В этой истории я предпринял попытку исследовать некоторые силы, влиявшие на американское юношество сто лет назад и сделавшие из молодых людей сначала добропорядочных граждан, а затем, во дни бедствий, героев, одержавших победу при озере Эри, Платтсбурге, Новом Орлеане и в великих морских сражениях под командованием Портера, Бейнбриджа, Декейтера, Лоренса, Перри и Макдоно[2].

Особенно меня интересовали подробности жизни лесных скаутов, поскольку я надеялся помочь другим мальчикам пройти по этому тернистому пути до самых высот.

Что касается исторических событий 1812–1814 годов, то я руководствовался в первую очередь «Морскими сражениями 1812 года» Теодора Рузвельта, «Историей озера Шамплейн» Питера С. Палмера и одноименной книгой Уолтера Хилла Крокетта (1909). Однако я нашел и другой источник сведений, более личный. Благодаря доброму расположению моего друга Эдмунда Сеймура, уроженца окрестностей озера Шамплейн, а ныне жителя Нью-Йорка, я обследовал исторические места, пользуясь рукописями нескольких неопубликованных путеводителей, и выслушал рассказы о войне от детей тех несгибаемых бойцов с фронтира; познакомившись с этими личными воспоминаниями, более яркими и живыми, я с радостью обнаружил, что обеим сторонам были свойственны не только доблесть и героизм, но и милосердие и рыцарский дух. Истории, написанные участниками событий того времени, следует отложить в сторону. Они проникнуты злобой и ненавистью писателей той поры, однако сами воины были избавлены от этих чувств, и многие описанные здесь проявления сострадания и благородства взяты с натуры, и о них рассказали мне потомки тех, с кем это случилось. Я убежден, что эти истории отражают подлинные чувства, царившие в те дни.

Я весьма обязан мисс Кэтрин Палмер из Платтсбурга, которая по доброте своей позволила мне познакомиться с неопубликованными рукописными мемуарами своего деда Питера Сэйли, бывшего во время войны сборщиком налогов в Питсбургском порту.

Другой целью этой истории было описать настоящего индейца с его представлениями о добре и зле.

Те, кто ничего не знает об этой расе, скривятся с презрением и скажут, что никогда не слышали о верующих краснокожих. Те, кто хорошо знаком с ней, заметят: «Все верно, однако вы подарили своему восточному индейцу песнопения и обряды, принадлежащие западным племенам, к тому же из другой эпохи». Последним я отвечу так: «Вам известно, что у западных индейцев были такие песни и молитвы. Откуда вы знаете, что их не было у восточных индейцев? У нас не сохранилось никаких записей, помимо критических отзывов, полных слепой ненависти и презрения к любым религиозным традициям, кроме своих собственных. Безусловно, песня пляски духов принадлежит к гораздо более современной эпохе, однако это чисто индейское явление, а в целом принято считать, что все расы континентальной Северной Америки в родстве между собой, поэтому у них не было фундаментальных различий в обычаях и мировоззрении».

Призыв к владыке дня предоставил мне Фредерик Р. Бертон, автор «Примитивной американской музыки». Ее и в наши дни исполняют в племени оджибва.

О песнях вабанаки можно прочитать в «Мастере Кулоскапе» Ч. Г. Лиланда.

Песня пляски духов приводится в обработке Элис К. Флетчер, чей труд «Индейские песни и рассказы» станет настоящим откровением для тех, кто пожелает углубиться в этот предмет.

Весеннее солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Куонеб, последний индеец синава в Мьяносе, вышел из своего вигвама под обрывом у восточного берега Асамука и взобрался на вершину величественной скалы, венчающей обрыв. Устремив взгляд туда, где над морским простором между Коннектикутом и Сиванаки должен был вспыхнуть первый проблеск солнца, он молча ждал, взывая про себя к Великому Духу.

Но вот из низкой гряды облаков над морем вырвался золотой луч, и Куонеб запел древнюю индейскую песню, призыв к владыке дня:

Он пел под гудение тамтама до тех пор, пока облака не рассеялись и алое чудо зари не завершилось.

Куонеб спустился в свое жилище, притулившееся под каменным выступом, вымыл руки в вырезанной из липы плошке и принялся стряпать нехитрый завтрак.

Вода в луженом медном котелке над огнем уже закипела. Индеец всыпал в нее горсть кукурузной муки, бросил несколько съедобных ракушек и хорошенько все размешал. Потом взял кремневое гладкоствольное ружье, осторожно поднялся к гребню, укрывавшему вигвам от северо-западного ветра, и устремил зоркий, как у сокола, взгляд на широкое зеркало заводи у высокой бобровой плотины, перегородившей русло ручья Асамук.

Середину еще покрывал лед, но на хорошо прогреваемых отмелях он успел растаять, и на чистую воду иногда опускались утки.

На этот раз там не оказалось ни одной, зато у кромки льда виднелся пушистый шар, в котором индеец, несмотря на дальнее расстояние, распознал ондатру.

Можно было бы прокрасться по берегу запруды на расстояние выстрела, однако Куонеб поспешил назад в вигвам и сменил ружье на охотничье снаряжение своих предков: лук, стрелы и длинную леску. Ондатра мирно грызла корневище аира[3], не подозревая, что в пятнадцати шагах от нее индеец уложил леску аккуратными кольцами на землю, привязал конец к стреле и натянул тетиву. Вззз! Стрела, разматывая леску, пронзила цель.

В тучах брызг ондатра исчезла подо льдом, но охотник, крепко держа другой конец лески, начал осторожно ее сматывать. Зверек показался из-подо льда, и точный удар палки завершил охоту. Подстрели индеец ондатру из ружья, быть бы ему без добычи.

Куонеб вернулся в вигвам, съел свой скудный завтрак и накормил привязанного к центральному шесту золотисто-рыжего песика с совершенно волчьей мордой.

Потом он аккуратно снял шкурку с ондатры: сделал надрез вокруг хвоста и вывернул ее, как перчатку. Теперь осталось только растянуть шкурку для просушки на согнутом упругом пруте и через день-два отнести в лавку и продать. Тушку он тщательно выпотрошил и повесил в тени для будущего обеда.

В лесу послышались тяжелые шаги. Под треск валежника и шорох сухих листьев на опушку вышел грузный верзила с красным носом и лихо закрученными седыми усами. При виде индейца он остановился, презрительно оглядел его утреннюю добычу, злобно буркнул: «Крысоед!» – и направился к вигваму, явно намереваясь заглянуть внутрь. Однако достаточно было индейцу спокойно и внятно сказать: «Не подходи!», как он передумал, обругал краснокожих бродяг и зашагал по направлению к ближней ферме.

Шел месяц Ворон, который белые называют мартом. Близился месяц Трав, и на север потянулись косяки черноголовых казарок, трубными кликами оповещая всех внизу, что Голодный месяц кончился, что на землю пришла весна. Высоко на сухом суку покрикивал глухарь, а зеленый дятел, весь в темных пестринах, уже барабанил по облюбованному стволу; в лесу барабанил крыльями воротничковый рябчик, а в небе строй за строем пролетали утки, и крики их сыпались сверху, как барабанная дробь. Удивительно ли, что и индеец взял барабан, чтобы излить душу в песне?

Но вскоре, словно что-то вспомнив, он направился вдоль обрыва на юг, туда, где гребень горы кончался, открывая дорогу ручью. Индеец обогнул край Стриклендской равнины, поднялся на каменистый холм и увидел на вершине, как видел каждую весну, голубой глазок печеночницы, первый нежный цветок весны. Куонеб не стал его срывать, просто опустился на землю и устремил на него пристальный взгляд. Он не улыбался, не пел, не шептал, не называл цветок, а просто сидел рядом и смотрел на него. Ведь он и пришел сюда, зная, что увидит голубые лепестки. Кто смеет говорить, что душа индейца не чувствительна к красоте?

Потом Куонеб достал трубку и кисет, но тут же вспомнил, что кисет пуст. Он пошел назад, в свое жилище, снял с особой полки растянутые шкурки – десять ондатровых и одну норки – и вышел по тропке через лес на Стриклендскую равнину, поднялся на каменную гряду и спустился с нее в портовый городок Мьянос.

Над дверью, в которую он вошел, висела вывеска:

Внутри толпились мужчины и женщины: что-то покупали, что-то предлагали купить у них. Индеец скромно стоял в стороне. Наконец лавочник Пек обслужил всех и окликнул его:

– Эй, Куонеб! Что нынче хорошенького принес?

Куонеб разложил перед ним шкурки.

Лавочник прищурился на них и буркнул:

– Мех-то уже не зимний! Водяным крысам семь центов штука – красная цена, ну а за норку, так и быть, семьдесят пять центов дам.

Индеец молча собрал шкурки и повернулся к двери. Но Сайлас тут же его окликнул:

– Ладно уж! Так и быть, бери за крыс по десять центов.

– По десять центов за крыс, за норку доллар. И наличными. Я сам куплю, что мне надо, – ответил Куонеб.

Сайлас больше всего на свете опасался, как бы кому-нибудь из его клиентов не вздумалось перейти через дорогу к двери под вывеской:

Поэтому сделка, теперь уже честная, была заключена, и индеец ушел с запасом табака, чая и сахара.

Он направился вверх по берегу речки Мьянос, торопясь осмотреть свои ловушки на ондатр. Добычу могли присвоить городские мальчишки, считавшие эти места своими охотничьими угодьями.

Час спустя он вышел к Круглому пруду, а оттуда направился прямиком через лес до Рысьей просеки, которая привела его к обветшалому домишке Мика Киттеринга. Он слышал, что фермер продает свежую оленью шкуру, и хотел ее купить. Мик Киттеринг вышел из сарая ему навстречу, и оба тотчас узнали друг друга. Куонеб повернулся и зашагал назад к лесу. Но фермер вспомнил, что его «оскорбили», и, грязно выругавшись, погнался за индейцем, чтобы «выдубить ему шкуру», как он пробурчал себе под нос. Куонеб стремительно обернулся и смерил Мика спокойным взглядом.

Некоторые люди не отличают сдержанность от трусости. До поры до времени. Что-то подсказало белому: «Берегись! С этим краснокожим лучше не связываться!» И он только злобно прошипел:

– Убирайся, не то за полицейским пошлю!

Индеец продолжал холодно на него смотреть, и фермер, пятясь, удалился восвояси. Только тогда Куонеб повернулся и исчез в лесу.

Киттеринг особой симпатии не внушал. Он утверждал, будто был солдатом, и внешность его, во всяком случае, это подтверждала: седые усы были свирепо закручены в два воинственных рога по сторонам багрового носа, который, впрочем, не слишком отличался цветом от остального лица.

Плечи он держал прямо, ходил вразвалку и располагал запасом ругательств, каких в Коннектикуте еще не слыхивали, что придавало ему известной внушительности. Уже не молодым Мик женился на женщине, из которой вышла бы хорошая жена, если бы он это допустил. Но, сам завзятый пьяница, он принялся обращать супругу в свою веру, в чем, к сожалению, преуспел.

Детей у них не было, однако за несколько месяцев до описываемых событий им пришлось взять к себе племянника, пятнадцатилетнего паренька, в котором при других обстоятельствах они могли бы обрести надежного помощника и опору в старости. Но Мик слишком уж утратил человеческий облик.

Когда-то слабоволие в нем соединялось с искренним добродушием, но все его лучшие качества давно утонули в спиртном. Хвастливый и раздражительный, он весь мир делил на две половины: старших по чину, перед которыми пресмыкался, и на всех прочих, которых считал ниже себя, при всяком удобном случае ругательски ругал, а то и пускал в ход кулаки.

Правда, былая доброта еще чуть теплилась в его сердце, давая о себе знать в тех редких случаях, когда он не был пьян или, наоборот, не пребывал в мрачном унынии с похмелья. К счастью, племянник, сын его брата, пошел не в отцовскую родню, а в мать, дочь ученого богослова, который позаботился дать ей книжное образование – большая редкость по тем временам, – но не оставил ей после своей кончины ни денег, ни умения как-нибудь их зарабатывать.

На сто лет раньше ее умственный склад и странности привели бы ее на костер, как колдунью, а лет через пятьдесят снискали бы ей репутацию пророчицы. Но она родилась не на гребне той или другой волны, а, так сказать, в ложбине между ними. Собственный взгляд на многое, в том числе и на вопросы веры, не навлек на нее смерти в языках пламени, но и не вызвал к ней почтительного уважения окружающих. Жители деревушки смотрели на нее как на полоумную, а привычка женщины толковать Библию на свой лад внушила им убеждение, что Бог ей этого так не спустит. Ведь вместо того, чтобы призывать кары на головы нечестивых, она утверждала, что доброта – вот истинный Божий завет.

Горящие глаза бедной женщины, пылающие лихорадочным румянцем впалые щеки, еще более впалая грудь и хриплый кашель укрепляли соседей в их мнении, и, когда чахотка наконец убила несчастную, они только многозначительно покивали.

Так Рольф остался сиротой. Кроме того, чему его обучили в деревенской школе, он досконально знал Библию и «Робинзона Крузо». Всех окружающих он от души ненавидел и даже подумать не мог о том, чтобы искать у них помощи.

И сразу после похорон Рольф ушел из деревушки Реддинг по незнакомой дороге на юг, в незнакомый край, где рассчитывал найти приют на ферме почти незнакомого ему дяди Мика.

В первый день он прошел пятнадцать миль[4], переночевал в заброшенном сарае, на следующий день прошел еще двадцать пять миль и отыскал свой будущий дом.

– Входи, входи, малый! – почти ласково приветствовал его дядя.

По счастливой случайности приход Рольфа совпал с одним из редких припадков добродушия, да и крепкий пятнадцатилетний подросток на ферме никогда не лишний.

Красноносенькая остроглазая тетушка Пру поначалу держалась с ним стеснительно, но все церемонии были забыты, едва Рольф до тонкости постиг, как кормить свиней, кур, телят, а также доить коров, и на него были возложены неисчислимые обязанности, знакомые ему с раннего детства. «А оставила ли тетушка Пру хоть что-нибудь на свою долю?» – мог бы спросить посторонний человек, но Рольф привык трудиться. Он работал без отдыха и очень старался, но весьма скоро убедился, что никакие старания не заслужат похвалы и разве что избавят от наказания. Дядины припадки добродушия случались все реже. Тетка оказалась сварливой пьянчужкой, и вскоре Рольф вспоминал жизнь впроголодь с больной, но любимой матерью как золотую пору невозвратного детства.

Вначале доблестный дядюшка не мог толком разобрать, надо ли ему побаиваться тихого подростка или, наоборот, держать его в страхе, но Рольф оказался послушным и исполнительным, и Мик, осмелев, уже не скупился на затрещины. Впрочем, вечное ворчание и придирки тетки терпеть было еще труднее, и мало-помалу все хорошее, чему учила сына мать, начало стираться в его душе.

К вечеру Рольф так уставал, а утром так хотел спать, что скоро совсем перестал молиться. От дяди и тетки мальчик уже не ждал ничего хорошего и все же был ошеломлен, когда понял, что куры, которых Мик притащил домой в очень поздний час, попали к нему без согласия и ведома их владельца. Мик только похохатывал, а потом добавил, что и Рольфу «надо бы побыстрее обучиться ночной работке». И ведь это был только один случай из многих и многих! Мальчик понял, что судьба привела его в очень скверное место.

У Рольфа не было времени обзавестись приятелями в городке, однако счастливый случай помог ему найти друга.

Как-то по весне еще до рассвета он отправился в лес, где паслась корова, и вдруг, к большому своему удивлению, увидел, что из-за дерева его манит какой-то человек…

Незнакомец был высокий, смуглый, с на редкость прямой осанкой, хотя в его темных прямых волосах уже пробивалась седина. Он протянул Рольфу мешок и сказал:

– Тут в дупле енот, подержи мешок, а я его выгоню.

Рольф охотно прижал мешок к отверстию в стволе, а индеец быстро влез на дерево, туда, где темнело дупло поменьше, и засунул в него длинную палку. Рольф услышал шорох, царапанье, и мешок у него в руках сразу стал тяжелым. Мальчик торопливо затянул веревку. С веселым смешком индеец спрыгнул на землю.

– А зачем он тебе живой? – спросил Рольф.

– Собаку обучать.

– Где?

Индеец махнул в сторону бобровой запруды.

– Значит, ты тот самый поющий индеец и живешь под скалой Эйба?

– Ак![5] Так меня называют. Но мое имя Куонеб.

– Подожди часок! Я приду тебе помогать, – попросил Рольф; в нем взыграл охотничий инстинкт.

Индеец кивнул:

– Если меня не найдешь, крикни три раза.

Он вскинул на плечо толстую палку, на конце которой на безопасном расстоянии от его спины свисал мешок с енотом, и зашагал прочь. Рольф погнал корову на ферму.

Обещать-то прийти он обещал, но едва взялся за обычную работу, как сообразил, что тетка ни за что его не отпустит «бить баклуши». Тщетно он ломал голову, какой бы предлог придумать, но затем, сам того не подозревая, положился на древнюю мудрость: «Если не знаешь, что предпринять, не предпринимай ничего» и «Не можешь найти окольного пути – иди напрямик».

И вот, когда он задал корм лошадям, вычистил конюшню, подоил корову, налил пойло свиньям, накормил кур и теленка, наколол дрова и уложил их в сараюшке, выгнал на пастбище овец, разлил молоко по кастрюлям отстаиваться, засыпал кукурузу в бочку с водой, чтобы набухала, наточил кухонный нож, помог перемыть посуду после завтрака, починил изгородь, принес картошку из погреба и переделал еще много всяких дел под аккомпанемент нескончаемых попреков тетки, настало время снова погнать корову в лес. Шагая следом за ней, Рольф твердо решил вернуться не раньше, чем сам того захочет.

Прошел не час, а целых три, когда Рольф наконец увидел перед собой Длинную запруду, как ее называли. Он никогда тут прежде не бывал, но Куонеб, стоявший на высокой скале, сразу ответил на условный сигнал и проводил мальчика в вигвам, стоявший с южной стороны скалы.

Рольф словно вступил в иной мир. В Реддинге их соседи, бывалые охотники, знавали индейцев, и он наслушался всяких удивительных историй об обычаях и лесной сноровке краснокожих. Но речь шла об индейцах, еще живших по обычаям своих предков, худые же смуглые люди в жалких лохмотьях, которые раза два-три проходили через деревушку, мальчику совсем не понравились.

Но Куонеб выглядел совсем не так. Правда, одет он был как бедный белый фермер, но волосы его не закрывала шапка, а на ногах посверкивали бусами настоящие мокасины. Пусть вигвам покрывала парусина, но она была разрисована индейскими символами, а посуда, не считая медного луженого котелка, какие издавна привозились из Англии для меновой торговли с индейцами, была вырезана из липы или сделана из бересты. Ружье и охотничий нож принадлежали миру белых, но лук, стрелы, лыжи и расшитый иглами дикобраза ружейный чехол были творениями индейского искусства, и материалы для них дал окружающий лес.

В вигваме Рольфа встретило свирепое рычание – пес сразу учуял ненавистный запах белого, хотя был еще почти щенком. Куонеб похлопал его по голове – индейский знак, означающий: «Успокойся, это свой», отвязал веревку, и все трое вышли наружу.

– Дай-ка мне! – индеец указал на мешок, висевший на палке между двумя деревьями.

Пес подозрительно повел носом в сторону мешка и заворчал, но Куонеб его к мешку не подпустил. Рольф попробовал приласкать щенка, тот огрызнулся, и индеец сказал:

– Не приставай к Скукуму[6]. Он сам с тобой подружится, когда захочет. А может, и никогда не подружится.

Они направились к лугу ярдах[7] в трехстах от вигвама. Там енот был выпущен из мешка. Когда он опомнился и бросился наутек, Куонеб отвязал Скукума, науськивая его на зверя. С оглушительным лаем щенок ринулся за енотом, но тут же был укушен и с визгом отскочил. Енот удирал что было мочи, охотники бежали следом, а Скукум было вырвался вперед, но енот обернулся, свирепо рявкнул и преподал щенку второй урок. Зверь бежал, увертывался, кидался в бой и наконец добрался до леса. Под невысоким толстым деревом он отразил очередную атаку и быстро забрался на ветку.

Охотники продолжали усердно науськивать щенка, который с оглушительным лаем прыгал под деревом и даже пытался вскарабкаться по стволу вверх. Это им и требовалось. Скукум хорошо усвоил первое задание: преследовать зверя, который пахнет так-то и так-то, а потом облаивать дерево, на котором этот зверь спрятался.

Затем Куонеб, вооружившись веревочной петлей и рогатиной, влез на дерево. После долгой возни ему удалось накинуть петлю, енота без особых церемоний стащили вниз, запихнули в мешок и унесли под скалу, где он был посажен на цепь, чтобы обучение могло продолжаться своим чередом. Скукуму предстояло еще раза два-три загнать енота на дерево; затем предполагалось спустить его с привязи, когда енот уже скроется из вида, чтобы пес научился находить его по следу, а затем подошло бы время последнего урока: Скукум выследит енота, загонит на дерево и получит желанное право прикончить сбитого выстрелом зверя, а потом будет вознагражден за все труды его мясом. Впрочем, этой награды он лишился: накануне последней охоты енот сумел ночью высвободиться, и утром о нем напоминали только лежащая на земле цепь да пустой ошейник.

Но все это было еще впереди, хотя для Рольфа оказалось достаточно и первого дня: в нем проснулся охотник. Он испытывал веселое волнение и жгучий интерес. Тем более что ничего отталкивающе жестокого в происходящем не было. Скукум, правда, повизгивал, когда енот его кусал, но продолжал в веселом азарте рваться вперед. И Рольф всем сердцем предвкушал радости настоящей охоты на енота, когда Скукум пройдет школу обучения.

Как этот час был не похож на тяжелое, унылое существование, которое он влачил в доме дяди! Даже резкий запах енота его зачаровывал. Глаза мальчика горели от возбуждения, и он не заметил появления на сцене третьего человека, привлеченного шумом травли. Но Скукум оказался более бдительным и оглушительным лаем известил о появлении незваного гостя на обрыве над вигвамом. Опухшее лицо и свирепые усы было легко узнать даже на расстоянии.

– А-а, так вот ты где, паршивец! – крикнул любящий дядюшка. – Ну, я тебя, бездельника, проучу!

Собака была привязана, индеец казался робким и безобидным, а мальчик перепуганным, и Мик совсем расхрабрился. Он грузил дрова на телегу в лесу по соседству, и в руках у него был ременный кнут. Минуту спустя в воздухе взвилась черная змея и обвилась вокруг ног Рольфа, опалив его огнем.

Мальчик вскрикнул и кинулся бежать, но дядя не отставал, усердно орудуя кнутом. Куонеб, решив, что это отец Рольфа, дивился такой отеческой любви, но не вмешивался: строгое повиновение отцу – одна из важнейших индейских заповедей. Пока Рольфу удавалось увертываться от большей части ударов, но дядя сумел оттеснить его к подножию обрыва и полоснул кончиком кнута по лицу. На щеках осталась багровая полоса, словно от ожога раскаленной проволокой.

– Попался! – взревел негодяй.

Вне себя от отчаяния, Рольф схватил два тяжелых камня и метнул один в голову дяди. Мик уклонился, но второй камень угодил ему в бедро, и он взвыл от боли. Рольф быстро поднял еще несколько камней и крикнул:

– Только подойди! Я тебя убью.

Багровая физиономия стала пепельно-серой. Но тут же Мик забрызгал слюной от ярости. Конечно, щенка подучил индеец. Ну, ничего, он с ним после поквитается. Изрыгая ругательства и угрозы, седовласый забулдыга побрел в лес, к нагруженной телеге. Он заметно прихрамывал.

Одно Рольф понял твердо: его дядя – трус! И все-таки правым мальчик себя не чувствовал: как-никак он развлекался, вместо того чтобы заниматься делом. И он решил сразу же вернуться домой, что бы там его ни ожидало. Обрушившуюся на него брань он пропускал мимо ушей. Попреки давно стали для него привычными, и, пожалуй, сдержись тетка на этот раз, он испытал бы что-то вроде разочарования. Но ей и в голову не пришло сдерживаться, и Рольф работал молча и усердно под обычный аккомпанемент.

Мик вернулся поздно вечером. В этот день он подрядился возить дрова Хортону, почему и оказался возле Длинной запруды. По пути домой он завернул в трактир и домой добрался совсем осоловелый, что-то угрожающе бормоча.

На следующий день в воздухе запахло грозой. Рольф случайно услышал, как дядя честит «неблагодарного паршивца, который только даром чужой хлеб ест». Однако этим все как будто и ограничилось. Целых два дня тетка даже ни разу на него не замахнулась. На третью ночь Мик куда-то исчез. Вернулся он через сутки с каким-то приятелем. Они приволокли клетку с курами, а утром Рольфу было строго приказано «к сараю не подходить».

Мальчик долго крепился, но, когда представился удобный случай, залез на сеновал и, посмотрев оттуда, увидел красивую лошадь. На следующий день дверь сарая, как всегда, стояла распахнутой и внутри было пусто.

Вечером достойные супруги принимали гостей, которых Рольф прежде не видел. Их шумное веселье не давало мальчику уснуть, и до него доносились обрывки фраз, то непонятные, то достаточно ясные: «Ночная работка всегда выгоднее дневной!» И прочее в том же духе. Потом он расслышал собственное имя, и чей-то голос произнес:

– Пошли, разберемся с ним сейчас!

Догадаться, что задумали буйные пьяницы, подстрекаемые старым негодяем, было нетрудно. Он услышал, как они, спотыкаясь, двинулись к лестнице. Потом кто-то крикнул:

– Э-эй, кнут-то не забудь!

Рольф понял, что речь идет о его жизни: от виски они совсем озверели. Вскочив с постели, он быстро запер дверь на щеколду, плотно скатал старый лоскутный половик, положил его на постель, собрал одежду, вылез в окно, нащупал ногой какую-то опору и повис так, что глаза его оказались вровень с подоконником. До мальчика ясно доносились хриплое дыхание и тяжелые, неуверенные шаги пьяниц, подымавшихся по лестнице. Потом кто-то дернул дверь, она не открылась, но затем с треском поддалась, и в комнатушку ввалились темные фигуры. В одной из них Рольф узнал дядю. На половик посыпались удары. Останься мальчик в постели, конечно, палка и кнут переломали бы ему все кости. Пьяницы весело гоготали, словно это была какая-то игра. Рольф не стал больше ждать. Он спрыгнул на землю и бросился прочь, понимая, что назад не вернется.

Но вот куда бежать? Сначала он машинально направился в сторону Реддинга. Все-таки это было единственное знакомое ему место на земле. Но, не пройдя и мили, вдруг остановился. Из леса на западном берегу Асамука донесся лай собаки, выслеживающей енота. Мальчик повернулся и зашагал на этот звук. Конечно, найти собаку – еще не значит найти ее хозяина; но, когда лай приблизился, Рольф испустил три условных крика, и Куонеб сразу отозвался.

– Я больше туда не вернусь, – сказал мальчик. – Они хотели забить меня насмерть. Найдется в твоем вигваме место для меня на день-другой?

– Ак, идем, – ответил индеец.

И впервые в жизни Рольф проспал остаток ночи на свежем лесном воздухе. Спал он как убитый, и Куонеб еле добудился его к завтраку.

Рольф опасался, что Мик проведает, где он прячется, и явится с полицейскими за сбежавшим племянником. Но неделя прошла без происшествий, а затем Куонеб отправился в Мьянос, где узнал, что, во-первых, Рольфа видели у Круглого пруда, на северной дороге, и, по общему мнению, он уже давно вернулся в Реддинг; что, во-вторых, Мик Киттеринг надолго попал за решетку по обвинению в краже лошади и что, в-третьих, жена Киттеринга, не дожидаясь суда, перебралась к родне в Норфолк, а дом поручила чужим людям.

Деваться Рольфу было некуда, и с каждым проходящим днем становилось все яснее, что он останется у Куонеба. Какого мальчишку такая мысль не привела бы в восторг? Безжалостная тирания, тяжелый, беспросветный труд, лишавшие его юную жизнь всякой радости, остались позади, и сбывалась мечта о свободном существовании на лоне дикой природы – мечта, которую мальчик лелеял долгие годы, почерпнув ее в затрепанном, зачитанном до дыр томике «Робинзона Крузо». Ему казалось, что он обретает родную стихию, словно освобожденный от пут орел, который бросается с горного утеса, чтобы взмыть ввысь вместе с вольным ветром.

Знаменательный день, когда Скукум начал свое обучение, врезался в память Рольфа навеки. И с этих пор запах енота всегда пробуждал в его душе радость, пусть в дальнейшем он знаменовал и не такие уж приятные происшествия.

– Куда ты идешь, Куонеб? – спросил мальчик, проснувшись как-то на рассвете и увидев, что индеец взял песенный барабан и греет его у огня.

Куонеб указал на вершину скалы, и впервые Рольф услышал песню, приветствующую восход солнца. Позднее он узнал «Песню удачной охоты» и песню «Когда на сердце черно». Это были хвалы или моленья, обращенные к Великому Духу, к Великому Отцу, и Рольфу открылись глубины духовного мира индейцев, о которых соседи в Реддинге и дядя Мик говорили как о тупых животных. Недавняя горькая жизнь быстро изглаживалась из памяти мальчика, а новая приносила ему все больше радостей.

Рольф не замедлил убедиться, что и пресловутое равнодушие дикарей к физическим страданиям и отсутствию комфорта – чистейшая выдумка. Никакой индеец не станет покорно их терпеть. Наоборот, он скрашивает и облегчает свое существование как только может и в первую очередь заботится об удобном ложе. На второй же день Рольф под руководством Куонеба изготовил себе кровать. Сначала он обтесал два чурбака толщиной в четыре дюйма и длиной в три фута[8] каждый, с глубокими зарубками по бокам. В зарубки он вставил две крепкие шестифутовые жерди. После этого они срезали семьдесят пять прямых ивовых прутьев и переплели их полосками ивовой коры так, что получилась циновка длиной в шесть футов, а шириной в три. Прикрепленная к жердям, она превратилась в отлично пружинящий матрас, а когда ее накрыли парой одеял, получилась прекрасная постель – сухая, теплая, достаточно приподнятая над землей. В дополнение кровать была снабжена водонепроницаемым пологом, и, какая бы гроза ни бушевала снаружи, парусиновое покрытие вигвама и пологи надежно защищали спящих от дождевых струй и брызг. Нет, на такой кровати Рольфу спалось даже лучше, чем на прежних, не говоря уж о новообретенном наслаждении – всю ночь дышать чистым лесным воздухом.

Месяц Трав (апрель) миновал, и месяц Песен рассыпался трелями множества мелких пичужек. Как Рольф обнаружил в самом начале, многие из них предпочитали петь по ночам. Вновь и вновь с темного берега Асамука доносилась знакомая мелодия певчего воробья, а с вершины старого можжевельника ему вторила овсянка-крошка, или аунакеу, воротничковый рябчик, гремел крыльями в глубине леса. И каждую ночь тянул свою однообразную песню козодой, вплетая ее в многоголосый хор квакш, словно звенящих колокольчиками, а в небе раздавалось странное «пи-инт, пи-инт», перемежавшееся щебетом. Куонеб объяснил мальчику, что это любовная песнь болотной птицы с хвостом точно веер, длинным, мягким на кончике клювом и глазами большими, как у оленя.

– Вальдшнеп, что ли?

– Ак, так его называют белые. А мы зовем па-дэш-ка-анджа.

