, – буркнул Петров и тут же прикусил язык.

Но Тренер не понял иронии. Он думал о том, как изменить первоначальные планы и не раскрыться перед заказчиками.

– Только пакетом, – решительно заключил Петров.

Сашок и Медведь должны были остаться с Петровым, а Тренер – отправиться в Москву, передать в курьерскую фирму подписанный договор, вложенный в заранее приготовленный пакет с адресом. Петров много бы отдал, чтобы прочитать этот адрес, но никто не спешил его просвещать, а сам он демонстрировал показное равнодушие.

После звонка Тренера, оставившего пакет и получившего гонорар, Медведь и Сашок должны были разделаться с Петровым и тоже двинуться в столицу. Теперь Тренер поменялся с ними местами. Якобы по требованию заказчика, с Петровым остается Тренер, а братки едут в Москву.

Тренер инструктировал своих бандитов на улице. Петров сполз на пол, по-пластунски добрался до матраса в углу, вытащил часы и засунул их в карман.

Дополз до окна, прислушался. Тренер несколько раз повторил тупым подельникам: они должны быстро добраться до новосибирского аэропорта, лететь ближайшим рейсом, передать пакет и позвонить по такому-то телефону, получить деньги. Ждать его надлежало на квартире Медведя, Тренер будет туда звонить.

Бандиты не могли запомнить всех номеров телефонов, записывали их под ругань Тренера. А у Петрова никогда не было записной книжки, он легко держал в памяти сотни телефонных номеров. И уж эти точно не забудет.

Он вернулся на прежнее место, облегченно перевел дух, услышав шум мотора отъезжающего «газика». Один бандит – не трое головорезов.

Пришел Тренер. К нему вернулось привычное зубоскальство.

– Пора-пора-порадуемся на своем веку, – пропел он. – Пора, дружок, нам тоже двигаться, а лимузин забыли прислать. Сможешь проковылять километра три?

– Смогу, только нужны костыли. Выруби в лесу подходящие ветки.

В следующие два часа происходящее напоминало пародию на кружок «Умелые руки». Петров и Тренер, бандит и заложник, выстругивали самодельные костыли. Ветки оказались негодными – они гнулись, не выдерживая веса Петрова. В итоге отбили две доски от стола, отрезали их по размеру – до подмышек, – в центре сделали дырки, куда можно просунуть кисти рук, а концы досок, упиравшиеся в землю, слегка заострили.

Петров орудовал финкой. Тренер – маленьким топориком. Они мирно переговаривались, обсуждая поделки и советуясь. Тренер толково предложил на края дырок прибить тряпки, чтобы не набить мозоли на руках.

Они оказались ровесниками. Теоретически могли в детском саду рядом сидеть на горшках или ходить в одну школу, ухлестывать за одной девчонкой и мечтать о фирменных американских джинсах. Но жизнь развела их по полюсам – одного в банду, другого в бизнес. «Нет, не жизнь нас развела, – думал Петров, – а мы сами сделали выбор. И мы похожи только в одном – недрогнувшей рукой перережем друг другу глотки». Словно подтверждая его мысли, Тренер заговорил о своих условиях. Не на месяц, а на полгода Петров должен исчезнуть, ни одна душа не должна о нем знать. Залогом будет жизнь его родных – Тренер помахал перед носом Петрова вытащенной из бумажника фотографией Зины и близнецов.

– Если тобой только запахнет, – пообещал Тренер, – детки превратятся в конфетки для червей.

Петрову ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

– Как ты собираешься передать мне деньги? – спросил Тренер. – Я предпочитаю налом.

– Не глупи. Если я затребую в здешнем банке сумму, которая равняется годовому бюджету области, через пять минут мы будем в милиции.

Возможно, это был бы лучший вариант. Но Петров не имел понятия, где находится, и большого доверия к правоохранительным органам российской глубинки не испытывал. Кроме того, Сашок и Медведь оставались на свободе. Их заказчики вполне могли поступить как бандиты – расправиться с семьей.

Петров предложил выписать Тренеру платежное поручение и доверенность, заверить у нотариуса. Вопрос заключался в том, давать ли одно поручение на всю сумму? Один перевод почти на полмиллиона долларов неизбежно вызовет интерес к Тренеру, и как сложится судьба бандита, еще неизвестно. Выгодно ли это Петрову? Да. Но рисковать жизнью детей он не имеет права.

– У тебя паспорт в порядке? – решился Петров.

– Чистый, – заверил Тренер.

Петров взял чековую книжку и стал выписывать платежные поручения, попутно объясняя Тренеру, как их реализовать, и блефуя уверениями в том, что без нотариальной доверенности они недействительны. Петров хотел засветиться у юриста, узнать паспортные данные Тренера – на будущее. Купив свою жизнь, он не собирался ничего дарить проходимцам. Закончив с бумагами, Петров спросил Тренера:

– Слушай, а среди вас, братков, случается, что у мужика вдруг наступает кризис среднего возраста?

– Как это? – не понял бандит.

– Когда всё у тебя есть, все ты можешь, а ничего не хочешь. Бросаешь к едреной фене сытую жизнь и пускаешься в бега.

– Вроде как крыша едет, а сам нормальный? Бывает. Федя Мокрый глюкнулся, монахом заделался, на Валааме в ските сидит. А у него шмара была! Такая баба! Отсохнуть! – Собирая вещи, Тренер насвистывал песенки из кинофильмов. Его распирало от азарта и предвкушения богатства.

А Петров вспоминал Зину. Ему мучительно хотелось оказаться в эту минуту рядом с ней, в их спальне, на кровати королевских размеров. Зинка дурачится, притащила дамский роман в яркой обложке: «Сейчас мы с тобой будем делать по тексту. Так, вот этот абзац. “Он страстно поглаживал ее тело, опускаясь всё ниже”».

– Ниже тела? – уточняет Петров.

– Не придирайся! Твое дело поглаживать, пока огненная волна не захватит меня целиком. Ну что ты хохочешь?

Зина, конечно, удивится, обнаружив пустой счет.

Но она поймет, что без крайней нужды он не забрал бы деньги. Петров не волновался о финансовом благополучии семьи: он подробно объяснил жене, как получить деньги за границей, оставил генеральную доверенность на ее имя. Зина могла продать новый джип или даже загородный дом – и безбедно вести хозяйство. Если бы она знала, в какую передрягу попал Петров, то, ни секунды не сомневаясь, отдала бы все их капиталы. А Петров купил свою жизнь за копейки. Что и говорить, выгодная сделка.

Они шли по проселочной дороге. Тренер волок чемодан Петрова – не для хозяина, конечно, старался. Завалившись на здоровый бок, опираясь на неудобные костыли, Петров волок ногу по земле. Каждая кочка и рытвина отзывались взрывом боли. Потом взрывы слились в одно бесконечное непереносимое страдание.

Петров заставлял себя вспомнить о подвиге летчика Мересьева, который с ранеными ногами ползком добирался до своих. «Шишку съел – пополз, шишку съел – пополз», – задавал себе ритм Петров. Затем он стал думать о китайских девушках. В прошлые века им, пятилетним, широкими мокрыми бинтами перевязывали ноги: вокруг пятки, через подъем и под стопой, подогнув четыре пальца и оставив большой свободным. Высохнув, повязки сжимались, боль была ужасной. Повязки снимали только раз в неделю, чтобы помыть ноги, и тут же накладывали новые. Проходили месяцы, годы, пятка приближалась к большому пальцу, подъем выгибался дугой. Четыре пальца отмирали, их удаляли. Девочки только к двенадцати годам могли, косолапя, ходить, а боль проходила лишь в старости. Женщины шли на чудовищные страдания ради извращенного представления о красоте, ради маленькой уродливой стопы. За каждую пару перевязанных ног они платили озерами слез. Маленькие китайские девочки терпели во имя красоты, а он, Петров, не вытерпит ради жизни?

Спустя некоторое время он уже не думал ни о герое-летчике, ни о китаянках – боль отключила сознание. Очередной раз споткнулся, упал и понял, что никакие силы не заставят его вновь подняться. Только если отрежут чертову ногу.

Тренер дал Петрову отдохнуть, потом, матерясь и кряхтя, взвалил его на спину. Чемодан Тренер не бросил – так и брел почти километр до грунтовой дороги, где собирался поймать попутку.

Попуткой оказался старенький мотоцикл с коляской. Последними мыслями Петрова было: «Запомнить номер мотоцикла». Зачем это нужно, он уже не соображал: заталкивая его в коляску, Тренер с силой согнул больное колено, и Петров отключился.

Они ехали по ухабистой дороге. Тренер придерживал Петрова, который болтался ватной куклой. Чемодан привязали к багажнику за вторым сиденьем.

– Что случилось-то?! – перекрикивая шум мотора и слегка повернув голову, спросил мотоциклист.

– На рыбалке были, – так же громко ответил Тренер. – На друга дерево упало, ушибло ногу.

– В такой одежде и с чемоданом на рыбалке?

– Городские, неопытные.

– К больнице подвезти?

– Нет, туда, где у вас нотариус.

Диалог прекратился, потому что дорога требовала внимания, но как только въехали в городок, водитель затормозил и оглянулся.

– Ему же к врачу надо! – кивнул он на Петрова.

– Нет! – жестко сказал Тренер. – К нотариусу! Мой друг хочет сделать распоряжения. Скажи! – Он грубо дернул Петрова за плечо.

– Сделка пакетом, – ответил Петров.

– Я заплачу тебе. Триста рублей, – пообещал Тренер водителю. – Будь ласка, доставь нас к нотариусу, а к врачам мы успеем.

– Как скажете.

Петров медленно приходил в себя. Он сидел на лавочке в чахлом скверике. Тренер тормошил его, нервничал, поливал руганью.

– Мне очень больно, – простонал Петров.

– Водки, коньяка? – предложил Тренер.

– Воды.

– Сиди здесь, доходяга. Я куплю воды. Смотри, чтобы чемодан не свистнули.

Он ушел. Петров постарался сесть удобнее, и в ноге взорвался новый приступ боли. Волна докатилась до головы, и в мозгах немного прояснилось.

Через полчаса, освежившись, – выпив воды и умывшись, – Петров смог, закинув руку на плечи Тренера, доковылять до входа в нотариальную контору. Еще через час он сидел на той же скамейке и смотрел в спину удаляющегося пружинистой спортивной походкой Тренера.

Нотариус, пожилая женщина, пропитанная канцелярским равнодушием, не выказала интереса к тому, что избитый, искалеченный мужчина выдает доверенность и двенадцать нотариальных копий сомнительной бандитской личности. Клиенты были не местными, обязанность нотариуса не правомочность сделки проверять, а подписи заверять. Документы клиентов в порядке. Она ничем не рисковала, шлепала печати и подсчитывала пошлины – они покрывали выручку за день. Можно закрыть контору после обеда и пойти домой, посолить огурчики. Захотелось малосольных. К вечеру, когда начнется сериал, огурчики будут, как она любит – чуть прихваченные рассолом.

Тренер не забыл о довеске к сделке.

– Ты мне часы хотел подарить, – напомнил он Петрову.

Больше всего Петров хотел бы подарить бандиту его собственную бандитскую голову.

Петров достал часы из кармана, протянул и попросил:

– Не будь сволочью, оставь мне немного денег. – Только что он подарил состояние, а теперь клянчил на хлеб.

Тренер отщипнул из бумажника Петрова несколько купюр, бросил ему на колени, напомнил:

– На полгода ты труп. Помнишь?

– Да. Не волнуйся.

– Это ты волнуйся о детках-конфетках. Чао-какао! – Подхватив чемодан Петрова, Тренер удалился. Пружинистой спортивной походкой.

Зина редко виделась с дядей Левой, они перезванивались на праздники, но Лев Маркович был для нее близким и родным человеком, островком привязанности к старшему поколению.

Дядя Лева попросил устроить на работу его внука – парень заканчивал факультет вычислительной математики и информатики одного из московских вузов. Зина с радостью согласилась составить протекцию.

Она связалась с главным менеджером по кадрам «Класса», которого хорошо знала, объяснила ситуацию. Он вежливо предложил пройти всю цепочку отбора, который ежегодно организовывали для выпускников вузов и тех специалистов, чьи резюме компанию устраивали. Это означало пять этапов тестирования и собеседование на английском. «Класс» желал брать только лучших из лучших.

Прошедшие через мелкое сито становились стажерами с приличной зарплатой и должны были в течение трех лет по шесть месяцев работать в разных подразделениях, получая каждые полгода квалификационные оценки, сумма которых определяла их зарплату и дальнейший статус.

Для того чтобы стать в очередь претендентов, записаться на тестирование, Зининой помощи не требовалось. Как и не было гарантии, что талантливого парня не забракуют. Зина позвонила Потапычу. Старый друг Петрова отправил ее к кадровику, с которым Зина уже общалась, и быстро перевел разговор на детей.

Зину охватила паника: она не может помочь дяде Леве! Он в это никогда не поверит, решит, что она неблагодарная зазнайка. Неужели объяснять всем и каждому, что теперь она не жена Петрова, которому устроить парня как пальцами щелкнуть, а просто Петрова Зина? Брошенная обворованная жена, удел которой смиренно просить, ждать милости от людей, несправедливо обиженных ее мужем.

Когда-то давно она хвасталась Маше Потаповой, сравнивая себя с русскими дворянками, которые эмигрировали после революции за границу. Пустое бахвальство! Зина тогда не представляла, как тяжек путь из барынь в крестьянки. Достатка и роскоши жалко – но не это самое болезненное. Потеря статуса, кувырок вниз по социальной лестнице, сочувствие и неизбежное злорадство окружающих – как их перенести?

Эмигранткам было легче – их сорвал с места революционный вихрь, а Зина одна и в прежней обстановке. Точно человек, у которого выдернули ковер из-под ног. Шлепнулась у старых друзей на виду и не знает, то ли слезы лить, то ли дежурную улыбку сохранять.

Лена Ровенская права: Зина может вернуть самоуважение и уважение окружающих, если докажет, что сама, без Петрова, чего-то стоит. И здесь два пути: новое замужество или карьера. Ее коробили мысли о других мужчинах, значит – карьера, работа. Первая в жизни. Зина не была спортсменом, который, глядя на штанги и гири, вспоминает былые рекорды. Она никогда не входила в спортзал! Она только смотрела со стороны, со зрительской трибуны, как берут вес другие. У нее резюме состоит из трех строчек – родилась, окончила школу, не доучилась в художественном училище.

Лена Ровенская, толковая советчица и преданная опекунша, успокаивала: не боги горшки обжигают. Благодаря Лене внука дяди Левы взяли в «Класс» стажером, и теперь его судьба зависела только от него самого.

История с трудоустройством молодого человека стала большим взносом в копилку Зининых обид на мужа. Было бы лукавством утверждать, что ее любовь к Петрову за десять лет не потеряла остроты и пронзительности. Но в любви-дружбе упрочилась вторая составляющая, и предательство Петрова больше оскорбляло Зину как измена друга, товарища, а не мужчины и мужа. Возможно, потому, что она не знала разлучницы, даже приблизительно не представляла, кто ею может быть.

Всю неделю Зина устраивала домашние дела.

Она сдала в ломбард свои шубы, а в комиссионный ювелирный – несколько украшений. В ломбарде сразу выдали деньги, в комиссионке, поставив грабительские цены, велели ждать продажи. Зина заняла деньги у Лены и отправила Ваню и Саню в детский лагерь в Болгарию. Близнецы впервые проводили каникулы вместе. Они рвались в Омск, но Зина не отпустила, сославшись на то, что дедушка и бабушка плохо себя чувствуют. На самом деле она держала обиду на родителей Петрова, которые пригрели мужа-обманщика.

У Зины была помощница по хозяйству – молодая словоохотливая украинка Оксана. Она приехала в Москву из Полтавской области в надежде на заработки и удачное замужество. В будние дни Оксана жила в загородном доме, присматривала за ним, убирала, готовила еду на выходные для Петровых. В субботу она переезжала в московскую квартиру, где делала уборку. Выходной – воскресенье, а с понедельника снова на посту в коттедже.

Оксана крутила романы с охранниками элитного поселка и распоряжение хозяйки – переехать на постоянное жительство в Москву – восприняла с большим неудовольствием. Но зарплатой в пятьсот долларов не бросаются.

Зину брали на оклад в тысячу долларов. Половину она должна будет выплачивать домработнице. Еще пятьсот долларов Насте – учительнице младших классов, которая занималась с Маняшей. Таким образом получалось, что Зина будет работать на зарплату домработницы и гувернантки.

– Не переживай, – сказала Лена Ровенская, когда Зина поделилась с ней печальной бухгалтерией. – Сейчас главное, чтобы ты стала на ноги. О деньгах не думай, я открываю тебе кредит.

– Лена, я не могу строить жизнь на твоем кошельке.

– Глупости! Мы же подруги! Ладно, если ты такая щепетильная, продай мне две картины Малевича.

Зина готова была прикусить язык. Лучше жить в долг, чем расстаться с полотнами, которые они купили с Петровым в Лондоне, на аукционе «Кристи». Тогда, после аукциона, Зина, обезумевшая от радости, отплясывала канкан в гостиничном номере. Петров хохотал, глядя на нее. Они были счастливы. Вернее, она была счастлива. А Петрову на нее наплевать. Человек, не только разрушающий настоящее, но и уничтожающий прошлое, достоин презрения и ненависти.

Зина тяжело вздохнула и кивнула:

– Хорошо.

– Будет справедливо, если за ту цену, в которую они вам обошлись?

Деловая хватка вошла в плоть и кровь Лены. Нынче картины стоили значительно дороже. Лена наживалась на трудностях Зины, обе это понимали. Но Лена столько сделала для Зины, что имела право на льготные условия.

Деньги за картины Зина положила на новый счет. Она не доверяла Петрову – с него станется обобрать ее и детей до последней нитки.

Во мраке тревог, разочарований и обид, который окружал Зину, был один светлый лучик – надежда на грядущую интересную жизнь в творческом коллективе. Неумеха, она придет к добрым талантливым людям, которые ее научат ремеслу, помогут стать профессионалом и будут радоваться ее успехам. Она невольно делала кальку нового места работы с компании «Класс». Как бы ни изменились в последнее годы обстоятельства, но тон, который задавал Петров (Зина не ведала, что именно он), сохранял в «Классе» атмосферу дружного боевого отряда единомышленников. Азарт в работе и бражничество в коллективных выездах на отдых, поддержка слабых и подтрунивание над сильными, установка на успех и общие цели – все это делало их командой патриотов «Класса».

Зина полагала, что ее ждет то же самое, распростертые объятия сослуживцев, желавших получить нового верного бойца. Она жестоко ошибалась.

Рекламным агентством «Имидж плюс» владели Виктор Полищук и Виктор Полищук – не тезки, не однофамильцы, а сводные братья. Обоим было по тридцать лет, и в деловом мире их звали Витьками, Большим и Маленьким. Прозвища отражали разницу во внешности: Витек Маленький был среднего роста и нормального телосложения, Витек Большой – на голову выше брата и рыхло толстый. На этом их отличия исчерпывались, жизненные позиции и устремления были идентичны как капли воды, взятые из одного источника.

Источником служила родительская семья – мама и папа, которые поженились, когда Витькам было по пять лет. Мама неустанно внушала им мысль, что рассчитывать они могут только друг на друга, более никому доверять нельзя. Использовать остальное население земного шара в собственных интересах так же естественно, как пользоваться услугами сантехника или парикмахера. Папа выработал у них качества бойцовских собак – челюсти должны быть железные, зубы острые, добычу из пасти не выпускать, остальных щенков держать в страхе. Считаешь, что учительница несправедливо поставила тебе тройку? Устрой ей кошмарную жизнь, чтобы знала, как тройками разбрасываться. Девочка отказала? Опозорь ее. Не можете с одноклассниками справиться? Подловите их по одному и разделайте под орех. Вас должны уважать, то есть бояться.

В детстве и отрочестве с братьями Полищук учителя и одноклассники предпочитали не связываться – этих бультерьеров, коль уцепятся, можно было оторвать только вместе с плотью. Витьки рано почувствовали власть над окружающими, кураж вседозволенности и удовольствие от унижения слабых. Жизненные идеалы и модели в семье формулировались четко. Жить надо по высшему стандарту. Точка.

Папа служил образцом. Он работал в Министерстве внешней торговли и декларируемое «прежде думай о Родине, а потом о себе» осуществлял с точностью до наоборот. Когда мальчики окончили престижный вуз и выбрали в качестве поприща рекламный бизнес, папа обеспечил им начальный капитал.

В годы становления «Имиджа плюс» через его кабинеты прошло огромное количество народа. В месяц на работу принимали по двадцать человек на должность менеджера по рекламе, а увольнялось восемнадцать. Люди мотыльками летели на высокую зарплату и возможность освоить новую профессию. От них требовалось сделать не менее пятидесяти телефонных звонков в день и столько же прайс-листов разослать по факсу. Цель – найти рекламодателей для издаваемого Витьками толстого глянцевого журнала о жизни звезд кино и шоу-бизнеса или получить заветное – заказ на комплексную рекламную кампанию какого-нибудь продукта. За это полагался процент от сделки – сумма, равнявшаяся стоимости отечественного автомобиля.

Рабочий день имел начало, но не имел окончания. Витьки не церемонились с подчиненными. Начальственный крик и площадная ругань были стилем их общения. Предоставив менеджеру стол, стул и телефон-факс, братья считали себя благодетелями и растратчиками. Зарплату давали нерегулярно и в размере, сильно пострадавшем от штрафов. За опоздание – штраф, за перекур – штраф, за невыполненную норму звонков – штраф, за отсутствие по болезни – штраф.

Большинство уносили ноги, не дождавшись никаких выплат. Тем, кто сломался на третий, четвертый месяц, прямым ходом следовало отправиться к невропатологу. Помимо менеджеров в фирме работали верстальщики, дизайнеры, журналисты и редакторы. Хозяева и к ним относились как к рабам.

Витьки одними из первых занялись рекламным бизнесом и застолбили несколько золотоносных участков. Путем естественного отбора в фирме сформировался коллектив жестких и безжалостных пираний, под стать владельцам-акулам. Поставить подножку, увести клиента, украсть идею, наушничать хозяевам в «Имидже плюс» было нормой.

Зина, ничего не подозревая, шла в змеиное гнездо. Полищуки слыли крепкими профессионалами. Что творилось за стенами фирмы, заказчиков не интересовало.

Петров сидел на лавочке у нотариальной конторы, смотрел на закатное пунцово-красное солнце, запутавшееся в листве деревьев. Воробьи, громко чирикая, дрались за горбушку на пыльной тропинке. Кошмарные переживания последних суток медленно отступали, будущее представлялось смутно.

Голова была ясной, но состояние почти астральным: будто выпал из пространства и времени, завис в мгновениях между «до» и «после». Очевидно, это называется обретением жизни, или вторым рождением, или эйфорией свободы.

Прилетела ворона и отобрала у воробьев хлеб. На скамейку рядом с Петровым сел бомж, брякнул на землю авоську с пустыми бутылками. Нет, не бомж – от него не воняет, просто старый пропойца. Такие все на одно лицо – опухшее, землистого цвета, с непроходимой мутью в глазах.

– Мужик! – позвал Петров. – Далеко отсюда до Новосибирска? – Он уже знал, по штампу нотариуса, что находится в городе Дмитровске Новосибирской области.

– Четыреста кэмэ.

– А до Омска?

– Сто пятьдесят.

– Автобусы ходят?

– Давно отменили. Сам-то откуда?

– От верблюда.

– Ясно, – не обиделся алкаш. – Наши морду тебе расквасили?

– Оступился. У вас больница есть?

– Вестимо.

– Проводишь? Я тебе заплачу. Ногу поранил.

Услышав о деньгах, алкаш радостно подхватился:

– Тут триста метров, пошли! Меня Васей зовут.

– А меня Петей. Дай на тебя опереться.

Под без малого стокилограммовой массой Петрова Вася едва не свалился, пришлось найти палку. Они медленно брели по пустынным улицам сонного городишки – миллионер обнимал за шею опустившегося алкоголика.

Одноэтажное отштукатуренное здание больницы каждый год белили снаружи, внутри не ремонтировали лет тридцать. Врач, пожилой дядька с прокуренными усами, в кабинет Петрова не пригласил.