В конце месяца появились новые певцы, и среди них – ночные. Во время полнолуния невысокий куст ближе к лугу оглашался приятной, но дробной музыкой балтиморской иволги. А порой, словно с самих звезд, на лес обрушивалась дикая завораживающая мелодия. У Рольфа щемило сердце и в горле поднимался комок.

– Кто это поет, Куонеб?

Индеец только покачал головой. А когда трели умолкли, сказал:

– Песня эта таинственная. Я ни разу не видел, кто поет.

После долгого молчания Рольф спросил неуверенно:

– Тут теперь хорошей охоты не бывает, Куонеб. Почему ты не уйдешь в северные леса, где полно оленей?

Индеец мотнул головой и сказал, меняя тему:

– Расправь получше полог. Ветер нынче дует с моря.

Несколько минут оба безмолвно смотрели на огонь костра. И вдруг в руку Рольфа всунулось что-то влажное и холодное. Это оказался нос Скукума. Щенок в конце концов решил, что белый мальчик ему друг.

Рано поутру или когда выпадала роса Куонеб обязательно настраивал свой тамтам, согревая его у огня. В сырые дни кожа настолько ослабевала, что приходилось туже затягивать ремни на обратной стороне. И однажды, после того как ремни были подтянуты, а кожа прогрета, тамтам испустил такой пронзительный звук, что Рольф с недоумением оглянулся. И тут – бляммм! – кожа лопнула пополам.

– Он был старый, – невозмутимо сказал Куонеб. – Я сделаю новый.

И в то же утро Рольф увидел, как изготовляются тамтамы. Куонеб срубил молоденький гикори[9], аккуратно расколол шестифутовую жердь вдоль и долго трудился над половинкой, пока она не стала шириной в три дюйма, толщиной в середине – в один, а по краям совсем тонкой, с одной стороны закругленной и плоской – с другой. Потом он свернул ее в большой обруч, плоской стороной внутрь, подержал в горячей воде и на пару, чтобы придать дереву больше гибкости. Индеец продолжал стягивать обруч, пока не получил кольцо поперечником дюймов в пятнадцать, а тогда обрезал концы и плотно примотал их друг к другу ремешками, вырезанными из телячьей шкуры и вымоченными в воде, пока они не стали совсем мягкими.

Лучше всего обтягивать тамтам оленьей кожей, но у Куонеба ее не было, и он извлек старую телячью шкуру из склада, который устроил под обрывом. На ночь он положил ее в пруд размягчаться, а утром намазал шерсть пастой из негашеной извести и воды. На следующее утро индеец легко счистил волосы с кожи, выскреб внутреннюю сторону, удаляя остатки жира и сухожилий, а потом положил на нее обруч и вырезал круг, со всех сторон на пять дюймов шире обруча. Затем прошил круг по краю крепким сыромятным ремешком, стянул им кожу над верхним краем обруча и туго прошнуровал с обратной стороны четырьмя ремешками, которые перекрещивались в центре, словно восемь спиц в колесе. В заключение он несколько раз переплел их в центре еще одним ремешком, растягивая кожу, как ему требовалось. Высохнув, она стала совсем тугой и звенела почти как лист металла.

Рольф почувствовал, как что-то отзывается в нем на эти звуки. Но что? Он сам не знал, как не знают солдаты, марширующие под громкую вибрирующую дробь больших барабанов: там-та, там-та! Да, какая-то власть тут есть, и ею умеют пользоваться и полководцы, и индейские шаманы, руководящие жизнью своих соплеменников.

Куонеб запел длинную песню о былом, когда вабанáки – его племя, Люди Утренней Зари, – отправлялись на запад и сражались, пока не овладели всем краем до великой реки Шатемук, которую белые называют Гудзоном. Песня будила в нем воспоминания, а они звали его раскрыть свое сердце. Молчаливый индеец, подобно Вильгельму Молчаливому, принцу Оранскому, прослыл таким потому, что при определенных обстоятельствах не хочет вступать в разговор. С чужим человеком индеец немногословен, сдержан, даже застенчив. Но среди своих он может быть очень даже разговорчивым. Индейцы, как и все прочие люди, бывают разные: одни любят поболтать, другие несловоохотливы. И когда совместная жизнь их сблизила, Рольф убедился, что молчальник Куонеб, стоило затронуть какую-то струну его сердца, становился доверчивым и откровенным.

Дослушав песню, Рольф спросил:

– Твой народ всегда жил в этих краях?

И в ответ Куонеб поведал историю своего племени, – конечно, не всю, но самое главное.

Задолго до появления белых синавы утвердились на здешних землях от Коннектикута до Шатемука. Но потом явились белые – голландцы с Манхэттена и англичане из Массачусетса. Сначала они заключали с индейцами договоры, а потом в дни мира созвали армию, и, когда все племя собралось в обнесенном валом городе Петукапене на зимний праздник, солдаты окружили его, подожгли жилища, а тех, кому удавалось вырваться из объятого пламенем города, убивали без пощады, точно оленей, увязших в сугробах.

– Вон там стояло великое селение моих отцов, – сказал Куонеб и указал рукой на небольшую равнину в четверти мили от них, у каменистой гряды, которая лежит к западу от Стриклендской равнины. – Там стояло жилище могучего Амогерона, который был так благороден сам, что считал всех людей благородными и достойными доверия, а поэтому доверял даже белым. Эта ведущая с севера дорога была пешеходной тропой, и у развилки, где от нее ответвляется дорога в Кос Коб и Мьянос, крови в ту ночь было по щиколотку. От того пологого холма и до этой скалы снег был черен от трупов…

Сколько погибло тогда? Тысяча, и не одна. Все больше женщины и дети. А сколько нападающих было убито? Ни одного. Ни единого солдата. Да как же иначе? Это было время мира. Наши люди ничего не опасались. С ними не было ружей. А враг устроил засаду…

Только доблестный Майн Майано спасся. Когда заключался договор, он долго спорил с верховным вождем. Англичане прозвали его Неистовый Воин. С этой минуты он повел войну с белыми. И добыл много трофеев. Он не боялся вступить в бой, даже когда врагов было вдвое больше, и побеждал, побеждал, побеждал, пока совсем не утратил осторожность. «Один индейский воин стоит трех белых», – гордо утверждал он и вновь и вновь доказывал это делом.

Но в один злополучный день, вооруженный только томагавком, он напал на трех солдат в панцирях, с пистолетами и ружьями. Первого он убил, второго тяжело ранил, но на третьем, на офицере, была железная каска, с которой томагавк соскользнул. Тогда офицер отбежал на десять шагов и выстрелил доблестному Майн Майано прямо в сердце. Вон на том холме у дороги в Стэмфорд, где он пал, его вдова погребла мужа. Остатки его племени жили на реке, носящей его имя, пока там не осталось только жилище моего отца…

Вот сюда, в Кос Коб, мой отец привел меня совсем ребенком, как мой дед когда-то приводил его самого, и показал мне место, где стоял наш царственный Петукапен. Вон там, на равнине. И вон тропа, которая тогда стала кровавым ручьем. А тут, в болотистом леске, белые мясники свалили наших убитых в трясину. Рядом с этим скалистым обрывом на берегу Асамука покоится истребленное племя. Наши дети в месяц Диких Гусей приходили на вершину вон того холма, потому что там раньше всего открывались голубые глаза весны. И я все еще прихожу туда, и сажусь рядом с ними, и словно слышу вопль, доносившийся в ту ночь из горящего селения, – крики матерей и малых детей, которых убивали, точно кроликов…

Но я вспоминаю и доблестного Майн Майано. Его дух приходит помочь мне, когда я сижу и пою песни моего народа. Не боевые песни, а песни об иной стране. Теперь не осталось никого, кроме меня. Еще немного, и я уйду к ним. Здесь я жил, и здесь я умру.

Куонеб умолк.

Под вечер он снял свой новый песенный барабан с колышка, тихо поднялся на вершину скалы и запел:

На асамукские леса спустилась ночь. Куонеб с Рольфом ужинали копченой свининой с фасолью, запивая ее чаем, – индеец вовсе не отвергал дары белых. Внезапно с равнины донеслось странное тявканье. Скукум вскочил и заворчал. В ответ на вопросительный взгляд Рольфа Куонеб сказал:

– Лисица! – и прикрикнул на Скукума.

«Яп-юрр, яп-юрр! Юрр-юуу, юрр-юуу!» – вновь и вновь раздавалось в сумраке.

– А добыть ее нельзя? – азартно спросил начинающий охотник.

Куонеб покачал головой:

– Мех сейчас плохой. К тому же это самка, и у нее на склоне нора с лисятами.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, что это самка, потому что она визгливо говорит: «Яп-юрр». Самец тоже сказал бы: «Яп-юрр», но более глухо. А про лисят я знаю потому, что в эту пору все лисицы приносят детенышей. И самая ближняя нора – на том холме. У них ведь у всех есть свои охотничьи участки, и они блюдут границы. Если чужая лисица вздумает поохотиться в угодьях этой пары, ей прежде придется вступить в драку с хозяевами. У всех диких зверей так. Каждый владеет своим участком и там вступит в бой с чужаком, от которого в любом другом месте сразу убежит. Он знает, что прав, и это дает ему силы. А тот знает, что не прав, ну и робеет.

Так рассказывал Куонеб, хотя, конечно, более сбивчиво, чем изложено здесь. Слушая индейца, Рольф припомнил случай, который теперь стал ему понятен.

Скукума, когда он ходил с Куонебом на хортоновскую ферму, всякий раз гонял тамошний кобель, который был и больше, и сильнее щенка. Но однажды Скукум закопал кость под кустами у края равнины, а на следующий день туда явился ненавистный хортоновский пес. Скукум следил за ним с подозрением и страхом, пока не убедился, что враг учуял спрятанную кость и вознамерился ее откопать. Тут в Скукуме взыграл инстинкт: он ринулся вперед, вздыбив шерсть на загривке, оскалив зубы, встал над своим тайником и сказал хотя и по-собачьи, но совершенно ясно: «Только через мой труп!»

И хортоновский пес, привыкший помыкать золотистой дворняжкой, презрительно заворчал, почесался задней лапой, обнюхал соседний куст и, словно приходил сюда только для этого, удалился восвояси. Не оттого ли он утратил смелость, что чувствовал себя неправым?

Обдумывая это, Рольф спросил:

– По-твоему, значит, они понимают, что красть нехорошо?

– Да. Но только у тех, кто принадлежит к их племени. Лиса отнимет, что сумеет, у птицы, кролика или сурка, но обойдет стороной охотничий участок другой лисицы. Она не полезет к ней в нору и не тронет ее лисят, а если найдет спрятанный запас пищи, помеченный другой лисицей, не прикоснется к нему, разве что будет совсем уж подыхать с голоду.

– Но как они прячут свои запасы и как их метят?

– Обычно закапывают в мягкую землю под палой листвой. Ну а метят собственным запахом. Он у них сильный, и любая другая лисица его распознает.

– А волки тоже делают запасы?

– Да. Волки, пумы, белки, сойки, вороны, совы, мыши – все устраивают склады, и у каждого есть свой способ, как их метить.

– Ну а если лисица наткнется на волчий склад, она обкрадет его?

– Обязательно. Между лисицей и волком законов нет. Они всегда воюют между собой. Закон есть только между лисицей и лисицей, между волком и волком.

– Прямо как у нас, верно? Мы учим заповедь: «Не укради!», а потом, когда крадем землю у индейцев или корабли у французов, говорим: «Так это же сказано не про наших врагов! Красть у них – милое дело!»

Куонеб встал, чтобы подбросить хвороста в костер, а потом вышел повернуть клапан над дымоходом, потому что ветер переменился и тяга стала плохой. Они еще несколько раз услышали высокое «яп-юрр», а один раз крик повторился на более низких нотах – значит, лис тоже бродил где-то неподалеку в поисках добычи для своего потомства на холме.

Среди прочих ошибочных представлений об индейцах особенно упорно бытует убеждение, будто трудятся у них только женщины. Бесспорно, домашнее хозяйство ведут они, но всю тяжелую, непосильную для женщин работу выполняют мужчины. Примером тому могут служить тяготы охоты, гребли, перетаскивания каноэ волоком, не говоря уж о множестве других обязанностей вроде изготовления лыж, луков, стрел и тех же каноэ.

Обычно каждый воин сам делает свой лук и стрелы, а если, как часто бывает, кто-то станет особенно искусным мастером, то другие могут попросить его изготовить оружие и им, а взамен предлагают свои услуги в том, в чем сами его превосходят.

Преимущества лука перед ружьем заключаются главным образом в том, что стреляет он бесшумно, дешев, а материал для стрел, в отличие от патронов, всегда под рукой. Да и меткость… Во времена Куонеба для охоты чаще всего употреблялись старинные гладкоствольные ружья с кремневым замком, и попасть из них в цель было ничуть не легче, если не труднее. Куонеб же умел делать отличные луки и отличные стрелы и отлично стрелял из ружья. Он раскладывал десять раковин и с расстояния в десять шагов разбивал их все десятью выстрелами. Но охотиться он предпочитал с луком, а ружьем пользовался в дни пролета голубиных или утиных стай, когда одним зарядом дроби можно было сбить десяток птиц.

Однако, из чего бы вы ни стреляли, закон один: упражняться в этом искусстве надо постоянно. И когда Рольф обнаружил, что Куонеб почти каждый день стреляет по цели, он тоже захотел попробовать.

Однако после двух-трех попыток пришлось признать, что лук для него слишком тугой, и он упросил Куонеба снабдить его оружием и полным снаряжением лесного охотника. Из сухой пещерки в подножии обрыва, где хранились его запасы, индеец достал кругляк виргинского можжевельника. Некоторые предпочитают луки из веток гикори: они прочнее и реже трескаются, но им не хватает резкой упругости можжевеловых луков. Те посылают стрелу гораздо дальше, и она срывается с тетивы с такой быстротой, что за ней невозможно уследить глазом. Зато можжевеловый лук требует тщательного ухода, точно хрупкий механизм: натяните тетиву чуть туже – и лук сломается, натяните ее без стрелы – и она лопнет, с такой силой он разогнется; поцарапайте его – и он треснет, намочите его – и он потеряет упругость, просто положите его на землю – и он ослабнет. Но лелейте его – и он будет служить вам верой и правдой лучше любого другого. Во всяком случае, в здешних лесах материала лучше не найти.

Красная сердцевина можжевельника окружена белой заболонью[10], и лук получается двуцветный. Кругляк, достававший Рольфу до подбородка, Куонеб обтесал так, что с белой стороны он стал плоским, а с красной остался полукруглым, сужаясь от середины толщиной и шириной в один дюйм к обоим концам, где ширина составляла три четверти дюйма, а толщина равнялась пяти восьмым. Причем по всей длине белая и красная полосы были равны как по ширине, так и по толщине.

Тетиву Куонеб сделал из коровьего сухожилия, одного из тех волокон, которые пролегают по сторонам позвоночника, и привязал к луку для проверки. Когда он потянул ее, сгибая лук (плоской белой стороной наружу), выяснилось, что нижняя половина сгибается больше, и индеец снял с верхней еще несколько стружек, пока обе не согнулись одинаково.

Конечно, для этого лука подошли бы и стрелы Куонеба, но Рольфу требовался собственный их запас. Тут выбор материала был особенно богат. В старину индейцы срезали для них длинные прямые побеги зубчатой калины, но у Куонеба был железный топор, позволявший применить более выгодный способ.

Ясеневый чурбак высотой в двадцать пять дюймов с прямым волокном индеец расколол пополам, потом продолжал колоть, пока не получил достаточное количество длинных лучин. Каждая была затем обтесана в абсолютно прямую гладкую круглую палочку в четверть дюйма толщиной. К концу каждой, сделав на ней предварительно глубокую зарубку, Куонеб привязал три половинки расщепленных гусиных перьев и занялся изготовлением стрел с тремя видами наконечников.

Сначала индеец сделал стрелы для стрельбы по мишеням. У них он просто заточил второй конец и обжег его для твердости в огне костра. Конечно, лучше было бы надеть на них стальные конические колпачки, но их у Куонеба не было. Затем он изготовил обычные охотничьи стрелы с зазубренными стальными наконечниками, которые покупались готовыми или изготовлялись собственноручно из обручей для бочек. Ими можно было добывать ондатр, а с близкого расстояния – уток и оленей. Потом пришла очередь стрел с большими круглыми деревянными наконечниками. Ими били рябчиков, перепелов, зайцев и белок, но заодно они служили прекрасным средством для воспитания собак – и собственной, когда она нарушала правила поведения на некотором расстоянии от хозяина, и чужих, если те угрожающе рычали.

Рольф решил, что все уже готово и можно приниматься за стрельбу. Не тут-то было! Куонеб принялся красить оперенный конец стрел в красный цвет. Не для красоты, как тут же выяснил Рольф, и не для того, чтобы хозяин сразу отличил их от чужих, а чтобы легче их было находить. Сколько раз белое перо на ярко-красном фоне помогало отыскать стрелу, которая иначе пропала бы. Непокрашенная стрела исчезает среди веток и листьев, но алое пятно помогает различить ее с расстояния в сто шагов.

Лук и стрелы следовало всячески предохранять от сырости. Поэтому каждый охотник обзаводился футляром – обычно из оленьей кожи. Но если ее не было под рукой, обходились колчаном из бересты, прошитым волокнистыми еловыми корнями, а для лука делали длинный чехол из просмоленной парусины.

Затем началось долгое постижение искусства стрельбы из лука. Держать стрелу и натягивать тетиву надо было тремя пальцами – указательным, средним и безымянным, а большой и мизинец только оттопыривались. Мишенью служил мешок с сеном, который для новичка поставили шагах в семи, пока он не приноровился попадать без промаха. После этого мишень постепенно отодвигалась все дальше, и в конце концов Рольф уже недурно поражал цель с обычного расстояния в пятьдесят шагов, хотя, конечно, до Куонеба ему было далеко. Но ведь тот начал практиковаться, едва научился ходить!

Искусство лучника проверяется тремя способами. На меткость – способен ли ты поразить трехдюймовую метку десять раз подряд с десяти шагов? Затем на быстроту – способен ли ты стрелять так быстро и так далеко, чтобы успеть пустить пятую стрелу, когда первая еще в воздухе? Если да, значит ты стреляешь хорошо. А сумеешь ли ты пустить еще и шестую стрелу? Если да, то ты стреляешь отлично. Семь стрел – это великолепно. Рекорд, согласно устным преданиям, составляет восемь стрел. И наконец, испытание на силу. Сумеешь ли ты так туго натянуть лук и пустить стрелу так точно, чтобы она пролетела двести пятьдесят шагов или насквозь пронзила оленя в десяти шагах? Известен случай, когда один сиу пронзил одной стрелой трех вилорогов, а умелый стрелок не так уж редко пробивал стрелой даже грузную тушу бизона. Однажды такая стрела, пройдя между ребрами самки бизона, поразила насмерть и бежавшего рядом с ней теленка, которого она заслонила от охотника.

Если все три испытания вы завершите успешно, то куропаток и белок будете сшибать каждым выстрелом, успеете поразить пять-шесть птиц в каждой пролетающей стае, а оленя сумеете сбить на расстоянии двадцати пяти шагов. Иными словами, вы можете не опасаться голодной смерти в лесу, где есть какая-нибудь дичь.

Конечно, Рольфу не терпелось испробовать себя в настоящей охоте, но сколько раз он мазал мимо цели, сколько стрел переломал или потерял, прежде чем все-таки добыл свою первую белку! К этому времени он преисполнился глубокого почтения к тем, кто способен добывать себе пропитание только с помощью лука.

Пусть тот, кто воображает себя охотником и знатоком лесной жизни, спросит себя: «А смогу ли я, вооружившись только луком со стрелами, пройти в одиночку миль двести пятьдесят по не обиженной дичью лесной глухомани, питаясь лишь тем, что сумею сам себе раздобыть?»

Человек, причинивший вам зло, никогда вас не простит, а тот, кто вас выручит в трудную минуту, навсегда останется вам благодарен. Да, ничто не делает человека таким расположенным к вам, как сознание, что вы ему чем-то обязаны. Куонеб помог Рольфу, а потому испытывал к нему симпатию куда большую, чем ко многим людям, с которыми был в неплохих отношениях много лет. И готов был к нему горячо привязаться. Их свел случай, но вскоре между ними возникла настоящая дружба. Рольф был только подростком и не заботился о далеком будущем – и в этом походил на Куонеба: ведь с точки зрения белых, индейцы в некоторых отношениях остаются взрослыми детьми.

Но одно Рольф понял, как взрослый: он не имеет права жить у Куонеба праздным гостем, не внося своей доли того, чем пользуется. Сам Куонеб существовал отчасти охотой, отчасти ловлей рыбы, отчасти плетением и продажей корзин, а отчасти нанимаясь к соседним фермерам на ту или иную работу. Тунеядцем Рольф никогда не был, и, сообразив, что он, возможно, останется у Куонеба до конца лета, мальчик сказал напрямик:

– Позволь, я поживу у тебя месяца два. Я наймусь работать через день и куплю припасов, чтобы тебя не объедать.

Куонеб промолчал, но их взгляды встретились, и мальчик понял, что он согласен.

В тот же день Рольф отправился на ферму Обадии Тимпени и предложил свои услуги. Настало время окучивать кукурузу и картофель, а какой фермер не рад лишней паре рук в горячую пору?

Только вот что работник умеет делать и какую плату попросит? Умеет он делать все. Ну а плата обычная: два доллара за неделю – один доллар деньгами, а другой продуктами. Впрочем, цену за муку и прочее фермер назначил такую же низкую, как и плату, и в конце недели Рольф принес под скалу мешочек пшеничной муки, мешочек кукурузной муки, корзину картошки, немало яблок и доллар наличными. Доллар пошел на чай и сахар, а припасов мальчик притащил на месяц и потому мог теперь жить у Куонеба с чистой совестью.

Конечно, в городишке вроде Мьяноса любители совать нос в чужие дела должны были скоро разведать, что у индейца поселился белый мальчик, а потом и выяснить, что это Рольф. Мнения тотчас разделились: многие считали, что такого допускать никак нельзя, но Хортон, на чьей земле жил Куонеб, не видел причин вмешиваться.

Зато Кетчера Пек, старая дева, узрела множество причин, одна другой убедительнее. Она гордилась своей набожностью и до глубины души возмущалась тем, что христианского мальчика растит безбожный язычник. Это тревожило ее чувствительную совесть почти так же, как судьбы идолопоклонников в Центральной Африке, где не только не нашлось бы ни единой воскресной школы, но и одежда была не меньшей редкостью, чем Божьи храмы.

Тем не менее священник Пек и церковный староста Кнапп остались глухи к ее настояниям. На молитвы ее также не воспоследовало ответа, и она решилась на подвиг благочестия – после «долгих ночных бдений и молитв» она обрела достаточную силу духа, чтобы самолично отнести Библию в оплот язычества.

И вот в солнечное июньское утро, одетая чинно и строго – почти осиянная благодатью, как ей показалось, когда она перед зеркалом складывала губы чопорным бантиком, – Кетчера Пек с Библией в руке и чисто протертыми очками наготове отправилась к Длинной запруде, дабы наставить непросвещенных грешников на путь истинный, читая им подходящие к случаю главы Писания.

Выходя из Мьяноса, она была преисполнена миссионерского рвения, которое лишь чуть-чуть убыло, когда настала минута свернуть на Яблоневую дорогу, а потом уж оно начало иссякать с неимоверной быстротой: лес выглядел таким диким, таким пустынным… Да и женское ли это дело – просвещать язычников? Тут впереди показалась запруда, и, с тоской вспомнив Мьянос, старая дева растерянно огляделась. Да где живет этот скверный индеец? Она не осмелилась позвать и уже горячо раскаивалась, что покинула безопасные пределы городка, однако чувство долга заставило ее пройти еще целых пятьдесят шагов. Затем путь ей преградила скала, без слов скомандовавшая: «Стой!»

Так что же – вернуться, вняв этому предостережению, или карабкаться на кручу? Тут в ней взыграло упрямство янки: неужто она отступит перед испытанием? И бедняжка начала долгий изнурительный подъем на гору, а потом вдруг оказалась на высокой скалистой площадке, с которой открывался вид на Мьянос и море, а почти прямо у нее под ногами разверзлась пропасть.

Вид родного городка пролил было бальзам на ее смятенное сердце, но тут же она в панике обнаружила, что стоит над жилищем индейца, а двое его обитателей расположились у костра – двое таких свирепых, таких страшных дикарей, что она поторопилась попятиться, пока они ее не заметили. Но затем любопытство пересилило осторожность, и она тихонечко заглянула вниз. На костре что-то жарилось… «Маленькая такая человеческая ручка с пятью пальчиками», – как рассказывала она после. Ну уж тут ее «объял смертный ужас». Да-да, сколько раз она слышала про такое! Только бы благополучно добраться домой! И зачем она посмела так искушать благое провидение?

Кетчера Пек бесшумно отступила от обрыва, моля Бога о спасении. Но как же Библия? Грешно нести ее обратно! Женщина положила пухлый том в расселину, придавила камнем, чтобы ветер не трепал страницы, и поторопилась покинуть жуткое место.

Вечером, когда Куонеб и Рольф доели свой ужин из кукурузы с жареным енотом, индеец забрался на скалу, чтобы взглянуть на небо. Он сразу увидел Библию. Спрятана она была тщательно, и значит, это чей-то тайник. А чужой тайник был для индейца неприкосновенен. Куонеб даже не притронулся к книге, но позже спросил Рольфа:

– Это твое?

– Нет.

Значит, настоящий хозяин спрятал тут свою вещь, чтобы позже вернуться за ней, и они оставили ее лежать там. Так Библия и покоилась в расселине, пока зимние бураны не сорвали с нее переплет, не разметали страницы. Но от них все-таки сохранилось достаточно, чтобы много времени спустя кто-то узнал, какая книга тут валялась, после чего скала получила новое название, которое носит и по сей день: «Библейская скала, где прежде жил Куонеб, сын Кос Коба».

Когда Рольф в первый раз увидел вигвам, его удивило, почему Куонеб не поставил его где-нибудь над запрудой, однако вскоре мальчик сообразил, что утреннее солнце, полуденная тень и надежное укрытие от северного и западного ветров куда важнее и приятнее. В первом и втором он убеждался чуть ли не ежедневно, но прошло больше двух недель, прежде чем ему довелось по достоинству оценить третье преимущество.

В этот день солнце поднялось на багровом небе, но вскоре утонуло в клубящихся тучах. Ветра не было, и с каждым часом становилось все жарче и душнее. Куонеб готовился встретить бурю, но она налетела с такой внезапностью, что удар северо-западного ветра, конечно, опрокинул бы и разметал вигвам, если бы он не был загорожен скалой. А под почти отвесной стеной воздух оставался почти недвижим, хотя в каких-нибудь пятидесяти шагах в стороне два близко растущих дерева так сильно терлись друг о друга, что с них сыпались кусочки тлеющей коры, и если бы не ливень, они, конечно, запылали бы, как два факела.

Гром грохотал не переставая, водяные струи обрушивались с неба сплошной завесой. Обитатели вигвама приготовились к дождю, но не к водопаду, который теперь катился с обрыва и вымочил в их жилище все, кроме постелей, приподнятых над землей на четыре дюйма. Лежа на них, Рольф с Куонебом терпеливо, а может быть, и с нетерпением дожидались, когда буря стихнет. Но прошло два часа, прежде чем струи превратились в капли, рев ветра – в шорохи и шелест, а в пелене туч появились голубые разводы, и вся природа блаженно успокоилась, умытая и невообразимо мокрая. Конечно, костер погас, и все дрова отсырели. Но Куонеб извлек из какой-то пещерки сухие можжевеловые поленья, достал коробочку с кремнем и огнивом, и вот тут-то оказалось, что разжечь огонь нельзя: трут тоже намок!

В те дни о спичках никто еще и не помышлял, и огонь зажигали кремнем и огнивом, высекая искры. Но без трута искры бесполезно гасли, и Рольф уже решил, что они надолго остались без костра.

– Нана Боджу распоясался, – сказал Куонеб. – Ты видел, как он тер дерево о дерево, добывая огонь? Он научил этому наших предков, и теперь, раз от хитрости белых толку мало, мы зажжем костер его способом.

Куонеб вырезал из сухого можжевельника палку толщиной в три четверти дюйма и длиной в восемнадцать, круглую и заостренную с обоих концов, а потом вырезал короткую плашку толщиной в пять восьмых дюйма. В плашке он сделал зарубку, а у конца зарубки вырезал неглубокую воронку. Затем из крепкой изогнутой палки и сыромятного ремня он изготовил подобие лука, выбрал узловатый сосновый сучок и в нем тоже вырезал небольшую воронку. Огнетворные палочки были готовы. Но предстояло приготовить дрова, уложить их в костер и изготовить замену трута. Куонеб настругал много тоненьких можжевеловых стружек, смешал их с толченой можжевеловой корой, скатал из них двухдюймовый шар, приготовив отличный трут, – и можно было приступать к добыванию огня.

Куонеб обкрутил длинную палку тетивой лука, вставил ее заточенный конец в воронку в плашке, а сосновым сучком прижал сверху, надев воронку на острие. Потом начал медленно и равномерно двигать тетиву. Длинная палка крутилась в воронке, и в зарубку начал сыпаться дымящийся черный порошок. Индеец ускорил темп, дым стал гуще, а зарубка наполнилась порошком доверху. Тогда Куонеб поднял плашку и принялся помахивать над ней рукой. Порошок затлел сильнее, и в нем появились багряные угольки. Он положил на них можжевеловый трут и тихонько дул до тех пор, пока стружки не вспыхнули. Вскоре в вигваме пылал костер.

Вот так индейцы добывали огонь в старые времена. Рольф слышал рассказы об этом, хотя никто не принимал их особенно всерьез, а теперь он своими глазами увидел, как трение деревяшки о деревяшку зажгло огонь. Мальчик вспомнил, что ему доводилось читать, будто на это уходило часа два напряженных усилий, но Куонеб умелыми и точными движениями справился со своей задачей за пару минут.

Вскоре Рольф сам научился зажигать огонь трением и в дальнейшем, как ни странно, не раз показывал древний прием чистокровным индейцам, которые утратили сноровку своих отцов, потому что кремень и огниво белых были удобнее в обращении.

В тот же день, проходя по лесу, они увидели три дерева, разбитых молнией во время утренней грозы. Три дуба. И тут Рольф сообразил, что все расколотые молнией деревья, какие ему попадались на глаза, всегда оказывались дубами.

– Куонеб, а молния только в дубы бьет? – спросил он.

– Нет. Не только. В дубы чаще, но попадает она и в ясень, и в сосну, и в тсугу[11], и в липу, и во всякие другие. Только два дерева я никогда не видел обугленными. Бальзамический тополь и березу.

– А почему молния их не трогает?

– Когда я был малышом, отец рассказывал мне, будто она щадит их за то, что они укрыли и согрели девушку-звезду, сестру Птицы Грома.

– А как это было? Расскажи!

– Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

Кукурузная похлебка с картошкой и чай с яблоками три раза в день скоро приедаются. Даже рыба не может вполне заменить мясо, а потому в одно прекрасное утро Куонеб с Рольфом отправились на настоящую охоту. По берегам Асамука крупная дичь давно перевелась, но всяких зверьков было еще немало, а лесных сурков, которых фермеры люто ненавидели, так даже слишком много. Причин для ненависти хватало. Нора сурка на лугу была опасной ловушкой для лошадиных ног. Во всяком случае, рассказов о том, как конь, оступившись, ломал ногу, а его всадник – шею, ходило предостаточно. К тому же вокруг норы, если сурок поселялся в хлебном поле, вскоре появлялась большая проплешина. Без сомнения, народная молва ущерб от этого сильно преувеличивала, но как бы то ни было, фермеры дружно считали сурков «зловредными тварями».