Осматривал в коридоре, велел снять штаны. Процедура далась Петрову с трудом – морщась от боли, с помощью Васи он стянул ставшую тесной штанину джинсов с больной ноги. Колено раздуло до размеров арбуза средней величины, а цветом оно напоминало недозревший чернослив.

– Ушиб, – констатировал врач. – Возможно, раздроблена коленная чашечка. Согнуть можешь? Нет? Наверняка раздроблена. Но у нас рентгена нет. Травматолога и хирурга тоже, кстати, нет. Положить тебя в палату бессмысленно. Анальгин с аспирином можешь дома пить. И компрессы делать.

– С мочой хорошо помогает, – подал голос Вася.

– С мочой, капустным листом, водкой, – кивнул врач. – Или мазь накладывать, какая в аптеке отыщется. Деньги есть, чтобы в область поехать и там показаться?

– Он не местный, – снова встрял Вася.

Врач расценил его заявление как «денег нет».

– Само тоже пройдет, – равнодушно бросил он. – Только гнуться нога не будет.

Петров привык, что его драгоценное здоровье в редкие визиты к медикам становилось предметом трепетной и благоговейной заботы. А тут – анальгин, «гнуться не будет». Бесплатная медицина: лечиться даром – даром лечиться.

– Напишите мне бумагу, – попросил он. – Как это называется? Освидетельствование?

– Зачем? – удивился врач и сам ответил: – Для больничного листа? Хорошо, давай паспорт.

– Он у нотариуса, – соврал Петров.

Для убедительности назвал имя, отчество и фамилию нотариуса. Все его документы и вещи забрал Тренер.

Выписывая заключение, врач злорадно перечислил следы ушибов и гематому на лице. Петров был этому только рад – на бумажке стояла та же дата, что и на подписанном утром договоре. Потапыч и Ровенский вряд ли дадут ход договору, но береженого бог бережет.

– Семёныч, – обратился к врачу Василий, – дай мужику костыли, он же передвигаться неспособный.

– Как это «дай»? – ухмыльнулся врач. – Костыли казенные.

– Я заплачу, – быстро сказал Петров и мысленно поблагодарил алкаша за подсказку. – Пятьдесят рублей.

Суммы, которыми теперь оперировал Петров, упали на несколько порядков. Тренер оставил ему триста рублей – не разгуляешься.

Сошлись на ста рублях, и костыли перешли в аренду на несколько дней под Васино честное слово.

Доктор слову алкаша не верил, но костыли были давно списаны, как и большая часть ценного и малоценного здешнего имущества. Новое оборудование никто поставлять в больницу не собирался.

– Теперь куда? – за воротами больницы спросил Вася Петрова, приноравливающегося к новому способу передвижения.

– Ты один живешь?

– У меня хочешь переночевать? Валяй. Только это… – замялся Вася.

– Через магазин, – согласно кивнул Петров. – И поесть купи, я двое суток без маковой росинки.

Он стоял, тяжело опираясь на костыли, рядом с магазином. Вася делал закупки.

«Здесь нельзя жить, – думал Петров, оглядывая город Дмитровск, – нельзя работать, болеть. Здесь можно только умирать». О том, что народ в глубинке живет тяжело, бедно, плохо, Петров сотни раз читал в газетах. Но, увидев своими глазами трущобы XIX века, почувствовав на собственной шкуре равнодушие уставших бороться с жизнью интеллигентов, Петров поблагодарил судьбу, что она забросила его в столицу, понял, почему в провинции не любят москвичей. Если бы Петров был дмитровцем, он бы выбрал участь Васи – забыться лучше, чем равнодушно толочь тухлую воду в ступе.

Из-за угла выпорхнула стайка девушек. Они о чем-то спорили – весело, чуть надрывно и манерно, излишне громко, как спорят девушки только в юности, на людях и по пустякам. Одеты они были не хуже москвичек, их стройные, упругие бедра обтягивали узенькие юбки, тугие джинсы. Коротенькие маечки оставляли открытыми часть живота с соблазнительными впадинками пупков. Юности и молодости не было дела до мегаполисов и провинции. Ее бурные гормоны заявляли о себе выставленными напоказ совратительно прекрасными ножками. Девушки примирили Петрова с Дмитровском. Он давно не заглядывался на отроковиц. Но сейчас, нищий, покалеченный, небритый, бездомный, он вдруг подумал: хорошо бы одной из них вскружить голову.

Петров расхохотался. Он смеялся над собой, над своим желанием, тешившим его мужское эго, над нелепостью собственного положения, над Зинкой, которая, дура, утратила бдительность и не подозревает, какие соки бродят в муже, над недоумками бандитами, которых он провел, над детьми, которые принимают всерьез его письма про тюленей…

– Петь, ты не припадочный? – спросил алкаш Вася, выйдя из магазина. – Чего тебя корежит?

– Анекдот вспомнил. – Петров вытер слезы безумия и облегчения, пролившиеся из глаз. – Пошли. Далеко твой дом?

– Рядом.

В Дмитровске всё было рядом.

Вася жил в одноэтажном деревянном бараке. Небольшой тамбур, несколько скрипучих ступеней вверх и дверь, за которой начинался длинный коридор с десятком дверей по обеим сторонам. Они прошли мимо общей кухни с газовыми плитами. На запах дешевой столовки желудок Петрова отозвался голодным спазмом.

Апартаменты Васи не запирались по причине того, что воровать у него было нечего, он все давно пропил, даже розетки и выключатели. Мебель – колченогий стул, драную раскладушку и ящик от овощей, заменявший стол, – алкаш притащил с помойки.

– Со всеми удобствами, – хвастался Вася.

Он показал туалет размером с телефонную кабину и ржавую раковину с единственным краном холодной воды за фанерной загородкой. Комната – десятиметровый чулан – имела не по-сибирски большое окно. Треснувшие стекла держались благодаря наклеенным на них газетам.

– Шикарно живешь, – с усмешкой похвалил Петров.

– А то! – гордо подтвердил Вася. – Я аккуратный, не засранец какой. Вот вилку каждый день споласкиваю и мусор заметаю.

О том, что нужно хотя бы иногда мыть унитаз и раковину, Вася не подозревал. Сейчас он накрывал на стол и делился выпавшей удачей: в магазине попались самая дешевая чайная колбаса и портвейн. Обычно их сметают с прилавка в мгновение. Еще он купил ванильных пряников каменной крепости, банку килек в томате, черную труху, именовавшуюся чаем третьего сорта, и хлеб.

Как гостю, Петрову было предоставлено право первым воспользоваться единственной вилкой. Он честно оставил половину килек хозяину. Стакан отвратительного портвейна, ломоть хлеба, колбасу с подозрительным зеленым налетом Петров проглотил быстро и жадно. Звериный голод сменился хмельной тупой усталостью.

– Вася, я отдохну?

– Ложись на раскладушку, – великодушно предложил Вася.

Подушки и матраса не было, но Петров этого не заметил. Он заснул с налету, провалившись в скрипучую раскладушку как в гамак, и не почувствовал, что стукнулся спиной об пол. Вася укрыл его драным женским пальто, сам устроился рядом на полу, подстелив старую шинель, положив под голову несколько свитеров.

Люди жалуются, что плохо живут. А сами выбрасывают на помойку хорошие вещи.

Утром Петрова ждал сюрприз. У Васи был телефон! Феномен объяснялся просто: дочь Васи работала телефонисткой. Она изредка звонила отцу и спрашивала:

– Не помер еще, скотина?

– Нет, доченька, – отвечал Вася, – потерпи.

В сущности, он был безобидным и сердечным человеком. Не запойным пьяницей, а перманентно поддающим. В молодости его алкогольный кураж воспринимался как хорошее настроение доброго паренька, и Вася успел отслужить в армии, жениться, родить дочь и проработать пятнадцать лет в столярной мастерской. Но с годами его главное устремление – всегда быть поддатым – вступило в противоречие с семейными и производственными обязанностями. Как заядлый курильщик боится остаться без запаса сигарет, так Вася страшился не иметь полбутылки на завтрашний день. Выйти из дурмана он боялся больше, чем умереть, поэтому для него не существовало запретов в достижении цели. Он мог пропить школьную форму дочери накануне первого сентября и единственные сапоги жены трескучей зимой, украсть сохнувшее на веревке белье соседей и вынести из мастерской инструменты.

Со временем общество выдавило его из своих рядов, выбросило на свалку. Но Вася был не в обиде: забрать у него смысл жизни никто не мог. Вася собирал пустые бутылки, подрабатывал на рынке, таская ящики торговцам. На выпивку ему хватало.

Петров пил чай и грыз сухари, Вася позавтракал стаканом портвейна. Он придирчиво изучал список необходимых покупок, который Петров написал огрызком карандаша на обрывке газеты. Вася хотел сэкономить: найти на свалке то, что необязательно покупать в магазине.

– «Туалетная бумага, – хмыкнул Вася. – Мыло, стиральный порошок». Это зачем?

– Сортир помыть, – объяснил Петров. – И одежду постирать.

– Я тебе новую принесу.

– Вася! Не спорь, иначе завтра на полбанки не получишь.

– «Зубная щетка, – читал далее Вася, – паста, макароны, тушенка, свежие газеты». Может, несвежие вместо туалетной бумаги? – с надеждой предложил он.

– Нет, – отрезал Петров.

– У тебя что, геморрой? – сочувственно спросил Вася. – При геморрое, говорят, газетами нельзя.

– Вроде того. Держи деньги. – Петров протянул последние сто рублей. – На вино тебе останется. Пока я здесь, будешь жить как у Христа за пазухой. Но упаси тебя кому-нибудь обо мне проговориться. Понял? Никому ни слова.

– Заметут?

– Да.

– Я тебе не враг.

– Самому себе ты не враг, поэтому держи язык за зубами.

Когда Вася ушел, Петров вернулся к проблеме, которую обдумывал все утро. Если бы не раненая нога, он бы справился без посторонней помощи, но выхода нет. Кому позвонить?

Остановился на сестре. Татьяна живет недалеко, она родной и разумный человек, секреты хранить умеет.

– Сестричка, это я, Павел, – быстро заговорил он, едва Татьяна ответила. – Если ты не одна в комнате, не называй меня по имени.

– Что случилось? Я одна. Пашка, ты где, откуда звонишь?

– Слушай внимательно. Первое и самое главное: ни одна душа не должна знать, что я тебе звонил и что я жив.

– Ты вляпался в проблемы? – испугалась Татьяна.

– В очень серьезные, – заверил ее брат. – Если кто-то узнает обо мне, пострадают Зина и дети.

– О господи! Я тебе говорила! Как же так? Что же будет? – запричитала она.

– Танька, времени на истерики нет. Возьми себя в руки и внимательно запоминай, что мне нужно привезти. Ничего не записывай, только на память.

– Ты в тюрьме?

– Нет! – разозлился Петров. – И не собираюсь! И не совершил никакого преступления! Ты будешь мне помогать?

– Да, братик, извини.

– Я тебе всё расскажу, когда увидимся, – пообещал Петров. – Теперь запоминай: ноутбук, деньги, сколько наскребешь, смена белья…

К приезду Татьяны Василий и Павел убрались в квартире. С точки зрения Петрова, теперь она выглядела почти прилично: из туалета не пахло, раковина посветлела, сор выметен. Но Татьяна пришла в ужас.

Полчаса назад на автобусной остановке к ней подошел бомж и заявил, что отведет к Петрову. Что общего у него с братом? Как Павел может жить в таком гадючнике?

– Что ты ищешь? – весело спросил Петров сестру, озирающуюся по сторонам.

– Здесь есть блохи или вши?

– Нет, только клопы.

Петрова забавляла оторопь сестры. После нескольких приглашений она все-таки села на стул, предварительно постелив на него пакет. Вася принес ужин – макароны с тушенкой в закопченном котелке.

– Поешь? – спросил Петров сестру.

Она отрицательно замотала головой. Брат, который и в зубах ковырял только серебряной зубочисткой, с аппетитом проглотил жуткое варево, облизнул облезлую вилку и передал ее Васе.

– Одна у нас, – пояснил он Татьяне, – всё забываем купить приборы. Но вот мебель по случаю приобрели. – Он стукнул пяткой по ящику, на котором сидел. – Вообще, Танюша, я чувствую, что фортуна вновь стала ко мне благосклонной. Вот друга нашел, – он похлопал Васю по плечу, – с отдельной квартирой и телефоном.

– Дочка телефон оставила. – Вася смущенно улыбнулся и, желая сделать приятное даме, отвесил комплимент: – Вы очень соблазнительная, почти как Людка из шашлычной на рынке.

Татьяну передернуло от отвращения. Петров хохотал:

– Вася, не надо клеить мою сестру! У нее муж ревнивый, как Отелло.

– Я же мысленно, – оправдывался Вася.

– Как ты здесь оказался? – поджав губы, осведомилась Таня. – Почему ты так одет?

Она показала на линялые и рваные спортивные штаны Петрова. Джинсы на больную ногу не налезали, и Вася притащил ему со свалки треники. Петров их тщательно постирал и теперь на замечание сестры обиделся:

– Конечно, не Кристиан Диор, но еще послужат.

– Прекрати балаган! – Татьяна возмущенно вскочила.

– Сядь! – приказал ей Петров. – Шуток не понимаешь? Сейчас Вася примет еще стакан и вырубится. – Он говорил, словно алкаш здесь не присутствовал или был глухим. Петров налил в стакан портвейн и протянул Васе: – Выпей за здоровье моей сестренки!

– Перебор будет, – с сомнением заметил Вася, но стакан взял.

Петров подтрунивал над сестрой не ради розыгрыша – хотел ее разозлить. Если выбить Татьяну из привычной колеи, она горы свернет. Не удастся растормошить, будет брести, глядя под ноги, – как бы не споткнуться.

После школы провалилась в институт. Ревела в три ручья, все ее по головке гладили. А Петров нахально заявил: «Просто ты тупая как валенок!» Она гонялась за ним по квартире, дубасила (на пять лет старше, и силушкой бог не обидел), но Петров весь год подбрасывал сестре нахальные записочки и дразнил двоечницей. К следующим вступительным экзаменам Татьяна вызубрила программу наизусть и легко поступила.

Он и сам такой отчасти: без внешнего раздражителя адреналин не вырабатывается. С годами раздражитель требовался все более мощный. Но теперь жаловаться не приходится – задели крепко, адреналина под завязку.

Петров продолжал говорить о Васе в третьем лице:

– Уникальный человек, самый счастливый из всех, кого я видел. Пребывает в нирване ежедневно и без особых усилий.

Татьяна с брезгливой гримасой смотрела на Васю, который пьяно улыбался и хлопал глазами, польщенный.

– Ты нашел свой идеал? – ядовито спросила она брата.

– К сожалению, недостижимый. Мешает бешеное самолюбие и отвращение к плохой водке.

– Ничего, ты у нас способный!

– Если ты поддерживаешь, то я постараюсь.

– С жиру бесишься? С богачами случается. Одни в буддистские храмы отправляются, а ты к бомжам прибился?

– Ага! – весело отозвался Петров. – Кризис среднего возраста называется.

– Ошибаешься, это ранний климакс.

– Ничего подобного! – возмутился Петров. – Меня к девушкам тянет. Вот недавно…

– Я тебя сейчас покалечу! – воскликнула Таня. – Чьи костыли? Они тебе пригодятся!

– Его костыли, – выступил в защиту Вася, – он уже покалеченный.

Татьяна к словам алкаша отнеслась без внимания, чихвостила брата.

– Вася! – скомандовал Петров. – На раскладушку – и спать. Танька! Помолчи!

Он не разрешал ей рта открыть, пока не раздался тихий храп хозяина квартиры. Татьяна не выдержала, злым шепотом начала:

– Вот что я тебе скажу, братик мой дорогой!..

– Сначала ты выслушаешь меня. – Покосился на мирно сопящего Васю и стал рассказывать. Начало печальной повести, про кризис среднего возраста, опустил, остальное выложил без утайки.

По мере его рассказа лицо Татьяны претерпевало метаморфозы: от насупленно злого – к удивленно испуганному, от жалостливого – к паническому, от сочувствующего – снова к злому.

– Подонки! – воскликнула она, когда Петров закончил.

– Тише! – напомнил он.

Татьяна, теперь смотревшая на Васю по-иному, встала и заботливо укрыла алкаша старой шинелью.

– Тебе нужно срочно в больницу, – сказала она. – Очень болит?

– Сейчас терпимо, а вначале чуть не рехнулся от боли. Не могу я сейчас в больницу, там меня легко вычислят. Конечно, на всю жизнь оставаться инвалидом не собираюсь. Но чтобы обезопасить Зину и детей, я готов пожертвовать обеими ногами.

– Не придется! – решительно заявила Таня.

У нее уже созрел план действий.

– Зина с детьми переезжает в Омск, потом тайно перевозим тебя и вылечиваем. Мы будем жить вместе, одной семьей, тихо и спокойно. Ни одна сволочь не посмеет к нам сунуться.

– Танька, я не успокоюсь, пока не отомщу подонкам, которые все затеяли.

– Но ты же ничего не можешь сделать!

– Ошибаешься, у меня не так мало данных.

Во-первых, нотариус, во-вторых, медицинское освидетельствование, в-третьих, паспортные данные Каблукова и Тренера, Игоря Ивановича Лопухина, чтоб он сдох. И самое главное – московский телефон заказчика. Мы еще повоюем.

– Пашка, я боюсь!

– Боишься мне помогать?

– С ума сошел? Что нужно делать?

– Как ни пошло звучит, раздобыть денег.

– Мы продадим магазин и квартиру, переедем к маме.

Это говорила сестра, которая выгребла подчистую все семейные накопления, купив Петрову современный ноутбук и спутниковый телефон.

– Спасибо, Танюшка. Такие жертвы не понадобятся, да и подозрительны они.

– Но ты говоришь, что никто, кроме тебя и Зины, которую нельзя вмешивать, не может ничего снять с зарубежных счетов.

– Ты знаешь, что такое хавала?

– Халва? – удивилась Таня.

– Хавала.

– Кого хавала? Прятала?

– «Хавала» в переводе с арабского значит «доверие».

Этот способ перевода финансов появился раньше бумажных денег и тем более банковской системы. Его придумали китайцы – торговцы «шелкового пути», чтобы укрыть свои доходы от разбойников. Действующий и сегодня механизм прост, при этом сами деньги никуда не перемещаются, минуют банки и сберкассы. Допустим, турок, живущий в Германии, желает перевести родственникам определенную сумму. Он укладывает ее в конверт и сдает хозяину турецкой шашлычной. Уведомление о сумме посылается по факсу или передается по телефону. Родственники турка в Анкаре приходят в сапожную мастерскую, называют пароль и получают деньги. Все следы «транзакции» (записи в блокноте, листок факса) немедленно уничтожаются. Отсутствие цивилизованной бухгалтерской отчетности делает практически невозможным отследить «концы». Ежегодно по миру хавалой переводится более двухсот миллиардов долларов. С ее помощью действуют террористы и отмывают деньги наркоторговцы. Пакистан, Индию и Дубай называют «треугольником хавалы». Во время дефолта девяносто восьмого года «Класс» оказался перед необходимостью перегнать большие суммы из одной зарубежной страны в другую, не засвечивая их и сэкономив на банковском проценте за перевод. Партнеры предложили воспользоваться хавалой. Петров отвечал за операцию, и она прошла успешно. Ему намекнули, что в качестве гарантии того, что он не проболтается о канале движения денег, ему неплохо было бы перевести личные деньги по хавале и подождать с получением год-два. Выхода не было, он согласился. Теперь в небольшой ювелирной лавке в Дубае лежали его собственные двадцать тысяч долларов. Он мог забрать их еще два года назад, да было недосуг.

Татьяне предстояло отправиться в Дубай по туристической путевке и снять деньги. Но Петров не хотел отпускать сестру одну. Нужен попутчик – малознакомый в его окружении, надежный и верный.

После долгих раздумий он остановился на докторе Козлове. Татьяне не стал говорить, что опасается за ее безопасность, сослался на таможенные правила: без декларирования одному человеку можно ввезти только десять тысяч.

– Но я не знаю Козлова, – сомневалась Таня, – он надежный человек? Он согласится?

– Сейчас узнаем. – Петров набрал домашний телефон педиатра: – Козлов? Это Петров.

– Петров? Это Козлов. – Тот едва ворочал языком со сна.

– Доктор, проснись. Ты опять подрабатываешь в детской «Скорой помощи»?

– Угу.

– Доктор, я в заднице.

– Опиши.

– Что?

– Симптомы.

– Не могу, здесь дамы.

– Если бы ты знал, как я хочу спать, ты бы не морочил мне голову.

– Козлов, ты давно был в отпуске?

– Рабам отпуски не положены.

– К тебе приедет моя сестра и объяснит ситуацию.

– Она симпатичная?

– Кто?

– Сестра.

– Она не по этой части.

– Господа душу мать! – выругался Козлов. – Петров! Ты здоров? Дети здоровы? Какого дьявола ты не даешь мне спать?

– Мне нужна твоя помощь.

– Говори.

– Не могу. Сестра скажет.

– Я понял. У тебя есть уродина сестра. Но женские бзики не по моей части.

– Значит, она к тебе приедет?

– Ладно.

– Если ты откажешь, я на тебя не обижусь.

– Иди к черту!

– Козлов, какое сегодня число?

– Второе июня.

– А я тебе звоню двадцать седьмого мая. Ты понял?

– Нет.

– Я тебе звонил в конце мая, поздравлял с днем медика.

– День медика еще не грянул. Ты мне вообще не звонил.

– Годится. Я тебе вообще не звонил. Запомни!

– Я тебя к черту уже посылал?

– Посылал. Спокойной ночи!

– Петров?

– Ну?

– Знаешь, что вредно делать зонтику в заднице? Раскрываться!

Козлов первым положил трубку, Петров не успел ответить. Он рассмеялся и подумал о том, что общается со всякой шушерой, ходит по ресторанам, а порядочного парня Козлова ни разу даже в загородный дом не пригласил.

– Он спрашивал обо мне? – насторожилась Таня.

– Сестренка, слушай меня внимательно, – не обратил внимания Петров на ее вопрос.

Петров инструктировал ее несколько часов. Он продумал каждый шаг Татьяны и Козлова, если тот станет партнером. Каждый поступок сестры, если она окажется в одиночестве. Так в кино натаскивают шпионов, засылаемых во вражеский тыл. Петров заставил Татьяну несколько раз повторить инструкции, находил в ее речах ошибки и объяснял их опасность, снова просил повторить урок.

Татьяна держалась молодцом. Чтобы помочь брату, она отбросила страхи и привычные разумные опасения, старательно репетировала роль праздной туристки. Она не могла допустить, чтобы Павел навечно остался в бомжатнике, а именно такой ей виделась альтернатива.

Забрезжил рассвет, газеты, которыми были заклеены окна, из старо-желтых превратились в грязно-серые. Татьяна и Петров решили немного отдохнуть.

Легли на пол, на старые тряпки.

– Помнишь, мы в детстве у бабушки вместе спали? – спросила Таня.

– Ты всегда одеяло на себя тянула, – отозвался Петров.

– А ты брыкался!

– Спи, моя хорошая. – Петров погладил сестру по голове. – Спи, отдыхай, всё будет хорошо.

– Пусть попробуют! – прошептала Таня, засыпая.

– Мы им покажем, – закончил ее мысль Петров.

Виктор Полищук, Витек Маленький, беседовал с Зиной в своем кабинете. Ее надежды («Меня встретят добрые люди и протянут руку помощи») оправдывались. Витек держался любезно и дружески участливо.

– Понимаю, – сказала Зина искренне, – что моя квалификация, вернее, ее отсутствие делает весьма сомнительной мою полезность вашей фирме.

– Квалификация – дело наживное, – подбодрил Витек.

«Я бы тебя и в секретарши не взял, только в уборщицы, не будь ты женой Петрова, – подумал он. – Блажь барыньке в голову стукнула. И хорошо. Раз она здесь, значит, муж одобряет. Петров далеко не дурак. Он понимает, что теперь “Имиджу плюс” он должен открывать “зеленую улицу”. Это означает выгодные контракты».

Витек не знал, что Петров отошел от дел, – все изменения в «Классе» держались в строгой тайне.

– Итак, вы у нас художница, – дружески улыбнулся Витек.

– Ну, какая я художница! – возразила Зина.

– Начинающая, перспективная, я уверен. Но знаете, Зина, я бы не стал сейчас сразу заключать с вами контракт как с художником-дизайнером, чтобы вас не пугала ответственность. Давайте оформим вас менеджером по рекламе? Конечно, вы не будете искать клиентов. Присматривайтесь, учитесь, осваивайтесь.