Земледелец косо посматривал на индейца, вздумавшего поохотиться среди его полей на перепелов, но встречал с распростертыми объятиями, если тот собирался подстрелить сурка. Индейцы считали сурков прекрасной дичью с нежнейшим мясом.

Рольф весь встрепенулся, когда Куонеб взял лук со стрелами и сказал, что они пойдут добыть себе жаркое. Сурки обитали на засеянных клевером полях, и они с Куонебом осторожно крались по опушке, выглядывая темно-коричневые пятна на яркой зелени – сурков, выбравшихся из норы, чтобы подкрепиться. Наконец на одном поле они увидели три таких движущихся пятна – одно большое и два поменьше. Большой сурок часто садился на задние лапы и озирался, все время оставаясь начеку.

Поле было широкое, без единого дерева или кустика. Однако вблизи проплешины, где, очевидно, находилась нора, небольшой пригорок мог укрыть охотника, и Куонеб решил попробовать. Рольфу он велел остаться на месте, из леса не показываться и помогать ему индейскими знаками, когда пригорок заслонит сурков от него самого. Движение кисти к себе означало: «Иди!» Рука, выставленная ладонью вперед, предупреждала: «Стой!» «Все хорошо!» – горизонтальное движение руки под грудью. «Скрылся в норе!» – указательный палец вытягивается горизонтально и сгибается. Но знаки эти следовало подавать, только если Куонеб сам об этом попросит, выставив ладонь с растопыренными пальцами.

Куонеб углубился в лес, а потом под прикрытием каменной ограды подобрался к полю по ту сторону пригорка, распластался на земле и пополз по клеверу, умудряясь оставаться невидимым среди его низких кустиков, – конечно, если смотреть на него не сверху. Так он добрался до гребня пригорка над норой, не замеченный ее обитателями. Тут ему предстояло решить трудную задачу. Сурков от него заслонял тот же гребень, который скрывал его от них. Но он знал, что отсюда стрелы их не достанут, а вспугнуть сурков в расчете на то, что они просто отойдут поближе к норе, но не кинутся стремглав под землю, было слишком рискованно. Однако Куонеб знал, что делать. Он приподнял ладонь и растопырил пальцы. Рольф ответил: «Все хорошо, они на прежнем месте» (провел по воздуху ладонью, не сгибая пальцев). Выждав несколько секунд, индеец повторил вопрос и получил тот же ответ.

Он знал, что сурчиха непременно заметит движения человека в отдалении и вытянется столбиком, чтобы выяснить, в чем дело. А когда движение повторится, решит на всякий случай отойти поближе к норе, позвав за собой детенышей.

Ждать охотнику пришлось недолго. Он услышал пронзительный предупреждающий свист сурчихи, а затем она легкой трусцой появилась из-за гребня, переваливаясь на ходу и останавливаясь, чтобы пощипать клевер или проверить, не приблизилась ли опасность. По пятам за ней следовали два толстых сурчонка. Близость норы их успокоила, и все трое принялись за еду всерьез, сурчата – возле самого входа. Куонеб заложил в лук тупую птичью стрелу, а две положил рядом наготове. Он приподнялся ровно настолько, чтобы можно было натянуть лук. Дзи-инь! Тупая стрела ударила сурчонка в нос, так что он перевернулся. Его брат подпрыгнул от удивления и встал столбиком. Как и сурчиха. Дзи-инь! И второй сурчонок задергал лапами. Сурчиха же с быстротой молнии метнулась в нору. Однако Куонеб знал, что его она не заметила и почти наверняка вскоре выберется наружу. Он терпеливо ждал.

И вот из норы выглянула седовато-коричневая морда старой пожирательницы клевера. Стрелять было бессмысленно, но вылезать она как будто не собиралась. Куонеб подождал еще – Рольфу время это показалось ужасно долгим, – а потом прибегнул к старинному приему: начал тихонько посвистывать. Неизвестно, принимают ли сурки этот мелодичный свист за голос другого сурка или он им просто нравится, но сурчиха, как почти все ее соплеменники в подобных случаях, медленно выбралась из норы наполовину и, присев на задние лапы, огляделась.

Куонеб не упустил такой возможности. Теперь он взял зазубренную охотничью стрелу и прицелился между лопаток зверька. Дзи-инь! Стрела пронзила сурчиху насквозь и помешала ей инстинктивно юркнуть обратно в нору. Сколько смертельно раненных сурков успевает в последнюю секунду жизни исчезнуть глубоко под землей, оставив охотника без добычи!

Куонеб вскочил на ноги – прятаться дольше было незачем – и поманил Рольфа, который тут же кинулся к нему со всех ног. Три упитанных сурка означали обилие вкуснейшего свежего мяса в течение недели. А те, кто его не пробовал, представления не имеют, какая это прелесть – жаркое из молодого, разъевшегося на клевере сурка, приготовленное с картошкой на пылающем костре. Особенно если охотник юн, полон сил и ужасно хочет есть.

Как-то утром, когда они шли по тропинке вдоль бобровой запруды, Куонеб кивнул на воду. Неподалеку от берега что-то плавало – что-то похожее на круглый древесный листок с лежащими по его краям бусинами. Затем Рольф заметил футах в двух еще один лист, но побольше, и сообразил, что видит голову и верх панциря большой каймановой черепахи. В просторечии эту свирепую водяную хищницу называют «кусака». Секунду спустя она быстро погрузилась под воду и скрылась из виду. В этих краях водилось три вида черепах, и Рольф хорошо их знал, в том числе и кусак, но никогда раньше не видел он такого огромного и зловещего водяного чудовища.

– Это Босикадо. Я знаю его, он знает меня, – сказал индеец. – Между нами давно идет война, и мы решим ее исход в открытом бою. В первый раз я увидел его здесь три года назад. Я подстрелил утку. Она осталась плавать на поверхности. Но прежде чем я успел до нее добраться, кто-то утянул ее под воду. Потом здесь поселилась утка с утятами. Мало-помалу он съел всех утят. А потом съел утку. Из-за него утки на Длинной запруде не селятся, и я начал ночь за ночью забрасывать на него удочку. Мне попадались небольшие кусаки, фунтов на восемь-десять. Мясо у них вкусное. И три раза я ловил на крючок самого Босикадо, но, едва я подтаскивал его к каноэ, он обрывал самую крепкую мою леску и нырял. Он шире каноэ и однажды прорвал борт. Каноэ затряслось, накренилось. И мне стало страшно! А отец учил меня, что для мужчины нет ничего постыднее страха, и я обещал ему никогда страху не поддаваться. Я вступлю с Босикадо в честный бой. Он мой враг. Он нагнал на меня страху. И я нагоню на него страх, только еще более сильный. Три года мы следим друг за другом. Три года он сгонял летом уток с запруды, обирал мои удочки, мои сети и ловушки на ондатр. Вижу я его редко. Да и то мельком, как нынче…

До Скукума у меня была собачка Ниндай. Очень умная и послушная. Она была очень маленькая, но умела выследить енота, поймать кролика, сплавать за убитой уткой. Мы с ней были настоящие друзья. Как-то я подстрелил утку, и она упала в воду. Я позвал Ниндай. Она поплыла за уткой. Но утка вдруг ожила и улетела. Я крикнул Ниндай, чтобы она плыла обратно, и она повернула ко мне. И вдруг вон там, над омутом, завизжала и забила лапами по воде. А потом завыла, точно звала меня. Я прыгнул в каноэ и быстро погреб туда. Тут моя маленькая собачка Ниндай пропала под водой. И я понял, что ее утащил Босикадо. Я долгое время тыкал в дно шестом, но ничего не нашел. А пять дней спустя увидел лапу Ниндай в ручье ниже плотины. Придет день, и я убью Босикадо!..

Однажды я увидел его на берегу, но он сразу скатился в воду, как большой камень. Прежде чем нырнуть, он поглядел мне прямо в глаза, и я понял, что он – манито[12]. Но он злой манито, а мой отец говорил: «Если злой манито чинит тебе вред, ты должен убить его». Раз я поплыл за уткой, а он схватил меня за палец на ноге, но я выбрался на отмель и вырвался. Мне удалось вогнать острогу ему в спину, но она не выдержала его веса и сломалась. Как-то он ухватил Скукума за хвост, но только ободрал шерсть, а Скукум с тех пор ни разу запруды не переплывал…

Дважды я видел его, как нынче, и мог бы убить из ружья, но я хочу встретиться с ним в честном бою. Много раз я сидел на берегу, пел ему «Песню труса» и вызывал его биться со мной на отмели, где мы равны. Он слышит меня и не выходит…

Я знаю, в прошлую зиму он наслал на меня болезнь, и даже теперь он угрожает мне злым колдовством. Но мое колдовство возьмет верх. Один раз он нагнал на меня страх. Но я нагоню на него самый большой страх и буду биться с ним в воде!

Ждать этого боя пришлось недолго. Рольф пошел за водой к колодцу – яме, вырытой в десяти шагах от запруды. Как заправский охотник, он, прежде чем выйти из-за деревьев, замер и осторожно огляделся. На илистой косе, в мелком заливчике шагах в пятидесяти от колодца, лежала серовато-зеленая груда, и Рольф не сразу разобрал, что это греется на солнце огромная черепаха. Чем дольше он смотрел, сравнивая ее с окружающими предметами, тем огромнее она казалась. Он бесшумно попятился и побежал за Куонебом.

– Он греется… Босикадо… на косе…

Индеец вскочил, схватил томагавк и крепкую веревку. Рольф потянулся было за ружьем, но Куонеб покачал головой. Они спустились к запруде. Да! Вон оно, лупоглазое чудище, по цвету почти неотличимое от ила.

Берег у косы был совершенно открытый, и о том, чтобы подобраться к бдительной черепахе незаметно, и речи быть не могло. Она мгновенно нырнула бы. Стрелять Куонеб не хотел: он считал, что искупит свой минутный страх, только сразившись с чудовищем на равных. И тут же составил план. Привязав томагавк и свернутую веревку к поясу, он бесшумно и решительно скользнул в воду, чтобы подобраться к кусаке с противоположной стороны. Это было относительно просто. И не потому лишь, что черепаха, естественно, ожидала нападения только с суши, но еще и потому, что тут у косы тянулись заросли камыша, за которыми пловец мог укрыться.

Рольф, как было условлено, углубился в лес и бесшумно вышел на место, откуда мог следить за черепахой с двадцати шагов.

Мальчик переводил взгляд с отважного пловца на свирепое пресмыкающееся. Нет, эта кусака весит никак не меньше ста фунтов![13] Каймановая черепаха по праву слывет самой хищной из черепах и, соотносимо с ее размерами, самой сильной. Ее беззубые челюсти имеют режущие края и образуют могучий клюв, способный дробить кости. Щиты на спине и брюхе делают ее практически неуязвимой для хищных птиц и зверей. Босикадо лежал, точно обломок бревна, вытянув длинный крокодиловый хвост, но злобные глазки в змеиной голове внимательно следили за берегом. Панцирь, широкий и старый, оброс бахромой зеленых водорослей, а незащищенные чешуйчатые подмышки были все в гроздьях пиявок, которых с жадностью склевывала пара чибисов, чем чудовище, видимо, было очень довольно. Толстые лапы и когти выглядели достаточно устрашающе, однако свирепые красные глазки производили куда более жуткое впечатление.

Плывя почти под водой, Куонеб добрался до камышей. Тут он нащупал ногами дно, взял веревку в одну руку, томагавк в другую, нырнул – и вновь появился на поверхности в десяти шагах от врага. Тут, на отмели, вода была ему чуть выше пояса.

Черепаха, увернувшись от веревочной петли, мгновенно плюхнулась в воду. Но Куонеб, когда она проплывала мимо, умудрился ухватить зубчатый хвост. И вот тут чудовище показало свою силу. В мгновение ока мощный хвост изогнулся и неумолимо прижал дерзкую руку к острым краям панциря. Куонебу потребовалось все его мужество, чтобы не выпустить эту шипастую боевую дубинку. Он бросил томагавк и правой рукой попытался накинуть петлю на шею черепахи, но та рванулась, веревка опять скользнула вниз по панцирю и на этот раз обвила толстую ногу.

Куонеб мгновенно затянул петлю. Теперь он и его враг были прочно связаны друг с другом. Однако томагавк, единственное оружие индейца, лежал на дне, и увидеть, где он, во взбаламученной воде было невозможно. Куонеб попробовал найти его ощупью. Стараясь ускользнуть, кусака рванулась изо всех сил и высвободила зажатую кисть индейца, но сбила его с ног. Затем, обнаружив, что ее переднюю лапу что-то держит, черепаха повернулась, с шипением разинула грозные челюсти и бросилась на врага, который лежа шарил по дну.

Подобно бульдогу, каймановая черепаха, раз сжав челюсти, уже не разжимает их, пока не вырвет кусок целиком. В мутной воде ей пришлось атаковать наугад, и, наткнувшись на левую руку врага, она впилась в нее железным клювом. В ту же секунду Куонеб нащупал томагавк. Поднявшись на ноги, он приподнял повисшую на его руке кусаку и ударил ее томагавком, зажатым в свободной руке. Томагавк пробил панцирь и глубоко ушел в спину чудовища, однако без видимых последствий, кроме одного: индеец вновь лишился оружия, потому что ему никак не удавалось выдернуть томагавк.

Рольф кинулся в воду, торопясь помочь ему, но Куонеб прохрипел:

– Нет. Нет. Вернись! Я сам…

Челюсти черепахи все сильнее сжимали его руку, а острые когти передних лап рвали рукав рубашки, и по воде, смешиваясь, расплывались длинные полосы крови.

С трудом шагнув к отмели, Куонеб снова дернул томагавк… и почувствовал, что он подается. Еще рывок, томагавк высвободился – и точный удар рассек змеиную шею. Туловище, размахивая чешуйчатыми ногами и хлеща крокодильим хвостом, погрузилось в воду, но тяжелая голова, помаргивая мутными красными глазками, истекая кровью, все так же впивалась клювом в руку Куонеба.

Индеец бросился к берегу, таща за собой на веревке еще живое туловище, привязал веревку к дереву, а потом вытащил нож, чтобы перерезать мышцы челюстей и освободить руку. Но мышцы были укрыты роговыми пластинами, и добраться до них ему не удавалось. Тщетно он бил и кромсал ножом твердую пластину. Вдруг челюсти в судорожном зевке разжались сами, и окровавленная голова упала на землю. Челюсти вновь сомкнулись, но теперь на толстой палке, и больше уже не разжимались.

Больше часа безголовое тело продолжало ползать, все время словно устремляясь к воде. Теперь Куонеб и Рольф могли как следует рассмотреть своего врага. Поражены они были не столько его величиной, сколько весом. Хотя длина туловища не превышала четырех футов, поднять его Рольф не смог. Царапин на теле Куонеба было много, но неглубоких. Серьезной выглядела рана на руке, оставленная жестокими челюстями, но индеец объявил, что это пустяки. Вместе они понесли безголовое туловище в лагерь, а Скукум бежал впереди и заливисто лаял. Жуткая голова, висевшая на палке, была украшена тремя перьями и водворена на шест возле вигвама. И когда Куонеб в следующий раз запел, его песня была такова:

Лето на Асамуке было в самом разгаре. Многие лесные певцы уже умолкли, каждый вечер в кроне какого-нибудь густого можжевельника весело щебетали стайки молодых дроздов в крапчатом оперении, а длинную запруду бороздили два-три выводка утят.

Рольф совсем освоился с жизнью в вигваме. Он уже умел повернуть клапан дымохода так, чтобы дым сразу вытягивался наружу, откуда бы ни дул ветер; он изучил все признаки, по каким на закате можно определить, что за перемены в погоде принесет ночной ветер; не подходя к морю, он мог сказать, когда отлив достигает своего предела и обнажились ли богатые устрицами мели. Ночью, едва прикоснувшись к натянутой леске, он мог точно узнать, попалась ли на крючок черепаха или круглая рыба, а по звуку тамтама предсказать приближение грозы.

С детства приученный к труду, мальчик внес в их общее хозяйство немало улучшений и, главное, тщательно собирал и сжигал все отбросы и мусор, которые прежде привлекали тучи мух. Он приспособился к лесной жизни, отчасти приспособил ее для себя и давно забыл, что собирался остаться у Куонеба лишь на несколько дней.

Рольф не задумывался, когда и чем кончится это вольготное существование, а понимал только, что никогда еще ему не жилось так хорошо. Каноэ его судьбы благополучно миновало быстрины и тихо плыло теперь вниз по течению… Но устремлялось оно к водопаду. Затишье на театре военных действий означает не конец войны, а приготовления к новому наступлению. И разумеется, началось оно там, где не ждали.

Хортон был уважаемым человеком в общине, чему способствовали его здравый смысл, доброе сердце, ну и, конечно, зажиточность. Ему принадлежали все леса на Асамуке, и Куонеб как бы арендовал у него право жить на земле своих же предков. Они с Рольфом иногда работали у Хортона, а потому хорошо его знали и уважали за справедливость.

На исходе июля, утром в среду, Хортон, грузный мужчина, не носивший ни усов, ни бороды, окликнул обитателей вигвама.

– Доброе утро вам обоим! – сказал он и без дальнейших обиняков перешел к делу: – В общине идут споры, и старшин бранят за то, что они допускают, чтобы сын христианских родителей, внук священнослужителя покинул стадо Христово и поселился у язычника, превратившись, так сказать, в темного дикаря. Сам я не согласен с теми, кто без рассуждения объявляет безбожником такого хорошего парня, как Куонеб. И кому же, как не мне, знать, что он хоть и не просвещен истинной верой, все же почитает какие-то свои небесные силы. Тем не менее старшины, судьи, священники, вся община, а главное, миссионерское общество глубоко этим делом озабочены. Миссионеры даже прямо и очень сурово обвиняют меня в суетном небрежении, в том, что я позволяю исчадию Сатаны творить гнусные дела на моей земле и смотрю сквозь пальцы, что там, так сказать, прячется заблудшая овца. А потому, говоря не от собственного сердца, но от имени Совета старшин и Общества по распространению христианства среди язычников, я объявляю тебе, Рольф Киттеринг, что ты, будучи несовершеннолетним сиротой без родных и близких, являешься подопечным общины, а посему было поставлено поручить тебя заботам достойнейшего старшины Езекиила Пека, чей дом полон духа редкого благочестия и священных заветов. Старшина Пек, как ни холоден и ни строг он с виду, в вопросах веры держится самых здравых взглядов и, могу даже утверждать, заслужил немалую славу тонкими замечаниями по поводу краткого Катехизиса, а также снискал общие хвалы, обнаружив двойной скрытый смысл в двадцать седьмом стихе двенадцатой главы послания к евреям апостола Павла. Иными словами, самое его присутствие уже надежный заслон любому легкомыслию, распущенности и ложным доктринам. А потому, малый, не гляди на меня, словно жеребенок, в первый раз попробовавший кнута. Ты обретешь дом, проникнутый таким духом благочестия, какого ты еще не знавал.

«Жеребенок, в первый раз попробовавший кнута»! Рольф поник, как подстреленный олененок. Снова стать безответным работником – это он еще мог стерпеть, хотя и без малейшей охоты. Но сменить новообретенную волю на рабство в благочестивом доме старика Пека, бессердечного изувера, от которого, не стерпев отцовской жестокости, сбежали его собственные дети, – нет, такого нагромождения бед он вынести не мог.

– Не пойду я к нему! – выпалил он, вызывающе глядя на широкоплечего и добродушного Хортона.

– Рольф, Рольф! Нехорошо! Поостерегись, чтобы торопливый язык не вверг тебя в грех. Твоя матушка ничего лучше для тебя не пожелала бы. Будь умником. И ты скоро поймешь, что это все для твоей же пользы. А мне ты пришелся по нраву. И всегда найдешь во мне друга. Так вот, тут я послушаюсь своего сердца, а не тех, кто возложил на меня это поручение, и не потребую, чтобы ты ушел со мной немедля. Можешь даже пока ответа не давать, а все хорошенько обдумать. Однако запомни: самое позднее утром в следующий понедельник тебя ждут в доме старшины Пека, а если ты ослушаешься, боюсь, в следующий раз за тобой пришлют кого-нибудь построже меня. Ну, Рольф, будь умником и помни, что в новом своем доме ты, во всяком случае, будешь среди христиан.

Хортон дружески кивнул индейцу, сочувственно посмотрел на Рольфа, повернулся и, тяжело ступая, зашагал прочь.

Рольф медленно опустился на камень и растерянно уставился в огонь. Через некоторое время Куонеб встал и принялся за приготовление обеда. Обычно Рольф бросался ему помогать, а теперь он даже не повернул головы, не отвел угрюмого взгляда от тлеющих углей. Через полчаса Куонеб поставил перед ним еду, но Рольф почти не прикоснулся к ней и скоро ушел в лес. Позже индеец увидел, что мальчик лежит на плоском камне у запруды и бросает гальку в воду. Ничего не сказав, Куонеб отправился в Мьянос. Вернувшись, он увидел, что Рольф наколол целую поленницу дров, но оба по-прежнему хранили молчание. Выражение хмурого вызова на лице Рольфа сменилось тупым отчаянием. Оба не знали, чем заняты мысли другого.

Ужин был съеден в том же молчании. Потом Куонеб закурил трубку, и они с Рольфом, не обменявшись ни единым словом, долго смотрели на пляшущие язычки пламени. Над вигвамом заухала неясыть и разразилась зловещим хохотом. Скукум вскочил и ответил ей вызывающим лаем, хотя при обычных обстоятельствах и внимания не обратил бы на совиный крик.

Затем снова воцарилась тишина, и тут мальчик наконец узнал, о чем думал индеец.

– Рольф, пойдем в северные леса?

Мальчик не поверил своим ушам. Он с каждым днем все больше убеждался, как до́роги Куонебу эти места, хранившие память о его племени.

– И ты покинешь все это? – спросил он, взмахом руки обводя скалу, индейскую тропу, равнину, где некогда стоял Петукапен, и могилы погибших.

Их взгляды встретились, и из груди индейца вырвалось короткое:

– Ак!

Один слог, как басовая нота, но сколько он поведал! О медленно зародившейся крепкой дружбе, о внутренней борьбе, продолжавшейся с утра, когда Хортон явился с роковой вестью, и о победе, одержанной дружбой.

Рольф понял все это, и к горлу у него подступил комок, но вслух он сказал только:

– Конечно. Если ты и вправду так решил.

– Ак! Я пойду, но когда-нибудь я вернусь сюда.

После долгого молчания Рольф спросил:

– А когда мы отправимся в путь?

– Завтра в ночь.

Утром Куонеб отправился в Мьянос с тяжелой ношей. Никого не удивило, когда он вошел в лавку Сайласа Пека и предложил ему пару индейских лыж, связку капканов, кое-какую посуду из липы и бересты, а также тамтам, взяв в обмен чай, табак, порох и два доллара наличными. Он молча повернулся и вскоре был уже под скалой. Взяв котелок, он ушел в лес и принес его назад до верху полным коры серого ореха. Кору он залил водой и кипятил до тех пор, пока вода не стала темно-коричневой. Едва жидкость остыла, Куонеб перелил ее в неглубокую миску и окликнул Рольфа:

– Иди сюда, я сделаю из тебя синаву.

Намочив мягкую тряпочку, он покрасил мальчику лицо, уши, шею, кисти рук и хотел было этим ограничиться, но Рольф, сказав: «Делать так уж делать», разделся донага. Желтовато-бурый настой придал его белой коже красивый медный цвет. Вскоре перед Куонебом уже стоял индейский мальчик, в котором никто не узнал бы Рольфа Киттеринга. Краска скоро высохла, и Рольф оделся, чувствуя, что мосты сожжены.

Куонеб снял с вигвама две полосы парусины и завернул в них одеяла. Томагавк, луки со стрелами, ружье и медный котелок с припасами они поделили между собой, упаковали, стянули ремнями – и можно было отправляться в путь. Однако у Куонеба оставалось еще одно дело. Он поднялся на скалу. Для индейца настала минута прощания, и Рольф рассудил, что индейцу надо побыть одному.

Куонеб закурил трубку, выпустил четыре клуба дыма в дар четырем ветрам, начав с западного, потом некоторое время сидел неподвижно и молча. Затем со скалы донеслась песня-просьба об удачной охоте:

Едва голос Куонеба смолк, как в лесу, севернее скалы, закричала неясыть.

– Ак! Это хорошо, – только и сказал Куонеб, спустившись к Рольфу.

Но вот солнце закатилось, и они отправились в долгий путь на север – Куонеб, Рольф и Скукум. Впрочем, не прошли они и ста шагов, как пес повернул назад, помчался к кусту, где ранее прикопал кость, схватил ее в зубы и вновь затрусил рядом с путниками.

Конечно, идти по почтовому тракту было бы легче, но их могли заметить, и путешествию сразу пришел бы конец, а потому они свернули на тропу, которая змеилась вверх по берегу Асамука, и через час у Кошачьей скалы вышли на дорогу, которая ведет на запад. Но Куонеб вновь не соблазнился удобной дорогой, и путники зашагали прямиком через лес. Полчаса спустя их задержал Скукум, принявшийся выслеживать енота. Когда удалось его отозвать, друзья продолжали идти еще два часа, а потом милях в восьми от Длинной запруды устроили привал: Рольф уже еле передвигал ноги. Разостлали одеяла, наспех растянули над ними полог из парусины и сомкнули слипающиеся глаза до утра под обнадеживающий крик их приятельницы неясыти: «Ху-у, ху-у, ху-у, ху-у, яа-а, ху-у!», который по-прежнему доносился с севера.

Когда Рольф проснулся, солнце стояло высоко и Куонеб успел приготовить завтрак. Все тело мальчика ныло от вчерашнего перехода с тяжелой ношей, а потому в глубине сердца он очень обрадовался, услышав, что весь день им предстоит отдыхать в лесу. Дальше они пойдут, только когда смеркнется, – и так до тех пор, пока не доберутся до мест, где их никто не сможет узнать и задержать. Путники были уже в штате Нью-Йорк, но из этого еще не следовало, что за ними не отрядили погоню.

Около полудня Рольф пошел побродить вокруг с луком и тупыми стрелами. Главным образом благодаря Скукуму ему удалось сбить пару белок, которые были затем поджарены на обед. С наступлением ночи друзья тронулись в путь и прошли миль десять. В третью ночь они покрыли заметно большее расстояние, но на день все равно затаились, так как было воскресенье. Зато утром в понедельник – в то утро, когда их уж обязательно должны были хватиться, – они под ярким солнцем зашагали по проезжей дороге, полные бодрости, какой не испытывали с начала пути.

Две вещи были Рольфу внове: любопытные взгляды сельских жителей, мимо домов и фургонов которых они проходили, и неистовая ярость собак. Впрочем, последних удавалось утихомирить, погрозив им палкой или нагнувшись за камнем, но какой-то громадный, свирепый мастиф увязался за ними с оглушительным лаем, держась вне достижения палки, и даже немного помял Скукума. Но тут Куонеб достал лук и пустил тупую стрелу точно в нос назойливому провожатому. Пес с воем помчался домой, а Скукум, к большому своему удовольствию, успел раза два куснуть своего врага с тыла.

В этот день они прошли двадцать миль, а на следующий – двадцать пять, потому что шли теперь по хорошим дорогам, да и груз их стал полегче. Не раз какой-нибудь добросердечный фермер угощал их обедом, но все дело портил Скукум – фермерам не нравились его покушения на их кур. Скукум никак не желал освоить тонкое зоологическое различие между рябчиками – крупными птицами, на которых можно охотиться, и курами – крупными птицами, на которых охотиться нельзя. На подобный глупый педантизм и внимания-то обращать не следовало, а уж считаться с ним и тем более!

Вскоре друзья убедились, что к дому Рольфу лучше подходить одному, пока Куонеб в отдалении держал Скукума. Запах Рольфа меньше возбуждал собачью злость, а мальчик, вспомнив, как он сам относился к бродягам, когда они стучались в их с матерью дверь, всегда начинал с вопроса, не найдется ли у хозяев дома работы, за которую его накормили бы. Затем он заметил, что надежды на успех было больше, если он обращался к хозяйке дома, улыбался во весь свой белозубый рот и здоровался с ней на чистом английском языке, который производил особый эффект в устах индейского подростка.

– Раз уж я стал индейцем, Куонеб, ты должен дать мне индейское имя, – сказал Рольф своему другу после одного из таких эпизодов.

– Ак! Это хорошо. И очень легко. Ты – Нибовáка, что значит «мудрец».

Куонеб оценил ухищрения Рольфа, потому и дал мальчику такое имя.

Теперь они проходили за день от двадцати до тридцати миль, огибая стороной селения на реке. Не заглянули они и в Олбени, столицу штата, и впервые увидели величавый Гудзон лишь на десятый день, выйдя к Форт-Эдуарду. Задерживаться там они не стали, а двинулись дальше, миновали Гленс-Фолс и на одиннадцатый вечер пути прошли мимо заброшенного форта и увидели впереди широкое зеркало озера Джордж, окаймленное лесистыми берегами. Дальше к северу высились острые вершины гор.

Теперь обоими овладела мысль: «Эх, если бы у нас было каноэ, которое осталось на берегу Длинной запруды!» Сожаление это пробудил необъятный водный простор, а Рольф к тому же припомнил, что озеро Джордж соединяется с озером Шамплейн, открывающим доступ в глубины дремучих лесов.

Путники устроили привал, как уже устраивали его пятьдесят раз прежде, и перекусили. Голубая вода, сверкающая совсем близко, неотразимо манила к себе. Они направились к берегу, и тут Куонеб указал на какой-то след, коротко пояснив:

– Олень!

Внешне индеец сохранил полное спокойствие, чего никак нельзя сказать о Рольфе, и оба вернулись к костру, испытывая приятное волнение: они добрались до земли обетованной! Теперь надо заняться серьезным делом – отыскать охотничий участок, еще никем не занятый.

Куонеб, припомнив древний закон лесов, что каждая долина принадлежит охотнику, первому до нее добравшемуся или унаследовавшему ее от первооткрывателя, погрузился в свои мысли. А Рольф ломал голову, как им раздобыть необходимое снаряжение – каноэ, капканы, топоры и съестные припасы. Первым нарушил молчание мальчик:

– Куонеб, нам нужны деньги, чтобы купить все необходимое. Как раз начинается жатва. Мы могли бы наняться на месяц к какому-нибудь фермеру. Так мы будем сыты, заработаем нужные деньги и познакомимся со здешними краями.

Индеец ответил только:

– Ты Нибовака.

Ферм тут было мало, и отстояли они друг от друга очень далеко. К берегу озера примыкали всего две. Рольф повел Куонеба к ближней, где в поле золотилась пшеница. Но оказанный им прием – начиная от первой стычки с собакой и кончая заключительной перепалкой с фермером – оставлял желать лучшего. «Уж как-нибудь я обойдусь без краснокожих забулдыг! В прошлом году нанял двух таких, а на поверку вышло, что оба горькие пьяницы и лентяи!»

Вторая ферма принадлежала дородному голландцу. Он как раз ломал голову над тем, как бы ему разом управиться с поздним сенокосом, ранней уборкой овса, неокученным картофелем, заблудившимися коровами и надвигающимся прибавлением семейства, как вдруг перед его дверями появились два ангела-хранителя медно-красного цвета.

– Работайт вы хорошо?

– Конечно. Я с детства жил на ферме, – сказал Рольф и показал свои ладони, не по возрасту широкие и загрубелые.

– А находайт моих коров вы сумейт, как сам я их не находайт!

Сумеют они разыскать потерявшихся коров? Им это проще простого!

– Я давайт вам два доллара, если вы пригоняйт их быстро-быстро.

Куонеб отправился в лес, а Рольф пошел было с мотыгой на картофельное поле, но его остановило отчаянное кудахтанье. Увы, Скукуму опять вздумалось поохотиться на кур! Минуту спустя песик был безжалостно прикован цепью к крепкому столбу, около которого мог на досуге раскаиваться в содеянном, пока путешественники не отправились дальше.

Под вечер Куонеб вернулся с коровами. Он тут же сообщил Рольфу, что видел пять оленей. В глазах его светился огонек охотничьего азарта.

Три дойные коровы, трое суток бродившие в лесу, требовали немедленного к себе внимания. Рольф пять лет дважды в день доил пять коров, и толстяк Ван Трампер с одного взгляда убедился, что перед ним большой специалист этого дела.

– Хорошо. Хорошо. Я давайт пойло свинкам.

Он направился к хлеву, но тут его нагнала краснощекая белокурая девочка:

– Папа, папа! Мама говорит…

– Ох-хо-хо! Я не думайт, что так скоро! – И толстяк затрусил за девочкой в дом.

Минуту спустя он снова появился – его добродушное лицо стало хмурым и озабоченным.

– Эй ты, большой индеец! Можешь грести каноэ?

Куонеб кивнул.

– Так идем. Аннета, приводийт Томас и Хендрик.

Отец взял на руки двухлетнего Хендрика, Куонеб – шестилетнего Томаса, а двенадцатилетняя Аннета пошла за ними, полная непонятного страха. Они спустились к воде, детей усадили в каноэ, и только тут их отец спохватился, что не может оставить жену одну. Детей придется отослать с неизвестным индейцем. В тупом отчаянии он спросил:

– Можешь ты отвозийт их в дом за озером и привозийт назад миссис Каллан? Скажи ей, Марта Ван Трампер она нужна быстро-быстро.

Индеец кивнул.

Отец было заколебался, но еще одного взгляда на Куонеба оказалось достаточно. Что-то шепнуло ему: «Он человек надежный», и, не слушая плача малышей, которые вдруг увидели, что остались в лодке одни с темнолицым дядькой, фермер оттолкнул ее от берега.

– Ты побереги мои детки! – воскликнул он и утер глаза.

Плыть надо было всего две мили по зеркальной вечерней воде. Миссис Каллан собралась в мгновение ока – какая женщина не бросит все и вся, когда от нее ждут такой помощи!

Через час она уже хлопотала вокруг матери изгнанных из дома белокурых головенок. Судьба, повелевающая ветрами и распоряжающаяся жизнью диких оленей, не забыла женщин, живущих в лесной глуши, вдали от удобств и умелых врачей больших городов. Уединенная жизнь и тяжелый труд несут в себе свою награду: чего бы не дали ее изнеженные городские сестры за такое крепкое здоровье! Задолго до наступления темных страшных часов ночи, когда жизненные силы в человеке убывают, великое чудо свершилось вновь. Под кровом голландского поселенца появилась еще одна белокурая головка, и все было хорошо.

Индейцы спали в прекрасном бревенчатом сарае с крепкой кровлей, расстелив одеяла на груде душистого сена. Оба были довольны: они добрались до дикой лесной глуши, ее обитатели были совсем рядом. Каждый день, каждая ночь подтверждали это.

Угол сарая был отгорожен под курятник, где полтора десятка кур исправно исполняли свои обязанности. В первую ночь водворения в сарай «медно-красных ангелов» хохлатки уже сладко спали на насестах. Внезапно новых работников разбудило отчаянное кудахтанье, которое тут же оборвалось, словно курице привиделся какой-то куриный кошмар и она свалилась наземь, но тут же взлетела на свое место и снова уснула. Однако утром в уголке сарая они увидели полусъеденный труп производительницы свежих яиц. Куонеб осмотрел безголовое тело, следы в пыли и буркнул:

– Норка.

– А может, скунс? – заспорил Рольф.

– Скунсу на насест не взобраться.

– Ну так хорек.

– Хорек только высосал бы кровь, а убил бы не меньше трех.

– А почему не енот?

– Енот унес бы ее целиком. Как и лиса, и рысь. А куница ни за что не войдет ночью в жилище, построенное человеком.

Куонеб твердо знал, что убийцей была норка и что она будет прятаться вблизи дома, пока голод вновь не пошлет ее в курятник. Он прикрыл убитую курицу тремя большими камнями, так, чтобы добраться до нее можно было лишь с одной стороны, где он поставил капкан № 1[14].

В эту ночь они вновь были разбужены, но на этот раз визгом и дружным квохтаньем кур.

Быстро вскочив, они зажгли фонарь и вошли в курятник. Перед Рольфом предстало зрелище, от которого он похолодел. Норка – крупный самец – угодила в капкан передней лапой. Хищник извивался, вспененной пастью принимался кусать то капкан, то свою вчерашнюю добычу, то собственную схваченную лапу. Иногда он на секунду замирал, испускал пронзительный визг и вновь в бешенстве грыз капкан, ломая белые острые зубы, старался впиться в беспощадный металл израненными, окровавленными челюстями, брызгал пеной и исступленно рычал.

При виде своих врагов он повернул к ним изуродованную морду. Полные невыразимого страха и ненависти, ярости и ужаса дикие глаза в свете фонаря вспыхнули зеленым огнем. Зверек удвоил свои усилия вырваться. Воздух весь пропитался его резким мускусным запахом. Эта упорная, безнадежная борьба за жизнь и свободу произвела на Рольфа неизгладимое впечатление. Куонеб схватил палку и одним ударом прекратил мучения норки, но Рольф навсегда сохранил отвращение к ловле животных с помощью этих безжалостных стальных челюстей.

Неделю спустя одна курица пропала, а дверь в курятник оказалась открытой. Куонеб, внимательно осмотрев пыльную землю снаружи и внутри, объявил:

– Енот!

Налеты на курятник не входят в обычаи енотова племени. Следовательно, их посетил енот с извращенным вкусом, и можно было ожидать продолжения. Куонеб решил, что зверь явится в следующую ночь, и приготовил ловушку. Он привязал к щеколде веревку, перекинул ее через сук ближайшего дерева и снабдил противовесом. Теперь дверь захлопывалась сама. А чтобы она заодно и запиралась, он подпер ее изнутри шестом. Затем, чтобы дверь не закрывалась до времени, он изготовил упор из плашки с таким расчетом, что енот, входя, должен был наступить на упор, сбить его и высвободить дверь.

Куонеб с Рольфом не сомневались, что шум захлопывающейся двери их разбудит, но обоих сморил крепкий сон, и глаза они открыли только утром. Дверь в курятник захлопнулась, а в одном из гнездовых ящиков сжимался в комок старый, видавший виды енот. Как ни странно, вторую курицу он не задушил. Оказавшись в плену, зверь сразу пал духом, и вскоре его шкура была прибита к стенам сарая, а мясо пополнило кладовую.

– Это куничка? – спросила Аннета и, услышав, что нет, огорчилась чуть не до слез.

После некоторых расспросов выяснилось, что лавочник Уоррен обещал ей за шкурку куницы голубого ситца на платье.

– Первая, которую я добуду, будет твоей, – пообещал Рольф.

Жилось на ферме довольно приятно. Неделю спустя Марта уже хлопотала по хозяйству, а Аннета приглядывала не только за младшими братишками, но и за младенцем. Хендрик-старший благодаря нежданным помощникам мало-помалу справился со всеми недавними трудностями, а дух взаимного дружелюбия облегчал тяжелый труд. Недоверие, которое голландец вначале испытывал к индейцам, совершенно рассеялось, а к мальчику, гораздо более разговорчивому и приветливому, чем его спутник, он даже привязался. Поломав голову над необычным сочетанием смуглой кожи и голубых глаз, голландец пришел к выводу, что Рольф – метис[15].

Дни августа текли мирно, но Куонебу, в отличие от Рольфа, не терпелось покинуть ферму. Работал он умело и добросовестно, но однообразный, нескончаемый труд земледельца был ему внутренне чужд: предки его жили иначе.

– Сколько мы заработали денег, Нибовака? – Этот вопрос, который индеец задал в середине августа, выдал его настроение.

Рольф прикинул: Куонебу за полмесяца полагалось пятнадцать долларов, ему – десять, да еще два доллара за найденных коров. Всего получалось двадцать семь долларов.

Через три дня Куонеб повторил свой вопрос, а на следующее утро заявил:

– Чтобы найти хорошие места и построить зимнее жилье, нам нужно два месяца открытой воды.

Тут Рольф доказал, что имя Нибовака получил не зря: он пошел к толстому Хендрику и объяснил ему их намерения. Им нужно купить каноэ и охотничье снаряжение, а потом они поищут незанятый охотничий участок. Закон трапперов[16], добывающих зимой пушнину в северных лесах, был суров. В определенных случаях нарушение границ даже каралось смертью – при условии, что пострадавший брал на себя роль и судьи, и присяжных, и палача.

Ван Трампер поспешил дать им добрый совет: ни на вермонтском берегу Шамплейна, ни в других его окрестностях далее и пробовать не стоит, как и забираться дальше на север, – там хозяйничают канадские французы, рьяные охотники. Лучше всего попытать счастья в графстве Гамильтон, да только добраться туда нелегко: ни удобных рек, ни тем более дорог. Зато сама эта недоступность и сулила надежду.

Но тут благодушного Хендрика ждал неприятный сюрприз: его новые работники намерены уйти теперь же! В конце концов он предложил следующее: если они останутся до первого сентября «приводийт все в порядок к зима», он, кроме уговоренных денег, даст им каноэ, топор, шесть капканов на норку и капкан на лисиц – те, что висят на стене в сарае, – и самолично отвезет их в фургоне по Пятимильному волоку от озера Джордж до реки Скрун. Оттуда они спустятся до Гудзона, проплывут вверх по нему сорок миль – правда, там полно быстрин и нелегких волоков – до болотистой речки, впадающей в него с северо-запада, а по ней пройдут десять миль до озера Джесепа шириной в две мили, а длиной в двенадцать. Зверья там полным-полно, но добираться в те места так трудно, что после смерти Джесепа никто туда не совался.

От такого предложения отказаться было невозможно – работники остались. Куонеб немедленно перенес каноэ в сарай и в свободные минуты теперь приводил его в порядок: кое-где содрал лишнюю тяжелую кору и парусину, снял толстые деревянные скамейки, сменил распорки, просушил его и хорошенько просмолил.

Теперь каноэ весило менее ста фунтов, то есть стало фунтов на сорок легче пропитанной водой посудины, на которой он в первый день перевез детей к соседям.

Наступил сентябрь. Рано поутру Куонеб пошел один к озеру. Там на вершине пригорка он сел, устремил взгляд на занимающуюся зарю и запел песню нового рассвета, аккомпанируя себе не на тамтаме – его он продал, – а постукивая одной палкой о другую. Когда же землю залили лучи солнца, индеец вновь запел, но уже охотничью песню:

И, продолжая петь, начал священную пляску. Закрыв глаза, откинув голову, индеец ритмично переступал ногами, почти не отрывая их от земли, и так описал три круга, символизирующие солнечный диск. Лицо его светилось высоким одухотворением, он ощущал себя сопричастным всему сущему, и мало кто в эту минуту посмел бы назвать его темным дикарем.

У фермера Хаттона была баржа, и соседи одалживали ее, когда им требовалось переправить фургон с лошадьми через озеро. Утром в назначенный день фургон Хендрика был уже на барже, а Скукум, конечно, восседал на самом ее носу. Пора было сказать обитателям фермы: «Прощайте!» Но Рольф обнаружил, что ему трудно произнести это слово. По-матерински добрая фермерша завоевала его сердце, а к детям он относился как старший брат.

– Приезжайт опять, малый, приезжайт к нам опять быстро-быстро!

Фермерша поцеловала его, он поцеловал Аннету и младших детей, потом поднялся на баржу и взял шест, чтобы столкнуть ее на глубокую воду, где уже можно было сесть на весла. Поднялся восточный ветер, и они поспешили им воспользоваться, повернув верх фургона, точно парус. Через два часа баржа благополучно причалила на западном берегу к пристани перед лавкой, откуда начиналась дорога к реке Скрун.

Возле двери к стене прислонился подозрительного вида детина. Засунув руки поглубже в карманы, он смерил их презрительно-враждебным взглядом и метко сплюнул жвачку на Скукума, прицелившись так, что она чуть не задела ноги Куонеба и Рольфа.

Лавочник Уоррен не жаловал индейцев, но с Хендриком он был в приятельских отношениях, пушнину очень любил и потому оказал новоявленным трапперам самый радушный прием. Они отобрали муку, овсянку, солонину, чай, табак, сахар, соль, порох, пули, дробь, одежду, веревки, бурав, гвозди, ножи, два шила, иголки, напильники, еще один топор, жестяные тарелки и сковородку, а лавочник приписал общую сумму к счету Хендрика.

– На вашем бы месте я бы взял оконную раму, в холодную пору скажете мне спасибо, – сказал затем Уоррен и повел их в чулан, где у стены стояли застекленные оконные рамы с частым переплетом.

В результате их груз пополнился еще одной не слишком удобной ношей.

– А отличное ружьецо не хотите ли? – осведомился лавочник и снял с гвоздя элегантное охотничье ружье небольшого калибра и новейшей модели. – Всего двадцать пять долларов! – (Но Рольф покачал головой.) – Так деньгами только часть, а остальное отдадите по весне пушниной.

Рольф еле устоял перед соблазном, но мать воспитала в нем страх перед всякими долгами, и он твердо ответил «нет». Сколько раз потом доводилось ему жалеть о своей твердости!

Итог был подведен, и оставшиеся несколько долларов наличными Хендрик отдал им. Тут снаружи раздался пронзительный визг, а несколько секунд спустя в лавку, жалобно поскуливая и еле ковыляя, вошел Скукум. Куонеб выбежал наружу.

При виде его угрюмый детина переменился в лице:

– Так я ж его и пальцем не тронул! Вон на грабли напоролся.

Ложь была самая неуклюжая, но что мог сделать Куонеб? Он вернулся в лавку. Следом за ним туда ввалился детина и пробурчал:

– Эй, Уоррен, как насчет ружьишка-то? Сговоримся, что ли? Мое слово понадежней будет, чем у иных прочих.

– Нет! – отрезал Уоррен. – Сказано тебе: нет.

– Так пропади ты пропадом! И не видать тебе ни единой шкурки в расчет за прошлогоднее!

– А я и не жду, – ответил лавочник. – Теперь-то я знаю, чего стоит твое слово.

Детина вразвалку вышел за дверь, а Хендрик спросил:

– Кто это?

– Знаю только, что зовут его Джек Хог. Немножко промышляет пушниной, а вообще-то бродяга и бездельник. Надул меня в прошлом году. Сюда он редко заявляется. Говорят, охотится на западном склоне гор.

От Уоррена они почерпнули несколько полезных сведений, в том числе и очень важное: устье реки Джесепа можно узнать по орлиному гнезду на сухой сосне.

– До того места держитесь стрежня[17]. Да не забудьте: весной с мехами прямо ко мне!

По Пятимильному волоку ехали они медленно, больше двух часов, и до Скруна добрались только под вечер. Тут голландец сказал:

– До свиданья. Вы приходийт опять, хорошо?

Скукум проводил фермера заключительным рычанием, и друзья остались одни на диком лесном берегу.

Солнце уже заходило, и они устроились на ночлег. Опытный человек всегда старается приготовить себе постель и укрытие еще при свете дня. Пока Рольф разводил костер и подвешивал над ним котелок, Куонеб, выбрав сухую площадку между двух деревьев, устлал ее пихтовым лапником, укрепил невысоко на стволах шест, перекинул через него полотнище парусины с вигвама, а края полотнища придавил чурбаками, которые тут же нарубил для этой цели. Теперь им был не страшен ночной дождь.

Поужинали путешественники жареной картошкой со свининой, запивая ее чаем и заедая пресными сухарями с кленовым сиропом. Потом Куонеб взял ветку душистого дерева, которую срезал еще днем, и принялся затачивать ее к одному концу так, чтобы стружки кудрявились, но не отрывались. Когда стружки завились в мохнатый шар у конца ветки, он подержал их над огнем, пока они не побурели, а потом растер в ладони с табаком, набил смесью трубку и вскоре окутался клубами душистого древесного дыма – запах этот некоторые белые, не подозревая его происхождения, называют «индейским запахом».

Рольф не курил. Он когда-то обещал матери, что не будет курить, пока не станет совсем взрослым, а сейчас она вдруг живо воскресла в его памяти. Но почему? И тут он понял: от нарубленного Куонебом лапника исходило тонкое благоухание. Это были ветки бальзамической пихты – чоко-тунь, пластырного дерева, как объяснил Куонеб. А у его матери была небольшая привезенная с севера подушка, «северная сосновая подушечка», как они ее называли, потому что набита она была хвоей, совсем не похожей на иглы коннектикутских сосен. Сколько раз Рольф, совсем малышом, утыкал курносый носишко в чехол и вдыхал исходивший от него упоительный аромат. Запах этот тесно связался в его памяти с матерью, со всеми радостями детства и сохранил над ним власть навсегда.

О сила запахов! Они врываются в ноздри, но способны тронуть душу. Христианская церковь не замедлила распознать это их свойство и обратить его себе на службу. Благоухание ладана затуманивает мысли, усыпляет сомнения, с какими человек, быть может, переступил церковный порог. Владыка воспоминаний, правящий душой. Как должны мы стараться не допустить, чтобы ничто дурное не оказалось связанным с любимым ароматом! И счастливы те, кому довелось связать настроения и мысли с чистым сосновым духом, несущим душевный покой и мир.

Так Рольф обрел свое волшебное дерево. И в эту ночь он спал блаженным сном, вдыхая душистый запах бальзамической пихты.

В путь утром они отправились не сразу – столько потребовалось предварительных приготовлений. Груз они увязали в плотные тюки и тючки, уложили их в каноэ и долго перекладывали, добиваясь, чтобы оно устойчивее держалось на воде, и располагали припасы так, чтобы их не подмочило, если где-нибудь откроется течь. Тяжелые предметы – топор, сковороду и прочее – они привязали к борту или к легким тючкам, которые, если бы каноэ перевернулось, всплыли бы. Потом выяснилось, что каноэ необходимо в двух-трех местах просмолить. Но не прошло и четырех часов, как они все-таки спустили его на воду и поплыли вниз по Скруну.

Рольф впервые в жизни путешествовал по реке. Конечно, он плавал в каноэ по Длинной запруде, когда переправлялся на другой берег, но это было совсем не то. Он поражался, как утлое суденышко отзывается на малейшее движение, как отлично сидит в воде, как слушается весла. Казалось, оно само избегало камней и угрожающе выгибало распорки, когда днище задевало топляк. Перед мальчиком распахнулся новый мир. Куонеб объяснил ему, что входить в каноэ надо только на плаву, а вставать или передвигаться в нем – только держась за борт, и ни в коем случае не делать резких движений. Кроме того, мальчик на опыте убедился, что грести куда легче, если под тобой шесть футов воды, а не шесть дюймов.

Через час путешественников вынесло в Гудзон, и вот тут-то и началась настоящая работа, потому что поплыли они против течения. Вскоре впереди показался широкий перекат. Они спрыгнули в воду, которая доставала им только до лодыжек, и потащили каноэ за собой, иногда останавливаясь и отбрасывая из-под его дна острый камень. Добравшись до верхнего края мели, они забрались в каноэ и снова принялись бодро грести, пока путь им не преградили клокочущие быстрины.

Тут Рольф изведал все прелести волока. Едва завидев препятствие, Куонеб внимательно осмотрел оба берега, ибо в таких случаях требуется ответить на два вопроса: где высадиться и далеко ли понадобится перетаскивать груз с каноэ?

В Америке, в зоне умеренного климата, пожалуй, не найдется ни единой значительной реки с быстринами и водопадами, по берегу которой не был бы проложен давний волок. Умелый гребец причалит к берегу, только заранее тщательно определив, где, в какую минуту и как это лучше всего сделать. А после него остается тот или иной след, пусть и не бросающийся в глаза, но следующий путешественник, когда судьба приведет в это место, сумеет его различить, чтобы сберечь собственное время и силы.

«Ак!» – вот все, что сказал Куонеб, направив каноэ к плоскому камню в заводи, у конца быстрины. Выбравшись на берег, они увидели заросшее кострище. Время близилось к полудню, и Рольф занялся приготовлением обеда, а Куонеб взял небольшой тюк и отправился разведывать волок. Протоптанной тропки он не обнаружил. Тут явно более двух лет не ступала нога человека, однако существуют кое-какие общие правила: держаться как можно ближе к воде, если только ее не отгораживает какое-нибудь естественное препятствие, и выбирать самый легкий путь. Куонеб все время поглядывал на реку, так как искал самого близкого места, откуда можно было бы плыть дальше, и примерно через сто шагов вышел к удобному причалу выше быстрин.

Они поели и, после того как Куонеб выкурил трубку, принялись за дело. Перенесли частями груз, а потом и каноэ, которое опустили на воду и привязали. Вновь его нагрузив, путешественники поплыли дальше, но через полчаса, преодолев еще один перекат, вновь увидели быстрины, правда не слишком стремительные, но настолько мелкие, что провести по ним каноэ оказалось невозможно, даже когда оба из него вылезли. Тут Куонеб прибегнул к способу, который французы называют деми-шарже[18]: часть тюков они перенесли на берег, а потом провели каноэ по воде и, добравшись до глубины, вновь загрузили.

Некоторое время они плыли спокойно, но затем добрались до места, где река сужалась между густо заросшими ольхой берегами и вода неслась стремительно, хотя глубина в два-три фута сохранялась. Индеец повернул каноэ к берегу и вырубил два легких, но крепких шеста. Упираясь шестами в дно – Куонеб на носу, Рольф на корме, – они фут за футом сумели провести каноэ против бешеного течения до спокойной воды.

Вскоре друзьям довелось испробовать еще один способ путешествия вверх по реке. Они добрались до места, где на большом протяжении течение было очень быстрым при глубокой воде. Ах, если бы они плыли вниз, а не вверх! Правда, на этот раз берег представлял собой открытый галечный пляж, и Куонеб извлек из своей походной сумки длинную веревку. Один ее конец он привязал к каноэ – не к самому носу, но ближе к середине, – а другой к широкому ремню из оленьей кожи, который затянул у себя на груди. Рольф остался на корме с веслом, а Куонеб зашагал по галечнику, буксируя каноэ, и таким образом «сильная вода» была преодолена.

Такие же трудности подстерегали их и на следующий день, и через день, и через два… Иной раз после двенадцати часов непосильного труда оказывалось, что каноэ преодолело всего пять миль. Быстрины, перекаты, волоки, «сильная вода» непрерывно сменяли друг друга, и, еще не проплыв пятидесяти миль до устья реки Джесепа, друзья прекрасно поняли, почему трапперы не жалуют эти края. Зато Рольф постиг все тонкости путешествия на каноэ.

К вечеру пятого дня путешественники увидели сухую сосну с орлиным гнездом на вершине у края длинного болота, почувствовали, что добрались до цели, и обрадовались.

Хотя об этом пока не упоминалось, не следует думать, будто на реке путешественники не встречали диких животных. Человеку в бесшумно скользящем каноэ представляется множество случаев наблюдать их, а то и заняться охотой.

Вокруг первой стоянки было немало оленьих следов, а в то утро, когда мальчик с индейцем поплыли вверх по Гудзону, Рольф впервые в жизни своими глазами увидел оленя. Они обогнули мысок, выгребая против довольно сильного течения, и вдруг Куонеб дважды стукнул по борту – сигнал, означающий: «Внимание!» – и кивнул на берег. Там, в каких-нибудь пятидесяти шагах от них, у самой воды стоял и смотрел на них самец оленя, неподвижный, как бронзовая статуя, – он еще не сменил золотисто-рыжий летний наряд.

Двумя-тремя мощными гребками Куонеб направил каноэ к берегу и потянулся за ружьем. Но олень тут же показал свой белый флаг: повернувшись, он одним скачком унесся в чащу, и последнее, что они видели, было светлое пятно у хвоста – белый олений флаг. Рольф сидел будто завороженный. Олень был так близко, казался такой легкой добычей! Мальчик глядел ему вслед, весь дрожа от возбуждения.

По вечерам в воде у берегов они видели ондатр, а один раз в струях мелькнуло что-то черное, глянцевитое, извивающееся, точно чудовищная пиявка.

– Выдра! – еле слышно шепнул Куонеб, хватая ружье, но выдра нырнула и больше не показывалась.

А один раз глубокой ночью друзей разбудил странный дробный звук – словно над их головами кто-то тряс жестяной погремушкой. Оказалось, что дикобраз принялся грызть сковороду в надежде добыть из нее побольше соли вдобавок к той, которую успел слизать. Привязанный к дереву Скукум тщетно старался прогнать нахального гостя и изъявлял горячее желание расправиться с ним по-свойски. В конце концов им удалось избавиться от живого игольника, но не прежде, чем они повесили всю свою кухонную утварь так, чтобы он не мог до нее добраться.

Однажды путники услышали короткий отрывистый лай лисицы, и два-три раза издали доносился негромкий переливчатый зов вышедшего на охоту лесного волка… Всякой птицы вокруг было изобилие, и друзья разнообразили свой стол утками, которых подстреливали, устраиваясь на ночлег.

Вскоре они увидели трех оленей, и на следующее утро Куонеб, зарядив ружье крупной дробью, ушел со стоянки на самой заре. Рольф пошел было за ним, но индеец покачал головой, а потом сказал:

– Погоди полчаса разводить костер.

Минут через двадцать Рольф услышал выстрел, и вскоре Куонеб вернулся с задней ногой оленя, а позже, тронувшись в путь, они выше по течению причалили к берегу и забрали остальное мясо. Они видели еще семь оленей, но больше на них не охотились, хотя Рольфу не терпелось испытать свою охотничью сноровку. Но и другой дичи попадалось немало, так что мальчику выпадали случаи показать себя. Один раз, таща тюки по лесному волоку, он, а вернее, Скукум вспугнул выводок воротничковых рябчиков. Птицы спокойно уселись на ветку, и путешественники остановились. Пока Скукум отвлекал рябчиков, Рольф тупыми стрелами сбил пяток, и вечером ужин был на редкость вкусным. Но мальчик грезил только об оленях и поклялся про себя, что пойдет на охоту один и обязательно вернется со свежим мясом.

На следующий день друзей ждало новое волнующее приключение. Отправившись в путь на ранней заре, они за поворотом реки увидели, что по галечному пляжу бродит черная медведица с двумя медвежатами. Все трое время от времени останавливались и что-то совали в пасть. Как выяснилось позже, лакомились они раками.

Куонеб видел медведей только в детстве, когда охотился с отцом в лиственных лесах на холмах за Мьяносом, а потому пришел в сильное возбуждение. Он поднял весло, сделал знак Рольфу следовать его примеру и выждал, пока течение не унесло их назад за поворот. Там они причалили.

Куонеб молниеносно привязал каноэ и взял ружье. Рольф схватил свой лук и охотничьи стрелы. Держа Скукума на поводке, они углубились в лес и побежали как могли быстрее и бесшумнее к месту, где видели медвежье семейство. Разумеется, ветер дул в их сторону, не то им не удалось бы подобраться к зверям на близкое расстояние.

Охотники поравнялись с галечником и с величайшей осторожностью начали подкрадываться к берегу. По их расчетам, до него оставалось шагов тридцать, но кусты все еще заслоняли желанную добычу. Они сделали еще несколько шагов, но тут медведица оторвалась от своего занятия, подозрительно втянула ноздрями воздух, уловила человеческий запах, издала громкий предостерегающий кашель: «Кофф! Кофф! Кофф! Кофф!» – и пустилась наутек.

Рольф с Куонебом, сообразив, что они обнаружены, ринулись вперед с отчаянными воплями в надежде загнать медведей на дерево. Медведица неслась, как хорошая рысистая лошадь, а Скукум храбро лаял ей вслед. Медвежата отстали, потеряли мать из виду и, ошеломленные непривычным шумом, взобрались на ветки ближайшего дерева. «Вот теперь, – подумал Рольф, вспоминая рассказы бывалых охотников, – медведица вернется, чтобы дать нам бой!»

– Она же вернется? – спросил он не без робости.

Куонеб засмеялся:

– Нет! Она все еще удирает во все лопатки. Черные медведи трусы. Если могут убежать, драться никогда не станут.

Разумеется, медвежата на дереве были в полной власти охотников, но те не стали злоупотреблять положением.

– Мяса у нас много, места в каноэ для него больше нет. Не будем их трогать, – сказал Рольф, но тут же спросил: – А мать их разыщет?

– Да, немного погодя. Они слезут с дерева и поднимут крик на весь лес. А она остановится в полумиле отсюда, так что к вечеру они соберутся все вместе.

Так завершилась их первая медвежья охота. Ни единого выстрела, ни единого раненого медведя, ни единой мили погони и меньше часа потерянного времени. Все же в памяти Рольфа она осталась как самая интересная, хотя в дальнейшем им с Куонебом не раз доводилось иметь дело с медведем и случалось всякое.

Речка Джесепа тихо струилась среди болотистых берегов, и плыть по ней было бы одно удовольствие, если бы не завалы из древесных стволов. В некоторых когда-то был прочищен проход, по-видимому покойным владельцем участка. Один раз путешественники с неприятным удивлением заметили на берегу свежесрубленное дерево, но горькие опасения тут же сменились радостью: оказалось, что это поработали бобры.

За тот день они проплыли десять миль и вечером разбили лагерь на берегу озера Джесепа в счастливой уверенности, что они – законные владельцы и его, и всех окрестных лесов. Ночью их вновь и вновь будил вой волков, но доносился он с противоположного берега.

Утром они отправились в пешую разведку и сразу же с восторгом увидели пять оленей, следов же вокруг было не счесть. Видимо, тут был истинный олений рай, но и других следов нашлось предостаточно: десятки отпечатков, оставленных норками, два-три – выдрами, одинокий след пумы и лосихи с теленком. Просто глаза разбегались при виде таких неисчерпаемых возможностей.

Охотники шли и шли, предвкушая ожидающие их впереди радости, как вдруг их словно обдало ледяной водой: они наткнулись на след человека, на совсем свежие отпечатки кожаных сапог. С ума можно было сойти! Значит, какой-то траппер опередил их и, по обычаю, долина принадлежит ему!

Они прошли по следам около мили. Человек шагал торопливо, иногда пускался бегом, но нигде не отдалялся от западного края озера. Затем Куонеб с Рольфом вышли к месту, где он некоторое время сидел и, судя по разбитым раковинам, закусывал тем, что подобрал тут же на месте, после чего поспешил дальше. Но на месте привала они не обнаружили отпечатка ружейного приклада или каких-либо следов охотничьего снаряжения. И он был в сапогах, а охотники редко их носят…

Они прошли по его следам еще две мили, вновь замечая, что время от времени ненавистный незнакомец бежал во весь дух. Потом они побрели назад, исполненные горького разочарования. Удар был сокрушающим. Как поступить теперь? Отправиться дальше на север? Заявить права на один берег озера? Или прежде выяснить, что это за человек и каковы его намерения?