– Спасибо! – поблагодарила Зина.

– Хотите кофе? Или пойдем знакомиться с народом?

Предложение выпить кофе, поняла Зина, было только любезностью. Она отказалась и поднялась.

– Ужасно волнуюсь, – доверительно призналась она.

Витек дружески приобнял ее за плечи, ведя к дверям:

– Всё будет отлично, не переживайте!

Он убрал руку, как только они вышли за порог.

В большом зале, разбитом невысокими панелями на клетушки-кабинетики, трудились менеджеры. У дизайнеров и выпускающих редакторов журналов были отдельные комнаты. Витек провел Зину по всем помещениям. Она не запомнила и половины имен сотрудников, с которыми ее знакомили. Называла себя, улыбалась в ответ на дружеские улыбки.

Она не догадывалась, что Витек, никогда прежде не снисходивший до того, чтобы знакомить сотрудников, водил ее как священную корову. Он давал понять, что Зина находится под его личным покровительством. Витька не обманывали искусственные улыбки подчиненных, он прекрасно знал, что за особый статус они уже возненавидели Зину. Но вонзить в нее зубы побоятся. На первых порах, во всяком случае. А потом она поймет, что только он и брат – ее защита и опора, а также цари, боги и воинские начальники.

Кабинет Витька Большого был последним, в который они зашли.

– Очень приятно! Добро пожаловать!

Зинина рука утонула в двух пухлых и влажных ладонях Витька. Внешне он походил на Дениса – такой же грузный великан. Всех толстяков Зина считала добродушными и покладистыми.

– Хотите кофе или чаю? – предложил Витек Большой.

«У них наверняка масса работы, – подумала Зина. – Ведь они не присели на диван, предлагая кофе. Хорошо воспитанные люди. Приятно иметь с такими дело».

– Тогда я провожу вас на рабочее место? – сказал Витек Большой после ее вежливого отказа.

Зине было невдомек, что проводить ее могла и секретарша. Сопровождение второго хозяина фирмы удвоило затаенное недоброжелательство коллег.

В табеле о рангах Зинино рабочее место соответствовало статусу офис-менеджера, попросту секретарши, девушки на побегушках у рекламных агентов. Отгороженный только за спиной и с правого боку, ее стол с компьютером находился в начале большого зала, на проходе. Зине это не понравилось, но она не сочла возможным капризничать и в первый же день требовать улучшения условий. Недалеко от ее стола находилось рабочее место офис-менеджера – женщины Зининого возраста, но с прической подростка – двумя хвостиками над ушами.

К ней и обратился Витек Большой:

– Принеси для Зины подшивки журналов и альбомы.

Когда женщина-девочка ушла, он сказал Зине:

– Листайте, знакомьтесь, постарайтесь ухватить наш стиль и понять требования. С вопросами обращайтесь в любое время к любому сотруднику.

– Спасибо. А как ее зовут? – Зина кивнула на стол офис-менеджера. – У меня все имена перепутались.

– Понятия не имею. То ли Таня, то ли Маня, – пожал плечами Витек. Возвращаясь к себе, он встретил несущую подшивки журналов сотрудницу. – Как тебя зовут?

– Ира.

– Подойди к Зине и назовись.

Полчаса назад их представили друг другу.

– Меня зовут Ира, – проглотив обиду и положив журналы на стол, сказала офис-менеджер.

– Очень приятно, а я Зина.

– Запомню.

Витьки пили кофе и обсуждали новенькую.

– Хорошенькая лошадка, – заметил Большой.

Они рассматривали женский персонал фирмы как гарем общего пользования.

– Дура, конечно, – заключил Большой.

– Естественно, – подтвердил Маленький.

– Может, их с мужем в ресторан пригласить?

– Еще рано, и они должны пригласить первыми – обмыть событие.

– Она не намекала?

– Нет. Вибрирует от волнения.

– Правильно делает. Нас она полюбила?

– Как родных.

– Нужно продумать, что мы можем слупить с «Класса».

– Правильно, поручи кому-нибудь собрать все их рекламные материалы.

– Раздраконим их как профессионально убогих?

– Верно. Ты заметил, какие у нее ножки?

– У нее все путем, аппетитная сучка.

– Не ошиблись мы, посадив ее у всех на виду?

– Нет, будет себя хорошо вести, кабинет выделим, она нам пятки целовать будет.

– Тоже правильно.

У Зины рябило в глазах от ярких фото, она вчитывалась в статьи и мало что понимала от волнения. В семь вечера никто не покидал рабочих мест, гул телефонных разговоров, пиликанье компьютеров не затихали. Зина беспокоилась о Маняше: гувернантка уже ушла.

– Зачитались? – К ее столу подошел Витек Маленький. – Почему не идете домой? У нас не принято воровать время у семьи.

– Спасибо! – Зина с радостью вскочила.

Она уловила злобный взгляд Иры; но не успела подумать, чем вызван, – отвлек вопрос Виктора:

– Муж за вами заедет?

– Нет. Он… Он на охоте. Я сама вожу машину.

– Правда? Какая у вас?

– «Ауди».

В руках у Иры треснул карандаш. Зина и Виктор оглянулись на звук. Ира с каменным лицом выбросила обломочки в корзину, тряхнула хвостиками и застучала по клавиатуре.

– До завтра, Зина, – попрощался начальник.

– До завтра! – улыбнулась она в ответ.

Зина вышла на улицу и полной грудью вдохнула воздух теплого московского вечера. Она устала сегодня, но это была приятная усталость. Ей повезло и с местом работы, и с руководителями, и с коллегами. Нужно будет обязательно позвонить Лене Ровенской и еще раз поблагодарить за протекцию. Дать номер своего рабочего телефона. У нее есть рабочий телефон!

На Садовом кольце Зина попала в пробку, позвонила домой: «Я еду», набрала телефон Лены, излила свои радость и благодарность.

– Вот видишь, – рассмеялась Лена, – а ты боялась. Витьки – отличные ребята.

– Замечательные! – подтвердила Зина.

– Кстати, оба неженаты, имей в виду.

– Ой, ну что ты говоришь!

– А что? Ты у нас теперь девушка на выданье.

– У меня трое детей!

– Подумаешь! Ты с двумя младенцами Петрова окрутила, он и пикнуть не успел.

– Ты неправильно думаешь, – расстроилась Зина.

– Да какая разница? Я тебя поддержать хочу.

– Спасибо! Ты настоящая подруга.

– На том стоим. Целую! Пока!

Дома Маняша радостно кружила вокруг Зины и отчитывалась за прожитый день:

– Мамочка, мне без тебя было очень одиноко, но весело. Мы ходили гулять и пускали цветные пузыри, а еще я учила профессии. Спроси меня.

– Кто лечит детей?

– Врач.

– Кто строит дом?

– Строитель.

– Кто делает прически?

– Парикмахер.

– Кто шьет платье?

Маня задумалась на секунду и выпалила:

– Шилка!

Зина расхохоталась и, поддразнивая дочь, спросила:

– Сапоги точит сапожник, пироги печет…

– Пирожник!

– Вот и неправильно! Одежду шьет портной, а пироги делает повар.

– Зато я знаю, как по-другому называется жених.

– Как же?

– Кобель шальной! Вот!

– Кто тебе сказал? – нахмурилась Зина.

– Оксана с Настей разговаривали. У Оксаны кобель шальной, а у Насти просто жених. Ваня и Саня не могут быть моими женихами, верно? А я тоже хочу!

– Иди умываться, невеста, – отправила ее Зина, а сама пошла объясняться с Оксаной, которая мыла посуду после ужина.

На Зинину просьбу не вести при дочери взрослых бесед домработница огрызнулась:

– Рот мне заклеить, что ли? Сижу здесь, запертая в четырех стенах, света белого не вижу.

Зине хотелось сказать: «Ты не особенно себя утруждаешь. На мебели пыль, цветы не политы, игрушки разбросаны, белье не выстирано. Так хозяйство не ведут». Но она боялась потерять помощницу в момент, когда остро в ней нуждалась.

Оксана трепетала перед Петровым, которому ничего не стоило отчитать домработницу. А Зина миндальничала, если и делала замечания, то извиняющимся тоном. Оксана ее не уважала. Завидовала, но не уважала.

– Будь, пожалуйста, внимательнее! – только и попросила Зина.

Маняша выслушала сказку, которую мама читала ей на ночь. Последняя фраза: «И они стали жить счастливо. И родилось у них три сына и три дочки» – Маню заинтересовала.

– Мама, а ты будешь еще вырождать сынов и дочков?

– Надо говорить: сыновей и дочерей.

– Будешь?

– Вряд ли.

– Почему?

– Мне вас вполне достаточно.

– И папе достаточно?

– И папе.

– А я бы на вашем месте всё бы вырождала и вырождала. Так интересно! – мечтательно сказала Маня.

– Вырасти, там посмотрим.

Зина спросила себя: знает ли Маняша, как дети появляются на свет, но уточнять не стала, перевела разговор:

– Скучаешь без братиков?

– Да. И без папы тоже очень. Что он мне привезет?

– Шкуру неубитого тюленя, – вырвалось у Зины.

– Живого тюленчика? – восхитилась Маня. – Где он будет у нас жить?

– Это мы обсудим завтра. А сейчас – спи.

Но дочь не хотела отпускать ее:

– Мама, когда ты скучаешь без папы и братиков, как тебе делается?

«Твоего папу мне хочется удавить. А без Вани и Сани я тоскую, будто от моего тела отрезали кусок и сказали, что временно он должен находиться в другом месте».

– А ты что чувствуешь? – спросила Зина.

– У меня в животе делается грустно, как бы я есть хочу, но без еды. Мамочка, ты всегда будешь со мной?

– Всегда, маленькая.

– Точно-точно?

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне днем плакать хотелось. Я боялась, что ты, как папа, на долго-долго уедешь.

– Я никогда от тебя не уеду, всегда буду с тобой. Стану старенькой, зубки выпадут, ты мне еду будешь в миксере крутить и с ложечки кормить.

– Конфет добавлю, чтобы вкуснее, – пообещала Маняша.

Последующие рабочие будни мало отличались от первого. Зина знакомилась с архивами и с коллегами.

К ней относились сдержанно, если не сказать, настороженно. С другой стороны, находила она объяснение, странно, если бы бросались на шею с уверениями в любви. Она не сразу поняла, что ее дилетантские вопросы никому не доставляли удовольствия, скорее вызывали малопочетное удивление. Она получала односложные ответы там, где надеялась на краткую лекцию. Часто – отговорки и ссылки на занятость.

Но ведь так и было на самом деле! Люди работают, а она их отвлекает, забирает время.

– Давай выпьем? – предложил Ровенский Потапову.

Полчаса назад они завершили сделку по покупке акций Петрова.

– Хочется надраться до затмения, – кивнул Потапыч. – Или набить кому-нибудь морду. Я даже знаю, кому точно. Петров не проявлялся?

Ровенский отрицательно покачал головой. Разлил коньяк в хрустальные стаканы, поднял свой, стукнул о стакан Потапыча и залпом выпил. Подождал несколько секунд, пока пройдет жжение в горле, и сказал:

– Мы были в безвыходном положении. Вернее, у нас был единственный выход.

– Так, но часть моего сознания отказывается верить, что Петров мог устроить нам эту катавасию. Почему прямо не предложил выкупить свой пакет?

– Он предлагал, я не согласился. Надеялся, что вернется. Да и собрать такую сумму – не раз плюнуть. Ты знаешь, что он забрал у Зинки все деньги?

– Не может быть!

– Подчистую выгреб с их счета. Зина на работу устроилась.

– Подонок! – выругался Потапыч.

– Он всегда любил розыгрыши. Потешается сейчас, наверное.

– Ржет, скотина!

– Тяжело терять друзей.

– Тяжело, – согласился Потапыч.

По дороге домой он попросил водителя остановиться у дешевой рюмочной. Провел в ней два часа, вышел на автопилоте, приказал ехать домой. Водитель и телохранитель хотели было помочь ему добраться до дверей, но Потапыч грубо отказался.

Он давил на кнопку звонка, не убирая пальца.

Выскочила встревоженная Людмила. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Напился? – вздохнула жена.

В затуманенном алкоголем потаповском мозгу некоторые детали перепутались.

– Проходи, раз пришла. – Он махнул рукой в сторону лестничной площадки и едва не свалился от резкого движения.

Людмила схватила его за грудки и втащила в дом.

За их долгую совместную жизнь подобным образом Потапыч напивался несколько раз. Завтра он будет мучиться жестоким похмельем и раскаянием. А сегодня возможны два варианта: либо он начнет буянить, бить посуду, гоняться с кухонным топориком за Людмилой, либо будет болтать, пока не свалится окончательно. Уговоры: промыть желудок, выпить кофе, лечь спать – бесполезны.

Потапыч рухнул на диван в гостиной.

– Принеси мне глинтвейна! – приказал он жене.

Несмотря на обилие магазинных напитков, Потапыч продолжал варить глинтвейн, считая себя мастером виноделия.

Людмила на кухне вылила половину содержимого графина в раковину, долила воды из крана. Похоже, сегодня ее ждет разговорный вариант. Надо потерпеть. Зато потом лысина Потапыча значительно увеличится – Людмила выдерет ему оставшиеся волосы.

Она не сразу поняла, с кем муж ведет пьяный разговор. Смотрит на пустое кресло и сыплет проклятия. Потом прозвучала фамилия Петрова, и Людмила прислушалась к хмельному бреду.

– Ты предал нашу дружбу! – обвинял Потапыч кресло. – Как ты мог! Столько лет! Я же к тебе как к брату… А ты ворюга! Маскировался, им… им… имитировал, скотина! Готовился, за углом с финкой стоял. А как ты потешался надо мной? Думаешь, забыл? Думаешь, если я смеялся, то мне весело было? «Потапыч, ты жмот», – передразнил он Петрова. – Потапыч, ты прижимистый. Одолжи снега зимой!»

– Подожди, – прервала его Люда. – Что случилось с Петровым, что он сделал?

Потапыч с трудом оторвался от «Петрова» и сфокусировал взгляд на жене.

– Людочка! – воскликнул он так, словно только что ее увидел. – Людочка, нас подло предали. Я считал его своим другом, – пьяно захныкал Потапыч, – он Анюту крестил… Людочка, давай отлучим его от церкви? У Нюрки должен быть другой крестный, хороший.

Людмила подсела к мужу, высморкала, как ребенку, нос, погладила по голове:

– Не надо расстраиваться. Я с тобой, всё будет нормально. Расскажи мне по порядку, что произошло.

Потапыч надул губы и плаксиво заявил:

– Петров нас бросил.

– Это я знаю. Ему вожжа под хвост попала, уехал на тюленей охотиться.

– А потом он нанял бандитов, чтобы они его в заложники взяли.

– Ничего не понимаю, говори толком.

– Он вынудил нас купить его акции. Если бы ты знала, сколько мне пришлось выложить за пять процентов! Мы теперь голые и босые!

– Так уж и голые, – хмыкнула Людмила. – Значит, Петров расстался со своим пакетом? Пять процентов у тебя, итого двадцать пять, и семьдесят пять у Ровенского?

– Точно.

– И поэтому ты напился как свинья и слезы льешь?

– Дура! Ты не понимаешь. – Потапыча обидела позиция жены. – Он нас подставил! Руки выкрутил! И даже не позвонил! Только один раз – прикинулся, что его избивают. А его девка потом звонила, говорит – в добром здравии и говорить ему с нами не о чем.

– Не верю.

– Не веришь? Ты всегда к нему неровно дышала! А знаешь, что он жену и детей обобрал? Нищими оставил! Может, даже мебель вывез, – сочинял Потапыч. – Под гребёнку всё из квартиры!

– Ты что?! – воскликнула Люда.

– Вот то! – пьяно мотнул головой Потапыч. – Зина на работу пошла. А детей куда? Сдаст в детдом.

– Не неси чепухи!

– Ты ей позвони, позвони. – Потапыч стал выталкивать жену с дивана.

Людмила набрала телефон Петровых. Зина, обиженная на Потапыча после истории со внуком дяди Лёвы, разговаривала сухо.

– Как у вас дела? – начала Люда.

– Нормально.

– Зина, ты знаешь, что Петров продал свой пакет?

– Знаю.

– А правда, что он забрал у тебя все деньги?

– Правда.

– Господи! – ужаснулась Людмила. – Как он мог? Что же ты будешь делать?

– У нас всё в порядке. Я устроилась на хорошую работу.

– А дети?

– Мальчики отдыхают в Болгарии. У Маняши гувернантка.

– Петров вывез мебель и ценные вещи?

– Глупости какие! Что ты выдумываешь!

Людмила повернулась и показала кулак мужу. Но он уже спал, свалившись на бок.

– Зина, может быть, тебе деньги нужны?

– Нет, спасибо.

– Обращайся ко мне в любой момент. Слышишь?

– Спасибо.

– Где сейчас Петров?

– Люда, извини, я не могу разговаривать, тороплюсь. До свидания. – Зина положила трубку.

Людмила подошла к столику, на котором стоял графин с глинтвейном, налила себе и выпила.

– Все-таки мужики – сволочи! – сказала она вслух. И потащила мужа на кровать в спальню.

Зина, не чуждая женской слабости перемывать знакомым косточки, однажды сказала мужу:

– Тебе не кажется, что Ровенский тебя и Потапыча затирает? У него иногда вырывается: «моя фирма», «мой холдинг». Заметил? Не наша, а моя!

– Не бери в голову, – отмахнулся Петров. – Фанфаронство у Юрки в натуре. Он отличный игрок, но, как ни странно, не умеет ни выигрывать, ни проигрывать. Когда в выигрыше, лопается от чванства, в проигрыше – обвиняет весь белый свет, только не себя. Я давно, с юности, не обращаю на это внимания. На свете осталось мало людей, которые могут щелкнуть его по носу, я из их числа. Ровенский прекрасно понимает, что без меня и Потапыча он как без рук.

Ровенский, конечно, не знал об этом разговоре. Если бы узнал – ехидно усмехнулся. Он давно пришел к выводу: на месте Петрова и Потапыча лучше иметь хороших управленцев, а не собственников. Юра не допускал, что компаньонов могут посещать подобные мысли. Куда они без него? Он незаменим. Судьба Ровенского баловала и периодически – по заслугам, считал он – подбрасывала подарки.

Соскок (или заскок) Петрова был очередным подарком. Мечта плыла Ровенскому в руки. Роль кормчего взяла на себя жена.

Лена Ровенская посмотрела на стол, накрытый к ужину, и осталась довольна. Серебро подсвечников, столовых приборов, блюд, старинный хрусталь, тарелки мейзенского фарфора, букет свежих роз и тропических резных листьев в настоящейepergne, настольной подставке, – стильно, шикарно и богато.

Стол накрыт для двоих, для нее и мужа. У них праздник, который не годится отмечать в ресторане, только дома – без чужих глаз и ушей.

Она встретила мужа у порога, поцеловала в щеку:

– Всё в порядке?

– Да, отлично.

– Пиджак можешь снять, а галстук – нет. И переобувайся.

– Почему?

– Ну, Юрашка! За праздничным столом – без галстука и в тапочках!

Юра оценил ее старания:

– Класс!

– Выпьем за наш «Класс»! – рассмеялась Лена и подняла фужер.

Они чокнулись, хрусталь красиво отозвался.

Когда покончили с деликатесными закусками, Лена принесла из кухни серебряное блюдо с крышкой. Под ней обнаружилась мраморная говядина, которую специально привезли из Японии. Порция в токийском ресторане стоит сто долларов. Лена сообщила мужу, во сколько ей обошлось блюдо. Хотя полосатая говядина мало отличалась от телятины, после слов жены Юра почувствовал особый вкус.

От десертов они давно отказались, заботясь о фигуре. На маленьком столике рядом с диваном Лена поставила вазочки с орешками, сухофруктами, позолоченную досточку со швейцарским сыром и специальным ножом. Выставила бутылки ликеров и портвейнов. Они перебрались на диван, Лена подняла тост:

– За моего мужа! Самого обаятельного, сильного и умного мужчину!

– Спасибо, Ленка! Ты потрясающая женщина.

– Благодаря тебе.

Теперь, когда они поужинали и расслабились, можно было поговорить о поводе к торжеству.

– Всё прошло гладко? – спросила Лена.

– Без сучка и задоринки.

– Как Потапыч?

– Комплексует.

– Он все-таки идиот. За пустяки получить пять процентов и комплексовать! Да если бы Петров сам продавал акции, он бы цену на порядок выше запросил. Знаешь, нам надо подумать, как со временем получить пакет Потапыча.

– Заманчиво, – согласился Юра, – но больше никаких бандитских разборок. Это опасно.

– Не волнуйся. Думаю, всё пойдет естественным путем. Потапыч постареет, или у него, например, обнаружится тяжелая болезнь. Зачем ему головная боль с холдингом? Ему о здоровье надо будет думать. Вот он и продаст тебе свои акции.

– Он не продешевит.

– Зато петровский пакет мы получили за бесценок.

– А этот Каблуков? Его не раскопают?

– Из могилы? Я же тебе рассказывала. Я снимала у Каблукова квартиру, он жил у дочери в каком-то Зарюпинске, там и помер. Паспорт его не нашли, я припрятала. Квартиру родственнички до сих пор сдают.

– Ты считаешь, все концы надежно спрятаны?

– Сам посуди. До Каблукова не добраться, Тренер и его братки слиняли за рубеж. Они меня в глаза не видели, я с ними только по телефону говорила. И вышла на них окольными путями. Мой брат двоюродный однажды обмолвился, что его тренер в бандиты подался. Найти Тренера было делом техники, но я не наследила.

– Как ты думаешь, где они… Петрова? Они его… точно? – запинался Юра.

– Не думай об этом! – успокоила Лена. – Он сам во всем виноват. Если бы он не взбрыкнул, разве мы бы решились? Ты сам говорил, большой бизнес не детские бирюльки, тут не заявляют: «Я больше не играю!»

– Точно! Поставил меня раком, а сам на тюленей решил охотиться. Тюленелов хренов!

– Он тебя не уважал. Помнишь, в ресторане какой тост поднял? Пришел на нашу годовщину и заявил, что мы зажрались, скромность потеряли.

– Не помню.

– Не важно. В скромности пусть его брошенная жена утешение находит.

– А как Зина?

– Нормально. Я ее устроила в «Имидж плюс».

– Витьки, по слухам, редкие негодяи. Почему к ним?

Лена не могла признаться мужу, что не простила Зине Петрова, уведенного из-под носа много лет назад. Красавица обиду спрятала далеко, но не забыла. Теперь представился случай заставить Зинку поплясать на углях.

– Она сама к ним просилась, – пожала плечами Лена. – Я отговаривала, но Зина считает, ей подходит по профилю. Мол, не хочет она парниковых условий.

Лена не боялась врать мужу – он никогда не снизойдет до того, чтобы интересоваться подробностями Зининой жизни.

Ровенский и вправду забыл о Зине, не успела Лена договорить. Его интересовало только собственное бытие. Принялся строить планы развития бизнеса. Лена дала мужу выговориться, похвалила его за деловую сметку, а потом заговорщически спросила:

– Отгадай, где я сегодня была? В секс-шопе! Я там купила такие смешные штучки! Идем в кроватку, сейчас ты будешь поражен.

На лице Ровенского заиграла самодовольная улыбка.

Петров отслеживал действия сестры, ежедневно выходя с ней на связь по спутниковому телефону.

Пять дней Татьяна провела в Омске, собирая деньги на поездку. Вылетела в Москву, сняла номер в маленькой гостинице у метро «Орехово», встретилась с Козловым, который согласился помочь, в магазине горящих путевок купила десятидневные туристические путевки в Дубай. Козлов сказал домашним, что путевку ему подарил благодарный родитель вылеченного ребенка. У Козлова не было заграничного паспорта, пришлось платить немалые деньги турфирме, которая оформила документы за три дня.

Татьяна ежедневно отчитывалась об отдыхе: загорали на пляже, побывали на крабовой охоте, на верблюжьих бегах, в аква-парке, ездили на экскурсию к бедуинам. Представляешь, в Арабских Эмиратах на содержание одной взрослой пальмы тратят две тысячи долларов в год! Причем всё под компьютерным контролем: подкормка, полив, подогрев. Наконец, в один из дней прозвучала условная фраза:

– Сегодня были на золотом рынке. Я купила себе сережки за двадцать долларов. Отличные!