Они предпочли последнее. Каноэ было спущено на воду, нагружено, и они поплыли высматривать охотничью хижину на берегу, втайне надеясь, что поиски их окажутся напрасными.

Проплыв четыре-пять миль, вспугнув двух оленей и тучи уток, путешественники вновь вышли на берег и сразу наткнулись на роковой след – цепочку отпечатков, уходящую на юг. К полудню они добрались до южной оконечности длинного залива. Тут след отвернул от берега: он все так же вел прямо на юг.

Куонеб с Рольфом вернулись на плес и к полудню добрались до южного края озера. По пути они вновь внимательно осматривали оба берега, но ни хижины, ни другого жилья не обнаружили. Таинственный путник остался загадкой, но, во всяком случае, он просто прошел по берегу озера, и ничто не мешало им обосноваться тут.

Но где именно? Подходящих мест было хоть отбавляй, однако Куонеб решил поставить хижину у истока речки. Если разразится буря, то не будет больших волн, которые могли бы повредить каноэ, и в их распоряжении оставался надежный водный путь. Именно здесь перебирались на другой берег озера животные, не желая переправляться через него вплавь. А если по реке поднимутся другие трапперы, они сразу увидят, что место занято.

Но на каком берегу речки? Ответ на этот вопрос Куонеб знал заранее. Конечно, на западном – так, чтобы смотреть на восходящее солнце. К тому же у берега там поднимался довольно высокий холм со скалистой вершиной. Куонеб указал на него и одобрительно кивнул.

И друзья принялись расчищать площадку под свой новый дом на западном берегу озера, где оно превращалось в речку.

Наверное, каждый траппер, впервые приступая к постройке лесной хижины, говорил себе: «И маленькая сойдет: была бы крыша над головой да место, где спать!» И каждый траппер успевал до весны убедиться, что допустил серьезный просчет, не позаботившись обеспечить побольше места под этой крышей и себе, и будущей добыче. Куонеб с Рольфом были новичками и повторили общую ошибку, построив очень тесное жилье, всего десять на двенадцать футов, вместо просторного помещения – площадью двенадцать на двадцать футов. Да и стены они возвели в высоту только на восемь футов, а не на двенадцать, как следовало бы.

Оба были отличными плотниками. Елей кругом росло множество, и хижина поднималась не по дням, а по часам. На стены ушел один день. Но над крышей пришлось поломать голову. Чем ее крыть? Наложенным друг на друга липовым гонтом?[19] Дранкой? Или глиной? Глиняная кровля требует меньше всего труда, зимой лучше сохраняет тепло, а летом обеспечивает прохладу. Но у нее есть три недостатка: в затяжные дожди она протекает, в сухую погоду с нее в комнату сыплются пыль и кусочки глины, а главное, она очень тяжела, и в конце концов стропила и балки обязательно под ней просядут, если их не подпереть столбами, а это увеличивает тесноту. Но строители соблазнились ее преимуществами и не стали долго раздумывать.

Когда высота стен достигла пяти футов, они прорубили проемы для двери и окна, укрепили оконную раму, а бревно внизу проемов наполовину стесали. Затем положили сверху следующее бревно, перевернули его и стесали так, чтобы оно плотно накрыло и дверь, и окно. Заранее обтесанные еловые доски пошли на изготовление косяков для двери и окна. Доски в нескольких местах просверлили насквозь буравом и дубовыми колышками наглухо прикрепили к торцам обрубленных бревен.

В дальнем углу из камней и глины был сооружен очаг. Камни для него Рольф думал брать из озера, но Куонеб сказал, что для этого годятся только камни с холмов. Почему? Камни в озере, объявил Куонеб, принадлежат водяным духам и огня не выдерживают, рассыпаются. А камнями на холме владеет дух солнца и огня, который, стоит разгореться пламени, добавляет в них свой жар.

Бесспорно, накаленные камни из озера рассыпаются, а камни с холмов – нет, а поскольку этому факту никто еще не предложил иного объяснения, пока приходится удовольствоваться теорией Куонеба.

Очаг был самый незатейливый. Рольф в свое время наблюдал за работой печников и запомнил, что главное – сделать дымоход пошире, позаботившись только, чтобы нижний его конец над топкой сужался.

Карнизы, торцовые скаты и конек много времени не отняли. Затем друзья принялись обрубать молодые ели и лиственницы. Получались длинные жерди, достающие от конька до карниза. Жерди укладывались сплошь, и их потребовалось очень много. На заболоченном лугу неподалеку они нарвали охапки осоки и устлали жердяные скаты жесткими стеблями в несколько слоев. В заключение самодельными деревянными лопатами, тоже вытесанными топором, строители накопали глины, которую наложили поверх осоки слоем в шесть дюймов толщиной, а затем хорошенько ее утрамбовали. И кровля, долго служившая им потом верой и правдой, была готова.

Большие щели между бревнами друзья заложили щепой, а щели поменьше законопатили мхом. Дверь сколотили из досок и навесили простейшим способом – на двух деревянных колышках.

Пол настилать не стали, решили обойтись земляным. Зато изготовили деревянные каркасы для постелей, и вот тут-то наконец заподозрили, что комната у них получилась тесная. Но, как бы то ни было, недельный труд завершился. Внутри хижины стоял сладкий дух смолистой древесины и мха. Вдыхая его, Рольф испытывал наслаждение, какого ни одно из его последующих жилищ ему уже не подарило.

Куонеб уложил дрова в очаг с особым тщанием, закурил трубку, замурлыкал песню о домашних духах, обошел хижину снаружи, по очереди предлагая трубку каждому из четырех ветров, вернулся в комнату, подпалил растопку огоньком своей трубки и бросил в пламя немного табака и оленьей шерсти. Церемония новоселья завершилась.

Но спать они продолжали в палатке, потому что Куонеб всему предпочитал лесной воздух, и Рольф был с ним в этом полностью согласен.

Опасаясь, как бы не испортилась погода, друзья занимались постройкой хижины от зари и до зари и, хотя на другом берегу иногда показывались олени, времени на охоту не тратили, а потому остались без свежего мяса. Рольф решил воспользоваться случаем, о котором так долго мечтал.

– Куонеб, я хочу пойти на охоту один и добыть оленя. Дай мне свое ружье!

– Ак! Иди. Сегодня с темнотой.

«С темнотой» означало «под вечер», и Рольф направился в лес, когда солнце склонилось к горизонту, потому что в жаркие часы дня олени обычно прячутся в глухой чаще. Мальчик знал, что идти ему следует против ветра, ступая как можно тише.

Дул легкий юго-западный бриз, а потому он повернул на юго-запад, иными словами – пошел вдоль берега озера. Оленьих следов и других признаков их присутствия по соседству более чем хватало, но в результате выбрать один какой-то след было невозможно. Рольф решил просто идти вперед, положившись на свою бесшумную походку и счастливый случай.

Ждать ему пришлось недолго. В кустах на небольшой полянке к западу он заметил какое-то движение. Но тут же все замерло: то ли предполагаемый олень застыл на месте, то ли незаметно ушел. Ему вспомнился один из мудрых советов Куонеба: «Никогда ничего не решай, пока не удостоверишься». Надо было выяснить, кто же там двигался, и Рольф окаменел в ожидании.

Прошла минута, другая – много минут, долгое время. Он продолжал ждать, но куст казался просто кустом. И тут его одолело сомнение: наверное, он ошибся. Однако закон лесной жизни требовал установить, что это такое было. Рольф несколько раз проверил направление ветра, сначала лизнув палец, – ответ был: юго-западный; затем подбросив травинки, – ответ был: да, юго-западный, но на полянке поворачивает к югу. Следовательно, подкрасться к подозрительному кусту с севера можно было без опасений.

Мальчик проверил ружье и медленно двинулся в избранном направлении, тщательно выбирая дорогу, чтобы не задеть ветки и не наступить на сухой сучок. Каждый шаг требовал предварительной проверки: Рольф приподнимал ногу и смотрел, куда ее безопасно поставить. После каждого шага он замирал, прислушивался и обводил взглядом лес.

От искомого куста его отделяло не больше ста ярдов, но Рольф потратил на свой путь пятнадцать минут, не раз невольно вздрагивая, когда вдруг вспархивала синица или дятел принимался барабанить по стволу. Его сердце стучало все громче и громче – ему казалось, что стук этот разносится далеко вокруг. Но он продолжал красться вперед и в конце концов достиг зарослей, которые так его заворожили. Тут он застыл на целую минуту, напряженно в них вглядываясь, затем, вновь проверив ветер, начал медленно обходить кусты по дуге к западу.

Преодолев прежним способом двадцать ярдов, Рольф увидел следы большого оленя, совершенно свежие, и сердце у него заколотилось как бешеное. Оно словно гнало всю кровь ему в горло, так что стало трудно дышать. Мальчик решил пойти прямо по следу и, взведя курок, сделал осторожный шажок вперед. И тут же пронзительно закричала голубая сойка, словно посмеиваясь над его еле сдерживаемым возбуждением.

Еще несколько медленных, аккуратных шажков, и позади него раздался громкий свистящий звук. Мгновенно обернувшись, Рольф увидел прямо перед собой великолепного самца оленя, одетого короткой голубовато-серой шерстью. Тот, кого он так долго выслеживал, стоял на расстоянии каких-то тридцати ярдов, ничем не заслоненный, повернутый боком.

Несколько секунд, одинаково окаменев, они смотрели друг на друга, затем Рольф плавным движением поднял ружье на изготовку, а олень все стоял как вкопанный. Ружье-то он поднял, но, увы, оно позорно дергалось и тряслось. Чем тверже старался держать его Рольф, тем больше оно плясало у него в руках, а затем подлое ружье заразило своей трясучкой все его тело. Мальчик еле дышал, ноги у него подгибались, руки дрожали, а тут олень повернул голову, чтобы лучше разглядеть, что, собственно, происходит, поставил хвост торчком, и мальчик, стиснув зубы, спустил курок. Бах! Олень легким прыжком скрылся из виду.

Бедный Рольф! Как он презирал себя, как проклинал! Каких-то тридцать ярдов, неподвижная цель, широкий бок, хорошее освещение, крупный олень – и чистый промах! Да, вон дырка, пробитая пулей в стволе в пяти футах над головой оленя.

– Я никуда не гожусь! – простонал мальчик. – Охотника из меня никогда не получится!

И он медленно побрел к хижине. Куонеб вопросительно посмотрел на него: конечно, он слышал выстрел. И увидел перед собой уныло поникшего юнца, который в ответ на его взгляд только мотнул головой и повесил ружье на место, злобно стукнув прикладом. Куонеб снял ружье, протер его, прочистил, снова зарядил, а потом повернулся к Рольфу и сказал:

– Нибовака, тебе плохо. Ак! А знаешь почему? Тебе повезло, но у тебя началась оленья лихорадка. Так в первый раз бывает со всеми. Пойдешь снова завтра и добудешь оленя.

Рольф ничего не ответил, и Куонеб испытующе спросил:

– Ты хочешь, чтобы пошел я?

Самолюбие Рольфа было задето, и он решительно сказал:

– Нет. Я опять пойду прямо с утра.

В час, когда выпадает роса, мальчик вновь отправился на охоту. Ветра не было. Но задуть он мог, скорее всего, с юго-запада. А потому Рольф почти повторил свой вчерашний путь. Оказалось, что по росе ступать бесшумно куда проще, так что шел он довольно быстро. Вот и роковая полянка! Он вновь поглядел на проплешину в коре – так промазать! – и пошел дальше. И вновь раздался резкий крик сойки. Он часто означает, что где-то рядом пасется олень. И всегда предупреждает: в лесу что-то происходит. А потому ни один опытный охотник не оставляет его без внимания.

Рольф остановился, приглядываясь и прислушиваясь. Ему почудился какой-то скребущий звук. Потом опять крикнула сойка. Но звук стих, а голос сойки замер в отдалении. Мальчик еще несколько минут осторожно продвигался вперед, пока не увидел новую поляну. Укрытый кустами, он внимательно ее осмотрел.

Над землей у дальнего края вдруг что-то мелькнуло. У Рольфа екнуло сердце, он вгляделся пристальнее и различил голову оленя, самки, лежащей в высокой траве. А мелькнуло ее ухо: она дергала им, сгоняя муху. Рольф проверил ружье, весь собрался, приготовился и резко свистнул. Самка вскочила на ноги. За ней из травы возникли олененок и молодой самец. Все трое замерли, глядя в его сторону.

Рольф прицелился, но ствол снова начал приплясывать. Мальчик опустил ружье и в ярости подумал: «Не смей трястись!» Олени неторопливо побрели в сторону озера. Самка с олененком уже скрылась за кустами, но самец еще не покинул поляну. Рольф снова свистнул, и красавец-рогач превратился в изваяние. Повторив про себя «не смей», мальчик поднял ружье твердой рукой, прицелился и выстрелил. Олень содрогнулся и одним прыжком унесся с поляны. Рольфа захлестнула волна отвращения к себе, но он перезарядил ружье и торопливо зашагал туда, где исчез олень.

На том месте, где олень прыгнул, остался глубокий отпечаток копыт – и ни капли крови. Рольф пошел дальше и футах в десяти увидел следующие отпечатки копыт, а на них ярко-алое пятно; через несколько шагов он обнаружил еще пятно, и еще, и еще, а прыжки становились все короче… Да! Вон он серой грудой лежит ярдах в ста от поляны с раной точно в сердце.

Рольф испустил оглушительный боевой клич, ответ сразу до него донесся, и из-за дерева вышел Куонеб.

– Я добыл оленя, – сказал мальчик.

Индеец улыбнулся:

– Я знал, что так будет, и потому пошел за тобой. Вчера вечером я знал, что с тобой случится лихорадка, и отпустил тебя одного.

Охотники аккуратно освежевали тушу, и Рольф понял, почему многое надо делать так, а не эдак.

Когда шкура была снята (только с туловища), Куонеб старательно срезал пучок сухожилий, начинающийся от таза и тянущийся по позвоночнику до лопаток. Сухожилия эти употреблялись для шитья. Затем индеец срезал по две длинные полоски мышц по обеим сторонам позвоночника снаружи и две поменьше с внутренней стороны. Их он вместе с четырьмя окороками, сердцем и почками завернул в шкуру.

Внутренности, голова, шея, ноги, копыта остались на долю лисиц, а тазовую кость, привязав к ней три длинные красные нитки, Куонеб повесил на сук, чтобы Великий Дух не разгневался и послал им хорошую охоту, а потом сказал, обращаясь к голове оленя:

– Младший брат, прости нас. Мы грустим, что должны были убить тебя. Но взгляни, мы воздали тебе честь красными лентами.

Забрав увязанную в узел шкуру, они отправились домой. Мясо, спрятанное от мух в мешки, повесили в тени, но шкуру индеец закопал в теплом болотном иле и три дня спустя тщательно выскреб ее с обеих сторон – шерсть теперь снималась без всяких усилий. Широкий ясеневый обруч был уже готов, и, когда Куонеб обтянул его оленьей кожей, новому тамтаму осталось только хорошенько просохнуть. Потребовалось на это почти три дня, и обруч поскрипывал и потрескивал, потому что кожа все больше натягивалась.

Вечером на третий день Куонеб испробовал барабан у костра, тихонько напевая: «Хо де хо – хи де хи…» А наутро он поднялся перед зарей на холм и, сидя на каменной вершине, приветствовал восходящее солнце песней, которую не пел с тех пор, как они покинули скалу над Асамуком, но только прибавил к ней такие слова:

Теперь, когда Куонеб с Рольфом обзавелись хижиной для зимовки, пора было приступить к тому, ради чего им пришлось забраться в эту глушь, и построить цепь ловушек, чтобы с наступлением холодов начать добычу пушнины. Обычно ловушки, в которых на зверя, схватившего приманку, падает бревно или чурбак, трапперы ставят в более позднюю пору, но наши охотники сочли, что им следует поскорее заняться ловушками и разметить выбранные направления на случай, если к озеру явится кто-нибудь еще.

Большинство пушных животных обитает по руслам ручьев и речек – например, бобры, норки, ондатры и еноты. Те же, кто у воды не живет, приходит туда, потому что долинки эти очень укромны и потому что там живет их добыча. К таким охотникам принадлежат рыси, лисицы, пеканы[20] и лесные куницы, промышляющие зайцами и всякими мелкими грызунами вроде полевок. Вот почему ловушки обычно ставят, поднимаясь вверх по такой долине до водораздела, а оттуда цепь ведут по соседнему ручью к ее началу.

И вот на исходе сентября Куонеб с Рольфом, взяв одеяла, котелок, припасов на четыре дня и два топора, отправились вверх по ручью, впадавшему в озеро неподалеку от хижины. Скукум то бодро бежал впереди, то замыкал процессию. Через четверть мили они соорудили первую ловушку – на куниц. Заняло это около часа, но, конечно, заряжать ее пока не стали. Место выбрали над излучиной ручья, под могучим деревом. На его стволе с трех сторон сделали зарубки. Ярдов через двести нашлась еще одна удобная позиция для следующей ловушки. Дальше они наткнулись на узкую тропочку, видимо проложенную выдрами.

– Тут потом капкан поставим, – заметил Куонеб.

Иногда они вспугивали оленей, а на илистой отмели, которую пересекала оленья тропа, среди отпечатков острых копытец увидели следы волков, медведей и пумы. Их Скукум обнюхал с явным страхом – вздыбившаяся на загривке шерсть неопровержимо свидетельствовала, какое впечатление они на него произвели.

Пять часов спустя трапперы вышли к притоку ручья и увидели на мыске над устьем дерево, которое на высоте от трех до шести футов было исцарапано и изгрызено самым поразительным образом.

– Медвежье дерево, – коротко сказал Куонеб.

Но Рольф принялся его расспрашивать и узнал следующее.

Медведи, как, впрочем, и многие другие животные, определенным способом указывают границы участка, который считают своим. Обычно они метят своим запахом деревья по всему периметру, но иногда добавляют и зримые знаки. Так, бобр оставляет мазки глины, волк царапает ствол задней лапой, а медведь обдирает «пограничный столб» зубами и когтями. Проходя мимо, медведь время от времени подновляет метки, и, пока у участка есть владелец, они остаются свежими. Особенно усердствуют они летом, в брачный период, когда ищут пару. В эти дни все медведи бродят по лесам, оставляя свежие метки на граничном стволе. А другой явившийся туда медведь благодаря чуткому носу сразу определит, кто тут побывал до него – другой медведь или медведица – и в каком направлении удалился.

Вскоре Куонеб подвел Рольфа к месту, где два упавших ствола под углом упирались в живое дерево, кора которого тут была словно отполирована и резко пахла. Несколько куньих волосков свидетельствовали, что это сигнальный столб куницы и, следовательно, здесь имеет смысл поставить ловушку.

Нашли они и третий такой указатель – большой белый камень посреди широкой травянистой прогалины, на котором лежали шарики, оставленные лисицами.

Куонеб объяснил:

– Всякая лисица, которая окажется поблизости, обязательно подойдет и обнюхает камень, чтобы разобраться, кто из ее племени обитает тут, а потому это хорошее место для лисьего капкана. Обыкновенную ловушку строить смысла нет – лиса в нее ни за что не пойдет.

Мало-помалу Рольф убедился, что такие повадки в той или иной мере свойственны всем животным – да, даже землеройкам и полевкам! Обычно люди не замечают этих знаков, потому что их обоняние и зрение притуплено, а внимание не натренировано. Однако натуралисты и охотники всегда знают, где искать четвероногих обитателей леса, и по таким знакам – или их отсутствию – могут определить, водятся ли в этом месте те или иные из них.

В полдень трапперы устроили привал в десяти милях от дома, поставив за утро десять ловушек на куниц; они успели набить в этом руку и тратили на каждую совсем мало времени.

Отдохнув, они отправились дальше, но ручей вскоре совсем сузился и обмелел. Довольно ровная местность вокруг, хотя и располагалась заметно выше озера, была болотистой. В поисках следов пушных зверей оба то и дело переходили с одного берега на другой. Внезапно Куонеб остановился и кивнул на воду ручейка: из прозрачной она стала мутной. Глаза индейца засияли, он указал вперед и произнес одно волшебное слово:

– Бобры!

Охотники прошли на запад ярдов сто сквозь густой ольховник и наконец увидели за ним обрамленный ивняком извилистый пруд, который терялся среди густых болотных зарослей. Поддерживала его бобровая плотина – длинное изогнутое сооружение из ивовых веток и глины. С него скатывались струйки воды и сливались внизу в ручеек, который и привел охотников сюда.

Над прудом кружили стайки красноплечих трупиалов, у берегов сновали утки, а на вершине убитого подъемом воды сухого дерева стояла голубая цапля. Примерно на середине водного зеркала подымался сложенный из веток купол – бобровая хатка. За ней они разглядели еще три таких же искусственных островка. Самих бобров нигде не было видно, но свежеотгрызенные сучья, плавающие в воде прутья с ободранной корой и длинная крепкая плотина яснее всяких слов говорили опытному глазу, что здесь обитает никем не тревожимая большая колония бобров.

В те дни бобровый мех ценился очень высоко, хотя затем он на некоторое время и вышел из моды. Бобры легко попадались в ловушки, и найти такую запруду было словно найти кошелек с золотом. Куонеб повел Рольфа по топким берегам запруды, указывая на многочисленные бобровые пристаньки, сложенные из обмазанных глиной камней рядом с глубокими бочагами[21], куда удобно было нырнуть. Кое-где вокруг виднелись высокие муравейники, к которым от заводи были протоптаны дорожки: бобры, как объяснил Куонеб, в погожие дни приходят принимать на них солнечные ванны, а муравьи деловито выбирают из их шерсти всяких насекомых. На довольно высоком мыску, вдававшемся в глубокую воду, их внимание привлек комок глины, распространявший резкий запах.

– Бобровый тайник, – сказал индеец, подразумевая, что для бобров этот знак служит тем же, чем «медвежье дерево» для медведей.

На первый взгляд заводь выглядела небольшой, но они прошли четверть мили, прежде чем достигли ее конца, где обнаружили еще одну плотину. Вода за ней стояла чуть выше, оберегая одну-единственную хатку. Дальше трапперы нашли десять запруд, следовавших друг за другом, и, хотя хаток в них не было, они явно принадлежали одной большой колонии, потому что кругом было много недавно обгрызенных и поваленных молодых деревьев.

– Ак! Это хорошо, – сказал Куонеб. – Тут мы добудем бобров пятьдесят.

И друзья окончательно уверовали в то, что действительно добрались до обетованного охотничьего края.

Рольф с радостью остался бы тут до вечера, исследуя заводи, чтобы потом, когда в сумерках бобры выйдут из своих убежищ, попробовать добыть хотя бы одного, но Куонеб сказал:

– Мы поставили только двадцать ловушек, а нужно их сто пятьдесят, не меньше.

И они зашагали к стоящим на сухом пригорке к западу от запруды сахарным кленам, сделали зарубки на самом толстом дереве, отметив место ловушки, и повернули к холмистой гряде на востоке в надежде отыскать легкий путь до ручья, который привел бы их назад к озеру.

В сущности, Скукум был еще не очень воспитанным щенком. Когда ему приказывали, он оставался сторожить лагерь, но только если сам полагал это нужным, а не то без колебаний следовал за своим хозяином или вел его за собой, в убеждении, что человеческой мудрости все-таки далеко до зрелого собачьего опыта, накопленного ни много ни мало за целых тринадцать лунных месяцев!

Но теперь он вел жизнь, в которой опыт этот не мог его не подводить. Заслышав легкое шуршание палой листвы, он ринулся вперед, и отрывистый, сердитый лай скоро возвестил, что он обнаружил какого-то лесного зверя и не ощутил к нему ни малейшей симпатии. Затем лай стал все чаще перемежаться коротким воем, в котором злость мешалась со страдальческим воплем.

Охотники побежали на звук и увидели, что опрометчивый дурачок снова и снова бросается на большого дикобраза, который спрятал голову под упавший ствол, ощетинил иглы и хлестал хвостом. При каждой атаке морду и пасть щенка усеивали все новые и новые колючки. Скукум был мужественным бойцом, но нетрудно было заметить, что его боевой задор почти угас. Ведь боль, причиняемая иглами, возрастала с каждой секундой и с каждым движением.

Куонеб схватил крепкий сук и выгнал дикобраза из его убежища, намереваясь, как решил Рольф, убить его, едва он вытащит голову из-под бревна. Однако колючий зверь, заметив, что появился новый и более опасный враг, не стал дожидаться дальнейшего развития событий, припустил тяжелым галопом к ближайшей молодой елке, забрался повыше и укрылся среди совсем тонких ветвей.

Куонеб подозвал Скукума. Вид у песика был плачевный: то одной, то другой передней лапой он скреб морду, одновременно делая неимоверные усилия, чтобы не проглотить вонзившиеся в язык иглы, недоуменно моргал, жалобно поскуливая, принимался тереть голову о землю.

Рольф крепко его ухватил, и Куонеб резкими движениями начал выдергивать один ядовитый дротик за другим. Около сорока иголок он извлек из дрожащих ног щенка, его головы, морды и ноздрей. Но самыми опасными были иглы, впившиеся в губы и язык. Они уже глубоко ушли в мягкую трепещущую плоть. Сильные пальцы индейца наконец очистили пасть щенка. Скукум постанывал, но терпел. Однако он отчаянно завизжал, когда ту же операцию начали проделывать с его носом. Он извивался, рвался из рук Рольфа, и со стороны можно было подумать, что два изувера мучают бедную собаку развлечения ради.

К счастью, ни одна игла не успела засесть очень глубоко. Язык был полностью от них избавлен, и Рольф отпустил беднягу, а сам вознамерился посчитаться с колючим супостатом, который восседал на елке и в ус себе не дул.

Порох и дробь были слишком драгоценны, чтобы тратить их на месть, и Рольф собрался вскарабкаться на елку, но Куонеб поспешно его остановил:

– Нет-нет, и не думай. Я один раз видел, как белый полез за Кэком. Кэк подпустил его поближе, а потом повернулся спиной и замахал хвостом. Белый закрыл лицо локтем, но иглы вонзились ему в руку в пятидесяти местах, да и лица уберечь ему не удалось. Он полез вниз, но Кэк спускался быстрее и бил его хвостом. Тут пальцы у парня разжались, он упал на землю и сломал ногу. А рука распухла втрое, и опухоль держалась полгода. Иглы очень ядовитые. Он чуть не умер.

– Ну так я собью его вниз! – воскликнул Рольф и схватил топор.

– Ва! – остановил его Куонеб. – Нет! Мой отец говорил, что Кэка просто так убивать нельзя. Только если тебе нужны иглы для каких-нибудь изделий и ты принес жертву. Убьешь Кэка – быть беде.

И дикобраза оставили в покое, которого он так упорно добивался.

Ну а Скукум? Что он? Пытка его кончилась, он обрел свободу. И стал мудрее? Как бы не так! Не прошло и часа, как ему повстречался другой дикобраз, и, помня только о ненависти, которую внушил ему этот зверь, щенок повторил свою роковую ошибку и вновь вынужден был переносить мучительнейшую операцию. Но иначе он погиб бы.

Еще до вечера кара, на которую он обрек себя своим неразумием, настигла его, и наутро никто не узнал бы в странном пухлоголовом жалком существе, уныло ковыляющем за охотниками, веселого песика, который с таким азартом рыскал по лесу еще накануне.

Прошло много долгих дней, прежде чем опухоль спала и Скукум окончательно поправился, и были часы, когда казалось, что его смерть неизбежна. Тем не менее до конца своих дней он так и не понял, что яростно кидаться на зверей, дерущихся хвостами, – занятие очень опасное и глупое.

– Так бывает всегда, – сказал Куонеб. – Рысь, пума, волк, лиса, орел – все, кто нападает на Кэка, обречены на смерть. Однажды мой отец видел медведя, убитого этими иглами. Он вздумал укусить Кэка, и тот набил ему рот иглами, которые не удавалось выплюнуть. Они погружались в десны и язык все глубже, челюсти его распухли, и он уже не мог ни открыть пасть шире, ни закрыть ее. И умер с голоду. Мое племя нашло его у рыбной заводи под водопадом. Там было много рыбы. Медведь легко убивал рыбу лапой, но проглотить не мог, и, окруженный едой, он с открытой пастью сдох от голода в этой заводи. Есть только один зверь, способный убить Кэка, – Оджиг, пекан, самая большая из всех куниц. Он сущий злой дух. И колдовство его такое сильное, что Кэк не может причинить ему вреда. Оджиг переворачивает Кэка на спину и раздирает его мягкое брюхо. Так бывает всегда. Мы не знаем почему, но мой отец рассказывал, что в дни большого наводнения Нана Боджу плавал на толстом стволе вместе с Кэком и Оджигом. Кэк вел себя нагло и пожелал занять самое высокое место, но Оджиг был с Нана Боджу почтительным. Он укусил Кэка, чтобы дать ему урок, а тот исколол его хвостом. Но манито вытащил иглы и сказал: «Да будет так. Оджиг всегда будет побеждать Кэка, а иглы Кэка не смогут причинить Оджигу никакого вреда».

Час был уже поздний, и охотники устроились на ночлег в прохладном лесу на холме. Скукум во сне так громко скулил, что они раза два просыпались. Перед рассветом их разбудил волчий вой и удивительно похожий на него крик виргинского филина. Действительно, отличить короткий вступительный вой волчицы от затяжного уханья этого филина почти невозможно.

В полусне Рольф услышал шум крыльев, который замер над его головой, а затем какое-то квохтанье. Он приподнялся и сел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Скукум задрал распухшую голову и тоскливо поглядел на дикуш, рядком усевшихся на ветке над ним. Но бедный песик чувствовал себя так скверно, что сразу же опустил голову на лапы.

Этих родственниц воротничкового рябчика Рольф видел впервые. Разглядывая их, он краем глаза заметил, что Куонеб тихонько встал, подошел к ближайшей иве, срезал длинный прут, по меньшей мере в полтора человеческих роста, и прикрепил к его концу веревочную петлю. Подкравшись к дикушам, все так же благодушно взиравшим на Скукума, индеец накинул петлю на шею ближайшей и резким движением затянул петлю, сдернув птицу с дерева. Остальные дикуши недоуменно заквохтали, но и не подумали улететь. Точный удар прекратил страдания пленницы, прут снова поднялся, и вторая дикуша была сдернута вниз. Тем же способом Куонеб добыл третью птицу, и только тогда остальные, сообразив, в каком опасном соседстве находятся, взмыли в воздух.

Рольф только глаза таращил от изумления. Куонеб сложил добычу у костра и принялся за приготовление завтрака.

– Глупые птицы, – объяснил он. – Их почти всегда можно снять с дерева петлей, особенно если тебе помогает собака. А вот рябчики не такие глупые!

Рольф ощипал и выпотрошил птиц и бросил внутренности, как обычно, Скукуму. Бедный песик! На него было жалко смотреть. Он грустно взглянул выпученными глазами на предложенное угощение, чуть-чуть подвигал опухшей нижней челюстью и даже не прикоснулся к любимому лакомству, хотя всегда с жадностью его хватал. Ему не удалось открыть рот!

На месте своего ночлега трапперы поставили очередную ловушку и пошли дальше, делая зарубки на деревьях, пока дорогу им не преградило широкое, поросшее лиственницами болото. Индеец с мальчиком начали его огибать, и вскоре вытекающий из озера ручеек привел их к обращенной на восток ложбине.