Петров заходил в Интернет по спутниковому каналу связи – очень дорогому, но единственному доступному в его положении. В сайтах финансовых печатных изданий он искал сообщения о холдинге «Класс». Результаты аудиторской проверки, годовой отчет, котировки акций – никакой информации об изменении состава акционеров. Значит, Ровенскому удалось нейтрализовать бандитов. И сделать это тихо, не привлекая прокуратуру и не поднимая шума в прессе. Станут ли теперь друзья искать его, Петрова?

Он не допускал мысли, что Юра и Потапыч могут бросить друга в беде. С другой стороны, в электронном почтовом ящике Петрова лежали только письма от детей. А этот канал коммуникации был элементарным и достаточно закрытым. Если друзья не сочли возможным бросить ему пару строк, значит, либо они в курсе того, что Петрову нужно скрываться, либо считают его погибшим.

Отсутствие информации тревожило и раздражало.

Единственным свидетельством того, что в Москве произошли какие-то изменения, была замена паролей доступа к локальной компьютерной сети «Класса». Причем кодировку произвели не по старому принципу, зная логику которого Ровенский, Потапыч и Петров могли всегда высчитать новый пароль, а по неизвестной Петрову системе. Теперь «Класс» был для него наглухо закрыт.

– Ты, Петя, что ли, писатель? – спросил однажды Вася.

Петров в этот момент колотил по клавишам, играя с компьютером в шахматы.

– С чего ты взял?

– Стучишь и стучишь целыми днями.

– Точно, Вася, роман ваяю. И посвящу его тебе.

– Иди ты! – вспыхнул от гордости Вася.

– Зуб даю!

– А про что роман?

– Про любовь и ненависть.

– Жизненно. Так и напишешь; «Посвящается Сидоркину Васе»?

– Сидоркину Васе, человеку большой души, не понятому обществом.

Посвящение смахивало на эпитафию, но Вася проникся к Петрову еще большим почтением.

С появлением жильца Васино бытие значительно улучшилось. Как и прежде, он уходил из дому утром, но теперь имел выданные Петровым деньги и список необходимых покупок. Чтобы не привлекать внимания, вещи покупались постепенно.

Ватный матрас, который положили на ящики, соорудив Петрову ложе, портативный радиоприемник, маленький холодильник, электрочайник. Это из крупного. А также массу бытовых мелочей от вилок-ложек до наволочек.

Вася не бросил свой промысел по сбору бутылок. Жилец не вечен, а упустишь свою территорию, захватят бомжи, потом только драться с ними.

Петров не выходил из квартиры, но его все-таки застукала соседка. Она ворвалась в комнату, Петров едва успел накрыть компьютер подушкой, и принялась орать:

– Так и знала! Так и знала! Бомжатник устроили!

Заросший бородой Петров был принят за коллегу Васи.

– Я же слышу! – верещала распалившаяся тетка, руки в боки. – Бу-бу, бу-бу за стенкой, и радио играет. Откуда? – Она ткнула пальцем в холодильник. Воруете, сволочи? Я милицию вызову.

– С помойки, тетенька, – прохрипел Петров.

– А кто банки от импортного кофе выбрасывал? А пельмени кто ел? На кофе деньги есть, на пельмени есть, а как коридор общий мыть, так Пушкин? Из третьей квартиры жилец не моет, так он мне десять рублей в месяц платит.

Петров мог тут же достать деньги, но он точно знал, что проблемы с мытьем полов улаживать не умеет. Скандалящая соседка по облику и темпераменту была родной сестрой бабы Клавы, с которой мама Петрова вела подъездную войну.

Он прикинулся дебильным отморозком: глупо таращил глаза, экал, мэкал и даже пускал слюни изо рта.

Проблему решил Вася. Соседка работала приемщицей стеклотары. Вася обязался сдавать бутылки только ей и за восемьдесят копеек, а не за рубль, как положено. Вася уверил Петрова, что, пока соседка имеет гешефт, в милицию она не обратится.

Татьяна приехала вместе с Козловым. Петров насторожился, увидев в проеме дверей внушительную фигуру доктора.

– Какого черта ты приперся? – буркнул он, расцеловавшись с сестрой.

– Так теперь новые русские здороваются? – усмехнулся Козлов. – Не боись, Штирлиц, мы соблюдали все правила конспирации. Ползли под покровом ночи, натянув на голову трусы. Не мог я, понимаешь, отпустить девушку одну с мешком денег.

– Ой, нашел беспомощную, – кокетливо улыбнулась Таня.

– Перед отъездом я звонил твоим, – сообщил Козлов.

– Как они? Что с ними? – Петров тут же забыл о своих опасениях.

– Ваня и Саня на море отдыхают. Маняшка здорова, с ней гувернантка. А Зина устроилась на работу.

– Зачем? – удивился Петров.

– Этого вопроса, как ты понимаешь, я задать не мог. Но в целом все нормально. Голос у Зины бодрый и веселый.

Пришел с промысла Вася:

– Здрасьте, Таня. У нас гости?

– Добрый день, Василий, – ласково отозвалась Татьяна. – А это наш друг Саша, – представила она Козлова.

Глядя на доктора снизу вверх, Вася задумчиво изрек:

– Выпивки не хватит.

– Сбегай, купи еще, – подал голос Петров, протягивая деньги.

Вася ушел. Татьяна накрывала на стол. По тому, как она отдавала распоряжения Козлову, по готовности, с которой доктор подчинялся, по улыбкам, которые вспыхивали на их лицах, стоило гостям нечаянно соприкоснуться, Петров понял: между сестрой и Козловым что-то произошло. Что-то, выходящее за рамки целомудренной дружбы.

Петров присмотрелся к сестре; похорошела, загорела и помолодела. Козлова он давно не видел и внешних изменений не находил. Но, глядя на балагурящего доктора, он вспомнил собственное состояние в период влюбленности: сродни вдохновению – ощущение неисчерпаемых сил, интеллектуальных и физических.

У Татьяны семья, муж Андрей и сын. У Козлова дети и неработающая жена. Взрослые люди. Их дела. Сами разберутся. Петров решил ничем не показывать, что раскрыл их тайну.

Пока не было Васи, ему нужно было разобраться с деньгами. Он не спросил прямо, подтолкнул косвенным вопросом:

– Как прошла операция хавалы?

– Будто в кино про шпионов, – рассмеялась Таня.

Козлов понял намек и выложил из сумки пачки долларов:

– Примите кассу, пахан.

Петров отсчитал пять тысяч и протянул сестре:

– За компьютер, телефон и путевки. Много съела спутниковая связь, но я только ею могу пользоваться.

– Что ты! – замахала руками Таня. – Не надо!

– Бери и закрой рот. – Он протянул две тысячи Козлову: – Гонорар.

Козлов молча покачал головой. Он не нашел слов, которые мог произнести в присутствии дамы.

Между ним и Петровым состоялся мысленный диалог, который для Тани, переводящей взгляд с одного на другого, не остался секретом. «Я за твои денежки отдохнул, впервые в жизни, за границей. И вообще там всякое, а ты мне деньги суешь?» – «Но ты же рисковал. Риск оплачивается». – «Засунь эти деньги знаешь куда?» – «Знаю!»

– Уговорил, – согласился Петров и убрал доллары.

– Имей в виду, – сказал Козлов. – Если тебе придется менять коленный сустав, то шведский эндопротез стоит от двух до трех тысяч долларов. И столько же операция.

– Я не могу сейчас лечиться.

– Можешь, я договорился с приятелем в военном госпитале. Они открыли платное отделение для штатских. Мой приятель из козлов.

– Лестная характеристика, – хмыкнул Петров.

– Точно, – подтвердил доктор. – Я в институте был старостой группы. И однажды преподаватель нас похвалил: «Ваша группа, Козлов, одна из лучших». Аудитория свалилась на пол, а нас с тех пор зовут группой козлов. Любя, конечно. Потому что среди козлов нет ни одного барана.

– Меня примут в госпиталь без паспорта? – спросил Петров.

Козлов задумался.

– Что, если попросить у Васи его паспорт? – предложила Таня. – Или купить?

– Или стащить? – весело подсказал Козлов и, влюбленно глядя на Татьяну, осуждающе покачал головой. – Ай-ай-ай! Это у вас семейное? Уголовщина в крови?

Они стали весело препираться, забыв о Петрове.

«Ох, ребята! – думал он. – У вас выросли крылья. Резать их по живому будет очень больно».

Расставаясь с Васей, Петров хотел оставить ему деньги, но потом отказался от этой затеи. Вася находился в равновесии потребностей и возможностей, тихо двигаясь к могиле. Любые взносы могли только ускорить движение.

Вася и не ждал материальной благодарности. Вернее, уже имел ее. Петров оставлял столько барахла, что можно было не печалиться, если подведет бутылочный бизнес. Паспорт гостеприимный хозяин отдал, не задавая лишних вопросов, только смущенно извинился, что книжица больно потрепанная и не единожды залитая всякими жидкостями.

По просьбе Павла Татьяна сходила на почту и отправила денежный перевод дочери Василия. На бланке она написала: «Ваш отец много лет назад оказал мне большую услугу. Теперь я имею возможность его отблагодарить. Берегите, пожалуйста, Васю! В глубине души он замечательный человек!»

Прошло полгода. Для Зины это было время военных действий – борьбы за выживание. Она сражалась с собственным отчаянием, паникой, приступами хандры и безысходности. Очень скоро обнаружилось, что боевые действия нужно вести на несколько фронтов. Придя к неутешительному выводу, что в «Имидже плюс» нет и быть не может товарищества и взаимовыручки, Зина училась отражать удары и предупреждать предательские выпады. Никогда прежде она не сталкивалась со злобой и завистью. Теперь убедилась, что эти малопочтенные качества – главный элемент в карьерном успехе. Однажды во время выяснения отношений с коллегами случайно увидела свое лицо в зеркале, красные пятна на щеках, беспомощное хлопанье ресницами. Дала себе зарок освоить примитивный курс актерского мастерства – давить проявление эмоций, носить маску холодной отрешенности.

Дома тоже всё шло из рук вон плохо. Гувернантка и домработница целыми днями болтали и гоняли чаи, обращая минимум внимания на детей и хозяйство. Маняша жаловалась: «Мне скучно все время самою собою играть». Близнецы постоянно конфликтовали с Оксаной. Вечером на Зину обрушивался водопад взаимных упреков и обид. Она тщетно призывала всех к спокойствию и терпению.

Денег хронически не хватало. Зина уже продала все украшения и с болью думала о том, что надо расставаться с машиной. Экономить не получалось. Оксана считала ниже своего достоинства ходить по рынкам и покупала продукты в дорогих супермаркетах.

Дети стремительно вырастали из одежды и обуви.

Ежемесячно приходилось выкладывать круглую сумму за квартиру и дом, за обслуживание машины, за колледж, в котором учились близнецы. Поэтому Зина обеими руками держалась за работу, хотя ее положение на фирме со многих точек зрения было унизительным.

Уже никто не говорил о ней как о художнице, Зина превратилась в работницу на подхвате: подай, принеси, найди материалы, выдай звонки. По сути, она стала вторым офис-менеджером, но с большей зарплатой и соответствующими последствиями в виде зависти и наветов.

Когда до Витьков дошли слухи об изменениях в «Классе», когда обнаружилось, что Зина не перспективная лошадка, которая вывезет их на новые горизонты бизнеса, а брошенная жена, пустышка, они не вышвырнули Зину на улицу по причине довольно неожиданной – оба в нее влюбились.

Витьки не сразу, не с первых дней, но рассмотрели, что Зина внешне напоминает их маму. Обожаемая мама тридцать лет назад – похожее лицо, тип фигуры, улыбка, жесты. Они не задумывались над тем, что под оболочкой может скрываться совершенно иное содержание: их сводила с ума оболочка.

Зина это прекрасно видела. Поражалась самой себе, но использовала мужские чувства, чтобы не вылететь с работы. Без особых усилий, не напрягаясь, даже получая некоторое удовольствие, дергала за ниточки нужных ей кукол-марионеток.

Витек Большой вызывал у Зины стойкое физическое отвращение – масленые африканские губы, влажные ладони, потные лоб и шея, пивное пузо, косолапая бабья походка. Витек Маленький был хорош собой и, когда надо, галантен. Но однажды Зина слышала, как он кричал на пожилую женщину-корректора, пропустившую ошибку в тексте статьи: «Старая вонючая прокладка! Я тебя на мусорник выброшу, ни одна собака не подберет!»

С человеком, который подобным образом ведет себя с женщинами, можно общаться только от большой нужды. У Зины была большая нужда в работе.

Она не ведала о разговоре, состоявшемся у братьев за закрытыми дверями, но результат ощутила на себе: Витек Большой отступил. Маленький наступал полным ходом.

– Братан, мы с тобой впервые в жизни не можем бабу поделить, – начал Витек Маленький.

– И стали грызться, – подтвердил Большой, – что плохо для дела.

– Она мне нравится.

– Мне тоже нравится.

– У нее куча детей.

– Плевать, их можно за границу в интернат сплавить. Ты бы женился на ней? – спросил Большой.

– А ты?

Этот вопрос они оставили без ответа: слишком ответственный шаг приводить кого-то в семью.

– Что будем делать?

– Может, ее спросить, кого она выберет? – предложил Маленький.

– Выставить себя идиотами? Завтра вся контора будет над нами потешаться.

– Давай бросим жребий. Или сыграем на картах.

Они сыграли на картах. Выиграл Витек Маленький. Зина досталась ему.

Витек Маленький не лез напролом, он хорошо понимал, что грубыми наскоками такую дичь можно вспугнуть. Но, оказывая Зине знаки внимания – приглашая ее на выставки и в театр с последующим ужином в ресторане, – он сам увязал все больше.

Обаятельная и женственная, остроумная и привлекательная, Зина невольно влюбила его в себя. Он задумался о женитьбе.

В тот день они побывали на выставке «Реклама–2002», потом поехали в ресторан обедать. После кофе, расплатившись с официантом, Витек задержал собравшуюся встать из-за стола Зину.

– Подожди, – сказал он, – мне нужно с тобой поговорить.

Сердце у Зины сжалось от плохих предчувствий, которые тут же подтвердились.

– Зина, я тебя люблю! Я прошу тебя быть моей женой. Не отвечай! – попросил он. – Пока не отвечай. Знаю, что в нашей конторе тебе много напели, какой я жестокий и мерзкий. Все правильно. Для других правильно. Одна мораль для паствы, другая для пастыря – верный принцип, и я от него не отойду. Ты не знаешь другой стороны медали. Мои близкие: мать, отец, брат и будущая жена – для меня святы. Я в лепешку расшибусь, чтобы они были счастливы. Не обижу ни словом, ни взглядом, ни поступком. Ты будешь жить как королева. Убедишься, что король ласков, нежен и потакает твоим капризам. Тиран я в рабочее время, дома – кроток и покладист.

Зинино сознание, на девяносто процентов раздавленное тяжестью обрушившейся проблемы, одной десятой ликовало. Она чертовски привлекательная женщина! Способна вызывать не минутные страсти, а желание вести ее под венец! Не прилагая усилий, она укротила дикого зверя, превратив его в домашнюю забаву. У нее столько пороха в пороховницах, что хватит на подрыв китайской стены.

– Но я замужем, – тихо сказала она, глядя в сторону.

– Зина! Не тешь себя иллюзиями!

– У меня дети.

Витек не собирался делиться с ней планами в отношении детей.

– Я буду хорошим отцом, – пообещал он.

– Виктор, я растеряна, ошарашена. Мне нужно собраться с мыслями.

– Хочешь подумать?

– Да, мне нужно время.

– Хорошо. Я буду ждать, Зина.

– Не станешь возражать, если я поеду домой, а не в офис?

– Пожалуйста, – отпустил ее начальник.

Зина вела машину и ловила себя на том, что не может убрать с лица улыбку. Женщине, чтобы поддерживать состояние духа, не обязательно получать Государственные и Нобелевские премии – достаточно регулярно выслушивать объяснения в любви.

Зина открыла дверь своим ключом и услышала звуки, странные для дома, где находятся ребенок и гувернантка: музыка, заливистый женский смех. Зина прошла по коридору и замерла в дверях большой комнаты. Оксана и Настя принимали гостей. На столе вино и закуски, Оксана восседает на коленях у молодого человека, другой парень обнимает за плечи раскрасневшуюся гувернантку.

Первой мыслью Зины было: они что-то сделали с ее дочкой. Связали, рот заклеили и утопили в ванне.

– Моя девочка! – закричала Зина и бросилась в детскую.

Маняша, одетая, лежала в кроватке. Открыла глаза, захныкала:

– Мамочка, у меня голова болит. В ней шар холодный крутится.

Зина сжала дочь в объятиях, прижала губы к ее лобику. Температура!

– Сейчас, доченька, подожди. – Она выбежала из комнаты.

Гувернантка и ухажеры исчезли. Оксана гремела на кухне посудой.

– Чтобы через десять минут тебя здесь не было! – велела Зина, нажимая на кнопки телефона.

– Куда я пойду? – заартачилась домработница. – Я же не местная и здесь временно прописанная.

Зина знала, что у Оксаны в кошельке гораздо больше денег, чем у нее самой. Два года домработница откладывала зарплату, питаясь с хозяйского стола и донашивая Зинины наряды.

– Вызову милицию и обвиню тебя в краже золотой цепочки с крестиком и браслета с рубинами, – пригрозила Зина.

Эти вещи пропали давно, и немудрено при жизни на два дома. Зина никогда не намекала на свои подозрения, но тут шла напролом.

– Какой еще цепочки? – возмутился на том конце провода доктор Козлов.

– Извините, Саша, это Зина Петрова. У нас Маняша заболела.

– И вас ограбили? – уточнил педиатр.

– Нет, просто в квартире бордель устроили.

– Немедленно выезжаю. – Козлов положил трубку.

Вернувшимся из школы сыновьям Зина поручила наблюдать, как домработница собирает вещи – как бы чужое не прихватила. Сане и Ване, давно точившим зубы на Оксану, роль надсмотрщиков пришлась по вкусу. Они скандалили из-за каждой тряпки: не твоя кофта, мамины туфли, отдай утюг, верни сумку. Дело дошло до потасовки. Зине пришлось оставить Маняшу, самой затолкнуть вещи в чемодан и вынести на лестничную клетку.

– А деньги за полмесяца? – потребовала Оксана.

– Не получишь! Штраф за моральный ущерб. – Зина захлопнула дверь. Несколько месяцев назад она бы стала выворачивать карманы, чтобы расплатиться с Оксаной, а теперь запросто показывает кукиш. Спасибо «Имиджу плюс», там быстро учат хорошим манерам.

Козлов нашел у Маняши грипп, дал рекомендации по уходу. Долго расспрашивал Зину о житье-бытье. От вопросов о работе она уходила, зато в красках описала мытарства с наемными работницами. Доктор и тут помог – оказывается, у него есть на примете подходящая особа, родственница его жены, фанатичная домохозяйка. Этим все ее доблести ограничиваются, поэтому никак не может выйти замуж: от разговоров о стиральных порошках и консервировании претенденты вянут как цветы, опущенные в кислоту.

Доктор не спрашивал о Петрове, и благодарная Зина даже не подумала о странности отсутствия подобных вопросов. Она объяснила активное участие Козлова в делах ее семьи природной отзывчивостью доктора.

В последние месяцы они неожиданно часто стали перезваниваться. Вернее, Козлов регулярно справлялся об их самочувствии, а один раз даже заставил привезти детей в его клинику для диспансеризации.

Потом они пили чай в его кабинете, Козлов достал фотоаппарат, снимал их. Шутил, будто всех своих пациентов запечатлевает на пленку, чтобы можно было им о себе напомнить, когда вырастут.

На следующий день Зина позвонила менеджеру по кадрам «Имиджа плюс», церберу в юбке, сказала, что не может выйти на работу в связи с болезнью ребенка.

– Вне зависимости от причины, – напомнила цербер, – дни отсутствия вычитаются из зарплаты. Болеющий сверх двух недель автоматически увольняется.

Зина надеялась уложиться в две недели. Ей предстояло сделать большую ответственную работу.

Их бабушка говорила: жизнь заставит, научишься гопака плясать. Она имела в виду испытания, свалившиеся на Зину после рождения близнецов. Если бы бабушка знала, какие «гопаки» выделывала Зина нынче, она бы не поверила. Чего только стоили планы держать на коротком поводке Витька и, эксплуатируя его чувства, обделывать свои делишки.

В их рекламном агентстве никто не задумывался о морали и этике, и Зина уговорила себя: с волками жить – по-волчьи выть. Она решила использовать болезнь Маняши, чтобы за спиной у дизайнеров тайно сделать свой рекламный проект.

Известная голландская ювелирная фирма выходила на российский рынок. Витькам удалось получить эксклюзивный заказ на рекламу в журналах и на уличных стендах. Они выкручивали руки художникам, подстраиваясь под вкусы клиентов.

Зина внимательно изучила, как фирма рекламирует свои изделия на Западе, поняла идею: изысканность, шарм исключительности и кажущейся недоступности. Для своего проекта Зина взяла снимки обнаженной фотомодели, имени которой не помнила, но в свое время девушка ее поразила. Совершенные формы тела, аристократическое лицо и… умственное развитие дошкольницы. Профессионалы о таких говорят: их любит камера. Дебильная красотка на фото смотрелась задумчивой, отрешенной небожительницей.

Домашний компьютер не годился для дизайнерской работы. С помощью Дениса и под вопли сыновей Зина стерла все игры, инсталлировала графические программы. Монитор был маловат, художники трудятся на большом, но с этим недостатком пришлось смириться, чтобы не терять времени и денег на приобретение нового.

Зина сутки за экраном просиживала. Она крутила так и этак. Считается стильным и современным обрезать моделям головы до бровей, отсекать части рук и ног. Зина часами кромсала фото дебилки-красавицы, которую мысленно называла Дусей. Ложилась спать, и перед глазами мелькали Дусины телеса.

Десять лет назад, разрисовывая деревянные ложки и разделочные доски, Зина впервые в жизни испытала то, что именуется казенным штампом – радость творческого труда.

Воистину жизнь идет по спирали. Теперь она испытывала схожие чувства, но на другом уровне. Не кисточки и краски, а компьютерные программы, дающие возможность прилепить на мочку Дусиного уха изящную сережку.

В итоге получилось четыре макета. На первом Дуся со спины, лицо в профиль, по ложбинке позвоночника спускается цепочка с кулоном. Правая рука и плечо отсутствуют, будто подглядываешь за девушкой в приоткрытую дверь. На втором макете Дуся сидит, положив голову на согнутые колени, на щиколотке браслет с сапфирами. Сама Дуся до негритянскости затемнена, а браслет играет контрастным голубым цветом. Следующая работа – Дуся стоит боком, голова обрезана, в ухе сережка. Над последним макетом Зина билась дольше других. Задача – прорекламировать кольцо с бриллиантом.

Она раз двадцать цепляла кольцо на Дусины пальцы, но получалось плохо, неорганично. Наконец, Зина «уложила» Дусю на спину, хотя на оригинальном фото девушка стояла, прикрываясь воздушной портьерой. Поза получилось не совсем естественной, но что-то интригующее в ней было. Портьера превратилась в легкое покрывало, которое Дуся тянула на себя, на пальце сверкало кольцо.

На всех снимках Дуся фигурировала в чем мать родила, но «порнографические зоны» будто случайно прикрывались то согнутой ножкой, то поднятой рукой.

– Класс! – похвалила себя Зина вслух. – Хороша ты, Дуся! Не женщина, а клад, то есть покладистая.

Теперь необходимо придумать слоган – девиз, подпись к макетам. Строго говоря, это работа креативных редакторов, а не дизайнеров. Но Зина хотела принести законченный проект.

Подходило слово «Изюминка», но оно простовато. «Штрих совершенства» – точно по идее, но второе слово очень длинное, и две буквы «ш» не годится, шепеляво полушается. «Изысканная деталь»? «Всего одна деталь»? «Мазок художника»? «Исполнение желаний»?

Зина слонялась по квартире, делала домашние дела и бубнила слоганы. Она договорилась: «Нагая в бриллиантах», «Места не столь оголенные», «Трудовые блудни». Пришлось временно бросить игру в слова.

На рекомендованную Козловым новую помощницу по дому Зина взвалила обязанности няни, воспитательницы, повара, уборщицы и прачки, а зарплату положила в триста долларов. Теперь Зина не швырялась деньгами. С первого взгляда девушка ей не понравилась – главным образом потому, что у нее было то же имя, что и у предшественницы – Оксана. Дети окрестили ее Новая Оксана, и они быстро нашли общий язык. Новая Оксана относилась к тем женщинам, которые складывают руки только во сне, а бодрствуя, постоянно работают. Через неделю квартира приобрела вид, которого давно не имела. Ваня и Саня без напоминаний отчитывались вечером о домашних заданиях, Маняша находилась в процессе осваивания женских рукоделий – училась вышивать крестиком, вязать на спицах и печь пироги. Зина дала себе слово при первой возможности повысить Новой Оксане зарплату.

Слоган подсказал Ваня. Он спросил маму:

– Что такое «вечные ценности»?

Зина уставилась на сына и ответила невпопад:

– Точно! Вечные ценности. И женская красота, и ювелирные украшения.

– Разве? – засомневался Ваня.

Но Зина уже мчалась к компьютеру.

Ване и Сане задали на дом сочинение на тему «Вечные ценности». Они написали одинаковые первые предложения: «Вечные ценности – это женская красота и ювелирные украшения». И застряли – дальше никак не придумывалось. Обругали русичку, вечно она темы дает идиотские.

– Давай ты будешь писать про женскую красоту, а я про украшения? – предложил Саня.

– Почему я про красоту? – возмутился Ваня. – Это про Наташку Прокофьеву, что ли? Про нее все мальчишки напишут.

– Пиши про Звереву.

– Как дурак? У нее же ноги кривые! Сам про нее пиши, а я про ювелирное.

Они долго препирались, кому достанется более выгодный аспект темы. Сошлись на том, что про женщин напишет Саня, а Ваня в качестве компенсации будет за двоих отдуваться по ботанике.

Саня нашел, как ему казалось, гениальный ход.

«Самая красивая женщина, – написал он, – моя мама. У нее замечательная внешность, а также вкус, цвет и запах». Ваня тоже родил фразу: «Золото и драгоценные камни не ржавеют, не тухнут и не портятся столетиями. Поэтому они очень ценные».

У обоих опять застопорилось.

– Что про маму можно сказать? – спросил Саня.

– Она справедливая, – подсказал Ваня и в свою очередь спросил: – Что еще про золото и бриллианты?

– Их на себе носят и воруют.

Творческий процесс возобновился:

«Наша мама очень добрая и справедливая. Она никогда не ругала домработницу и гувернантку, хотя выгнала их вон».

«Золото на теле носят чаще женщины, чем мужчины. А мужчины чаще его воруют, если повезет не попасться».

Они растягивали буквы и делали большие пропуски между словами, добиваясь объема, но текста всё равно не хватало.

Напряглись и вымучили:

«Мама всегда переживает, когда нас папа наказывает, особенно бьет ремнем. А сама иногда часто кричит и не разберется, кто виноват».

«Бриллианты и другие полезные ископаемые нравятся царям, королям, а также преступникам, которые их носят в виде цепей на шее и крестов».

«Я люблю, когда мама смеется. Но в последнее время она смеется редко, так как вынуждена работать».

«Драгоценности богатые люди складывают в сундуки, а потом закапывают в землю. По-моему, это глупость. Когда у меня будет много золота и серебра, я такой шифр на сейф поставлю, что никто не взломает».

«Несмотря на то что моя мама часто выходила замуж, она хорошо относится к папе, который много месяцев охотится на тюленей».

Дабы не быть обвиненными в однобоком раскрытии темы, близнецы в конце упомянули о второй составляющей вечных ценностей.

«Наша мама очень любит вечные ценности, – написал Саня. – У нее много украшений, которые она постоянно покупает и продает».

«Женская красота тоже считается ценностью, – отметил Ваня. – Но непонятно, почему ее называют вечной, когда старухи (зачеркнуто) пожилые женщины со временем портятся».

Учительница проверила сочинения и вызвала Зину в школу, долго говорила о происшедшей в последние годы переоценке ценностей, о расслоении общества. Зина не могла понять – какое это имеет отношение к ее сыновьям? Пока не прочла их опусы.

С точки зрения педагога, маме следовало хорошенько задуматься, а не давиться смехом.

Демонстрируя заказчикам проекты, Витьки никогда не приглашали дизайнеров, отсекая прямые контакты и удерживая «челядь» на расстоянии от денежных мешков. Зина уговорила Витька Младшего позволить ей тихо посидеть в уголочке во время переговоров с голландцами. Когда с пюпитров убрали красочные плакаты, за секунду до начала обсуждения, Зина подала дрожащий от волнения голос:

– Позвольте вам предложить еще один проект?

Она встала, подошла к компьютеру, вставила компакт-диск. Переводчица заговорила с двумя голландцами, Витьки онемели от Зининой наглости.

– К сожалению, – пояснила та, – я не успела сделать бумажные варианты, посмотрите, пожалуйста, на экране. – Она вывела крупным планом картинки одну за другой, держала их несколько секунд, потом выстроила изображения в два ряда.

Все сгрудились у компьютера. Фирмачи попросили еще раз показать снимки крупно. Зина двигала мышкой и едва удерживалась от оправданий и извинений: «Я первый раз, у меня маломощный компьютер, не судите строго».

– Технически, – проговорила она, – всё можно сделать гораздо эффектнее. Провести цветоделение и прочее. На ваш суд только идея.

Витьки раньше Зины по репликам фирмачей поняли, что проект понравился. Они включились в диалог. Зина английским владела плохо, ничего не понимала.

– Что они говорят? – тихо спросила она переводчицу.

– Им нравится, – так же тихо отвечала девушка, – нетрадиционное оригинальное размещение, когда кулон на спине, а браслет на щиколотке. И манекенщица стильная. Они довольны вашей работой.

Зину принялись поздравлять. Голландцы жали руки, Витьки выдавливали улыбки.

Зина поспешила откланяться. Через несколько часов на Зину должен был обрушиться шквал зависти и ненависти сослуживцев. Пусть! Еще два-три проекта, и она может уйти из «Имиджа плюс», предложить свои услуги как профессиональный дизайнер другим фирмам. А пока нужно терпеть. Что делать с Витьком Младшим? На этот вопрос у нее не было окончательного ответа, только промежуточный – тянуть время.

Госпиталь, в котором Петров провел пять месяцев, находился в южном областном городе. Кроме больных из округа, здесь долечивали, чаще – перелечивали после полевых госпиталей пострадавших в Чечне солдат и офицеров.

Первое знакомство с госпиталем Петров запомнил надолго. Они шли с Козловым по длинному коридору, а навстречу им двигался парень, в футболке и фланелевых пижамных брюках, во лбу у него… Петров едва не выронил костыли. Над бровями из черепа парня торчал кусочек металлической иголки от шприца. При ходьбе иголка покачивалась. Петров прирос к полу.

– Ты чего? – рассмеялся Козлов.

– Куда ты меня привез? – выговорил Петров, борясь с тошнотой. – Что с ним сделали?

– Наверное, у него фронтит – воспаление лобных пазух. Гной откачивают, промывают и антибиотики загоняют через иголку. Барышня, вам дурно? Вы еще не то здесь повидаете.

Так и случилось. За долгие дни и недели Петров многое повидал и ко многому привык. Его поместили в палату на четверых, в которой лежали штатские, называемые на местном жаргоне «платные», то есть лечащиеся за деньги. После первой операции Петров месяц провел в кровати и уже перестал стесняться, вызывая нянечку с судном.

Это был особый мир, разделенный на два сословия – больных и медиков, со своими правилами, историями, слухами, сплетнями. Мир страдания и борьбы за здоровье. Мир отчаяния и любви. Да, любви. Петров был поражен, что в больнице тоже находится место для романов и сексуальных приключений. Сестрички крутили амуры с врачами и выздоравливающими пациентами. Ночью из палаты возле ординаторской неслись стоны боли, а из самой ординаторской совсем другие стоны.

Врастая в новое бытие, Петров не раз удивлялся: почему никто никогда не описал этот мир? О тюрьме написаны тонны страниц, о жизни на таинственном острове и в других закрытых социумах тоже немало. А о больнице – нет. Хотя здесь широчайшее поле для наблюдений за человеком, свои трагедии и свои законы существования. Большинство раненых нуждались не в одной, а в нескольких операциях, между которыми должно было пройти несколько месяцев. Как правило, они ждали очередной операции на больничной койке. Таким образом, это было сообщество, длительное время не менявшее состав, как клуб по интересам. В нем находились свои балагуры и весельчаки, свои первые любовники и мизантропы, уважаемые и презираемые, хорошие парни и плохие девчонки. Пациенты со стажем прекрасно разбирались в квалификации врачей. Петров настоял, чтобы вторую операцию по имплантации части сустава ему делал не начальник отделения (и, соответственно, не он получал гонорар), а талантливый хирург – шалопай и бессребреник, застрявший в капитанском чине.

Петров жил под именем Василия Егоровича Бойко. В графе профессия при поступлении он написал «оператор ЭВМ, программист». В госпитале было несколько компьютеров, но врачи ими пользовались как печатными машинками. Однажды Петров сказал молоденькому ординатору.

– Вы похожи на недорослей, играющих на концертном рояле «Собачий вальс» и «Чижика-пыжика».

– А ты можешь установить медицинские программы?

– Легко. Вам давно пора сделать локальную сеть и тридцать процентов работы отдать машинам.

Эти слова донесли начальнику госпиталя, и во время ближайшего обхода он задержался у кровати Петрова.

– Василий Егорович, мне доложили, что вы специалист по компьютерам?

– В общем, да, – ответил Петров, внутренне борясь с волнением. Он тысячу лет не испытывал трепета перед начальством, но теперь ему передалась робость окружающих. Он поймал себя на том, что готов проявить почтение не личности, а должности и рад оказать любую услугу.

– Процесс реабилитации будет долгий, возьметесь установить в госпитале сеть?

– Могу попробовать. Но для этого нужно кое-какое оборудование и доступ в Интернет.

– Я распоряжусь, дерзайте.

Выздоравливающих «платных» и офицеров не привлекали к внутригоспитальным работам вроде мытья полов и уборки в столовой. Петров стал исключением, но на интеллектуальном поприще, и его обрадовала возможность заняться делом, уйти от вечерней и ночной тоски.

Он учился сам, программировал и обучал персонал. С военными иметь дело любо-дорого: генерал отдал приказ, все взяли под козырек и дисциплинированно сели за парты.

Через некоторое время Петров стал незаменимым человеком, его разрывали на части. Где Бойко? На физиотерапии? У нас завис компьютер.

Бойко на лечебной физкультуре? Нет доступа к архиву. Ой, Василий Егорович, я нечаянно «убила» все сегодняшние анализы, можно восстановить? Почему данные аптеки не заводятся? Почему регистратура путает истории болезней?

У Петрова появился штат работников: нескольких смекалистых офицеров и курсантов училищ по его выбору задержали с выпиской из госпиталя, они набивали базы данных. Госпиталь охватила компьютерная лихорадка, после работы многие засиживались у мониторов и осваивали передовые технологии. За месяц до выписки Петрова начальник госпиталя получил благодарность командования. В штат госпиталя был принят программист, которому Петров передал компьютерное хозяйство.

От Козлова и Татьяны Петров получал регулярные отчеты о своей семье. Сам на связь не выходил, только периодически влезал в домашний компьютер и проверял, чем живут дети. С удивлением обнаружил отсутствие игрушек и дизайнерские программы.

Зина работает, сделал он вывод, нашла себе занятие.

От Татьяны Петров знал версию, предложенную детям: папа не пишет, потому что охотится на тюленей в недоступных для связи местах. Разумно.

Иногда он мечтал: вот бы приехала жена его проведать! Гостинцев привезла, слезу уронила над его тяжкой долей. Они бы с ней заперлись ночью в ординаторской… Он остро переживал любую проблему, с которой сталкивались его родные. Когда Козлов сообщил, что заболела Маняша, Петров замучил его звонками. Теперь он был медицински подкован и допрашивал педиатра:

– Ты уверен, что это не менингит? Ты проверил ригидность затылочных мышц? Нет симптома Кернига?

– Уймись! – отвечал Козлов. – Обычная простуда.

– Какая температура?

– Нормальная и сопли ручьем.

– Анализ крови делали?

– Петров, сам сдай анализ на шизофрению.

– Такого не бывает.

– Твое счастье. Фотографии получил?

– Спасибо! Ох и вымахали они.

– Дети быстро растут, когда отцы тюленей пасут. Как тебе в госпитале?

– Нормально. Девки хоть куда и парни хоть кого.

Татьяна по просьбе брата дотошно расспрашивала Зину.

– Она удивляется, – жаловалась Таня, – что я стала такой навязчивой.

– Догадывается почему?

– Нет. Вообще не хочет о тебе говорить. Кажется, очень на тебя обиделась.

– За что? – удивился Петров.

– Тебе лучше знать.

Петров ждал окончания своего заключения с нетерпением дембеля, вычеркивал дни в календаре. Время от времени заходил на сайты финансовых изданий и неожиданно натолкнулся на коротенькую информацию: по непроверенным данным, в «Классе» произошло перераспределение пакета акций, им теперь владеют два человека – Ровенский и Потапов.

Петров не спал всю ночь, проигрывал ситуации. Но слухами сыт не будешь. Непроверенные – возможно, ошибочные, решил он.

Две операции на коленном суставе не вернули ему первоначальную подвижность, и тем не менее лечение считалось успешным. Закончились мучения с надеванием штанов и носков, с посадкой на унитаз в маленьком туалете и прочие неудобства. Теперь Петров ходил с палочкой, вначале по необходимости, потом из страха упасть и повредить колено.

С соседом по палате Петров совершенно серьезно вел беседы, которые прежде изрядно бы его повеселили.

– Работаю прорабом, – говорил сосед. – Мы сейчас на высотном доме, семнадцать этажей. Я был на последнем, стал на подоконник, хотел проверить крепления и вывалился вместе с рамой.

– С семнадцатого этажа? – поразился Петров. – И только две руки сломал? Счастливый.

– Но я же вовнутрь, в комнату упал, – обиделся прораб. – И переломы со смещением!

Больничная этика не позволяла пренебрежительно относиться к чужим травмам и возвеличивать собственные.

– Досталось тебе, – сочувствовал Петров.

Татьяна и Козлов решили вместе приехать к выписке и забрать Петрова. Он возражал, подозревая, что они больше пекутся о собственных интересах, чем о его благополучии. Но, выйдя за ворота госпиталя в сопровождении сестры и друга, порадовался их присутствию. После многомесячной изоляции Петров переживал странную робость в хождении по улице, в необходимости совершать простые действия – поймать такси, доехать до гостиницы, купить билеты на поезд.

Накануне он шумно отметил свое выздоровление: завалил врачей и сестер выпивкой, фруктами и сладостями. С непривычки захмелел и хулиганствовал: на плакате с нелепыми словами «Реформа армии – объективная реальность» приписал: «данная нам в ощущениях. Ф. Энгельс». А рядом повесил лозунг: «Мы рождены, чтобы лечиться».

Провожать его на крыльцо высыпал весь персонал госпиталя.

– Конспиратор! – усмехнулся Козлов, когда они уселись в такси.

– Как с тобой сестрички целовались! – возмутилась Таня. – Просто можно подумать всякое!

– На себя посмотри, – тихо, чтобы не слышал Козлов, сказал ей Петров.

– Да, Василий Егорович! – повернулся к ним Козлов. – Видать, ты прыткий инвалид.

Петров проглотил хлесткий ответ, готовый сорваться с языка.

Татьяне сняли отдельный номер, Петрову и доктору – на двоих.

– Не морочьте мне голову! – буркнул Петров и перебрался в одноместный.

Более он ничем не дал понять, что знает их секрет. У ребят была одна ночь, завтра Татьяна отправлялась домой, а Петров с Козловым – в Москву.

Они молча соблюдали правила игры: ведем себя так, будто здесь только друзья.

В поезде Козлов первым заговорил о Татьяне.

Они сидели в вагоне-ресторане, поужинали, выпили бутылку вина.

– Я люблю твою сестру, – сказал Козлов, отбросив привычную иронию. – Такая петрушка. – Он поставил локти на стол, запустил пальцы в шевелюру, словно пытаясь удержать рвущиеся из головы горькие мысли. – Что делать? – спрашивал он то ли Петрова, то ли самого себя. – Что делать, когда никто не виноват? У меня хорошая жена, любящая и прочее. Трое, как и у тебя, детей. Младший еще в школу не ходит. Старшему семнадцать, лоботряс, его в ежовых рукавицах надо держать. Дочь в возрасте Джульетты, ухажеров из подъезда гоняю. И я люблю Татьяну. Всеми потрохами. Ты знаешь, она удивительная! Она такая настоящая, красивая – как рассвет. Ты видел рассветы? Когда солнце выкатывает, всегда неожиданно большое и красное, ты чувствуешь, что рождаешься заново, что сил в тебе немерено и готов горы свернуть. Что ты молчишь? Забавен корчащийся в любовных терзаниях педиатр немолодых лет? – Козлов силился взять себя в руки.

– Нет, не забавен. Ты помнишь «Даму с собачкой»?

Козлов убрал руки от головы, откинулся на спинку стула, почти весело спросил:

– Ты всегда в трудные минуты прибегаешь к литературе?

– Я месяц лежал пластом, классику перечитывал.

– А когда мы Зине молоко сцеживали?

Они рассмеялись. Петров несколько натужно: вспоминать за ресторанным столом, что кто-то массировал грудь его жены, – удовольствие ниже среднего.

– И что там у Чехова? – напомнил Козлов.

– Закончилось тем, что только началось. Безвыходная ситуация, то есть выход только в предательстве.

– Да. Воспитывать детей на расстоянии – мура, все равно их калечить. Вот ты бы мог Зину бросить?

– Вот я бы не мог.

– Даже если бы глубоко полюбил другую женщину?

– Я поздно женился и долго выбирал.

– Повезло.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я давал тебе советы? И что можно советовать? Не забывай: Танька моя сестра, и я за ее счастье глотку перегрызу.

– Со мной она была бы счастлива.

– Не сомневаюсь.

– Значит, уйти из семьи?

– Ничего не значит! Тебя никто не неволит принимать решение сегодня.

– Таня говорит, надо все прекратить. Забыть, будто не было.

– Ей сейчас тоже не сладко.

– Верно. Видно, пришла наша пора.

– Какая пора? – не понял Петров.

– Охотиться на тюленей, – невесело улыбнулся Козлов и перевел разговор: – Что собираешься делать? Рвешься в бой?

– Нет, тихо, без резких движений прикидываюсь олухом.

– Думаешь, поверят?

– Если хорошо замаскируюсь. Для меня эти полгода даром не прошли. Я опустился и очеловечился.

– Звучит многообещающе, – усмехнулся Козлов. – А что сие обозначает?

– Мыслительные процессы замедлились, мозги покрылись плесенью. Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я вместе со всей госпитальной общественностью буду с живым интересом следить, как развивается роман процедурной сестры и майора с ампутированными ногами, – я бы рассмеялся ему в лицо. Правда, до мыльных опер по телевизору не докатился. Соседям по палате купил наушники, чтобы не слышать этой дребедени.

– Сейчас ты скажешь, что тебе открылись какие-то истины.

– Весьма банальные…

– Например?

– Тело и дух человека – субстанции чрезвычайно хрупкие. На их восстановление уходит масса времени, бестолкового и потерянного для жизни. Заметил, что, кроме «Ракового корпуса» Солженицына, нет ни одной толковой книги о больнице? Исповеди врачей не в счет. Те, кто долго провалялся на койке, мечтают скорее все забыть.

– Вывод? Беречь здоровый дух в здоровом теле?

– Всенепременно. И наслаждаться каждым прожитым днем.

– Свежие мысли. До толстовства ты не дошел? Как насчет непротивления злу насилием?

– Отрицательно. Лиходеев нужно казнить. Рубить им головы и кастрировать, чтобы не размножались.

– Именно в такой последовательности? Что и говорить, залежался человек в больнице. Всё, пошли в купе, философ.

Попутчики предложили перекинуться в картишки. Петров отказался. С некоторых пор у него выработалось отвращение к преферансу в поезде.

Ровенские давно потеряли интерес к вдове Петрова, Зина редко виделась с Леной. Двум работающим женщинам трудно вырвать время для общения. Кроме того, Лена погружена в светскую жизнь, и Зина не обижалась на частые отговорки подруги. Но все-таки навязалась и уговорила Лену с мужем отпраздновать в ресторане второй удачный проект. В двадцатый раз отказывать было неудобно. Ровенские, морщась, приняли приглашение.

Зина пришла в ресторан с Витьком Младшим. Лена не подала виду, но поразилась: многодетная клуша умудрилась надкусить крепкий орешек. Было в Зине что-то, ускользающее от Лениного понимания и притягивающее мужиков. Лена держалась приветливо, но переживала уколы зависти, особенно досадные ввиду их непонятности – чему конкретно завидовать?

Мирную беседу прервало появление незнакомого мужчины. Он подошел к их столику и по-свойски поздоровался:

– Привет!

Петрова не узнали. Трость, шкиперская бородка с проседью, свитер грубой вязки, джинсы – наряд, не соответствующий месту.

Час назад Петров приехал домой. Незнакомая девушка не хотела пускать в квартиру, устроила допрос через дверь. Когда Петров наконец проник в дом, оказалось, что дети у Вали, а Зина в ресторане. Петров побродил по комнатам и решил ехать за женой.

– Богатым буду, – усмехнулся он. – Не узнают.

Ответом был общий возглас: «Ты?!»

Зина уронила вилку, но Петров не оглянулся на звук. Он смотрел на Ровенских. Бывает, в компании перехватишь взгляд мужчины и женщины и безошибочно поймешь: тайные любовники. Припрешь человека к стенке и за секунду, пока он не открыл рот, по глазам догадаешься: сейчас начнет врать.

Лена и Ровенский были настолько поражены, увидев восставшего из могилы Петрова, что потеряли самоконтроль, на секунду испуганно уставились друг на друга. Петрову этой секунды хватило. В их панике таилась отгадка, которая давно мучила Петрова. Теперь всё стало на свои места. Они! Всё задумали и совершили они! Чтобы завладеть его акциями, подослали убийц. Похоронили его, а теперь празднуют труса.

Первой опомнилась Лена. С воплями, чрезмерно радостными, она бросилась Петрову на шею:

– Приехал! Как здорово!

Следом поднялся Ровенский, они обнялись, похлопали друг друга по спинам.

Открытие, сделанное Петровым, было настолько ошеломительным и требовало столько внутренних сил не подать виду, что он не обратил внимания ни на злое, насупленное лицо жены, ни на мужика рядом с ней.

– Как ты? Что ты? – сыпала вопросами Лена.

Не дожидаясь ответа, принялась усаживать Петрова, звать официанта, чтобы тот принес дополнительный прибор и блюда.

– Здравствуй, – сказала Зина чуть охрипшим голосом. Попытки подняться и поцеловаться с мужем она не сделала. – Познакомься, это Виктор Полищук, руководитель фирмы, в которой я работаю.

– Полищук, очень приятно.

– Петров, очень приятно.

Приятно им было бы не пожать руки через стол, а врезать хорошенько друг другу кулаком в подбородок. Появление мужа не входило в планы Виктора. А Петров минуту назад краем глаза увидел, как Витек медленно убирает руку со спинки Зининого стула.

Остаток вечера Петров развлекал компанию рассказами о тюленьей охоте. Все, кроме Зины, демонстрировали натужный интерес.

– Тебе не интересно? – спросила ее Лена.

– Я всё это уже читала.

– В письмах? – подсказала Лена.

– И в письмах тоже.

«Что с ней? – удивлялся Петров. – Не может она быть заодно с Ровенскими. Не верю!»

– Мне пора за детьми, – поднялась Зина.

«Мне, – отметил Петров. – Не нам, а мне!»

В гардеробе он помог Зине надеть шубу, задержал руки на ее плечах, уткнулся в шею:

– Ужасно по тебе соскучился.

Она не ответила, повела плечами, освобождаясь от его рук, пошла к выходу. Петров, прихрамывая, догнал ее у дверей.

– Что с ногой? – спросила Зина на улице.

– Оступился.

– Бывает, – небрежно обронила Зина.

Она молча вела машину по заснеженной Москве, будто везла попутчика, с которым необязательно вести вежливый разговор.