Вокруг всюду были следы дичи, и тем не менее охотники не были готовы к зрелищу, которое предстало перед ними, едва они осторожно пробрались сквозь высокий кустарник. Из травы поднялся олень и с любопытством посмотрел на людей. Потом встал второй, и еще, и еще…

Минуту спустя всего в десятке шагов от них уже стояли оленей десять, а чуть дальше появлялись все новые и новые. А судя по шорохам, и справа, и слева тоже двигались олени. Затем взвились белые флаги, и лесные красавцы неторопливыми прыжками унеслись вверх по северному склону. Охотники успели увидеть оленей двадцать-тридцать, но подпрыгивающие вверх-вниз светлые пятна под вздернутыми хвостами создавали впечатление, будто весь лес просто кишит оленями, будто их тут сотни.

Рольф с Куонебом залюбовались грациозными животными, но им было радостно от мысли, что это их собственные охотничьи угодья. Да, поистине они добрались до края изобилия!

Друзья направились вниз по ручейку, который, сливаясь с другими такими же ручейками, скоро превратился в полноводный ручей. Им попались бобровые знаки, но только старые. Каждые четверть мили они ставили ловушки, а иногда и чаще.

Ручей здесь прорыл себе путь между крутыми глиняными склонами, образуя под ними заводи с высокими берегами. Уже некоторое время охотники натыкались на следы и другие признаки, указывавшие на присутствие выдры, а когда тихонько обогнули излучину, внезапно услышали громкий всплеск, затем еще один, и еще, и еще.

Надо привязать Скукума! Но с одного взгляда стало ясно, что это лишнее. Куонеб и Рольф мягко опустили свою поклажу на землю, и больной песик покорно улегся возле тюков. Охотники с величайшей осторожностью двинулись вперед, благо легкий восточный ветерок дул им прямо в лицо. Они было подумали, что слышат бобров, однако никаких признаков бобровой запруды вокруг не было. Равномерное «плюх! плюх! плюх!» раздавалось довольно близко. Быть может, медведь старается подцепить лапой рыбу? Или – ох, какая неприятная догадка! – кто-то плывет на каноэ. Но как бы то ни было, это «плюх! плюх! плюх!» не стихало.

Да, плеск явно доносился с ручья шагах в сорока впереди.

Затаив дыхание, охотники ползком добрались до края обрыва и на противоположном берегу увидели то, что редко открывается человеческому взгляду. Шесть выдр – взрослая пара и четверо детенышей – катались с горки, словно орава веселых ребятишек: съезжали по крутому глинистому склону и плюхались в бочажок у его подножия.

Блямм! – это нырнул, по-видимому, отец семейства. Затем он появился у кромки воды, выбрался на берег и взбежал по относительно пологому боковому склону на самый верх шестиметрового обрыва. Плюх! Плюх! Плюх!.. В воду скатились трое детенышей. Плюх! Плюх! – почти одновременно последовали за ними мать и последний выдренок.

Вжжж! – заскользил вниз отец, и его мокрый мех лишний раз отполировал наезженный в глине скат. Плюх, блямм, плюх, плюх, блямм, плюх… Вновь и вновь выдры наперегонки мчались к началу ската, словно каждый старался опередить всех остальных и прокатиться лишний раз.

Бойкая грациозность их движений, несомненная радость, которую выдры получали от этой игры, действовали на зрителей завораживающе. Трапперы залюбовались ими. Ведь между охотниками и натуралистами есть немало общего. Да, конечно, глянцевитые шкурки пробуждали в них не совсем бескорыстный интерес, но на дворе еще стоял сентябрь, и мех был не слишком хорош.

Вжжж! Блямм! Плюх! Веселая компания словно не знала усталости. Скат от катания становился все более гладким, и выдры получали от игры все больше удовольствия, но тут громкий, хотя и не очень внятный лай возвестил появление Скукума. Забыв про осторожность, песик прыгнул на обрыв, чтобы принять участие в общем развлечении.

Родители пронзительным, почти птичьим щебетом предупредили детенышей об опасности. Плюх! Плюх! Плюх! Но вскоре выдры вынырнули и поплыли, держа головы над водой, потому что не особенно испугались. И Куонеб не выдержал. Он навел свое кремниевое ружье, щелкнул курком и выстрелил, целясь в самца. Но тот успел нырнуть еще при щелканье курка и остался цел.

Охотники стремглав сбежали с обрыва в сопровождении Скукума. Они надеялись перехватить выдр в заводи – небольшой и, кроме бочажка под обрывом, очень мелкой. Если только у выдр не было тут подводного входа в нору, они оказались в настоящей ловушке.

Однако выдры распознали опасность, вшестером выскочили из бочажка и побежали по галечнику под громкий щебет родителей, который, казалось, переходил в стон. Шестерка проскальзывала под упавшими стволами и кучами валежника, лавировала среди корней, перемахивала через камни, а сзади бежали охотники, вооруженные дубинками, и Скукум, не вооруженный решительно ничем.

Выдры, видимо, хорошо знали путь и оставили людей далеко позади, зато Скукум, забыв про слабость, почти нагнал выдренка, но тут мать, шипя и ворча, повернулась и ринулась на пса. Скукуму еще повезло, что он отделался одним легким укусом, – ведь выдры упрямые и опасные бойцы. Тем не менее несчастный песик с воем затрусил назад к тюкам, которые ему вовсе не следовало оставлять.

Лес на берегу поредел, и Куонеб кинулся наперерез выдрам, которые бежали по извилистому руслу, ловко увертываясь от дубинки Рольфа. Несколько секунд спустя семейство увидело прямо перед собой Куонеба. Спасения, казалось, не было. Однако нет более свирепого противника, чем выдра, дерущаяся за своих детенышей. Родители, даже не замедлив бега, вместе прыгнули на Куонеба.

От неожиданности тот не успел замахнуться дубинкой и вынужден был отскочить в сторону, чтобы избежать острых зубов. Выдрята обежали индейца с двух сторон и, подстегиваемые несмолкающим материнским щебетом, нырнули под цепь завалов, а оттуда в заросшее ивняком болото, примыкавшее к заброшенной бобровой запруде, и исчезли из виду.

За болотом опять начинался ручей, здесь уже довольно широкий и глубокий, и охотники взялись за дело. К наступлению темноты они поставили в целом пятьдесят ловушек и вновь устроились на ночлег под открытым небом.

На следующий день Скукуму стало так худо, что охотники испугались за его жизнь. После злополучной драки с дикобразом есть бедняга не мог. Правда, глотать ему кое-как удавалось, а потому Рольф сварил бульону, остудил его и в течение получаса терпеливо кормил несчастного песика.

Теперь трапперы уже вели цепь ловушек обратно к хижине и с вершины холма в утренней дали увидели свое озеро, но до него оставалось добрых пять миль. Они по-прежнему придерживались ручья, ставили в подходящих местах ловушки и разглядывали многочисленные следы.

Затем ручей вывел их к обширной дубраве. Тут он сливался с другим полноводным ручьем, струившимся с юга, и превращался в речку. Охотники очутились теперь в настоящем царстве непуганой дичи – земля была испещрена оленьими следами, и каждые несколько минут один-два оленя исчезали при виде их за деревьями. Справа и слева к тенистой дубраве примыкали можжевеловые болота, именно такие, на каких предпочитают зимовать олени, и, пройдя две мили, Куонеб сказал:

– Это хорошо! Теперь мы знаем, куда пойти зимой, когда нам понадобится свежее мясо.

У широкого илистого брода следов оказалось особенно много, и среди оленьих виднелись отпечатки, оставленные пумой, рысью, пеканом, волками, выдрами и норкой.

До озера они добрались сильно за полдень. Устье речки, которая привела их к нему, было милях в четырех южнее хижины. Поставив там силок, они пошли вдоль озера, продолжая через каждые четверть мили сооружать ловушки у верхней границы подъема воды. Потом свернули к тому месту, где Рольф добыл своего первого оленя. Кукши[22] заметно очистили кости от мяса, но ни один крупный хищник к туше не подходил, хотя неподалеку обнаружились следы и волков, и лисиц.

– Ак! – сказал Куонеб. – Они учуяли падаль и пришли сюда, но поняли, что здесь побывал человек. Они не особо голодны, потому и тушу не тронули. Хорошее место!

И охотники поставили две ловушки так, что туша оказалась посередине. А затем пошли домой, удовольствовавшись еще только одной ловушкой. До хижины они добрались, как раз когда сгустились сумерки и полил дождь.

– Это хорошо, – сказал Куонеб. – Мы приготовили ловушки, закончили всю работу, с которой наши пальцы не справились бы в холода, когда земля становится такой твердой, что в нее уже не вбить кола. И ловушки успеют как следует проветриться до того, как мы пойдем заряжать их и класть приманки. Но нам нужно приготовить сильное колдовство, охотничий приворот.

На следующее утро он ушел из хижины, прихватив с собой удочку с острогой, и скоро принес небольших щук. Нарезав рыбу на мелкие кусочки, он набил ими бутылку, которую повесил на теплой, солнечной стене хижины.

– Этот приворот приманит любого медведя, чуть он его учует, – объяснил индеец и предоставил солнечным лучам колдовать над содержимым бутылки.

Возвращаться домой всегда приятно, но утром они обнаружили, что в их отсутствие тут кто-то похозяйничал. Палатка была опрокинута, прислоненные к земле весла валялись на земле, а подвешенный к коньку мешок с олениной зиял широкой дырой. Содержимое его исчезло.

Куонеб исследовал места событий и объявил:

– Старый черный медведь со скверным нравом. Ломал и опрокидывал забавы ради. Но до оленины он добраться не мог. Мешок прогрызла куница.

– Вот чем мы сейчас займемся! – сказал Рольф. – Пристроим к хижине кладовую, крепкую и прохладную.

– Поближе к зиме, – ответил индеец. – А сейчас, пока погода держится, надо построить еще цепь ловушек.

– Нет! – возразил Рольф. – Скукуму совсем худо. Вчера он еле сюда добрел. Не оставлять же его одного! А кладовую мы соорудим за три дня.

Злосчастный песик головы поднять не мог. Он с трудом дышал, ничего не ел и даже не пил. Вопрос решился сам собой.

Начали друзья с того, что вымыли песику морду водой, такой горячей, что он еле-еле вытерпел. Зато ему сразу настолько полегчало, что он сумел проглотить бульон, который они влили ему в пасть. Устроив его на солнышке, охотники приступили к постройке кладовой.

Через три дня стены были возведены, кровля закончена и оставалось только проконопатить стены. Наступил октябрь, и сильные ночные заморозки напомнили охотникам, что суровые белые месяцы не за горами. Куонеб, разбив ледок в жестяной кружке, поглядел на солнце, висевшее в небе совсем низко, и сказал:

– Листья осыпаются быстро, скоро выпадет снег, надо поставить еще ловушки…

Он вдруг смолк и посмотрел на озеро: по берегу неторопливо трусили, легко перепрыгивая разные препятствия, три оленя: впереди самка, а за ней два самца, явные соперники. Они приближались к хижине. Вопросительно глянув на Куонеба, который кивнул, Рольф осторожно вошел внутрь, взял ружье и незаметно побежал к истоку речки, куда вела оленья тропа. Самцы в бой не вступали, потому что время гона еще не подошло, но с их рогов уже сошел «бархат» – летний шерстяной покров, шеи бугрились мышцами, и, следуя за своей красавицей, они угрожающе наклоняли головы друг к другу.

В привычном месте олени прыгнули с берега, разбрызгивая воду, и перешли речку вброд – проплыть им пришлось всего несколько шагов. Когда олени выбирались на противоположный откос, Рольф резко свистнул. Свист подействовал, как колдовские чары: три оленя сразу превратились в три каменные статуи. Рольф прицелился в самца поменьше и, когда густое облако порохового дыма после выстрела рассеялось, увидел, что самка и второй ее ухажер исчезли, а его добыча бьется в смертных судорогах на земле шагах в пятидесяти от брода.

– Мы нашли хороший край для охоты, – сказал Куонеб, и они быстро разделали тушу, чтобы повесить в новом складе первые припасы на зиму.

Внутренности были сложены в кучу и прикрыты хворостом и камнями.

– Ни кукша, ни ворон до них не доберутся, – сказал Куонеб. – Но зимой на запах придут лисицы, и мы добудем их шкуры.

Теперь предстояло уговориться, что делать утром. Скукуму стало несколько лучше, но сопровождать охотников он явно не мог.

– Вот что, Куонеб, – предложил Рольф, – бери ружье и топор, иди ставь ловушки. А я останусь, проконопачу кладовую, подготовлю хижину к зиме и поухаживаю за Скукумом.

На том и порешили. Индеец ушел один. Он перебрался на восточный берег озера, выбрал подходящую речушку и направился по ее течению, рассчитывая через три-четыре дня вернуться в хижину.

Рольф начал свой первый день одиночества с того, что устроил Скукуму горячую ванну и накормил его бульоном. Во время мытья песик слабо повизгивал, но, глотая бульон, с трудом повилял хвостом. Несомненно, дело пошло на поправку.

Затем мальчик принялся забивать щели кладовой щепой и мхом и трудился весь день напролет. Работа была тяжелой, но Рольф помнил, что приближается зима. В Коннектикуте предусмотрительные поселенцы окружали свои дома земляными завалинками, чтобы утеплить их на время холодов, а ему было известно, что здесь, в предгорьях Адирондака[23], морозы бывают куда более крепкими, и он решил засыпать землей нижние венцы хижины и кладовой.

Вырубив удобную лопату из дубового кругляка, мальчик обжег ее края на костре, чтобы они стали еще крепче, и через два дня оба строения оказались в земляных насыпях «по самые глаза».

Запас сухих поленьев на случай дождливой погоды лишний раз напомнил, каким тесным оказалось их жилье, но с самыми неотложными и трудными делами было покончено, и у Рольфа появилось достаточно досуга для размышлений.

Кто из нас, кому довелось остаться одному в безлюдных дебрях, не вспомнит впечатлений самого первого дня! Ощущение, что ты можешь рассчитывать только на себя, и упоение безграничной волей; разрыв всех связей с миром городов; полное возвращение к первобытному существованию; близость обитателей леса; убеждение, что ты – одно с ними; приливы робкого благоговения перед безмолвной неумолимостью дикой природы вокруг; радостное сознание, что свободу свою ты употребишь не во зло. Вот какие чувства среди многих других нахлынули на Рольфа, а когда наступила темнота, он обнаружил, как ему приятно, что рядом с его кроватью дремлет беспомощный и совсем еще юный пес.

Но впечатления первого дня слабеют, и за четверо суток его одиночества власть над ним они утратили.

Куонеб унес их единственное огнестрельное оружие, и немедленно подтвердилось охотничье присловие: «Если ты без ружья, жди встречи со зверем!» Вечером второго дня он перед сном вышел полюбоваться звездным небом, и вдруг между ним и чуть мерцающим озером появился большой неясный силуэт. Неведомый гость остановился, вероятно разглядывая мальчика, а затем бесшумно скрылся среди стволов. Неудивительно, что Рольф не стал оставлять дверь открытой на ночь, а утром, осматривая песок у воды, окончательно убедился, что навестила его не лиса и не рысь, а пума, или, как ее чаще называют в разных областях Америки, пантера, кугуар или горный лев.

На третье утро, выйдя из хижины в рассветной тишине, мальчик услышал фырканье и, обернувшись к ельнику, с изумлением увидел могучую фигуру, величавую и нелепую из-за горбатой спины, отвислой губы, почти ослиных ушей и рогов-лопат – фигуру крупного лося. Рольф не был трусом, но от вида этого лесного великана в десятке шагов от себя у него по коже побежали мурашки. Без ружья он чувствовал себя таким беспомощным! Мальчик скользнул в дверь за луком и стрелами, но тут же презрительно хмыкнул: это ведь не рябчик и не белка! Нет, в настоящем лесу необходимо ружье!

Рольф вышел наружу – лось стоял на прежнем месте. Мальчик с криком замахал на него руками, но гиганта это нисколько не напугало. Зато сам Рольф струхнул и отступил в хижину. Но тут он вспомнил про власть огня и развел в очаге настоящий костер. Из трубы повалил густой дым и повис над землей в тихом сыром воздухе, завиваясь длинными лентами между деревьев. Наконец легкий порыв ветра донес небольшой его клуб до морды лося. Широкие ноздри втянули запах, способный пробудить панический ужас, и великан, повернувшись, унесся тяжелой рысью в свое дальнее болото и больше возле хижины не показывался.

За эти четыре дня олени приходили к ней пять раз и вели себя так, словно прекрасно знали, что этот человеческий детеныш совершенно безопасен и таинственное нечто, убивающее на расстоянии, им не грозит.

Ах, как Рольф жалел, что у него нет ружья! В его памяти вновь и вновь воскресало лицо лавочника и прекрасное ружье, которое тот предлагал ему за двадцать пять долларов, и долг обещал взять пушниной, когда весна положит конец промысловой охоте. Как мальчик ругал себя! Упустить такую возможность! Он поклялся обзавестись ружьем при первом же случае и устроить так, чтобы этого случая ждать пришлось недолго.

Впрочем, одну небольшую победу он в эти дни все-таки одержал. Похититель оленьего мяса с крыши по-прежнему навещал хижину, о чем свидетельствовали следы покушений на мешок, висевший в кладовой, – там кое-где, видимо, остались щели. Вспомнив, что Куонеб обвинил в краже куницу, Рольф поставил два крупных капкана: один на крыше возле дыры, через которую, как он заключил, зверек пробирался внутрь кладовой, а второй – на ближайшем карнизе.

Поставил он их без особых ухищрений: сделал в глиняном настиле углубления, достаточно широкие, чтобы уместить заряженный капкан; кружок, спускающий створки, аккуратно укрыл травой, а по бокам расположил колючие ветки с таким расчетом, чтобы, перепрыгивая их, куница угодила лапой на кружок. Другой конец цепи он прикрепил к чурбаку.

Хотя наблюдать куниц доводится редко, все же нет никаких сомнений, что охотятся они в основном при свете дня. Ночью на крыше царила полная тишина, а утром, спустившись к озеру за водой, Рольф заметил длинную темную полосу и решил, что это утиная стая. Он сел, чтобы последить за утками, и услышал царапанье в ветвях дерева за хижиной, словно там возилась белка.

Затем мальчик увидел, как ему показалось, большую темную белку. Она молнией взлетела вверх по этому дереву, спустилась по другому, пронеслась по бурелому, скользнула под валежник, не уступая в быстроте самой резвой из белок. Время от времени она вдруг застывала на месте и вглядывалась в какой-нибудь дальний, чем-то подозрительный предмет. Коричневый метеор мелькнул на толстом стволе, и секунду спустя из кроны с квохтаньем вылетели два рябчика, а куница, гибкая, грациозная, играющая каждой жилочкой, уже была на земле.

Длинными прыжками она пронеслась по бревну и на середине его замерла, уставилась на заросли осоки, в три волнистых прыжка достигла их, исчезла среди стеблей и тут же появилась вновь, сжимая в свирепых челюстях полевку. Прыжок в сторону – и еще одна пискунья отпищалась навсегда, а затем и третья. Три задушены, три отброшены, а коричневая глянцевитая змееподобная хищница уже заинтересовалась пролетающей вверху утиной стаей.

Потом она нырнула в чащу ивняка, выскользнула из нее снова, как угорь из ила, и вскарабкалась по сухому дереву со сломанной верхушкой, усеянному дуплами – работой дятлов. Куница прыгнула в самое широкое с такой быстротой, что Рольф успел сообразить, что произошло, только тогда, когда она выскочила из дупла, волоча белку-летягу с раздробленной головой. Бросив летягу, хищница тут же с кровожадным ворчанием прыгнула на еще дергающееся тельце, бешено его встряхнула, располосовала, отбросила в сторону и коричневой волной покатилась по земле, сверкая желтой грудкой, словно большой золотой бляхой. И вновь остановилась, словно пойнтер, почуявший дичь.

Сколько грации было в этой позе – и сколько злобы! Тут змеиная, совсем как у кобры, головка повернулась навстречу ветру, и куница начала принюхиваться. Сделала несколько мелких шажков, вновь понюхала ветер и землю. Еще несколько шажков – и она от вытянутой шеи до подрагивающего хвоста превратилась в напряженное внимание. Миг – и она метнулась в чащу, а с другой стороны оттуда выскочил заяц-беляк и кинулся прочь, ища спасения.

Прыг, прыг, прыг… Каждый прыжок покрывает двенадцать футов с такой стремительностью, что глаз не успевает за ним уследить, но куница не отстает. Ах, какая это была гонка! Как они мелькали среди валежника! Заяц был проворнее, но мужество стоит так много, а он его почти утратил! Однако, на свое счастье, он побежал по оленьей тропе к броду. Свернуть с нее он уже не мог. Выбора не было – он прыгнул в речку и поплыл, изо всех сил работая лапами.

А куница? С какой стати ей мочить мех? Она терпеть не могла воду, голод ее не мучил, она просто развлекалась, а плавание в ее программу развлечений не входило. Подобрав мускулистые ноги, она затормозила свой бег у самой отмели, а ушастый тем временем уже почти добрался до противоположного берега.

А коричневая смерть понеслась теперь назад, словно крылатая змея, зловещей тенью стелясь по земле все ближе и ближе к хижине, обитатель которой не спускал с нее глаз. Поравнявшись с трупом летяги, куница задержалась, чтобы потерзать его еще немного, затем исчезла в валежнике и вновь выскочила из него так скоро и в таком отдалении, что Рольф было подумал, что это какая-то другая куница. А она вспорхнула по углу хижины, словно бы без малейшего усилия, повела из стороны в сторону темно-коричневой мордочкой, сверкнула желтизной горла и направилась к дыре.

Рольф завороженно следил, как красавица-злодейка, изящно отталкиваясь от глиняной кровли, легкими, размеренными прыжками торопится к своему потайному ходу в кладовую – к своей погибели. Раз, два, три – она перемахнула через колючую верхушку можжевелового куста и обеими передними лапами угодила в капкан. Громкий щелчок, яростный вопль, метания, почти невидимые в своей стремительности, – и погубительница белок сама превратилась в жертву.

Рольф поспешил к ней. Схваченная капканом чертовка исходила пеной от ярости и ненависти. Она свирепо грызла железо и гневно завизжала, увидев двуногого врага.

Ее метаниям надо было положить конец – чем быстрее, тем лучше. И как сама она расправилась с летягой и полевками, как Куонеб расправился с норкой, так Рольф расправился с коричневой смертью, и в лесу воцарилась тишина.

– Это для Аннеты, – сказал Рольф вслух, вспомнив свое обещание, и повесил сушиться на распорке кунью шкурку.

«Йие! Йие! Йие!» – донеслись до него три коротких крика, совсем как в тот день, когда он познакомился с Куонебом, и он увидел, что поперек узкого озера скользит каноэ его товарища.

– Мы нашли край хорошей охоты, – объявил индеец, когда Рольф придержал каноэ, а почти уже совсем поправившийся Скукум завилял не только хвостом, но и всем туловищем, радостно приветствуя возвратившегося хозяина.

Первое, что увидел Рольф, была великолепная бобровая шкура, распяленная на обруче из ивового прута.

– Ого-го-го! – воскликнул мальчик.

– Ак! Я нашел еще одну запруду.

– Замечательно! – отозвался Рольф, впервые в жизни поглаживая бобровый мех.

– А вот это и того лучше, – сказал Куонеб, протягивая на ладони пару мускусных желез.

Их пахучие выделения, получившие название бобровой струи, по неизвестной причине действуют на всех животных самым неотразимым образом. Люди слабо чувствуют этот запах, но бобровая струя обладает свойством усиливать, закреплять и поддерживать запах любого вещества, к которому ее подмешивают.

Всякий траппер рад добавить таинственной бобровой струи на приманку в ловушке. Теперь Рольфу с Куонебом оставалось только подмешать порошок из высушенных и истолченных бобровых желез в бутылку, в которой рыбий жир, протухшие обрезки щуки, сероводород и солнечный свет уже настоялись в нечто непотребное. Добавка превратит эту устрашающую смесь в совсем уж адское варево, источающее то, что мы воспринимаем как тошнотворную вонь, а наши мохнатые братья – как пленительное благоухание, манящее издали, точно нежнейшая музыка, неумолимое, точно рок, расслабляющее, точно веселящий газ, успокаивающее и дурманящее, точно полынная настойка.

В арсенале охотничьих хитростей нет ничего равного по коварству силе этой смеси, притягательной и усыпляющей осторожность. Действие ее столь же смертоносно, как и необъяснимо, а потому в некоторых штатах ее внесли в список колдовских снадобий, применение которых строжайшим образом возбранялось. Но в дни Куонеба среди лесистых холмов к ней относились иначе, и обитатели хижины над озером полагали, что почти завершили все необходимые приготовления к зимней добыче пушнины.

Тридцать ловушек, поставленных Куонебом, да шестьдесят, которые они поставили вдвоем, да дюжина остальных капканов были неплохим залогом будущих успехов. Близился ноябрь, время лучших мехов, так почему бы и не начать немедленно? Нельзя, потому что погода стояла теплая. И пушные звери, убитые бревном в ловушке, успеют разложиться, прежде чем траппер до них доберется. Такой способ добычи пушнины требует морозов.

Уже была нарублена и наколота большая поленница дров; хижина и кладовая проконопачены и утеплены завалинками. Отстреливать оленей на мясо до наступления холодов тоже не следовало: запас испортился бы. Однако одно дело все-таки нашлось. Зимой обойтись без лыж никак нельзя, а вот плести их куда удобнее, пока еще тепло.

Рамы для своих лыж индейцы изготовляли из березы и ясеня. Береза крепче, но зато труднее поддается обработке. В низине неподалеку ясени росли в изобилии. Охотники выбрали молодое деревце, срубили его и превратили в тонкое бревно десятифутовой длины. Оно пошло на изготовление длинных планок. Руководил работой, разумеется, Куонеб, а Рольф старательно следовал всем его указаниям.

Каждый взял по планке и принялся ее обтесывать так, чтобы она получилась ровной, шириной в дюйм, а толщиной в три четверти дюйма. Точно пометив середину, они на десять дюймов вправо и влево от метки продолжали стесывать планку до полудюймовой толщины. Затем каждый приготовил две плоские поперечины десяти— и двадцатидюймовой длины и прорезал для них пазы в нужных местах планки. Тем временем вода в котелке уже закипела. Согнув свою планку и связав веревкой концы, чтобы она не разогнулась, сначала Куонеб, а за ним и Рольф пристроили эти деревянные полукружья над бурлящим кипятком.

Не прошло и часа, как распаренная древесина стала податливой, и они без труда, хотя и очень осторожно, изогнули обе планки в продолговатые овалы, вставили поперечины в пазы, свели концы вместе примерно на одну шестую всей длины будущей лыжи и временно обмотали веревкой. Затем положили готовые рамы на выровненную площадку, придавили тяжелыми чурбаками, передний конец каждой загнули вверх на два дюйма и оставили их сохнуть, а Куонеб принялся готовить ремни для оплетки.

Еще неделю назад он вымазал оленью шкуру увлажненной золой лиственных деревьев и опустил ее в жидкий ил. Теперь соскрести шерсть не составило никакого труда, и кожа, отлично очищенная, ровно обрезанная по краям, была расстелена на земле – мягкая, кремово-белая, упругая.

Начав снаружи и ведя нож примерно в четырех дюймах от внешнего края, Куонеб принялся спираль за спиралью превращать кожу в один длинный ремень. Затем он взялся за вторую оленью шкуру, не такую большую и более тонкую. Хорошенько наточив нож, индеец повторил прежнюю процедуру, стараясь, чтобы ширина этого ремня была вдвое уже.

Затем оба принялись шнуровать рамы тонким ремнем перед упорами и позади них, а между ними – там, куда ставится нога, – более толстым. Искусница-индианка, конечно, посмеялась бы над грубоватостью этих лыж, но, если им и не хватало изящества, получились они крепкими и надежными.

Естественно, после лыж настала очередь тобоггана – индейских санок. Возни он требовал куда меньше. На полозья пошли четыре тонкие ясеневые доски шириной в шесть дюймов и длиной в десять футов. Передний конец каждой был распарен и загнут – одинаково у всех четырех. После чего оставалось только наложить поперечины и крепко перевязать все пересечения остатками ремней.

Куонеб предпочел спать в парусиновой палатке, и Рольф со Скукумом перебрались из хижины к нему. Песик совсем выздоровел и не раз в глухие ночные часы пулей вылетал наружу и с заливистым лаем пускался в погоню за каким-то зверем.

Утром следы рассказывали, что навещали их лисицы, которых привлекал отчасти аромат погребенных под валежником оленьих внутренностей, отчасти песчаный пляж, удобный для разных лисьих игр, а отчасти – любопытство, толкавшее их разведать побольше о хижине, охотниках и их собаке.

Как-то утром после очередных ночных пробежек Скукума Рольф сказал:

– Лисий мех в самой поре. Почему бы мне не прибавить пару шкурок к этой? – И он не без гордости кивнул на кунью шкурку.

– Ак! Это хорошо. Попробуй – и научишься.

Достав два лисьих капкана, Рольф принялся за работу. Он осмотрел места, где лисицы чаще всего играли, выбрал две протоптанные тропки, поставил капканы точно так же, как на куницу, тщательно их прикрыв. Потом положил две можжевеловые ветки поперек тропок с обеих сторон капкана: лисицы побегут по привычной дорожке, перепрыгнут через ветку и угодят в капкан.

Для надежности он положил возле каждого капкана обрезок мяса, а кусок побольше водрузил на камень на полпути между ними. В заключение мальчик насыпал свежей земли на тропку, а также вокруг капканов и камня с приманкой, чтобы следы были четкими.

Утром следы на пляже поведали ему, что лисицы ночью приходили, но ни единая даже рядом с капканами не прогулялась. Рольф долго изучал следы и мало-помалу прочел по ним, что происходило, пока он спал.

Лисицы явились как обычно и затеяли игры. Приманку и капкан они обнаружили почти сразу – да и как же иначе с их-то чутьем! – и столь же быстро учуяли, что капканы подозрительно пахнут железом, а вокруг все просто смердит человеком, и руками его, и ногами. Правда, рядом было мясо, но жесткое и холодное. То ли дело теплые, вкусные полевки, которые еще кишмя кишат на каждой прогалине!

Лисицы отъелись за лето, и голод их ничуть не мучил. Так ради чего подвергать себя немалому риску? Короче говоря, никакая каменная ограда не укрыла бы тропку и мясо от лисиц столь надежно, как открыто подстерегающие их капканы. Ни единого следочка вблизи, зато в стороне их хватало, и каждый свидетельствовал, с какой уверенностью лисицы сворачивали с привычного пути.

– Ак! Другого и быть не могло. Попробуешь еще?

– А как же! – Рольф припомнил, что не позаботился отбить запах у капканов и собственной обуви.

Мальчик развел костер из можжевельника и тщательно окурил дымом капканы, цепи к ним и прочее свое снаряжение. Потом взял кусок сырого мяса и протер им свои кожаные рукавицы, а затем подошвы, дивясь про себя собственной тупости: пойти ставить капканы, не приняв очевидных мер!

Он прикрыл капканы мягкой подушечкой мха, ветки убрал и аккуратно присыпал все кругом сухой землей, а затем не без самодовольства осмотрел плоды своих трудов. Человеческий глаз, безусловно, не заметил бы ничего подозрительного, и Рольф не сомневался в успехе.

– Лиса не глазами видит, – сказал Куонеб, но ничего добавлять не стал, полагая, что лучше всего человек учится на собственном опыте.

Утром Рольф вскочил и сразу помчался осматривать капканы. Ничего! Правда, одна лисица приблизилась к роковому месту на три шага, но вела себя так, словно ее чрезвычайно забавляла эта детская уловка. Поставь мальчик у капканов сторожа с дубинкой, он и то не оградил бы их от лисьих посягательств с большим успехом.

Рольф вернулся в полном недоумении. Но не прошел он и десятка шагов, как услышал позади отчаянный визг: неугомонный Скукум попался лапой в первый капкан. Боль была не особенно сильной, и взвыл он больше от обиды и неожиданности: бегаешь совсем рядом с домом, а тебя вдруг хватают за ногу!

Охотники поспешили на выручку и вызволили песика из ловушки целым и невредимым, потому что на лисьих капканах зубьев нет и они просто удерживают животное на месте. Мучительны тщетные усилия вырваться, голод и жажда, а потому трапперу следует почаще обходить свои капканы, чтобы такие страдания особенно не длились.

Куонеб решил, что пора ему вмешаться:

– Не так уж плохо ты их поставил. Если бы думал поймать енота, норку, или куницу… или собаку. Но только не лису и не волка. Они очень умные. Вот смотри!

Индеец достал пару толстых кожаных рукавиц и окурил их можжевеловым дымом вместе с капканами. Потом натер подошвы своих мокасин сырым мясом. Затем выбрал маленькую бухточку и положил длинную жердь так, что она одним концом легла на сухой галечник, а другим ушла в озеро.

Взяв в руки кол, Куонеб аккуратно прошел по жерди и вбил его в дно шагах в трех от берега. Затем расщепил кол сверху, засунул в расщеп комок мягкого мха и капнул на него духовитым охотничьим приворотом. На кружок капкана он положил комок еловой смолы и нагревал его горящей лучиной, пока смола не растаяла, а тогда вдавил в нее плоский камешек.

Цепь капкана он привязал к тяжелому камню удобной формы, утопил его в воде между колом и берегом и в заключение поставил капкан на камень так, что он оказался под водой весь, кроме приклеенного смолой камешка на кружке. Повернувшись, Куонеб прошел назад по жерди, поднял ее и унес.

Возле капканов не осталось ни человеческих следов, ни запаха.

Тем не менее ночью лисицы к нему не подошли. Прежде они должны были освоиться с его появлением. «Всякий новый предмет опасен», – гласит одна из их заповедей.

Утром Рольф позволил себе пару насмешек. Но Куонеб был невозмутим:

– Ва! В первую ночь ни один капкан не захлопывается.

Второго утра им дожидаться не пришлось. Где-то за полночь Скукум с лаем выскочил из палатки, они последовали за ним и увидели лисицу, которая металась, волоча за собой капкан с якорным камнем. Тут же рыжая разделила судьбу норки и куницы. Связав задние лапы убитой лисицы, охотники повесили ее на колышек в хижине, а утром с удовольствием оглядели пышный мех и добавили его к своим прежним трофеям.

Ночью погода изменилась. Задул сильный северный ветер. К полудню все утки покинули озеро. В небе на юго-восток потянулись косяки гусей, оглашая воздух громкими криками. А ветер становился все холоднее и холоднее, и скоро мелкие заводи затянуло льдом. Пошел легкий снежок, затем перестал, небо прояснилось, ветер утих, но мороз крепчал.

На следующее утро, когда индеец и мальчик проснулись, холод был лютый. Озеро замерзло почти все, оставалась лишь широкая полынья на середине. Куонеб тотчас взобрался на скалу, развел костерок и, затянув «Песню охотника», бросил в пламя лисьи и куньи усы, щепотку сухой бобровой струи и щепотку табака. Едва спустившись, он начал собирать в дорогу одеяла, бобровые капканы, охотничье ружье и припасы на два дня. К этому он прибавил рыбу для приманки и бутылку с духовитым приворотом.

Охотники отправились в путь. Они быстро заряжали ловушку за ловушкой и клали приманку. Напоследок Куонеб бросал внутрь кусочек мха, чуть смоченный приворотом. Проделав это в первый раз, он слегка мазнул смесью свои мокасины, и Рольф громко присвистнул.

– По этому следу куница пойдет еще и через месяц, – объяснил индеец.

Скукум, видимо, разделял мнение Рольфа и не свистнул только потому, что не умел. Зато он вскоре спугнул стайку рябчиков, которые взлетели на ветку ближайшего дерева, и Рольф тупыми стрелами сбил трех. Грудки охотники оставили себе на обед, а остальное, включая внутренности и перья, пошло на приманку для куниц, которой хватило на все ловушки, заряженные до полудня.

Затем индеец с мальчиком вышли к бобровой запруде. Лед был еще тонок и не выдержал бы человеческого веса, но они без труда отыскали пристаньки, где бобры выбирались на берег и после наступления холодов. У каждой трапперы поставили стальной бобровый капкан, укрыли его сухой травой, а в шаге перед ним воткнули расщепленный прут с кусочком мха, смоченным приворотом. В кольцо цепи продевалась длинная жердь, которую затем глубоко загоняли в ил, наклонив в сторону, противоположную воде.

Прием был стар и много раз проверен на опыте. Бобр идет исследовать источник столь знакомого запаха. Ногу ему защемляет капкан. Инстинктивно, как всегда в минуты опасности, бобр ныряет. Кольцо скользит по жерди и останавливается там, где она уходит в ил. Всплыть с капканом и цепью бобр не может и погибает.

За час охотники поставили шесть капканов на бобров. А несколько минут спустя, едва занявшись поисками рябчиков, бросились вызволять Скукума, вознамерившегося вступить в очередную схватку с дикобразом. Тем не менее еще несколько рябчиков они добыли, зарядили ловушки на протяжении следующих двух миль и остановились на ночлег.

Под утро повалил снег, и, когда трапперы проснулись, снег уже покрыл землю трехдюймовой пеленой. Первый снег в Адирондаке удивительно красив. Всю осень природа словно специально готовится к нему. Деревья сбрасывают зеленые листья, чтобы виднее стали кисти красных ягод; камыши желтеют, становятся золотисто-бурыми и наклоняются в ожидании серебряного груза; невысокие холмы и ряды елей выступают на первый план, и для полного эффекта не хватает только сияющего белого покрова.

И вот точно подвенечная фата окутывает деревья. Всюду сверкает серебро, будто на сбруе боевого скакуна, преображаясь в золото, когда настает час заката, и тогда понимаешь, как нужен природе этот ее хрустальный убор, этот наряд из мерцающей парчи. Красота вокруг взволновала охотников, хотя выразить своих чувств они не умели. Рольф пробормотал: «А хорошо!» Куонеб же только смотрел, не нарушая молчания. В восточных лесах нет другого такого места, где снег рассказал бы столько всяческих историй, и, продолжив свой путь, охотники словно обрели удивительную способность собак, которым каждый след сообщает какие-то сведения о тех, кто проходил тут и совсем недавно, и несколько часов назад. И хотя в первый день после метели снежная книга могла поведать меньше, чем на следующий, а на следующий – меньше, чем на третий, она все-таки была уже очень интересной.

Вот тут, когда метель еще не улеглась, пробежал самец-олень. А вон там дорогу им перешла лиса, подозрительно обогнувшая ловушку впереди. Этот широкий след из частых крупных отпечатков оставил кто-то из недругов Скукума. А тут длинными прыжками бежала куница. Вон ту чащу она исследовала, точно гончий пес, а вот тут наткнулась на пахучий след Куонеба. Остановилась, принюхалась и заспешила дальше – да прямо в ловушку.

– Бревно свалилось, ура! – закричал Рольф, потому что под бревном лежала убитая куница поразительной красоты – темная, почти черная, с широкой золотой манишкой.

Они направились назад к бобровой запруде. В следующей ловушке бревно валялось на земле, но она была пуста. Затем они вышли к ловушке, в которую попалась красная белка – не добыча, а одна досада! Только и толку, что ее можно оставить вместо приманки, когда бревно будет вновь установлено. Зато в третьей лежала куница, а в четвертой – горностай. В остальные ловушки никто пока не заглядывал, однако к запруде они пришли с тремя хорошими шкурками.

Настроение у друзей было прекрасное, и все же они не были готовы к редкостной удаче, которая их поджидала. Каждый капкан одарил их крупным мертвым бобром. Пять долларов шкура! Куонеб с Рольфом ощутили себя настоящими богачами. К тому же это означало, что бобры тут непуганые, а значит, на них давно не охотились. Запруды обещали им по меньшей мере пятьдесят шкур.

Трапперы вновь зарядили капканы и, разделив груз, ушли подальше: зажигать костер вблизи от своей бобровой запруды никак не годится. К их поклаже добавились еще сто пятьдесят фунтов общего веса бобров, что к дальней прогулке не располагало, а потому, найдя укрытое от ветра место в полумиле от запруды, они развели костер и сняли шкуры со своей дневной добычи. Тушки они выпотрошили и повесили на деревья, чтобы забрать их когда-нибудь потом, но шкуры и хвосты взяли с собой.

За день приятели проделали большой и тяжелый путь, разложив приманки во все ловушки, и добрались до дому поздно вечером.

В мире людей ноябрь – это месяц уныния, отчаяния и самоубийств.

В мире дикой природы ноябрь – это месяц безумия. Безумия самого разнообразного, однако первенство в этом отношении остается за белохвостым оленем. У этого безумия есть свои симптомы, точно у какой-нибудь грозной болезни, – шеи самцов словно распухают, и их всех охватывает настоящая лихорадка. Наступает время долгих упорных поединков между рогатыми соперниками. Забывая даже о еде, они мечутся по лесу в поисках, с кем бы расправиться.

Рога, отраставшие с весны, теперь достигли максимальной величины, они остры, тяжелы, полностью очищены от «бархата». Они безупречны. Но для чего? Создала ли их природа для того, чтобы пронзать, ранить, убивать? Как ни странно, это наступательное оружие используется почти только для обороны. В схватках оленя с себе подобными рога играют скорее роль щита, а не мечей и копий. И долгие упорные поединки, в сущности, сводятся к борцовскому состязанию, а то и просто испытанию на выносливость: кто кого перетолкает?

Роковой исход крайне редок. И выпад, влекущий гибель, вовсе не распарывает тело врага. Нет, он приводит к тому, что рога безнадежно переплетаются и скованные друг с другом противники умирают голодной смертью, так как высвободиться им не удается. Сообщений об оленях, найденных убитыми на месте драки с соперником, крайне мало, а вот трупы со сплетенными рогами видели очень многие.

В краю, где обосновались Рольф с Куонебом, олени бродили сотнями. Половину составляли самцы, и по меньшей мере половина их на протяжении ноября вступала в бой раза два-три в день, а то и больше. Иными словами, в радиусе десяти миль от хижины за месяц состоялось около тысячи поединков, а потому неудивительно, что некоторые разыгрывались на глазах у Рольфа, а многие другие он если не видел, то слышал.

Теперь они с Куонебом перебрались в хижину, и в тихие морозные вечера, выйдя прогуляться перед сном, Рольф с интересом вслушивался в голоса ночного мрака. Иногда до него доносилось уханье филина, а изредка и волчий вой. Но куда чаще стук рогов возвещал, что где-то далеко в лесу, на холме, два оленя решают самый главный вопрос: кто из них сильнее?

Как-то утром он услышал непонятное постукивание в том направлении, откуда ночью до него доносился шум поединка. После завтрака он в одиночку отправился выяснить, в чем дело, и, выйдя к прогалине, осторожно осмотрел ее сквозь кусты. Два оленя, упершись лбами, пытались толкать друг друга, но силы их совсем иссякли. Высунутые языки и широкая площадка истоптанного снега свидетельствовали, что бой продолжается уже много часов и что действительно ночью мальчик слышал именно их. Но противники были равные, и зеленый огонь в их глазах выдавал свирепый дух, скрытый под кроткой внешностью.

Рольф, не таясь, подошел совсем близко. Если бойцы его и заметили, то не обратили на него ни малейшего внимания. Во всяком случае, они продолжали бодаться, еле держась на ногах. Но затем, остановившись, чтобы перевести дух, приподняли головы, втянули ноздрями воздух и, почуяв страшного врага, затрусили прочь. Шагов через пятьдесят они оглянулись и затрясли рогами в видимом сомнении – то ли убежать, то ли продолжать схватку, то ли броситься на человека. К счастью, они предпочли первое, и Рольф без дальнейших приключений вернулся в хижину.

Куонеб выслушал его рассказ, а потом сказал:

– Они могли тебя убить. Сейчас все рогачи ополоумели. И часто бросаются на людей. Брата моего отца убил олень в месяц безумия. Когда его нашли, от него осталось какое-то месиво. Он начал было карабкаться на дерево, но олень прижал его к стволу. По следам в снегу было видно, что он удерживал оленя за рога, пока совсем не ослаб. Ружья у него с собой не было. А олень ушел. Вот все, что удалось узнать. Нет, уж лучше довериться медведю, чем оленю.

Индеец говорил скупо, но его слова нарисовали страшную в своей достоверности картину. Когда Рольф в следующий раз услышал отдаленный стук рогов, ему тотчас вспомнился ужас этой схватки в снегу, и у него родилось новое чувство к рогатым красавцам столь переменчивого нрава.

Две недели спустя, возвращаясь домой после короткого обхода ловушек, мальчик услышал непонятные звуки в лесных зарослях впереди – громкие, хриплые, басовитые, почти человеческие вопли. Такими жутковатыми криками зимний лес оглашает обычно сойка или ворон, но басовитыми – только ворон.

«Куок, куок, ха, ха, ха! Хрру-у, хррр, ху-уп, хууп!»

Дьявольская ария не смолкала, и, крадучись пробираясь вперед, Рольф увидел мелькающие в невысоком сосняке черные крылья.

«Хо, хо, хо! Уа-а, хью-у-у!» – точно демоны, хохотали смоляные вестники смерти, и Рольф разглядел, что по нижним веткам расселось около десятка этих птиц. Они подпрыгивали, а порой слетали на землю. Один спустился на какой-то бурый бугор. И тут бугор шевельнулся. Ворон клюнул еще два-три раза, но бугор всколыхнулся, и птица взлетела на ближайший сук. «Ва-ва-ва-во! Хо-ую-воу-ррррр-рррр-ррр!» – закричали остальные вороны.

У Рольфа с собой были только лук, карманный нож и топорик. Крепко сжимая в руке топорик, мальчик бесшумно двинулся вперед. Вороны хрипло захохотали, взлетели повыше, и вновь раздалось «хо-хо, хо-хо», точно вурдалаки потешались над какой-то своей вурдалачьей шуткой.

А Рольфа охватил ужас, смешанный с жалостью. Крупный, могучий олень – то есть прежде могучий – вставал на ноги, пошатывался, падал на колени, приседал на задние ноги и все время дергал, тянул, приподнимал какой-то огромный серый куль – труп другого оленя, своего погибшего соперника. Как потом выяснилось, шея у него была сломана, но рога, великолепные крепкие рога, зацепились за рога победителя, намертво вошли в них, словно свинченные или стянутые стальными кольцами. Живой олень, как ни был он силен, едва мог шевелить головой, отягощенной всем весом погибшего.

Следы на снегу показывали, что вначале он протаскивал свой страшный груз на десятки ярдов, объедал побеги и веточки. Так тянулось, пока его силы совсем не иссякли. По меньшей мере несколько дней, если не целую неделю, бедняга мало-помалу умирал, хотя смерть никак не наступала. Бока у него запали, иссохший высунутый язык уже не дотягивался до недоступного снега в каком-нибудь футе от него. Но едва он заметил нового врага, мутные, подернутые смертной пленкой глаза загорелись зеленым огнем.

Вороны уже выклевали глаза погибшего оленя и расклевали ему спину. Они примеривались и к живому, но ему удавалось передней ногой отгонять их от морды, тем не менее положение его было ужасным.

Такого хватающего за душу зрелища Рольф еще в лесах не видел. Да и не только в лесах. Сердце у него сжималось от жалости к бедному зверю. Он забыл, как убивал таких же оленей ради их мяса, и видел перед собой просто лесного красавца, которого поджидала неминуемая и страшная гибель, просто страждущее живое существо, и поспешил к нему на помощь.

Ровным шагом он подошел к скованным головам и резко ударил лезвием топорика по рогу погибшего оленя, выбрав место у самого основания. На живого оленя удар этот подействовал самым удивительным образом. Он весь встрепенулся, показывая, что до смерти ему все же было еще далеко, дернул головой, а потом отпрянул, волоча за собой и труп, и нежданного спасителя.

Рольфу вспомнились слова Куонеба: «Твой язык творит большое колдовство!» И он заговорил с оленем – ласково, успокаивающе. Потом шагнул к нему и легонько постучал по рогу, который намеревался срубить. Не умолкая ни на секунду, он постепенно увеличивал силу ударов и в конце концов начал рубить всерьез. Рог, очень толстый и крепкий в эту пору года, долго не поддавался. Но Рольф добился своей цели и высвободил живого оленя. Высвободил для чего?

Не рассказывайте это поклонникам диких оленей! Скройте от тех, кто слепо верит, будто доброе дело всегда вознаграждается благодарностью. Откуда только у спасенного взялись силы! Дав волю накопившейся злобе, он бросился на своего спасителя, стремясь нанести ему смертельный удар.

Рольф, захваченный врасплох, еле успел схватить убийцу за рога и увернуться. Олень яростно боднул его. Какой дьявол вдохнул в него вдруг такую силу? Рольф не удержался на ногах. Продолжая отчаянно держаться за беспощадные рога, он закричал так, как никогда в жизни не кричал:

– Куонеб! Куонеб! Ко мне! Помоги!

Но олень уже прижал его к земле, надавил на грудь, стараясь изловчиться и ударить его рогами. Рольфа спасал пока только их размах – концы рогов упирались в землю по обеим сторонам его тела. Но на грудь ему наваливалась сокрушительная тяжесть, ему не хватало воздуха, чтобы крикнуть. Как похохатывало воронье на своих сучьях!

Глаза оленя вновь пылали изумрудным пламенем кровожадной ненависти, и он ворочал могучей шеей из стороны в сторону с бешеной силой. Мальчик уже почти не мог сопротивляться, ребра его трещали.

– На помощь! – прохрипел он, когда обезумевший зверь приподнял голову и опять попытался высвободить рога для последнего удара.

Это ему уже почти удалось, но тут черные птицы взмыли в воздух с громким карканьем, а из-за деревьев вылетел какой-то клубок и ринулся в бой. Олень поменьше? Нет… Но кто же? Рольф ничего не успел понять, а Скукум уже с рычанием сомкнул пасть на задней ноге убийцы.

Опрокинуть оленя ему не удалось бы, но кусал и грыз он неистово, а зубы у него были острые. Мгновение – и, отпустив ногу, пес впился в нежный живот. Олень, уже обессилевший, взвился было на дыбы, но зашатался и упал. Прежде чем он успел подняться, Скукум уже пиявкой повис у него на носу. Олень вертел толстой шеей, волочил пса по земле, но стряхнуть не мог.

Рольф воспользовался передышкой, встал на подгибающиеся ноги, поднял топорик и оглушил зверя ударом по лбу. Потом нашел в снегу свой нож, нанес охотничий удар в горло и рухнул в снег, ничего уже не видя и не слыша. Когда он открыл глаза, над ним наклонялся Куонеб.

Лицо индейца было озабоченным. Рольф скосил глаза на пылающий рядом костер. Заметив, что он очнулся, Куонеб улыбнулся удивительно ласковой и нежной улыбкой, показав ровные, белые зубы. Он тут же напоил Рольфа горячим чаем, и мальчик настолько пришел в себя, что сел и рассказал о своем приключении.

– Это злой манито! – Куонеб посмотрел на убитого оленя. – Мы не будем есть его мясо. Но каким колдовством ты привел сюда Скукума?

– Колдовством моего языка. Когда олень бросился на меня, я закричал, я позвал на помощь!

– Отсюда далеко до хижины, – сказал Куонеб. – Я не мог тебя услышать. И Скукум не мог. Но Кос Коб, мой отец, говорил мне, что человек, когда зовет на помощь, сотворяет колдовство, которое летит дальше голоса. Может, и так. Я не знаю. Но мой отец был очень мудрый.

– А ты видел, как Скукум побежал за мной?

– Нет. Ты ушел, а он все время был со мной, но только тревожился и повизгивал. А потом куда-то подевался, и прошло много времени, прежде чем я услышал его лай. Такой лай значит: беда! И я пошел на звук. Он привел меня сюда.

– Скукум, наверное, пробежал по моему следу от ловушки к ловушке.

Час спустя друзья решили вернуться домой. Вороны выкрикивали у них над головой свои «ха-ха-ха» и «хо-хо-хо». Роковой, срубленный Рольфом рог Куонеб подобрал с земли и повесил на молодом деревце вместе с куском табака и красной ниткой, чтобы умиротворить злого духа, который, конечно, оставался поблизости. Рог так и висел там много лет, пока деревце не стало могучим деревом и рог не заплыл корой – весь, кроме самого кончика, который сгнил и отвалился.

Скукум понюхал на прощание своего поверженного врага, выразил ему презрение обычным собачьим способом и затрусил впереди Куонеба и Рольфа.

Не в этот день и не в следующий, но в первый вечер, когда ветер улегся и в ясном небе запылал алый закат, Куонеб поднялся на скалистую вершину холма и зажег костерок. Когда струйка дыма поднялась прямо к багряному облачку вверху, словно спущенная оттуда нитка плотничьего отвеса, индеец сжег щепотку табака, вскинул руки, откинул голову и, весь залитый красным светом, запел новую песню:

Целую неделю у Рольфа болело и ныло все тело, да и у Скукума тоже.

Время от времени Куонеб вдруг становился мрачным и молчал целыми днями. Затем какой-нибудь добрый ветерок согревал его сердце, ледяная корка таяла, превращалась в быстрые ручейки воспоминаний или добрые мысли.

Такой период отчуждения и холодности как раз предшествовал приключению с оленем. Началось все из-за пустяков. После того как морозы сковали всю воду снаружи, Куонеб начал мыть руки в миске, которая служила, кроме того, для замешивания теста. Рольф же был воспитан в совсем иных понятиях о назначении кухонной утвари и в конце концов забыл про уважение, которое должен был оказывать возрасту и опыту. Это, собственно, и явилось главной причиной, почему он ушел осматривать ловушки в одиночестве.

Теперь, обдумав положение на досуге, он решил, что наилучший выход – обзавестись тазиком для мытья. Но откуда его взять? В те дни жестяные изделия были относительной редкостью и стоили дорого. Почти все необходимое для жизни люди искали в лесах, и благодаря опыту и сноровке, передававшимся от старших к младшим, они обычно находили то, в чем нуждались.

Рольф не раз видел, как выдалбливались колоды, из которых поили лошадей, и корыта для свиного пойла, и корытца, чтобы насыпать корм курам, и так далее и тому подобное, да и сам умел их делать. А потому, взяв липовый чурбак и топор, он принялся выдалбливать его под тазик для мытья.

Будь у него нужные инструменты, тазик, наверное, получился бы на славу, но, орудуя топором, да еще ноющими руками, мальчик сумел изготовить только очень тяжелую и некрасивую посудину. Вода из нее, правда, не вытекала, но вот для того, чтобы зачерпывать воду из проруби, она явно не годилась. К ней требовался ковшик.

Посмотрев на плачевный плод стольких трудов, Куонеб сказал:

– В жилище моего отца у нас все было из бересты. Вот посмотри: я сделаю миску.

Он принес из кладовой большой сверток березовой коры, запасенной еще в теплую погоду для починки каноэ. (Разумеется, в морозы драть бересту не годится.) Выбрав подходящий кусок, индеец вырезал из него квадрат со стороной в два фута и положил его в воду, кипевшую в большом котелке. Туда же он опустил и связку длинных волокнистых корней белой ели, также собранных до морозов, чтобы ранней весной можно было приняться за починку каноэ.

Оставив их размягчаться в кипятке, он наколол березовой лучины, стараясь, чтобы каждая была в полдюйма шириной и одну восьмую дюйма толщиной. Лучины он тоже положил размачиваться вместе с корой. Затем изготовил прищепки, выбрав палочки с узлом на одном конце, а другой расщепив.

Тут подоспело время снова заняться еловыми корнями. Он вынул их из котелка, отобрал все диаметром около одной восьмой дюйма и очистил их, получив пучок мягких, ровных, белых шнурков общей длиной около десяти футов.

Куонеб разложил кусок бересты как мог ровнее и обрезал его. Каждый угол он сложил вначале вдоль, потом поперек и захватил защепкой, а край обрезал так, что поперек волокна он был прямым, а по волокну полукруглым. Куонеб изогнул по нему размягченную березовую лучину и, прокалывая бересту, накрепко притянул лучину к краю так, что еловые шнуры ложились на нее ровными красивыми витками. Тазик из бересты был готов.

Итак, они обзавелись тазиком для мытья, и причина разногласий была устранена. Рольф с большим интересом принял участие в изготовлении всякой другой полезной берестяной утвари разных размеров, начиная от ковшиков и кончая плетенками для подстилки. Пока он оправлялся от ушибов, лучшее занятие трудно было и придумать, а потому он вскоре стал настоящим мастером. Когда он изготовил отличную коробочку для рыболовных крючков, Куонеб сказал:

– В жилище моего отца ее украсил бы узор из цветных игл дикобраза.

– Ага! – воскликнул Рольф, вспомнив берестяные изделия, которыми торговали индейцы, проходившие через их Реддинг. – Жалко, что у нас нет под рукой дикобраза!

– Ну, может, Скукум отыщет тебе какого-нибудь, – со смешком сказал индеец.

– Но убить Кэка ты мне позволишь?

– Да. Если ты сожжешь его усы, а иглы пустишь в дело.

– Усы-то зачем жечь?

– Так заповедал мой отец! Дым поднимается ввысь, и верховный манито узнает, что убить мы убили, но для дела, и благодарны ему.

Однако нашли они дикобраза только несколько дней спустя, и убить его им не довелось. Но об этом в особой главе.

Шкуру его со всеми дротиками они тем не менее заполучили и повесили ее в кладовой. Иглы, заостренные природой с обоих концов, словно нарочно созданы для рукоделия, но они сплошь белые.

– А как нам их покрасить, Куонеб?

– Летом красок много, а зимой раздобыть их нелегко. Но кое-какие можно.

Он тут же направился в лес, выбрал подходящую тсугу, содрал кусок коры, соскоблил нижний розовый слой и кипятил с ним иглы, пока они не стали тускло-розовыми. Ольховая кора сделала их ярко-оранжевыми, а кора серого ореха – сочно-коричневыми. Дубовые щепки, сваренные в котелке с кусочками железа, покрасили иглы в черный цвет.

– Красную и зеленую краску можно сделать только летом, – сказал Куонеб. – Красную дают ягоды, а самую хорошую – брусника. Мы ее называем ягодой скво и мис-ка-ва. Желтую получают из желтого корня[24].

Впрочем, черные, белые, оранжевые, розовые, коричневые и багровые (сваренные в смеси оранжевой и розовой жидкостей) иглы имеют множество оттенков. Крепятся иглы к бересте очень просто. В нужных местах шилом прокалываются дырки, а острые концы внутри изделия прячут под внутренней подкладкой из той же бересты.

К исходу зимы у Рольфа была готова берестяная шкатулка с крышкой, вся в цветных узорах из игл дикобраза. В нее он бережно уложил темную шкурку – залог того, что все-таки осуществится заветная, почти несбыточная мечта, которую Аннета лелеяла всю свою юную жизнь, и она наконец-то станет обладательницей ослепительного наряда из цветастого ситца, стоящего целых девяносто пять центов.

Гармонии, царившей в хижине, угрожал еще один подводный риф. Всякий раз, когда наступала очередь Куонеба мыть посуду, он просто ставил ее на пол и ждал, пока Скукум не вылижет дочиста все тарелки и сковороду. Такой экономичный способ нравился Куонебу, приводил в восторг Скукума и словно бы полностью оправдывался результатами. Однако Рольф решительно против него возражал.

– Но ведь он ест то же, что и мы, – с недоумением заметил индеец. – А если бы ты не видел, так и знать не знал бы, от воды она чистая или от языка Скукума.

При всяком удобном случае Рольф перемывал заново сомнительную посуду, но нередко такого случая не представлялось, и он не знал, как выйти из положения. Тем не менее он прекрасно понимал, что дать выход своему раздражению – значит проиграть первый раунд, а потому, убедившись, что общие гигиенические соображения никакого действия не возымели, решил прибегнуть к чисто индейским доводам.

И вот, когда они вечером сидели у огня, он заговорил о своей матери – о ее доброй силе и о всяких скверных силах, которые чинили ей вред:

– Она всегда опасалась, что собака лизнет ей руку или прикоснется к ее пище и тем напустит на нее порчу. А потом собака облизала ей руку и три ночи перед ее смертью являлась ей во сне. – Помолчав, он добавил: – Я во многом похож на мою мать.

Два дня спустя Рольф подглядел, как Куонеб, укрывшись за углом хижины, дал Скукуму вылизать сковороду, на которой они утром растапливали олений жир. Индеец Рольфа не заметил и до конца своих дней правды не узнал.

А мальчик после полуночи поднялся с постели, зажег пучок сосновых лучин, подмазал глаза древесным углем, чтобы придать им испуганный вид, и принялся бить в тамтам Куонеба, распевая:

Куонеб в изумлении привскочил на постели. Рольф словно ничего не заметил и продолжал бить в барабан, жутко подвывая и глядя куда-то в угол. Минуту-другую спустя Скукум жалобно заскулил и начал скрести дверь хижины. Рольф взял нож, отрезал с шеи Скукума клок шерсти, сжег ее в огне лучины и продолжал завывать с устрашающей торжественностью:

Когда ему это надоело, он обернулся и, словно только тут обнаружив, что Куонеб не спит и наблюдает за ним, неохотно объяснил:

– Ко мне во сне пришла собака. Мне почудилось, что она спряталась позади хижины и слизывает олений жир со сковороды. Она смеялась, потому что знала, какую напускает на меня порчу. Вот я и стараюсь отогнать ее, пока она мне не навредила. Откуда мне знать. Я похож на свою мать. Она была очень мудрой, но после трех таких снов умерла.

Куонеб молча вскочил, изъял у Скукума один пучок шерсти, добавил табака, поджег и, пока по хижине разливалось крепкое благоухание шерсти, горящей с табаком, запел самую могущественную из своих песен против злого колдовства.

Когда Рольф, тихонько про себя посмеиваясь, сладко уснул, он знал, что победа в бою за соблюдение правил гигиены осталась за ним. Его друг навеки лишит Скукума высокого и священного сана блюдолиза, сковородомойщика и наводителя глянца на тарелки.

Многочисленные сугробы в лесах вокруг хижины были все в узорах следов, оставленных зайцами-беляками, которых в этих краях называли «кролики на лыжах». Рольф с Куонебом, случалось, видели их, но не обращали на них внимания. Кому нужны зайцы, если кругом полно оленей?

– Сумеешь ты добыть зайца? – как-то спросил Куонеб, когда Рольф совсем поправился.

– Из лука подстрелю, – ответил мальчик. – Только зачем? Нам же хватает оленей.