– Как дети? – не выдержал Петров.

– Нормально, – прозвучал сухой ответ. – Сейчас увидишь.

Дети узнали его сразу. Бросились в объятия, расталкивая друг друга. Визг, шум, ликование, куча-мала в прихожей. Петров захватил детей в охапку и понес в комнату, свалился с ними на диван.

Они висли на его руках, теребили одежду, дергали за бороду – папа приехал! Говорили хором, возбужденно выплескивали свои секреты.

– Папа, это я петарду в унитаз школьный положил!

– А я на стреме стоял. Так тряхануло! И воняло!

– До конца дня не учились.

– Папа, ты знаешь, что я видела? У Вани и Сани из писи хвостики торчат!

– Вот дура! Правда, папа?

– Мы вечный двигатель придумали.

– Уже чертеж сделали.

– Будем вместе строить?

– Папа, я цифры знаю и отнимаю из сложения вычитание, – хвасталась Маняша, которую затирали братья.

– Папа, ты шкуру тюленя привез?

– А живого тюленчика?

– Папа, купи нам новый компьютер.

– Мама наш забрала.

– Папа, они говорят, что у всех мужчин есть хвостики. Я не верю. Правда, у тебя нет?

Петров счастливо хохотал – это были его дети. Как он выдержал долгую разлуку? Каким идиотом был! За каким рожном отправился?

Зина наблюдала трогательную сцену с таким лицом, словно лимон во рту держала. Валя и Денис ликовали вместе с Петровым. Это были первые люди, которые встретили его радостно и открыто – так, как он ожидал быть принятым. Не жена, а ее сестра, почти чужой человек, излучала приветливое тепло и умиротворение.

Петров долго укладывал детей, переходил из комнаты близнецов к Маняше. Взбудораженные его приездом, они долго не могли заснуть, требовали рассказов и сказок, обещаний пойти в зоопарк и научить кататься на горных лыжах. Когда он наконец пришел в спальню, Зина подняла голову с подушки и заявила:

– Я тебе постелила в гостевой комнате.

Петров кулаком ударил по выключателю, зажигая свет:

– Почему, позволь тебя спросить?

– Могу сама перейти в другую комнату, если тебе не нравится. – Она говорила с ним брезгливо, как с докучливым приставалой.

Едва сдерживая ярость, Петров четко выговорил слова:

– Тебе противно со мной спать?

Зина не ответила, сморщилась и пожала плечами.

– С каких пор?

– Со времен удачной охоты, – ехидно ответила Зина.

– Исключительно удачной! Да знаешь ли ты…

– Нет! – решительно перебила Зина. – Ничего не хочу знать. Слушать тебя не намерена. Спокойной ночи! Закрой, пожалуйста, дверь.

Петров повернулся и вышел. Ему хотелось так хлопнуть дверью, чтобы люстры свалились. Но он боялся разбудить детей, которые едва угомонились. Отгороженные стеной, они не спали, прислушиваясь к шорохам в соседней комнате и мысленно нанизывая упреки и обиды. «Сейчас, когда мне нужна поддержка и опора, когда я проболел несколько месяцев, когда предстоит жестокая схватка, родная жена выкидывает фортели, демонстрирует презрение и выдумывает несуществующие обиды. Жестоко и мелочно добавляет проблем. Вместо руки помощи кукиш под нос. Крутила в мое отсутствие амуры? Этот Полищук! Растряси дьявол его потроха! Неужели у них было? Убью обоих. Мне теперь просто. Сам детей воспитаю».

«Бессовестный! Нужно быть законченным эгоистом, чтобы после всех своих интрижек, после того, как лишил нас куска хлеба, ждать распростертых объятий и пылких поцелуев. Надоела ему любовница? Бросила его? Так ему и надо! Но я вторым сортом выступать не намерена! Сначала меня на помойку, а теперь смилостивился, пальчиком поманил. Фиг тебе! Конечно, он отец. Дети счастливы. Вот и будь отцом! Но не мужем!»

Зина сотни раз представляла себе возвращение Петрова, но реальность не вписывалась ни в один из сценариев. Жизнь только-только стала налаживаться, приобрела очертания, в которых Зина играла не второстепенную, а главную роль. И теперь все летит в тартарары.

Ровенские впервые в жизни зло и грязно ссорились. Разгоряченный спиртным, Юра орал на жену:

– Всё ты! Сука! Ты меня заставила. Тебе ничего поручить нельзя. Шляпа! Дура!

Лена в долгу не оставалась:

– Козел! Тряпка! Ты мне ноги целовать должен, что я из тебя, тюфяка провинциального, человека сделала.

– Ты сделала, стерва? С друзьями поссорила, могилу Петрову вырыла. Я не хотел…

– Хотел! Больше меня хотел, но трусил. Заяц! Ничтожество!

– Шлюха! – Юра схватил ближайшую стеклянную скульптуру, рванул на себя, оторвав провод электрической подсветки, и запустил в жену.

Она увернулась. Хрупкое произведение стеклодува врезалось в стену и осыпалось сотнями осколков. Лена схватила с полки китайскую вазу (тысяча долларов) и швырнула в мужа. Она не промахнулась, но тончайший фарфор не травмировал Юриной головы, только добавил пылу.

В их квартире не было дешевок. Они бросали друг в друга вещами, при виде уничтожения которых любой антиквар потянулся бы за таблетками.

Юра остановился, сдергивая с постамента тяжеленный сталактит. Лена подскочила, стукнула мужа в ухо, резко толкнула в плечо. Наткнувшись на пуфик, Юра не удержал равновесия и свалился на пол. Он был пьян, и справиться с ним не составило труда. Несколько раз Лена пнула его ногой, уселась сверху. Она хлестала мужа по щекам и приговаривала:

– Сучок! Поганец! Дрянь! Мразь!

Юрина голова болталась из стороны в сторону. Было не больно и странным образом приятно. Словно унижение поглощало страхи и раскаяния. Когда Юра заплакал, пьяными и расслабляющими слезами, Лена слезла с него, заставила подняться и потащила в ванную. Склонила голову мужа над раковиной, засунула в рот пальцы, вызывая рвоту, приговаривала во время спазмов:

– Ничего, потерпи. Еще немножко.

Затем включила холодную воду, и вскоре Юру пронял озноб. Лена отвела его в спальню и уложила. Он тут же захрапел.

Она прошла на кухню, нервно закурила. Хотя муж был самым близким человеком, Лена никогда не показывала ему своих истинных чувств. Играть несложно, привыкаешь быстро. Легко забыть родной язык, когда вокруг иностранцы. Через некоторое время уже не только чужие слова произносишь, но и мыслишь иностранными. Ленина мама была образцом искренности и открытости. Вследствие этих замечательных качеств в доме не утихали ссоры и мелочное выяснение отношений. Сегодня Лена впервые допустила промашку. Вместо того чтобы покорно поднять лапки кверху: «Да, милый! Конечно, милый! Прости меня!» – сорвалась с цепи. И получила в подарок неизбежную подружку искренности – склоку. Юра своих пьяных рыданий может и не простить. Чтоб ему пусто было! Почему она должна всё держать в своих руках? Почему не может, как Зинка, легко плыть по жизни? Ведь по внешним данным Зинка ей в подметки не годится! Что теперь будет? Петров землю взроет, но до правды докопается. Он не простит. Как было бы хорошо, выйди она тогда замуж за Петрова! Всё Зинка! Не думать о ней. Раз и навсегда сказать себе: «Соперниц у меня нет и быть не может». Подослать к Петрову киллера? Рискованно. Он теперь держит ухо востро. Но так ли верен своей дорогой женушке? «Один раз ты мне отказал». Стоп, что значит «отказал»? В постель затащил с большим удовольствием. Жениться не стал, но теперь мне и не нужно. Петров, ты ведь никогда не сделаешь плохо женщине, с которой переспал? Ты же благородный, ты у нас рыцарь, задери тебя черти!

Как ни был Юра пьян накануне, утром он прекрасно помнил, что произошло вечером. В отличие от Лены.

– У меня раскалывается голова, – стонала она. – Откуда столько осколков? Милый, что мы тут творили?

– Забыла, как меня мордовала? – огрызнулся он.

– Я? – поразилась Лена. – Ты что-то путаешь. Принеси мне кофе, дорогой.

По просьбе жены Юра приготовил завтрак: вытащил из холодильника сыр и колбасу, бросил их на стол, достал хлеб, сделал бутерброды. Лена сидела за столом в воздушном пеньюаре. Голова – страшная боль – была повязана шелковым шарфиком в тон халатику.

– Ты вела себя мерзко, – сообщил Юра, жуя бутерброд.

– Прости, милый, я ничего не помню.

– И того, что объявился Петров?

– Это да. Ну и что?

– Как «что»? Он обязательно станет ковыряться.

– Но ты не сделал ничего противозаконного. В чем ты виноват, скажи, пожалуйста? В том, что спасал холдинг?

– Не говори со мной как с придурком! Ты считаешь, он не узнает, кто… Ты поняла?

– Конечно, не узнает. Установишь за ним наблюдение, о каждом его шаге будут доносить. Смешно подумать, будто он может тебя обыграть.

– Это правда, – самодовольно кивнул Юра.

– Заметил, что Зина на него волком смотрит?

– Твоя заслуга?

– Вот, помогай людям, – голосом обиженной девочки проговорила Лена. – А потом тебя же обвиняют.

Муж не хотел подстраиваться под ее тон.

– Ты ведь уже что-то придумала? – спросил он прямо.

Лене было важно, чтобы Юра сам подошел к нужной мысли. Решение должно исходить от него.

– Просто пожалела Петрова. Он истосковался, наверное, по бабам, а Зинка нос воротит.

Ровенский задумался. Внимательно посмотрел на жену и совершенно другим голосом, ласково предложил:

– Лен, а ты не могла бы… Как бы сказать… Немного его утешить? А тут я заявляюсь. Мы его и повяжем?

– Ты с ума сошел! – воскликнула Лена и тут же схватилась за голову. – Ой, как болит!

– В нашем положении все средства хороши. Я же не прошу тебя с ним… до конца. Я не мерзавец последний, чтобы жену под другого подкладывать.

– А как тебе это видится?

– Будто я случайно вас застукал. Конечно, Петрова такая мелочь не остановит, но деморализует – точно.

– Особенно если ты заявишься с Зиной.

– Мысль! Как твоя голова, дорогая?

– Проходит. Что будем делать с Потапычем? Просчитай его реакцию.

– С одной стороны, – задумчиво сказал Юра, – его жаба душит, а с другой – благородство может взыграть.

«Под него не хочешь меня подложить?» – едва не вырвалось у Лены. Но она только трезво заметила:

– Нельзя допустить, чтобы они объединились за твоей спиной.

– У Потапыча рыльце в пушку.

– Не дави на это, – советовала Лена. – Помани его жирным куском, чтоб слюнки потекли, он о всяком благородстве забудет.

Прощаясь с женой в прихожей, Юра поцеловал ее:

– Не обижайся за вчерашнее, я здорово перебрал. Я тебя обожаю!

– Я тебя тоже. Всё будет хорошо, милый. Еще не выросли те рога, которые мы бы не сумели обломать. – «Или наставить», – добавила она мысленно.

Утром, когда все еще спали, Зина собиралась на работу. Она заглянула к детям, чмокнула их в лобики. Не выдержала и открыла дверь в комнату Петрова. Бородатое лицо, непривычное, почти чужое. А плечи, руки поверх одеяла до боли родные и уютные.

Забыть бы всё, зажмуриться и юркнуть к нему, прижаться к теплому сонному телу. Она тяжело вздохнула, затворила дверь и стала надевать шубу. Теперь ее рабочее место располагалось не на юру, а в той части зала, где сидели дизайнеры. Зина включила компьютер и постаралась сосредоточиться на проекте. Не удалось, позвонил Витек Маленький: «Зайди ко мне». В переживаниях бессонной ночи Зина совершенно о нем забыла. Вот еще одна проблема. Как себя с ним вести?

Виктор пребывал в крайне скверном настроении. Ему надоела пионерская дружба с Зиной, украденные поцелуи и неопределенность. А тут еще муженек заявился. Виктор полагал, что благодетельствует, одаривает Зину своим вниманием, но она, глупая, от счастья увиливала. На одной чаше весов лежало его чувство, на другой – подозрение, что его водят за нос. Этого Витек никому не прощал, даже женщине, которую мечтал назвать женой. Вторая чаша резко пошла вниз.

– Что ты думаешь делать? – прямо спросил Витек.

– Не знаю, – уныло ответила Зина.

– Тут нечего знать, ситуация предельно ясная. Ты объявляешь мужу о разводе и переезжаешь ко мне. Или не объявляешь. Значит, все это время морочила мне голову. Я не привык ходить в дураках и оставаться с носом.

– Витя! Но дети его любят, он прекрасный отец.

– Пусть и живет с ними.

– Ты всерьез думаешь, – поразились Зина, – что я могу бросить детей?

– А меня ты можешь бросить? – с вызовом спросил Витя.

«Он страдает, – думала Зина. – Бедный! Заварила кашу, Зина, теперь расхлебывай». Она хотела говорить максимально честно, но боялась, как бы эта честность не ранила человека еще больше. Заикалась после каждого слова:

– Ты мне нравишься, вернее, я испытываю к тебе влечение своего рода. Общего рода, то есть женского. Ты мне очень помог в трудный период. Как женщине помог. Но, Витя, подобного чувства недостаточно… Недостаточно, чтобы ломать жизнь всем – тебе, мне, моим близким. Я не могу… Мне очень жаль…

Она смотрела на него виновато и жалостливо. Как на убогого попрошайку! Этой жалости он ей никогда не простит!

Виктор вскочил, засунул руки в карманы и зло приказал:

– Вон! Уходи сейчас же! – Он с трудом сдерживал на языке упреки и обвинения. Не дождется! Подумаешь, королева садов и огородов!

– Но, Витя… – начала Зина.

– Я сказал: уходи! На других тренируй показное жеманство.

– Прости меня, – встала Зина.

– Вон!

Через некоторое время, успокоившись, Витек Маленький заглянул к брату.

– Я порвал с Зиной, – сообщил он.

– Правильно сделал, – поддержал его брат. – Давно хотел сказать: она не нашего поля ягода. Попользовался сам, передай товарищу.

Витек Маленький не стал уточнять, как далеко зашло его «пользование». Брат бы не поверил или, того хуже, посмеялся над ним.

– Не советовал бы тебе очередь занимать, – ценично усмехнулся он. – Дешевка! Я хочу, чтобы все ее проекты рубились на корню.

– Но она неплохо начала.

– Плевать. Я ее в грязь втопчу, и ты мне не мешай.

– Как скажешь.

Для Зины настали черные дни. И ночи были не краше.

Ровенский ждал, какие ходы сделает Петров, но тот ничего не предпринимал. По данным наблюдения, возился с детьми, ездил с ними за город, встречал после школы, водил в зоопарк. Он не выказывал желания объясниться или приехать в «Класс», не задавал вопросов, не просил разъяснений, не стремился к дружескому общению. Один, без Зины, навестил Потапыча и Людмилу.

Ровенский внимательно вглядывался в лицо компаньона на следующий день – никаких следов паники. По словам Потапыча, они просто посидели, выпили вина, поболтали. На упреки друга: «Что же ты, сволочь, нам такую катавасию устроил?» – Петров только отмахнулся: «Забудь!» Потапыч отходчив, быстро забрал назад свои проклятия. Тюфяк!

Юра боялся поверить в то, что всё обошлось. Слишком гладко получалось. И никаких сведений, где пропадал Петров, найти не удалось. Паспорт он объявил как утерянный и теперь получал новый. Сведения поступали от Лены, возобновившей тесную дружбу с Зиной. Но супруги Петровы пребывали в состоянии «холодной войны», и от жены-информатора толку было немного.

Петров умело маскировал свою активность. Он нанял юриста, адвоката из бывших оперов, подкрепил секретность высоким гонораром, поручил собирать материалы.

Внучка юриста ходила в ту же школу, что и близнецы. Условившись о встрече, Петров и адвокат приходили в школу пораньше, в каморке за актовым залом обсуждали дела. На людях делали вид, будто незнакомы.

Расследование началось с выяснения абонента сотового телефона, номер которого подслушал Петров.

Телефон был оформлен на загадочного Каблукова, но оплачивался со счета Лены Ровенской. Если бы Лена платила наличными, никакие взятки и связи не помогли бы на нее выйти. Но Лена, наверное, давно не держала в руках бумажных рублей. Она допустила ошибку, и у Петрова исчезли последние сомнения. Он радовался тому, что легко, с первого взгляда, нашел предателей, и проклинал судьбу, потому что ими оказались старые друзья. Перед Петровым стал выбор: довериться Потапычу или нет. Иметь его в союзниках – и половина дела, считай, сделана. Но Потапыч невольно играл в другой команде, замешан его личный интерес. Он может с энтузиазмом броситься помогать, а потом в ответственный момент Ровенский ловко его обработает, Петров и не заметит. Лучше не рисковать. С Потапычем сыграли втемную. Петров решил поступить так же. Но нужен был свой человек в «Классе». После долгих раздумий Петров остановился на Денисе. Родственник, контакты с ним не вызовут подозрений. Порядочный человек, во всяком случае, никогда не был замечен в подлых поступках. Незаметный трудяга, далекий от корпоративной политики.

Денис слушал рассказ Петрова, как слушают сюжет детективного романа, тем более занимательного, что действующих лиц он отлично знал. Приключенческую литературу Денис поглощал тоннами. С тоской думал о том, что в его спокойной и размеренной жизни никогда не случится ничего подобного. И тут к нему в руки плыло фантастическое приключение. Он вызвался помогать Петрову раньше, чем тот попросил. Возбужденно заговорил:

– Рассчитывай на меня! Скажи, что нужно сделать?

– Не спеши, – остудил его пыл Петров. – Ты должен отчетливо понимать: это не киношные забавы, все взаправду. Когда речь идет о больших, очень больших деньгах, люди не за игрушечные пистолеты хватаются, а за настоящие. И они отлично знают, как прижать нас к ногтю. Угрожать детям и женам, например.

– Валю с дочкой отправлю к родным в провинцию, – лихорадочно планировал Денис. – Что я должен сделать?

– Украсть документы и пленки. Я тебе подробно объясню, как это сделать.

– Думаешь, пленки не размагнитили?

– Зная Ровенского – вряд ли. Он полагает, что это улика не против, а за него. Он всегда любил копить компромат и всякую дребедень на пожарный случай.

– Когда я иду на дело?

– Не торопись. Сначала – разведка.

Валя наотрез отказалась уезжать от мужа. И она сумела выпытать у него причину странной просьбы.

Конечно, испугалась, но, видя решительность мужа, поборола страх, даже возгордилась его смелостью и отвагой. Она клятвенно обещала ни вздохом, ни словом не показать, что посвящена в тайные замыслы. Каждый вечер они обсуждали стратегию его действий, вносили коррективы в тактические замыслы Петрова. Когда Денис потом делился с Петровым, тот поражался трезвости и разумности предложений.

Для Дениса и Вали настали счастливые времена. Рискованное дело, которому они отдались, влило новую кровь в их отношения. Они смотрели друг на друга глазами, не замыленными бытовыми мелочами. Их любовь, подстегнутая опасностью, переживала новый виток.

У Зины, напротив, всё шло из рук вон плохо.

Как только она была низвергнута из фавориток, на нее обрушились немилость начальства и козни сослуживцев. Очередной проект не дошел до заказчиков – был осмеян и изничтожен на предварительном обсуждении. И тому имелись основания – цветопробы отвратительного качества, коллеги постарались. Зину кололи по мелочам и били по-крупному. Ей портили компьютер и заваливали штрафами, вслух обсуждали небылицы из ее семейной жизни и несуществующие романы. Едва ли не каждый день Зина плакала в туалете, ходила в затемненных очках, сквозь которые плохо видела. Оставался один, последний этап унижения – Витьки пока не кричали на нее непотребными словами. Нервы у Зины совершенно разболтались. Она жила в постоянном ожидании обид и от этого становилась еще беззащитнее перед ними.

Надо было уходить с работы. Но куда? Домой, к Петрову? Зина жаловалась Лене, подруга обещала найти новое место, но всё затягивала. Лена активно интересовалась, как у них с Петровым, что он делает.

– Никак, – ворчала Зина. – Ничего не делает. Съездил на три дня за границу, денег привез, балует детей. – И опять заводила песню о своих несчастьях.

Лена разговор сворачивала.

С мужем Зина не жила, а сосуществовала. Они держались подчеркнуто ровно и сдержанно. Говорили по необходимости, спали раздельно. Каждый считал себя вправе ждать от другого покаяния и извинений. Дети заметили, что между родителями неладно.

– Мама, почему ты папу молчишь? – спрашивала Маня. – Раньше ты его веселила, а теперь ты его молчишь.

– Настроения нет, доченька. Не обращай внимания.

Саня однажды спросил Петрова:

– Папа, может, маме не нравится твоя борода?

– Ты спишь в другой комнате, потому что храпишь? – подхватил Ваня.

– Верно мыслите, господа.

У близнецов был свой план выхода из семейного кризиса: папе сбрить бороду, маме уйти с работы и «быть как раньше».

– Борода у мужчины – половой признак, – отшучивался Петров, – как длинные волосы у женщины.

У Зины была короткая стрижка, и слова мужа она восприняла как обвинение в неженственности.

Из-за детей у них несколько раз вспыхивали короткие ссоры. Издерганная служебными неприятностями Зина то кричала на детей за мелкие провинности, то сюсюкала, когда нужно было проявить твердость. Петров делал ей замечания. Ответом становился град обвинений и слезы. В минуты, когда жена рыдала, Петров был готов все простить и пытался нежно ее успокоить. Но Зина истерически выкрикивала:

– Убери свои руки! Не прикасайся ко мне! Уходи, я не хочу тебя видеть!

Петров хлопал дверью. Дети сидели тихими мышками.

Зина ни у кого не находила поддержки. Родная сестра Валя талдычила будто заговоренная: ты не права, ты должна проявить участие, твой муж очень хороший человек, поговори с ним.

– О чем я буду с ним говорить? – кипятилась Зина. – О тюленях? О его любовных приключениях?

– Ты знаешь, что у него с ногой? – подталкивала сестра.

– Растяжение, кажется, – отмахивалась Зина.

– Ой ли? – качала головой Валя.

– Да какая разница! У меня на работе сплошной заговор. Сегодня обнаруживаю, что кто-то мой пропуск ножницами изрезал и в корзину бросил. И это мог сделать каждый. Каждый! Я никому не верю.

– Так уйди с этой работы! – возмущалась Валя. – Ради чего терпеть? В деньгах ты не нуждаешься.

– Не понимаешь! – восклицала Зина. – Никто меня не понимает!

– Тогда, возможно, проблема в тебе?

Проще всего сорвать свое настроение на близких. Зина гневно обвиняла Валю: та-де за порогом своего дома ничего не видит, сидит на перинах с мужем-увальнем и настоящей жизни не знает, а советовать берется; посмотрела бы Зина на нее, попади Валя в такой переплет.

Неделю они не общались. Валя позвонила первой, сделали вид, что размолвки не было. Но сестра решительно отказывалась слушать длинные перечни служебных горестей Зины.

– Это самоистязание, – заявила Валя. – Я тебе в нем не помощница.

Петров не спал, прислушивался к шорохам за стеной. Кажется, всхлипы. Плачет?

– Наш взаимный маразм затянулся, – сказал он вслух и вскочил с кровати. Ахнул от боли – резко наступил на многострадальную ногу. Переждал, пока боль утихнет, и пошел к жене.

– Молчи, – велел ей, ложась рядом и обнимая. – Не говори ни слова.

Зина долго не могла расслабиться, убрать прижатые к груди руки. Петров нежно и неторопливо целовал ее. Петров ли это был? Как бы Петров – его приемы, повороты, его руки – всё вспомнилось. Но одновременно и чужой мужчина – новый, незнакомый. Возможно, борода тому виной. Она щекотала и кололась.

В какой-то момент Зина почувствовала, что ее тело отзывается на ласки, накатывает волна возбуждения. Но это был не привычный ответ супругу. Другой мужчина, хоть и в обличье Петрова, разбудил ее чувственность. Мысль «я изменяю мужу» не испугала, не погасила желания, напротив, подхлестнула его.

– Вот видишь, – удовлетворенно пробормотал Петров, – ты тоже соскучилась. Правда, соскучилась?

Зина закрыла ему рот ладошкой – не говори. Под пальцами бархатились чужие усы и борода. Она стонала и извивалась. Все ее горести и обиды нашли выход, улетали из ее тела вместе с прерывистым частым дыханием. В финале Зина так закричала, что теперь Петрову пришлось закрывать ей рот поцелуем.

Утром ее разбудили ласки мужа. Будто проспала полгода, не было печалей и разлуки. Сейчас она повернется на спину, почувствует его тяжесть.

Борода защекотала ее обнаженную грудь. Губы Петрова, обрамление чужое. Вспомнились ночные фантазии. Другой! И пусть! Зина неожиданно крепко обняла Петрова, потребовала прекращения нежных прелюдий. Едва не сказала грубо вслух: «Ну, давай же. Другой! Сильно и мощно, как ты умеешь, как делал прошлой ночью». Она стиснула зубы, замотала головой. Другой оправдал ее надежды.

Они лежали обнявшись, понимая, что это последние секунды молчания перед разговором, который должен смыть все печали и примирить их.

– Что это? – Зина резко села на кровати и показала на колено мужа.

Слегка распухшее, красноватое, оно было пересечено шрамами и рубцами.

– Зинка, я пять месяцев провалялся в больнице. Мне сделали две операции. Там теперь железка вместо сустава.

Петров говорил, по-детски улыбаясь, рассчитывая на жалость и участие, как ребенок, которому было очень больно, и теперь он хочет увидеть понимание, сочувствие и восхищение его силой воли.

Зина смотрела на него не с восхищением, а с ужасом. Петров решил, что она испугалась задним числом.

– Сейчас уже не болит, – заверил он.

Зина только на секунду почувствовала сострадание, а потом ее захлестнул ужас совсем не того рода, который предполагал Петров. Ее муж несколько месяцев провел в больнице. И не счел нужным сообщить ей! Будто она неродная! Будто дрянь последняя! Кто был с ним рядом? Кто ухаживал? Зина задохнулась от негодования. Смотрела на него с неприкрытой ненавистью.

– Что с тобой? – опешил Петров.

– Я приготовлю завтрак. – Зина надела халат и вышла из спальни.

На кухне Петрова, к большому его изумлению, встретила та же примороженно отстраненная Зина, что и сутки назад.

– Нам нужно поговорить, – сказал он.

– Извини, я тороплюсь на работу.

– Подождет твоя работа! – в сердцах рявкнул Петров.

– Нет, до свидания. – Равнодушная ухмылка. И не подумала дежурно поцеловать его на прощание.

Зине во многих книгах встречалось утверждение, будто секс и любовь существуют отдельно. Секс – физиологическая потребность, любовь – высокое состояние души. Они могут не смешиваться, как вода и масло. Но при высокой температуре создают гремучую смесь. Поскольку Зинина любовь прежде не опускалась ниже точки кипения, она считала разговоры о воде и масле совершеннейшей ерундой. Да, любовь существует без секса, например в детском саду. Секс без любви – абсурд. Ведь и не получится ничего!

Теперь Зина познала секс «по-книжному», любовные утехи без последующих полетов духа. Причем Зина сама задавала тон: совокупляемся, но не откровенничаем. Единение тел с другим происходило замечательно. К слиянию сердец она была не готова. Зина не рассказывала мужу о проблемах на работе, пресекала его попытки поделиться пережитым. «Спим в одной постели, что тебе еще нужно? Обстановка в доме потеплела, дети успокоились. Оставь меня в покое».

Петров не понимал жену. Он бился в стеклянный колокол, под который она забралась, и не мог его разбить. Колокол оказался из пуленепробиваемого стекла. В его руках была жена, любимая женщина, и одновременно ее не было. Она заявляла:

– Не хочу ничего слышать о том, как ты провел время.

А на невинное предложение: «Хочешь, я бороду сбрею?» – вдруг покрывалась краской, тушевалась и сконфуженно бормотала:

– Зачем же? Тебе идет. Как хочешь.

И снова пряталась в раковину.

Петров не боялся врагов, он был готов сражаться с кем угодно и каким угодно оружием. Но перед близкими – родителями, детьми, женой – он был бессилен. Можно было сражаться за них, но не против них. За Зину, но не против нее самой. В этой борьбе он сразу поднимал руки и сдавался на милость победителя. Готов ли он довольствоваться крохами с барского стола? Зинино холодное равнодушие – напускное или истинное? Ее молчаливый отпор – игра или глубокая печаль? Вопросы без ответов.

Зина утешала себя мыслью, что так живут тысячи супружеских пар. Не враги, но и не друзья, спят под общим одеялом, едят за одним столом, воспитывают детей. Конечно, это суррогат прежней семьи. Она пьет чай с заменителем сахара, а живет с заменителем мужа.

Он обращается с ней как с больной – предупредителен и покладист. Наверное, таким образом просит прощения за измену. Петрова, которого она любила, нет и быть не может. Но тот, другой, поселившийся в нем, упорно протаптывал дорогу к Зининому сердцу. И она чувствовала, как сокращается этот путь.

До Нового года оставалась неделя, а Зина еще не купила подарки. По служебным делам уехала в библиотеку, быстро там управилась и пошла по магазинам. У одного из прилавков столкнулась с офис-менеджером «Имиджа плюс». Оба сделали вид, что не заметили друг друга. На следующий день на Зину обрушился начальственный гнев.

– Кто ты такая?! – кричал Витек Большой в ее закутке.

Окружающие жадно прислушивались.

– Что ты себе позволяешь? Шмакодявка! Тебя Христа ради здесь держат и зарплату платят. Надеешься ее отработать, раздвинув ноги? Бездарь! Тупица! Тебя сюда взяли, чтобы ты по магазинам шлялась? Еще раз такое случится – вылетишь как дерьмо из задницы.

Она не вскочила, не ответила на оскорбления, не убежала в слезах. Виной тому тренировка унижением: изо дня в день сотни мелких ударов по самолюбию. Человеческое достоинство трудно растоптать в одночасье, но, разъедая его постепенно, можно добиться выдающихся результатов.

Зина с трудом, плохо соображая, делая одну ошибку за другой, дождалась конца рабочего дня. Приехала домой, сняла шубу, прошла в гостиную, опустилась на диван и уставилась в одну точку. Дети теребили ее, она не отвечала, сидела истуканом.

– Почему не идете ужинать? – заглянул Петров. – Сегодня я приготовил спагетти по-неаполитански.

Зина не пошевелилась. Муж внимательно посмотрел на нее и отослал детей на кухню.

– Что случилось? – сел он напротив.

– У меня неприятности на работе, – с усилием выдавила Зина.

– Серьезные?

– Дальше некуда. – Она судорожно всхлипнула. – Дальше некуда.

Хлынули слезы. Она плакала в голос, шумно и безудержно, как по покойнику. И только твердила: «Дальше некуда. Некуда дальше». Петров принес ей воды, заставил отпить из стакана. Ее зубы так колотили по стеклу, что он испугался – откусит и поранит губы. Сходил за валерьянкой, плеснул в остатки воды полпузырька лекарства. Зина поперхнулась концентратом, Петров воспользовался паузой и заявил:

– Порыдала и хватит. Рассказывай.

Он вел себя с ней не как любящий мужчина, не утешал и не обнимал. Будто она была его товарищем. Потаповым, например. И это подействовало на Зину лучше всяких нежностей. Она стала рассказывать. Поначалу сбивчиво, перескакивая с одного на другое, возвращаясь и талдыча одно и то же. Но потом успокоилась и связно поведала историю своей трудовой деятельности и нравов, бытующих в рекламном агентстве.

– Как ты вообще оказалась в «Имидже плюс»? Почему именно к ним пошла? – спросил Петров, когда она выговорилась.

– Меня Лена Ровенская устроила.

– Лена? – удивился он. – Как раз она хорошо их знает, много лет назад вела всю рекламу у нас в «Классе». Оставим это пока. Есть одна неувязка в твоих словах. Почему Витьки так резко сменили гнев на милость?

Зина обходила в своем рассказе скользкую тему, но тут подумала: «А почему я должна Павла щадить? Ему можно амуры крутить, а мне нельзя?»

– Очень просто. Виктор Маленький в меня влюбился. Тешил себя надеждами, а когда я отказала, всё и началось.

«Тешил?! – едва не взревел Петров. – Значит, ты давала основания? Ты! Тут! Без меня!» Ему стоило больших усилий не встряхнуть Зину так, чтобы у нее все пломбы из зубов выскочили. А Витька он мысленно изрубил на части и скормил дворовым собакам.

То, что сказал Петров после недолгого молчания, поразило Зину:

– Тебе нельзя уходить с работы.

Ей все в один голос советовали: брось, уйди, не мучайся. Она сама понимала, что увольнение – единственный выход. И вдруг Павел говорит: оставайся.

– Почему? – изумленно спросила Зина.

– Сейчас ты уйдешь под улюлюканье и насмешки, как побитая собака, как проигравшая неудачница. И всю оставшуюся жизнь тебя будут мучить воспоминания о позоре.

– Есть другие варианты? – живо заинтересовалась Зина.

– Сначала скажи мне: ты в принципе работать с Витьками хочешь?

– Нет!

– Значит, нужно уйти так, чтобы они тысячу раз пожалели о плохом поведении.

– Большой Витек обозвал меня шмакодявкой и дерьмом, – пожаловалась Зина.

– Он за это дорого заплатит, – пообещал Петров.

– Но их не волнует ничего, кроме денег и выгодных контрактов. На всё остальное плевали с высокой горки.

– Вот мы и уведем от них клиентов.

Зину передернуло от отвращения.

– Это как-то… интригански, непорядочно.

Чистоплюйство Зины разозлило Петрова, но он говорил спокойно, хотя и жестко:

– Бизнес в белых перчатках делают только официанты в дорогих ресторанах. Ты хочешь и рыбку есть, и песню петь. Так не бывает. Ты не умеешь держать удар, тебя смяли в кашу и почти слопали. И теперь ты ведешь речь о неэтичности тех методов, которые могут вернуть тебе самоуважение.

– Но я должна сделать что-то сама, сама найти метод!

«Лечь под них?!» – хотелось крикнуть Петрову. Он устал бороться с ревностью и демонстрировать холодную рассудочность.

– Решай. – Он поднялся и протянул Зине руку. – Пошли ужинать.

Но Зина его остановила:

– Подожди! В чем все-таки моя ошибка?

– В выборе места, должности и в психологическом, уж извини, невежестве. По первым пунктам понятно? Следующий. Ты шла в контору, как Наташа Ростова на первый бал. Если бы там не оказалось Пьера Безухова – заметь, не Андрея Болконского, а Пьера, – подпирала бы Наташа стенки как девка-вековуха.

Зина перенесла литературную ситуацию на жизненную: Пьер – Витек Большой, Болконский – Витек Маленький. И ничего не поняла.

Петров по растерянному виду жены догадался, что ее филологическая подготовка не дотягивает до его собственной.

– Перечитай классику, – буркнул он. И тут же нелогично потребовал: – Забудь о литературе. Тебе нужно было не руки раскидывать в ожидании объятий, а серой тихой мышкой постигать основы бизнеса. Мотать на ус, прописи осваивать.

– Два моих проекта удались!

– Значит, в тебе есть искра божья, – кивнул Петров. – Это даже не полдела. Сколько жемчужин протухло на дне океана? Мой одноклассник в Омске обладал выдающимися математическими способностями. Выглядел как олигофрен, а голова варила. Я от зависти лопался. Он сейчас на лесоторговой базе бревна таскает, а я… Я не собираюсь читать тебе лекции о законах бизнеса, для этого понадобится несколько лет. Есть конкретные вопросы. Ты хочешь дальше работать, делать рекламные проекты?

– Очень!

– Ищи себе новое место. Сама! Особо подчеркиваю – без услуг Лены Ровенской. Вопрос следующий. Желаешь мокнуть Витьков мордой в унитаз?

– Желаю!

– В этом я тебе помогу. А сейчас – ужинать. Мать семейства называется! Архаровцы, поди, уже макароны из кастрюли хлебают.

Дети давно не видели маму в таком веселом расположении духа. Она шутила и смеялась с ними. Но папа почему-то был грустным.

Зина обрадовала Новую Оксану, сказав, что повышает ей зарплату. Намекнула детям о новогодних подарках, вызвав приступ энтузиазма в уборке игрушек. Искупала Маняшу, позволив той устроить маленький шторм в ванне. Прикинулась, будто верит в недомогание Вани и Сани, позволяющее пропустить завтра школу.

Она пришла в спальню, забрала у Петрова книгу и, бойцовски приплясывая вокруг кровати, подняв кулак кверху, принялась скандировать:

– Шашки наголо! Отряд, стройся! Вперед, на прорыв! Витькам капут!

Петров смотрел на нее с улыбкой, но радости не испытывал. Эта пляска не в его честь.

Зверь бежал на ловца. Петров позвонил Лене Ровенской, хотел напроситься к ней в гости, но она первой стала настойчиво зазывать его в офис. Получив согласие Петрова, Лена тут же связалась с мужем.

– Может, не стоит? – вяло сопротивлялся Юра.

Петров вел себя смирно, зачем дразнить собак? Но Лену подстегивал азарт. Она настояла: делаем, как договорились, хватай Зинку и через полчаса ко мне, засекай время.

Петров не рассчитывал на долгие посиделки, он вообще сомневался, что ему удастся склонить Лену к необходимым действиям. Но Лена приняла его по первому классу: уставила маленький журнальный столик закусками и выпивкой, велела секретарю никого не впускать и ни с кем не соединять, демонстративно отключила мобильный телефон.

Лена явно совращала Петрова: призывно хохотала, откидываясь на спинку дивана так, что блузка обтягивала грудь, двигала ногой, и в разрезе юбки сверкало длиннющее бедро, ажурная резинка чулка и подвязка. Облизывала кончиком языка губы и бросала кокетливые взгляды. Словом, вела себя как прожженная шлюшка.

Петров, конечно, хотел бы записать ее ужимки на счет своей мужской неотразимости, но не спешил обольщаться. Ровенские всегда шли в одной упряжке, и с бухты-барахты Лена не стала бы бросаться во все тяжкие. Он собирался ее использовать, но совершенно в ином качестве. Приходилось действовать в предложенных обстоятельствах. Когда Лена в очередной раз будто невзначай положила ему руку на колено (правое, больное – Петров терпеть не мог, когда до него дотрагивались), он взял ее кисть и по очереди поцеловал все пальчики.

– Леночка, – проворковал он, – окажи мне услугу.

– Какую? – кокетливо, в предчувствии эротических предложений, спросила она.

– Не заключай на следующий год контракт на рекламу с «Имиджем плюс».

– А-а! – догадливо протянула Лена. – Это из-за Зины? Потому что она крутила с Витьком Маленьким? Что она в нем нашла? Пигмей рядом с тобой. – Ту часть мужского естества Петрова, которая откликнулась на призывы Лены, она задавила собственными руками, точнее – словами.

– Позвони им прямо сейчас, – попросил Петров, растягивая губы в улыбке.

– Для тебя на всё готова, – многообещающе заверила Лена и взяла телефонную трубку.

Дальнейшее напоминало театр. Актеры фальшиво изображали страсть, преследуя корыстные цели. Петров мысленно посылал упреки жене: «Дура стоеросовая! Ты посмотри, на что я иду ради тебя! Уму непостижимо. Как альфонс поганый».

Петров добился большего, чем рассчитывал. Долгий поцелуй – и Лена звонит еще в две фирмы холдинга, призывая отказаться от рекламного агентства. Страстные поглаживания – и она, подталкиваемая Петровым, вспоминает еще несколько компаний, ничтоже сумняшеся врет в телефонную трубку:

– По моим сведениям, у «Имиджа плюс» серьезные финансовые проблемы. Говорю вам по дружбе. Мы с ними больше дел не имеем. Через месяц они лопнут, и плакали денежки клиентов. – Положила трубку и прильнула к Петрову.

Дело двигалось к логическому финалу. Петров не знал, как выкрутиться. Его молитвы услышал ангел в лице Лениной секретарши, голосом которой ожил интерком:

– Елена Викторовна, звонил ваш муж. Ваш мобильник отключен. Он не смог пригласить нужного человека, потому что тот уже не работает по прежнему месту. Юрий Дмитриевич застрял в пробке, будет минут через десять.

– Идиотка! – в сердцах выругалась Лена. Она схватилась за пряжку ремня Петрова и стала лихорадочно расстегивать его брюки: – Мы успеем, успеем!

– Ну что ты, Леночка! – сдержал хохот Петров. – Я не могу подвергать тебя опасности. – Он убрал ее руки.

На мгновение ему стало ее жалко – сидит растрепанная на диване, чуть не плачет. Но Петров сказал себе: «Не обольщайся. Может быть, она и расстроена в некоторой степени тем, что не переспала с тобой, но еще в большей – из-за рухнувшего плана. Придумали, стратеги! Как будто это могло меня остановить. Сволочи! Хотели с Зиной окончательно поссорить».

– У нас еще всё впереди, – сказал он на прощание.

Покупатели и продавцы мебельного магазина, через зал которого шел Петров, недоуменно на него посматривали: хромой бородатый мужик в дубленке давится от едва сдерживаемого смеха. Надо же влипнуть в такую ситуацию! Жалко, Зине не расскажешь. А какое трогательное, просто душещипательное объяснение ожидает семью Ровенских.

В голос Петров расхохотался, выйдя на улицу.

Отлились Витькам Зинины слезки. Она переживала мстительный триумф. Вначале братья-компаньоны не могли понять, чем вызван ряд звонков и отказов от обговоренных контактов. Потом заподозрили Зину, вызвали ее.

– У вашей секретарши мое заявление об уходе, – громко сказала она в трубку телефона, не вставая с рабочего места. – В данный момент я собираю вещи.

Еще несколько звонков. Катастрофа! Витьки примчались в Зинин кабинетик:

– Твоих рук дело?

– Да что я могу? Кто я? Дерьмо и… Как вы сказали? – Она обратилась к Витьку Большому: – Шмакодявка?

Сослуживцы обратились в уши. Из дальних закоулков стали стекаться поближе и прятаться за перегородками.

– Зина, извините, – быстро заговорил Витек Маленький. – Это досадное недопонимание. Вы не должны увольняться, мы повысим вам зарплату вдвое, втрое. Вы будете вести самые лучшие заказы. Только остановите обвал отказов.

– Мы перешли на «вы»? Странно, учитывая слухи о нашей связи.

– У нас ничего не было! – воскликнул Витек Маленький.

– Ну почему же? – усмехнулась Зина.

– Да, я просил вас стать моей женой, но вы мне отказали.

Витьки были готовы на любые унижения. Они позеленели от страха за свой бизнес. Перед ними маячила перспектива быть отброшенными на несколько лет назад. Вирус недоверия к их фирме нужно было остановить – для этого все средства хороши. Они бы грохнулись на колени, но Зине такие жертвы не требовались – она уже вволю насладилась их испугом и трусливым покаянием.

– Позвольте мне пройти. – Она обошла застывших Витьков и направилась к выходу. На улице Зина весело рассмеялась.

В другом конце Москвы хохотал Петров.

Бомба, которую Петров готовил для Ровенского, представляла собой папку с документами, оформленную как уголовное дело. Вначале шло перечисление статей, по которым обвинялись Ровенский Юрий Дмитриевич и Ровенская Елена Викторовна, затем свидетельские показания и другие документы.

Нанятый Петровым детектив проехал по его маршруту, скрупулезно собирая необходимые бумаги. Последняя его командировка была к родственникам Каблукова, где он заполучил свидетельство о смерти старика. Получалось, что Каблуков умер, а через год купил у Петрова акции. На Тренера, Медведя и Сашка имелись разработки из органов правопорядка. По фотографии их опознала проводница поезда, в котором ехал Петров. Она подтвердила, что выводили его в бессознательном состоянии. Тренера вспомнили водитель мотоцикла и нотариус.

Словом, доказательств злого умысла и преступления было более чем достаточно. Но Петров хотел еще получить пленки и копии контрактов. Денис должен был провернуть операцию после Нового года, когда большая часть сотрудников головной конторы «Класса» по традиции отправлялась в отпуск на десять дней. На это время Зину и Валю с детьми планировали отослать на горный курорт в Словакию, но Валя ни в какую не соглашалась покинуть мужа в ответственный момент. Пришлось Денису повиниться в том, что разболтал все жене. Петров не удивился: противоестественны скорее его тайны от Зины, а не открытость Дениса перед своей женой. Валя – единственный человек, встретивший Петрова после долгого отсутствия с приветливостью, которую он ожидал от многих. С благодарности он и начал свой разговор с ней.

– Что ты выдумываешь! – рассмеялась Валя. – За что «спасибо»?

– Боженька, если хочет помочь человеку, – усмехнулся Петров, – подарит ему сестру. Татьяна меня выручила, когда я почти кукарекнулся, от тебя сейчас тоже многое зависит.

– Петров! Не распускай хвост. Я никуда не поеду.

– Тогда я не пошевелю пальцем!

– Это шантаж!

– Верно. В запасе еще обман и подкуп. Выслушай план. Ты, Зина и дети едете в Словакию. Денис здесь проворачивает дело. Не волнуйся, ни один волосок не упадет с его головы, я тебе обещаю. Как только материалы будут в наших руках, он присоединится к вам. Заявление на очередной отпуск он уже написал, все законно. И вы переезжаете в Прагу, останавливаетесь в частном пансионате. Адрес знаю только я. Ждете моей отмашки, что можно возвращаться. Пока вы здесь, у меня связаны руки. Пропади всё пропадом, вы мне дороже и мести, и наказания, и любых денег.

– Ты не сможешь остановиться, – с сомнением сказала Валя.

– Смогу! Но на твоей совести останутся досада и унижение, которые всю жизнь веригами будут висеть на моей шее.

– Ставишь мне условие: или я еду, или ты все сворачиваешь?

– Именно. От тебя и от Дениса требуется предельная внимательность. Заметив неладное, вы должны немедленно перебраться в другое место, я подготовил еще две площадки для вашей отсидки.

– А Зина?

– Что Зина?

– Почему ты держишь ее в неведении?

– Сейчас мы ведем речь о тебе. Ты уедешь?

– В тебе погиб гениальный коммивояжер, – с улыбкой вздохнула Валя.

– Не понял?

– Ты бы мог продать снег эскимосам.

– Значит, согласна?

– Да. Но я хочу поговорить с тобой о Зине.

– В другой раз.

– Нет, сейчас.

Они беседовали на кухне. Денис томился в комнате, читал дочери книгу. Валя напомнила Петрову его пассаж о судьбоносной роли сестер.

– И вот как сестра твоей жены, я хочу спросить. Почему Зина, несмотря на твое возвращение, по-прежнему ходит как в воду опущенная?

– Вопрос не ко мне. Я сам бы хотел знать, в чем перед ней провинился. И во мне ли дело.

– А кто ее бросил? – возмутилась Валя.

– Никто не бросал, – начал злиться Петров. – Хочу напомнить: ее первый муж имел обыкновение уходить под воду на полгода. И ничего! Ждала, любила, с распростертыми объятиями принимала.

– Сравнение адекватное, – кивнула Валя. – Он ее тоже без копейки денег держал.

– Что? – остолбенел Петров.

Денис заглянул на кухню:

– Долго вы еще? Ужинать пора.

– Подожди! – рявкнул на него Петров. – Закрой дверь! Так! – повернулся он снова к Вале. – Всё с начала! Я ее обездолил?

– Ты забрал все деньги, которые ей оставил, им не на что было жить. Строго говоря, жить по тем стандартам, к которым они привыкли. О куске хлеба речь не шла.

– Она могла съездить за границу и снять хоть миллион! У нее была генеральная доверенность на управление всем имуществом! Могла продать джип или загородный дом и безбедно существовать целый год! Твоя сестра умственно ущербная или прикидывается? Ищет повод, чтобы меня обвинить?

– Зина продала свои украшения, – задумчиво сказала Валя. – Наверное… Нет, определенно, она не знала, что есть другие материальные возможности. На работу пошла.

– Я ей русским языком всё объяснил. А на работу она устроилась, потому что блажь в голову стукнула.

– Ты ничего не понимаешь! – Теперь и Валя разгорячилась, повысила голос. – Она так переживала – страшно смотреть было. И со всех сторон ей дули в уши, что ты умотал с любовницей. Лена Ровенская в первую очередь старалась.

Петров не нашел слов от возмущения. Когда голос прорезался, Павел начал заикаться, проглатывая матерную брань:

– Я?.. С бабой?.. Когда я… Корчился… Когда меня чуть не прикончили… В госпитале полгода… Две операции… Какая любовница? Нужно быть полной идиоткой… Плюнуть мне в душу… И сама здесь…

Денис решительно переступил порог. Насупленный, со сжатыми кулаками и испариной на лбу, он стал быстро говорить:

– Не надо ссориться, мы найдем выход. С Зиной поедет дочка, а Валя останется и потом со мной вместе отправится.

Петров и Валя недоуменно на него уставились.

– Мы обо всем уже договорились, – первой сообразила Валя. – Сейчас о Зине ведем речь. Хочешь – присаживайся?

– Нет, извините, – смутился Денис и закрыл за собой дверь.

Получив передышку, спорщики слегка успокоились.

– Я глубоко убеждена, – подвела итог Валя, – что все проблемы возникают, когда люди почему-то не могут сесть и спокойно поговорить о наболевшем. Копят обиды, упреки, накручивают себе нервы и портят друг другу жизнь. А нужно просто поговорить по душам. Если бы Зина знала, что с тобой произошло на самом деле, если бы ты понял, чем ее обидел! Разве не стало бы тогда все на свои места? Вы бы не разобрались? Не перестали бы смотреть друг на друга как чужие?

– Не знаю, – с сомнением покачал головой Петров. – Отказаться от обид нелегко. Кроме того, всегда есть страх сделать хуже.

– Все дело в том, что человеку не свойственно искать точку опоры в прошлом, он нащупывает ее в настоящем и будущем.

– Увлекаешься психологией? – спросил Петров.

– Любительски. Очень жалею, что не поступала на факультет психологии.

– Еще не поздно.

– Ты серьезно? Когда Зина пошла на работу и вдруг загорелась своими проектами, я ей по-хорошему позавидовала. Задумалась: а сама я могу увлечься каким-либо делом?

– Нам с Денисом впору открывать клуб для мужей, чьих жен обуяло честолюбие, – усмехнулся Петров.

– Не одобряешь?

– Веселюсь. Мы еще за вами портфельчики будем носить. И что ты решила?

– Есть факультеты психологии для людей с высшим образованием. По окончании можно работать семейным психологом. Это мне интересно.

– Как Денис к идее относится?

– С абсолютным непониманием, – рассмеялась Валя. – Он страшно далек от межличностных проблем. Не представляет, что можно конфликтно жить с человеком, которого любишь.

– Счастливчик, – позавидовал Петров. – Хочешь знать мое мнение? Дерзай, у тебя получится.

– Откуда уверенность?

– Ты цельный и нравственно здоровый человек. Если то, что идет у тебя от сердца, подкрепить научной базой, тебе цены не будет. Несчастные супруги начнут выстраиваться к тебе в очередь и называть в твою честь детей, родившихся после примирения.

– В благодарность за беспардонную лесть могу накормить ужином.

– Спасибо. Мне детей из школы забирать.

Петров не торопился следовать советам Вали.

Рассказать все Зине – означает просить ее о снисхождении, давить на жалость. Кроме того, он был глубоко оскорблен подозрениями в неверности. «Женщины не понимают мужчин. Они представить себе не могут, что обвинения в несуществующей измене способны довести мужика до белого каления», – эта мысль, давняя, забытая, тянулась откуда-то из прошлого. Петров вспомнил: Гришка Ганбегян, прикрываясь которым он скупал когда-то у Зины расписные ложки. Ганбегян страдал под игом ревнивой жены. Причем стоически выдерживал сцены, когда подозрения имели основания, но лез на стенку, если его обвиняли безвинно. Какой-нибудь фрейдист докопался бы до сути парадокса: мол, в глубине души мужик мечтал вильнуть на сторону, не получилось, он разочарован и обвинения воспринимает как дополнительное наказание, двойной приговор.

Петрову не было дела до глубин психоанализа. Но он подписался бы под всеми проклятиями, которыми Гришка в свое время щедро осыпал жену, и собственных бы добавил. Но, с другой стороны, рассуждал он, немного поостыв, Зина не истеричная девица. Чтобы ей втемяшилась в голову подобная идея, нужны особые условия. Какие? Первое – он уехал, не сумев объяснить ей причины. Она посчитала себя брошенной. Второе – чертовы деньги! Дурья башка, она вообразила, будто он ее обокрал! Третье – постороннее влияние. «Лена Ровенская! Редкая стерва, злодейка. Бог наградил ее красивой мордахой и наказал мерзким характером. Эх, надо было трусы ей стянуть и голяком оставить перед мужем, прежде чем скрыться! Но Леночка у меня еще попляшет на сковородке!»

Хотя Петров не собирался оправдываться перед Зиной, по одному пункту обвинений он желал внести ясность.

– Ты не помнишь, – спросил он вечером жену, – доверенность, которую я тебе оставил, на полгода или больше?

– Какая доверенность? – удивилась Зина.

– Генеральная нотариальная, – раздельно проговорил Петров, – на распоряжение всем имуществом.

– Понятия не имею, – пожала Зина плечами. – А была такая?

Петров подошел к секретеру, выдвинул ящик с документами.

– Что за бардак! – ругнулся он. – Почему нет порядка?

Важные бумаги лежали вперемешку с детскими рисунками, фломастерами и сломанными игрушками.

– Ваня, Саня! – позвал Петров детей. – Кто вам позволил копаться в документах?

– Мы не трогали, – отпирались близнецы. – Только один раз, помнишь, папа, когда поехали к своему… Своему ненастоящему отцу.

Маняша, прячась за братьями, тоненько пропищала:

– Это я в бюрократов играла.

– В каких еще бюрократов? – буркнул Петров. – Когда?

У Мани дрожали губы, она собиралась реветь:

– Когда еще не новая, а старая Оксана была, и Настя тоже. Они мне сказали: «Иди порисуй, поиграй в бюрократов».

Петров нашел доверенность. На листе бумаги с гербовыми печатями и штампами красовались цветные зайчики, солнышки и домики. Но о доверенности быстро забыли. Маня не оставила без внимания и более важные документы.

Свидетельства о рождении детей, свидетельство о браке родителей, университетский диплом Петрова – всё было весело разукрашено, то есть испорчено.

Зина, Ваня и Саня, замерев, наблюдали, как Петров впервые в жизни наказывает дочь. Мама успела шепнуть Маняше: «Громче кричи», – и та верещала как резаная, убегая от отца.

Петров, хромая, носился за дочерью по квартире. И ее вопли: «Папа, не надо! Папочка, я боюсь!» – совершенно отбили у него охоту к рукоприкладству. Но он все-таки настиг Маню, легко подавил ее сопротивление, оголил попу и громко шлепнул ладонью. Маня заорала так, что в ушах заложило.

Зина подскочила к ним с намерением треснуть мужа по голове, но ее заступничество не понадобилось. Петров передал Зине на руки плачущую дочь:

– Убери от меня эту вредительницу!

Ваня и Саня облегченно перевели дух.

Жизнь налаживалась. Она напоминала Зине кадры телевизионных репортажей из мест, пострадавших от наводнения или землетрясения. Сначала обездоленные люди бродят среди порушенного имущества, потом берутся за дело: возводят крышу над головой, варят еду на костре. Постепенно их жизнь приходит в норму. Решающую роль, конечно, сыграло то, что Другой под видом Петрова Зине нравился. Она чувствовала, что может полюбить его, привязывается к нему. Но это означало полное забвение прошлого, того, что произошло за время их разлуки. Простить, забыть и постараться начать жить заново – решила Зина. Ее теперь все чаще захватывало настроение, так любимое ими обоими прежде, – веселой дурашливости. Зина в лицах пересказывала сцену своего ухода из «Имиджа плюс». В жизни спектакль длился несколько минут, а в Зинином изображении получился в нескольких действиях. Она комично пародировала Витьков и крадущихся подслушивать сослуживцев, выдала длинный диалог «по мотивам» реально случившегося.

Петров мысленно перекрестился, услышав признание Витька Маленького: «Я предложил вам руку и сердце! А вы пренебрегли моими чувствами! Решительно отказали мне! (Зина театрально прижимала руки к груди, потом разводила их в стороны.) Жестокая!»

Петров весело хохотал над Зиниными ремарками по ходу действия:

– В этот момент партер, стоявший за перегородкой на четвереньках, грохнулся лбами о пол. А нависший над ними бельэтаж рухнул. Еще долго было слышно копошение милых коллег, пытавшихся встать на ноги.

Петрова, несмотря на данное самому себе слово, много раз подмывало поговорить с Зиной откровенно. Но та мгновенно замыкалась, стоило ему произнести: «Когда я был в Омске» или «В госпитале я нашел себе работу» – и переводила разговор на другое.

Однажды он не выдержал и спросил прямо:

– Ты считаешь, что мы живем нормально? Между нами всё в порядке?

– Сейчас я покажу тебе статью. – Зина стала копаться в своих вырезках.

В отличие от документов, вырезки находились в полном порядке. Зина вручила мужу статью, в которой шла речь о цикличности семейных конфликтов, которые происходят у большинства супружеских пар и нередко приводят к разводу. Первая крупная ссора, как правило, случается на третьем году брака, вторая – на седьмом, а третья – на десятом.

– У нас как раз десять лет, – подсказала Зина.

Петрова чужие склоки не интересовали, он не стал читать, ухмыльнулся:

– Интерес к доморощенной психологии ты у сестры подхватила?

– Что ты имеешь против Вали? – мгновенно насторожилась Зина.

Петров загадочно ухмыльнулся. В прежние времена Зина набросилась бы на него и «пытками» вытребовала ответ. У нее зачесались руки. Петров ждал. Зина глубоко вздохнула, натянула на лицо маску, которую привыкла носить на работе. Петров мысленно чертыхнулся: опустила пуленепробиваемый колокол.

Дернула его нелегкая связаться с этой женщиной! И ведь любая другая сравниться с ней не может! В толпе Зинку не заметишь, глаз не остановится. Не дурнушка, конечно. Но красавицей записной не назовешь, хотя каждый день поражаешься: питается она, что ли, обворожительностью колдовской? Есть в ней отравляющая женская сила, не пагубная, а жизнетворная. Но ей теперь карьеру подавай! И не запретишь, хотя наплачешься.

Петров молчал, смотрел на нее странно, будто на музейный экспонат. Зина гордо пожала плечами и вышла из комнаты.

В большой квартире лучшим местом уединения оставалась ванная. Зина щелкнула замком, подошла к зеркалу. Почему она не красавица? Как Лена Ровенская или Дуся, например? Зина чувствовала, что логика, трезвое мышление ей отказывают. И хотелось просто, по-бабьи, быть сокрушительно красивой – тогда все проблемы перемелются, как орехи в мясорубке.

На празднование Нового года к ним пришли Валя, Денис и их дочь Оленька. Петров нарядился Дедом Морозом. В разгар представления он обратился к Оле: «А теперь ты прочитай дедушке стихотворение». Девочка вдруг насупилась и начала всхлипывать:

– Ты не настоящий! Ты дядя Павел! У тебя ботинки!

Все уставились на ботинки Петрова. Точно, не сообразил переобуться, да и валенок в доме не было. К большому неудовольствию остальных детей, Оленька заревела. Зина и родители утешали ее.

Ване и Сане не терпелось получить подарки. Маняша с чувством превосходства над ровесницей объясняла, что Дедов Морозов бывает много – в телевизоре, в мультиках, на елке, куда ее водила мама, но на самом деле он один. Денис восхитился ее детской способностью философски объединить множество в единстве. Оля рыдала.

Петров под шумок сбегал на кухню и, вернувшись, громовым голосом заревел:

– Кто тут считает, что я не настоящий? Эта девочка?

Оля испуганно затихла под его указующим перстом.

– Ну-ка, посмотри, что у меня в кармане! – приказал ей Петров.

Девочка робко повиновалась и тут же выдернула руку из кармана, полного кубиков льда.

– А теперь, – объявил Дед Мороз, – я буду замораживать всех, кто в меня не верит! – Жестом фокусника Петров вытащил два аэрозольных баллона со взбитыми сливками. – Кому станет сладко, тот в меня верит, а кто заледенеет, пусть пеняет на себя.

Первая струя досталась Оле, а потом все – и взрослые, и дети, хохочущие и увертывающиеся, оказались облитыми сладкой шипучей массой. В суматохе и беготне едва не свалили елку, основательно испортили обивку мебели. Умываясь, чуть не пропустили бой курантов.

После того как возбужденные дети, наконец, угомонились, взрослые развлекались по своей программе: танцевали, утоляли неожиданно пробудившийся аппетит, рассказывали смешные истории из прошлого. Петров поведал, как он злился на Дениса, предполагая, что тот забивает клинья под Зину.

– Ты просто чудом остался жив, – подытожил Петров.

– Я тебя ужасно невзлюбила сначала, – не осталась в долгу Валя. – Такой весь холеный, гладкий, круглый!

– Попрошу! – возмутился Петров.

– Упитанный, – поправилась Валя. – И Зина! Вечно в пеленках, горшках…

– В драных халатах, – вставил Петров.

– Клевета! – воскликнула Зина.

– Что ему от моей сестры надо? – продолжала Валя.

– Этот аспект предлагаю рассмотреть подробно, – вставил Денис.

– На детей моих позарился, – хитро подмигнула Зина.

– Конечно, – с готовностью отозвался Петров. – Жалко стало сироток, мать у них с легкой придурью.

Зина не успела ответить. Валя вдруг заявила:

– Мы решили от вас не отставать. Вот! Будет пополнение.

Зина радостно всплеснула руками:

– Ждете ребенка? Как здорово! Надо отметить. Где шампанское?

Пока они с Денисом суетились, наполняя фужеры, Петров тихо спросил Валю:

– Как же твоя психология?

– Подождет. Буду обучаться заочно.

– О чем вы шепчетесь? – воскликнула Зина и, не дожидаясь ответа, провозгласила тост: – За мою сестру! Самую умную женщину современности!

– Точно, – поддакнул Петров.

– Бери выше, – влюбленно улыбнулся Денис, – самую лучшую женщину в истории человечества.

– Не перебивайте, подхалимы! – возмутилась Зина. – Что я хотела сказать? За мою сестру и моих племянников!

– Вы не поверите, ребята, – хохотнула Валя, – но, кажется, будет двойня.

– Это не женщины, – схватился за голову Петров, – это передовики родильного производства.

Зина в наказание шутливо стукнула его пустым бокалом по голове.

Она не замечала, а Валя и Денис отлично видели, что с Петрова слетела веселость. И причину они знали: сожалеет, что втянул их в свои дела, подвергает риску.

– Всё будет хорошо, – успокоила его тихо Валя.

– Предупреждать надо, – огрызнулся он.

– О чем вы весь вечер шепчетесь? – спросила Зина. – Денис, обращаю твое внимание: мой муж постоянно нашептывает что-то твоей беременной жене!

Она не заметила, как ребята переглянулись.

Единственное, что омрачало новогоднюю ночь, – необходимость скрывать от Зины свои планы. Но таково решение Петрова. Валя и Денис ему подчинились.

Через день, второго января. Валя, Зина и дети уехали в Словакию.

Они остановились в прекрасном отеле, погода была отличной: много снега и нет трескучего мороза. Дети катались на лыжах, санках, сноубордах, играли со сверстниками и наслаждались каникулами. Нервозность сестры, которая жила от и до телефонного разговора с мужем, Зина приписала ее состоянию. Беременные всегда с причудами. Когда она носила Маняшу, извела Петрова кулинарными капризами. Ей хотелось соленого, но чтобы было немножко сладкое, и не твердое, а мягкое.

Муж ей перетаскал весь ассортимент супермаркетов, все было не то. Но он-таки нашел! Купил на рынке моченые яблоки и арбуз. Попал в точку. Зина окружила сестру любовью и заботой, словно та была больным ребенком, за которым ухаживаешь с иррациональным чувством благодарности болезни, позволившей реализоваться любви и обожанию.

– Хочешь моченых яблок? – спрашивала Зина. – Нет? А чего ты хочешь?

– Чтобы Денис поскорее приехал, – утирала набежавшие слезы Валя.

«Психопатия беременной», – думала Зина.

Петров задавал себе вопрос, стал бы он обращаться к Денису, зная о предстоящем прибавлении в семействе? Ответ был однозначным: нет. Петров решил устранить Дениса, проделать операцию самостоятельно, но парень воспротивился, неожиданно заявив:

– Это важно не только для тебя, но и для меня.

– Помочь мне? – уточнил Петров. – Брось, не связывайся. В конце концов, и без этих пленок у меня мешок компромата.

– Ты не понял. Я хочу состояться как личность.

– С помощью воровства, уголовщины? – хмыкнул Петров.

– Не важно. Ты не понимаешь. Я не отступлю.

Петров действительно не понял, что Денис имел в виду, но поверил на слово и утроил подстраховку. В день, когда Денис пошел изымать пленки из сейфа Ровенского, копировать их и договоры, немногие оставшиеся сотрудники «Класса» могли оторваться от рабочих мест: деловые звонки шли один за другим.

Всё прошло без сучка и задоринки. Никто не заметил отсутствия Дениса в течение получаса. «Состоявшийся человек» и будущий многодетный отец мог отправляться на курорт. Петров проводил его в аэропорт.

Валя ожила с приездом мужа. Она носилась вокруг него, как Зина вокруг нее самой. Денис и Валя, в свою очередь, чувствуя вину перед Зиной, стремились ей угодить. Таким образом, они представляли странную компанию: четверо детей, две женщины и мужчина, которые наперебой предлагают друг другу всевозможные услуги и выпытывают желания.

Денис возжелал отправиться в Прагу, все подхватились и двинулись в столицу Чехии.

До выхода Ровенского из отпуска оставалось три дня. Петров не знал, чем себя занять. Он слонялся по квартире и мешал Новой Оксане.

– Павел Георгиевич, – попросила она, – вы не могли бы переехать на время в загородный дом? Я хочу сделать генеральную уборку.

На взгляд Петрова, квартира сияла чистотой.

– Нет, – возразила домработница. – Нужно помыть потолки и стены, отодвинуть мебель, натереть ее воском и почистить люстры.

– Оксана! Вы потрясающая работница! – искренне восхитился Петров.

– Да, – кивнула девушка, – только замуж никто не берет.

– Дело поправимое. Напишите мне список ваших пожеланий, и я представлю вам ряд претендентов.

– Хорошо, – серьезно ответила Оксана.

Петров мысленно чертыхнулся: дернуло его за язык шутить с человеком, который шуток не понимает.

Он чистил от снега дорожки вокруг загородного дома, рискнул стать на лыжи и сделал круг по лесу, валялся на диване с книгой, смотрел фильмы. Время тянулось медленно, но оно позволило пережить лихорадочное возбуждение, охватившее Петрова, когда в заветную папку легли последние документы. Он сделал три копии, а оригинал положил в банковскую ячейку. Написал Зине письмо – на случай собственной гибели.

Петров хотел приписать постскриптум, но после объяснения в любви он выглядел казенно. На отдельном листе он написал: «Смотри директорию “Инструкции” в моем компьютере. Пароль доступа: двусмысленное название деревни плюс дата нашей свадьбы».

Предки Зины из деревни Вшивка. По Зининому объяснению, от слова «вшить», расположиться между двумя населенными пунктами. Но Петров подтрунивал: «Нечего оправдываться, мыться надо было чаще, и по-правильному ты не Вшитова, а Вшивкова, радуйся, что Петровой стала». Днем свадьбы они считали не регистрацию в ЗАГСе, а первый вечер, проведенный вместе, – дату знали только двое… Наученный горьким опытом, Петров оставил Зине подробнейшие инструкции управления финансами. Писал максимально доступно и конкретно. Он привел различные варианты возможного хода событий и растолковал, как нужно действовать в каждом случае.

Покончив с завещаниями, Петров испытал странное чувство: будто он уже перешагнул за черту, лишился материальных радостей жизни, обрубил якоря. Еще не отправился в плавание, но уже ощутил вкус легкости и свободы, который бывает при расставании на берегу.

Отголоски настроения бесшабашной вольницы сохранились у него и на следующий день, подавив нервозность и страх. Петров приехал в «Класс», раскланивался направо и налево с благодушной улыбкой на лице. Она прятала холодную готовность к схватке, к которой у Петрова было заготовлено сокрушительное оружие.

Зина взбунтовалась. Школьные каникулы заканчивались, а Валя и Денис не хотели отпускать домой ее и детей. Сестра чувствует себя хорошо, рядом заботливый муж, нет никакой необходимости в Зинином присутствии. Но родственники выдвигали доводы, один абсурднее другого.

– Маняша и Оля еще не познакомились с Прагой, – говорил Денис.

Зина смотрела на него с сожалением: даже такой оторванный от реальности человек, как Денис, мог бы сообразить, что пятилетним девочкам нет дела до красот древнего города.

Валя выступала не хуже мужа:

– Дети хотят побывать в Карловых Варах.

– Они готовы побывать где угодно, лишь бы в школу не ходить, – отвечала Зина.

– Что, если нам всем поехать в Варшаву? – предлагал Денис.

– Поезжайте сами.

– Только вместе! – восклицали хором Денис и Валя.

Всё это смахивало на заговор, неумелый и глупый.

– Не морочьте мне голову! – сказала Зина. – Выкладывайте начистоту! – Она думала, что дело касается Валиной семьи, и никак не предполагала, что причина их уверток – она сама.

– Рассказать? – Валя вопросительно посмотрела на мужа.

– Колитесь, – ответила за него Зина, – или я собираю вещи. Если вы задумали ограбить банк, я претендую на долю.

– Видишь ли, Зина, – Денис смущенно чесал пятерней затылок, – мы не можем уехать, пока не будет сигнала от Петрова.

– Надо с самого начала, – перебила Валя, – иначе она не поймет. На Петрова было совершено покушение…

Зина ойкнула и прижала руки к груди.

– Не сейчас, давно, когда он уехал, – уточнил Денис.

Он говорил сбивчиво, с неуместным азартом, будто боевик пересказывал. Валя вставляла уточняющие детали. Зина хлопала ресницами, переводя взгляд с одного на другого.

– Чушь! Ничему не верю! – заявила она. – Лена и Юра Ровенские не способны на подобное! Мы же друзья!

Валя возмутилась:

– Мне, Денису, Петрову не веришь? А Лена Ровенская для тебя святая?

– Его нога! – воскликнула Зина. Она вспомнила изуродованное шрамами колено Петрова.

– О чем тебе и толкуем, – подтвердила Валя.

– Ни одного намека, – продолжала сомневаться Зина. – Почему мне не сказали?

– Петров не хотел тебя волновать, – подсластил пилюлю Денис.

Но Валя напомнила:

– Ты не очень-то была расположена слушать.

– Этому нет прощения, – пробормотала Зина.

– Не волнуйся, Петров им спуску не даст, – заявил Денис.

– Мне нет прощения, – пояснила Зина. – Уезжаю, – подхватилась она. – Немедленно!

Зина стала лихорадочно складывать вещи в чемодан, потом бросила, решила ехать налегке, с одной сумочкой. Надевала полушубок, когда Денис стал в дверях:

– Я тебя не пущу!

Валя подошла к нему и встала рядом:

– Никуда ты не поедешь.

– Поймите! – убеждала Зина. – Мне нужно быть рядом с ним! Я их всех убью! Сотру с лица земли! Взорву! Уничтожу!

– Ты не в себе! – констатировала Валя.

– Зиночка, останься с нами, пожалуйста, – попросил Денис.

– Как вы не понимаете! Я нужна ему! Он там один! Валя, стань на мое место! Разве ты бы не помчалась к Денису? А вы присмотрите за детьми. – Она говорила быстро, словно ее отъезд уже был решенным делом. – На вас мы с Павлом оставляем самое дорогое, берегите их.

– Ты дров наломаешь, – сомневаясь, покачала головой Валя.

– Нет! Клянусь! Я буду сидеть тихо и делать все, что велит Павел. Я ему только скажу, что люблю его, а не другого.

– Другого? – оторопела Валя.

– Ой, это длинная история. Другой тоже Павел. Если вы меня не отпустите, я выпрыгну в окно или сойду с ума, – пригрозила Зина. – Ребята, вы же не изверги?

– Хорошо, – кивнула Валя.

– Я провожу тебя в аэропорт, – сказал Денис.