– Мое племя всегда охотилось на зайцев. Иной раз олени пропадали, и люди ели зайцев. Или во вражеском краю охотиться, чтобы не выдать своего присутствия, можно было только на зайцев тупыми стрелами, и люди ели зайцев. Или на стойбище у скво[25] и детей припасы кончались. Ни еды, ни ружей, а мужчины еще не вернулись с охоты. Тогда они добывали и ели зайцев.

– Ну так я схожу попробую, – объявил Рольф, беря лук и стрелы.

Зайцев он увидел много, но только в самой чащобе. Сколько он ни стрелял, либо в решительную минуту лук задевал за ветку, либо стрела запутывалась в прутьях. Лишь через несколько часов он ввалился в хижину, держа беляка за пушистые задние лапы.

– Мы их добываем по-другому, – сказал Куонеб и повел Рольфа в чащу, где выбрал место, испещренное заячьими следами, и соорудил изгородь из валежника с десятком проходов.

В каждом проходе он устроил ловушку, опустил в нее веревочную петлю, привязанную к жерди, которая опиралась на развилку и была сбалансирована так, что рывок высвобождал ее дальний тяжелый конец – он падал и выдергивал передний высоко в воздух вместе с петлей и добычей в ней.

На следующее утро охотники нашли там четырех беляков. Вытаскивая их из петель, Куонеб нащупал в задней ноге одного какую-то шишку. Осторожно взрезав кожу, он вытащил странный приплюснутый комочек величиной с желудь, покрытый шерстью, а формой напоминающий крупную фасолину. Поглядев на него, индеец повернулся к Рольфу и сказал с большим чувством:

– Ак! Мы нашли край хорошей охоты! Это пито-ваб-ус-онс, колдовской заяц. Теперь у нас в жилище будет храниться сильное колдовство. Вот сам увидишь!

Он подошел к двум петлям, оставшимся пустыми, и протащил по очереди сквозь них колдовского зайца. Час спустя, на обратном пути, в первой петле они нашли еще одного зайца.

– Так бывает всегда, – сказал индеец. – Теперь будем ловить зайцев, когда захотим. Мой отец когда-то добыл пито-ваб-и-хуша, колдовского оленя, и после этого неудачно охотился только два раза. И оба раза оказывалось, что великое колдовство утащил его маленький папуз Куонеб. Очень хитрый был папуз и оба раза принес по бурундуку…

– Что это?

Рольф услышал шорох веток и какое-то пофыркивание. Услышал их и Скукум – он унесся прочь, словно решался вопрос всей его жизни.

«Гав, гав, гав!» – гневно гремел Скукум.

Кто говорит, что у животных нет языка? Звонкое «йип, йип, йип!», когда он облаивал рябчиков на ветке, или заливчатое «вау, вау, вау!», если, вопреки всем запретам, гнался за оленем, были совсем не похожи на сердитые «гав, гав!» перед деревом, на которое взобрался барибал[26], или «гррраеп! гррраеп!», полные кипящей ненависти ко всем дикобразам.

Но теперь слышалось «гав! гав!», точно Скукум увидел на толстой развилке черную тушу барибала.

– Кто-то на дереве, – определил Куонеб.

«Кто-то на дереве»! Рольфу, когда они добрались на место, почудилось, что там собрался целый зверинец. В последней заячьей петле болталось обмякшее тельце рысенка. На соседнем дереве, вокруг которого метался, не жалея глотки, Скукум, сидела злобная старая рысь. На развилке повыше устроился живой рысенок, а над ним еще один, и все трое смотрели вниз на беснующуюся собаку с невыразимым отвращением. Мать иногда шипела, но спуститься и дать псу бой никто из них не решался. Мех у рыси прекрасный, а подстрелить ее нетрудно. Куонеб сбил старую рысь первым же выстрелом, а за ней менее чем за минуту и рысят. Вытащив из петли третьего, они вернулись в хижину. Глаза Куонеба светились:

– Ак! Ак! Отец говорил мне, что это большое колдовство. Ты сам видел, действует оно без промаха!

Раз в неделю они обходили ловушки, и запас пушнины в кладовой все рос. Бобров они добыли двадцать пять и рассчитывали после каждого посещения запруды добавлять еще два-три. Однако в декабре их поджидал неприятный сюрприз: все бобровые капканы оказались пусты, причем не было никаких сомнений, что их отыскал какой-то человек и забрал добычу. Индеец с мальчиком пошли по неясным отпечаткам его лыж, полустертым недавним ветром, но начало смеркаться, повалил снег, и все следы затерялись.

Впрочем, вор не обнаружил цепь ловушек, потому что куниц и норок Рольф с Куонебом собрали немало. Однако это было лишь начало.

Законы трапперов в глухих лесах сходны с первобытными законами. Право на все принадлежит тому, кто пришел первым, при условии, что он сумеет это право отстоять. Если второй пришедший заметно сильнее, первый вынужден прибегать к тем средствам, какие есть в его распоряжении. Закон оправдывает любые его поступки, если верх остается за ним. Закон оправдывает любые поступки второго, кроме убийства. Иными словами, защищающийся может стрелять, чтобы убить. Пришельцу это возбраняется.

Но Куонеб был индейцем, Рольфа считали индейцем, а это значило, что в Адирондаке общее мнение будет против них. Конечно, соперник мог считать, что это они вторглись на его участок, но, с другой стороны, он ограбил капканы, а не унес их с собой и постарался не попадаться им на глаза, то есть вел себя так, словно никакого права за собой не чувствовал.

Явился он с запада, скорее всего, со стороны реки Ракетт; был высокого роста, на что указывали длина его стопы и ширина шага; трапперское дело знал, но ленился сам ставить ловушки. Видимо, он предпочитал присваивать плоды чужих трудов.

Вскоре вор отыскал и цепь их куньих ловушек, причинив им даже более значительный ущерб. Первобытные чувства живы в любом человеке, а в условиях первобытной природы легко вырываются наружу. Рольф с Куонебом почувствовали, что им объявлена война.

Несколько раз они замечали в снегу следы, похожие на куньи, только заметно крупнее.

– Пекан, – объявил Куонеб. – Большая куница. Очень сильная и дерется, не зная страха. Когда мой отец был еще маленький папуз, он пустил стрелу в пекана. Он тогда еще не знал, что это за зверь, и принял его за лесную куницу, только крупную. Пекан был ранен, но прыгнул с дерева прямо на грудь моего отца. И убил бы его, если бы собака не бросилась ему на выручку. Пекан бы и с собакой справился, но тут прибежал мой дед… Дед накормил отца сердцем пекана, чтобы и его сердце не знало страха. Пекан не искал боя, но, когда его ранили, бросился на врага и дрался без страха. Так и должно быть: ищи мира, но дерись без страха. Таким было сердце моего отца. Таково и мое сердце.

Поглядев на запад, индеец угрожающе добавил:

– И грабящий капканы вор узнает это. Мы не искали ссоры, но придет день, и я его убью.

След, показывавший, что пекан бежал длинными прыжками, затерялся в чаще, но им было суждено снова его увидеть.

В миле оттуда, на поросшем тсугой гребне, они наткнулись на другой след – длинную широкую борозду, шириной дюймов пятнадцать, внутри которой виднелись отпечатки растопыренных лап, величиной не уступавшие следам пекана.

– Кэк, – сказал Куонеб.

И Скукум сказал «Кэк!», но не на человеческом языке. Он зарычал, вздыбил шерсть на загривке и, наверное, припомнил много неприятного. Однако полагаться на его благоразумие не следовало, и Рольф поторопился привязать к его ошейнику свой шарф. А затем они пошли по следу, потому что Рольфу дикобраз теперь представлялся чем-то вроде корзинки с принадлежностями для рукоделия.

Вскоре к следу дикобраза присоединился новый след – пекана-рыболова, а затем из чащи впереди донеслось царапанье, словно кто-то взбирался по стволу, и дважды охотники слышали сердитое ворчание.

Поспешно привязав неустрашимого Скукума к дереву, индеец и мальчик осторожно пошли вперед, готовые ко всему, хотя, пожалуй, не к тому необыкновенному зрелищу, которое через минуту-другую открылось перед ними.

Это была словно живая картина, исполненная действия, но действия приостановленного. Зверь, похожий на огромную черную куницу или коротконогую черную лису, застыл на безопасном расстоянии от упавшего ствола, из-под которого торчали задние ноги и хвост внушительного дикобраза, также хранившего полную неподвижность.

Но вот пекан заворчал и прыгнул вперед. Дикобраз, то ли услышав ворчание, то ли почувствовав, что рядом взметнулся снег, ударил хвостом. Но пекан остался вне его досягаемости. Затем он прыгнул с другой стороны – с тем же результатом. Прыжки повторялись снова и снова, как будто пекан добивался того, чтобы хвост обессилел или израсходовал все свои колючки.

Иногда нападающий вспрыгивал на бревно, словно подбивая дикобраза попытаться достать его там, и застрявшие в коре многочисленные белые иглы показывали, что прием этот с успехом повторялся уже не раз и не два.

Оглядевшись, охотники прочли по следам, что схватка началась у другого поваленного ствола, а среди отпечатков лап дикобраза они заметили пятна крови. Они не сразу поняли, как рыболов сумел выгнать противника из его первого убежища, но вскоре он им это показал наглядно.

Дикобраз перестал встречать ложные наскоки ударами хвоста, и пекан переменил тактику. Он подскочил к стволу с противоположной стороны и принялся быстро рыть проход в снегу и опавших листьях примерно там, где дикобраз прятал голову. Ствол не доставал до земли дюйма на три, и, прежде чем дикобраз сообразил, что происходит, пекан уже вцепился ему в мягкий, не защищенный иглами нос.

Хрюкая и взвизгивая, колючая свинья попятилась и хлестнула смертоносным хвостом. Но что было толку? Только новые иглы украсили ствол. Дикобраз дергался и извивался изо всех сил, но пекан оказался сильнее. Его когти расширяли и расширяли подкоп, а когда дикобраз, устав, перестал вырываться, пекан стремительно отпустил мягкий нос и запустил зубы в еще более мягкое горло. Правда, перекусить его он в такой позиции не мог, но челюстей не разжимал.

Минуты две Кэк вырывался со всем исступлением отчаяния, и его хвост заметно полысел. Однако из раны на горле дикобраза текла изрядная струйка крови, и он заметно слабел прямо на глазах. Укрытому стволом пекану оставалось только не разжимать зубов и ждать.

Мало-помалу Кэк почти перестал вырываться, победа пекана была близка, но у него не хватило терпения. Он выбрался задом из подкопа, вскочил на ствол, показав сильно исцарапанный нос, ловко подцепил Кэка за плечо, дернул, опрокинул на спину и молниеносно начал рвать и грызть его грудную клетку. Обессиленный, потерявший почти все иглы хвост не мог его достать. Хлынула красная кровь, дикобраз дернулся и замер.

Испуская грудное ворчанье, пекан погрузил зубы в теплое мясо, торжествуя победу над непобедимым. Он, наверное, в двадцатый раз облизнул окровавленную морду, когда грохнуло ружье Куонеба, и победитель отправился продолжать сражение с Кэком в далеком крае Доброй Охоты.

«Тяв, тяв, тяв!» К стволу подскочил Скукум, волоча за собой обрывок шарфа, который он перегрыз в твердой решимости сразиться с Кэком, во что бы это ему ни обошлось. И только потому, что дикобраз уже лежал брюхом вверх, песику не пришлось вновь питаться одним бульоном.

Рольф впервые видел пекана и рассматривал его с тем благоговейным вниманием, с каким обычно глядят на зверя – или на человека, – чьи подвиги описывались столь яркими красками, что он превратился в легенду. Так вот он какой – разбойник северных лесов, таинственный черный кот, не страшащийся ничего живого. Единственный, кто может вступить в бой с Кэком и победить!

Охотники развели костер, и, пока Рольф готовил обед из оленины и кипятил чай, Куонеб снял шкуру с пекана. Потом вырезал сердце и печень. Поджарив их на огне, он протянул сердце Рольфу:

– Да будет твое сердце храбрым, как у пекана!

Печень он бросил Скукуму со словами:

– Ну а тебя эта печень охранит от игл, если ты вновь сваляешь дурака. А уж сваляешь ты его обязательно!

В коже пекана у шеи и в хвосте они нашли несколько игл дикобраза – и совсем свежие, и старые, видимо оставшиеся после такой же схватки. Но ни малейших признаков воспаления или нагноения они не обнаружили.

– Так бывает всегда, – сказал Куонеб. – Иглы его не ранят. – И, повернувшись к дикобразу, добавил, готовясь содрать шкуру и с него: – Охо, Кэк! Видишь теперь, какую ошибку ты сделал, не уступив Нана Боджу сухого конца бревна!

Как-то, когда охотники возвращались домой и были уже в нескольких десятках шагов от хижины, Куонеб остановился как вкопанный и кивнул на противоположный берег озера, где на снежном фоне трусил какой-то зверь.

– Лиса. И по-моему, чернобурая. Наверное, она там живет.

– Почему ты так думаешь?

– Я много раз замечал крупные лисьи следы. А лисицы где ходят, там и живут. Они и зимой придерживаются своих участков.

– Говорят, такая шкура стоит столько же, сколько десять куньих?

– Ак! Столько, сколько пятьдесят.

– А добыть ее мы не можем?

– Попробовать можем. Но зимой нет воды, чтобы ее обмануть. Надо будет попробовать другой способ.

И Куонеб начал приводить в исполнение очень сложный план, чтобы использовать снег. Набрав золы из очага (будь у него сухой песок, этого не потребовалось бы), он выбрал шесть прогалин в лесу к югу от озера, на каждой насыпал золу небольшой грядкой и слегка обрызгал ее духовитым приворотом. Затем в двадцати пяти шагах к северу или к западу от грядки (северные и западные ветры были здесь наиболее обычными) он вешал на тонком деревце пучок перьев, крыло или хвост рябчика, перевязанные красной ниткой. Две недели он огибал эти прогалины далеко стороной, а затем отправился туда проверить, как развивается действие первое.

Кое-какие следы на снегу и все, что ему было известно о лисьем нраве, помогли индейцу восстановить события двух прошлых недель. После того как охотники ушли, по их следу вскоре затрусила лиса, добралась до первой прогалины, почуяла притягательный запах, обошла вокруг грядки золы, увидела болтающиеся перья, встревожилась и ушла. Другую грядку навестила куница и даже порылась в золе. На третьей прогалине покружил волк, но на безопасном расстоянии от золы.

Еще одна грядка несколько раз отпугивала лису или нескольких лисиц, но они возвращались вновь и вновь, затем поддались соблазну исследовать источник упоительного аромата, а в конце концов даже повалялись в золе, видимо все забыв от наслаждения. Тут, во всяком случае, все шло по плану.

Действие второе началось с установки шести лисьих капканов, предварительно тщательно окуренных и прикованных к пятнадцатифунтовым чурбакам.

Осторожно подходя к грядкам и не снимая натертых кровью руковиц, Куонеб поставил в каждую кучу золы капкан и подложил под него комок белой заячьей шерсти. После чего засыпал капкан золой, а сверху разбросал кусочки заячьего мяса, опять побрызгал приворотом, закидал все снегом, сменил перья для отвлечения взгляда, а все прочее оставил на усмотрение погоды.

Рольф уже на следующий день рвался осмотреть прогалины, но индеец сказал:

– Ва! Это нехорошо. В первую ночь никакая ловушка не сработает. Запах человека вокруг слишком силен.

На второй день разыгралась метель, но на третий день Куонеб объявил:

– Вот теперь пора!

Первый капкан был не тронут.

Второй капкан исчез.

– Олень! – с удивлением произнес Куонеб.

И действительно, снег это подтвердил. Олень, крупный самец, проходил по прогалине. Чуткий нос сообщил ему, что откуда-то рядом поднимается непонятный и сильный запах. Беспечно он направился туда, понюхал, поскреб копытом источник этого странного, но манящего благоухания, как вдруг щелк – и он взвился в воздух, а дьявольская пахучая штука вцепилась ему в копыто. Прыжок, еще прыжок, и обезумевший от ужаса олень влетел в густую чащу. Там чурбак застрял между упавших стволов, и челюсти капкана соскользнули с гладкого копытца. Олень умчался в более безопасные места, оставив капкан валяться в груде бурелома.

В следующем капкане их ждала отличная мертвая куница, мгновенно убитая стальными дугами. Последний капкан тоже исчез, но отпечатки следов были настолько ясными, что в них мог разобраться и не слишком опытный человек. Лисица соблазнилась, попала в капкан и уволокла его вместе с чурбаком. Далеко идти трапперам не понадобилось. Чурбак застрял между стволов в ближней чаще, и Рольф занялся приготовлением еды, пока Куонеб снимал шкуру.

Затем индеец извлек мочевой пузырь и побрызгал его содержимым вокруг каждого капкана, сказав, что это очень хорошее средство, с чем Скукум, по-видимому, от души согласился.

Следы крупной лисы попадались не так уж редко, но всегда в стороне от капканов. Она была слишком умна, чтобы ее могли обмануть пахучие зелья или продукт почек, как бы соблазнительно все ни было устроено. Трапперам, правда, удалось поймать трех рыжих лисиц, но ценой неимоверных усилий. Игра не стоила свеч.

Чернобурая лисица бродила неподалеку, только о своей драгоценной шкуре она заботилась очень и очень усердно. Малейший намек на присутствие человека утраивал ее и без того удвоенную бдительность. Им так бы и не довелось увидеть ее вблизи, если бы не удивительный случай, объяснявшийся тяготами зимней жизни.

Если бы Скукум давал интервью для газеты, он, несомненно, сказал бы: «Я замечательный пес. Ловко вспугиваю рябчиков. Дикобразов рву в клочья. В собачьих драках умею за себя постоять. Откровенно говоря, верха надо мной еще никто не взял. Но уж чем я и правда блистаю, так это быстротой. В беге мне нет равных».

Да, своими ногами он очень гордился, а лисицы, приходившие к хижине в зимние ночи, давали ему много возможностей показать себя. Случаи, когда он чуть было не изловил лису, не поддаются исчислению. Он даже не догадывался, что плутовки его дурачат и получают от этого большое удовольствие.

Самовлюбленный песик ничего не подозревал и всегда был готов броситься в погоню за лисицей. Осенние ночные погони Куонебу с Рольфом наблюдать не доводилось, однако зимой лисицы вынуждены выходить на охоту и при свете дня, и теперь охотники нет-нет да и оказывались свидетелями этих веселых фарсов.

И однажды сверкающий белизной фон стал ареной для куда более серьезного спектакля.

Солнце уже склонилось к закату, когда с занесенной снегом ледяной поверхности озера донесся слабый лисий лай.

«Это меня!» – видимо, решил Скукум и с яростным рычанием бросился к двери.

Рольф и Куонеб взглянули в окошко. На снегу сидел их приятель, крупный чернобурый лис.

Куонеб потянулся за ружьем, а Рольф попытался отозвать Скукума. Но где там! Песик твердо знал, что его дело – поймать лису, а они пусть любуются его проворством и рукоплещут.

Лис продолжал сидеть на задних лапах и, надо полагать, ухмылялся. Когда Скукум, взметая снег, приблизился шагов на двадцать, серебристо-черный красавец побежал от него легкой рысцой, держа свой на редкость пушистый хвост горизонтально. Скукум, не сомневаясь в успехе, быстро его настигал; теперь их разделяли какие-то шесть-семь шагов. Еще десяток прыжков – и победа останется за ним.

Но почему-то эти шесть-семь шагов никак не сокращались. Как он ни напрягался, как ни рвался вперед, черный хвост продолжал маячить почти у самого его носа, в каких-то шести-семи шагах. Вначале они бежали по направлению к берегу, но затем лис повернул в сторону и начал выписывать на льду сложные зигзаги. Ага, попался!

Скукум удвоил усилия. Но тщетно. Он только выматывался сам и дышал с трудом. Снег был неудобно глубоким, но мешал он главным образом собаке, потому что большой вес в таких случаях отнюдь не преимущество. Сам того не замечая, Скукум сбавил скорость, лис же, наоборот, наддал, а затем повернулся и сел на снегу.

Этого никакая собака не снесла бы. Скукум гневно залаял, потратив понапрасну весь запас драгоценного воздуха в легких, и ринулся к врагу. Вновь они принялись описывать по льду круги и зигзаги, но пес вскоре совсем обессилел и сел передохнуть, а чернобурый негодяй повернул назад и залаял на него.

С ума сойти! В Скукуме взыграла гордость. Нет, он возьмет верх или ляжет костьми в последней попытке! Ценой невероятного усилия он приблизился к белому кончику пушистого хвоста почти на пять шагов. И тут, как ни странно, крупный черный лис показал, на что он еще способен, и в мгновение ока оставил Скукума далеко позади.

Почему? Да потому, что Куонеб, так и не решившись выстрелить из опасения, что под пулю подвернется Скукум, украдкой обошел озеро и затаился в кустах. Но острое чутье предупредило лиса о настоящей опасности. Он понял, что комедию пора кончать, стрелой унесся в лес и скрылся за стволами в тот миг, когда пуля взрыла снег в нескольких дюймах позади него.

Бедняга Скукум поплелся домой, высунув язык чуть не до самой земли. Вид у него был понурый, хвост жалко свисал между задними лапами, уныло повисли уши. Однако, продолжая интервью, песик, вероятно, сообщил бы репортеру, что «нынче ему слегка нездоровилось», или же спросил бы: «А вы видели, какого он задал от меня стрекача?!»

Они еще несколько раз видели чернобурого лиса издали, а однажды обнаружили по следам, что у него достало дерзости прыгнуть с невысокого сугроба на кладовую, а оттуда взобраться на крышу хижины и подзакусить заячьими тушками, хранившимися там, пока не подходило время снабжать ловушки новыми приманками. Однако все попытки поймать разбойника в капкан или подстрелить оказывались тщетными, и, вероятно, их знакомство окончилось бы, как и началось, если бы не случай.

Зима выдалась снежная. А толстый снеговой покров – истинная беда для пушистых обитателей леса. Он делает их добычу недосягаемой и мешает им отправляться в дальние охотничьи экспедиции или с прежней быстротой спасаться от врагов. Иными словами, глубокий снег – это тяжелые оковы, голодание, гибель.

Легче приходится тем, кому природа подарила ходули или лыжи. Причем последние много удобнее ходуль. Карибу и лоси передвигаются на ходулях, зайцы-беляки, пумы и рыси снабжены лыжами. Когда земля укрыта мягким снегом глубиной в три-четыре фута, рысь становится владыкой всех более мелких животных и может не страшиться крупных своих врагов. Человек, ступающий по снегу на плетеных лыжах, приобретает решающее преимущество перед подавляющим большинством лесных четвероногих.

Ни ходуль, ни лыж у Скукума не было, а потому его подолгу запирали в хижине одного. По-видимому, во время такой их отлучки чернобурый лис и устроил пирушку на ее кровле, чуть не сведя с ума бедного пса.

Налеты на ловушки Куонеба и Рольфа не прекращались, но вор не придерживался какого бы то ни было расписания и был достаточно хитер, чтобы успешно ускользать от конкурентов. Или ему просто везло.

Возвращаясь домой после трехдневного обхода, трапперы увидели далеко впереди на белой открытой равнине озера двух каких-то животных, которые то бегали, то вступали в схватку. «Скукум и лиса», – подумали оба, но не успели еще открыть дверь хижины, как Скукум бурно приветствовал их изнутри.

Куонеб вгляделся в два движущихся пятна и сказал:

– У одного нет хвоста. Думаю, это пиишу[27] и лисица.

Рольф занялся приготовлением обеда, но все время поглядывал в окно. Пятна оставались на озере, хотя почти все время быстро меняли положение.

После обеда мальчик сказал:

– Пойдем посмотрим. Может, добудем шкуру, а то и две.

Друзья надели лыжи; прячась за сугробами, проскользнули над оленьим бродом и за кустами прокрались на мыс неподалеку от четвероногих противников. Одного взгляда было достаточно, чтобы им вспомнилось посрамление Скукума.

В ста шагах от них на белом ковре стояли друг против друга большая рысь и их старый приятель – чернобурый лис. Он в отчаянии скалил сверкающие зубы, но проваливался в снег по самое брюхо при каждой попытке убежать. И был уже сильно ранен. Впрочем, рысь тут же догнала бы лиса, потому что широкие лапы выдерживали вес ее тела надежнее самых лучших снегоступов, хотя она была заметно тяжелее своего противника. Однако рысь тоже уже устала и все еще побаивалась острых зубов, которые щелкали, как челюсти стального капкана, едва она делала шаг вперед. Да, конечно, она намеревалась расправиться с серебристо-черным лисом, но без ущерба для себя.

Вновь и вновь они на мгновение сближались, когда измученный лис прыгал вперед по рыхлому, коварному снегу. Если бы ему удалось найти какое-то укрытие с тыла, он бы еще постоял за себя. Но куда бы он ни поворачивал, могучая, вооруженная еще и когтями кошка оказывалась у него на пути, не провалившись в снег и на дюйм.

Смотреть на них и не проникнуться глубоким сочувствием к мужественному лису было невозможно. Рольф, во всяком случае, уже решил помочь ему спастись, но тут наступила развязка. Снова рванувшись к лесу, лис с головой ушел в сугроб, наметенный на осоку, а потому особенно рыхлый, и, прежде чем он успел занять прежнюю позицию, зубы рыси сомкнулись на его загривке, а жестокие когти распороли живот.

Только защита собственной жизни оправдывает убийство, а в данном случае это означало бы, что рысь стремилась утолить голод. Значит, она съела с таким трудом добытый обед? И не подумала! Лесная кошка встряхнулась, самодовольно облизнула грудь и лапы, еще раз подбросила неподвижное тело и спокойно побрела по снегу вдоль берега.

Куонеб приставил ладонь ко рту и взвизгнул, словно угодивший в ловушку заяц. Рысь замерла, повернулась и легкой рысцой поспешила на заманчивый звук. Ничего не подозревая, она приблизилась к охотникам на двадцать шагов. Грохнул выстрел, и рысь забилась в снегу.

Серебристо-черная шкура была повреждена очень мало и обещала принести охотникам такую же сумму, как вся остальная добыча, вместе взятая. Шкура рыси стоила не меньше куньей.

Теперь Куонеб с Рольфом могли на досуге разобраться в следах и вскоре выяснили, что лис охотился на зайцев в кустарнике и тут на него напала рысь. Сначала он удачно увертывался и избегал серьезных увечий, потому что снег там успели утоптать зайцы. Примерно через час ему эта игра надоела, и он опрометчиво решил убраться с охотничьего участка рыси, перебежав озеро. Но снег под ним проваливался, а рысь легко скользила по белому покрову. Просчет оказался роковым. Но лис был сильным и храбрым. Он еще час отбивался, прежде чем куда более сильная и тяжелая рысь сумела с ним покончить. Просто так, развлечения ради. Но на этот раз возмездие не заставило себя ждать, и бессмысленное убийство было достойно отомщено.

Обычно обход западной цепи ловушек занимал два дня, и примерно на полпути охотники в удобном месте соорудили сараюшку для ночлега. И вот однажды, войдя в нее, заметили, что со времени их последнего обхода тут располагался на отдых любитель жевать табак. Ни у индейца, ни у мальчика такой привычки не было. При каждом новом доказательстве присутствия врага на их участке Куонеб хмурился все больше, а вскоре было совершено и вовсе непростительное преступление.

Не все трапперы метят свои капканы, считая это лишней тратой времени. Однако Рольф с помощью напильника пометил каждый их капкан тремя насечками. И, как оказалось, не напрасно.

Обходя западную бобровую запруду, они обнаружили, что все шесть капканов пропали. В одних местах никаких следов грабителя не осталось, но возле других четкие отпечатки свидетельствовали, что унес их капканы все тот же нарушитель лесных законов, который давно присваивал себе плоды чужого труда. На сучке над полыньей болталась синяя нитка.

– Теперь я пойду по следу и убью его, – сказал Куонеб.

Рольф, противник крайних мер, попытался успокоить приятеля, но, к большому его удивлению, индеец воскликнул:

– Ты знаешь, что он белый! Будь он индейцем, стал бы ты терпеть? Нет!

– К югу от озера нам места хватит. Может, он правда пришел сюда первый?

– Сам знаешь, что нет! Надо бы тебе съесть побольше пеканьих сердец. Я искал мира, а теперь пусть будет война!

Вскинув тюк на плечи, он схватил ружье, и его лыжи зашуршали по снегу: сссеп, сссеп, сссеп!

Скукум сидел возле Рольфа. Он встал и пробежал несколько шагов по следам Куонеба. Рольф даже не изменил позы, ошеломленный этой переменой в своем друге. Он растерялся. Раздор между друзьями хуже войны… Скукум оглянулся через плечо, побежал дальше, а Рольф все с тем же недоумением продолжал смотреть ему вслед. Куонеб уже исчез из виду, Скукум приближался к повороту, но Рольф словно окаменел.

В мозгу у него вихрем проносились события прошлых месяцев: как Куонеб его приютил, как заботливо ухаживал за ним после приключения с оленем… Мальчик заколебался. И тут увидел, что Скукум бежит назад. Через минуту пес положил у его ног рукавицу Куонеба. По-видимому, индеец ее обронил, а Скукум подобрал и отнес к тому из своих хозяев, до которого было ближе. Без рукавицы Куонеб отморозит пальцы.

Рольф вскочил и побежал по следу. Приняв решение, он громко окликнул Куонеба и продолжал кричать, пока не услышал ответный крик. Через несколько минут он увидел Куонеба: индеец сидел на поваленном стволе и ждал. Рольф молча протянул ему рукавицу и услышал в ответ короткое хмыканье. Немного выждав, Рольф сказал:

– Ну пошли!

И зашагал по еле различимому следу вора.

Больше часа друзья хранили молчание. Затем след привел их к каменистой гряде. На голых обдуваемых склонах никаких отпечатков не сохранилось, однако Куонеб продолжал путь. По ту сторону гряды, в густом безветренном лесу, они вновь вышли на след – несомненно, тот же самый, потому что лыжи по сторонам были на два пальца шире и на ладонь длиннее, чем лыжи Куонеба. К тому же правая рама треснула, и на отпечатке легко различалась вдавленность от ремня, которым было обмотано поврежденное место. Эту вдавленность они видели всю зиму, а теперь она помечала след, уводивший на запад, как и раньше.

С наступлением темноты охотники устроились на ночлег в овражке. Спать в снегу им было не привыкать. Утром они было продолжили путь, но оказалось, что ветер стер и заровнял все следы.

Что же теперь делать? Рольф не спросил этого вслух, а попытался сам найти ответ. Куонеб явно недоумевал. Наконец Рольф сказал решительно:

– Он, конечно, живет на берегу речки, где-то там… И на расстоянии дня пути. Этот след замело, но мы, наверное, найдем другой. И сразу его узнаем.

Хмурое лицо индейца посветлело.

– Ты Нибовака, – сказал он прежним дружеским голосом.

Через полмили они увидели свежий след – свежий, но такой знакомый! Даже Скукум поспешил выразить ему свое отвращение.

Через несколько минут след вывел их к хижине. Друзья сняли лыжи и повесили их на дерево. Не постучав, Куонеб распахнул дверь. Они вошли и оказались лицом к лицу с долговязым детиной, чью безобразную физиономию все трое, включая Скукума, сразу узнали. Это был Хог, которого они видели в лавке, когда покупали зимнее снаряжение.

Хог потянулся за ружьем, но Куонеб взял его на прицел и сказал голосом, который не вызывал желания спорить:

– Сядь!

Хог угрюмо подчинился, но проворчал:

– Ладно! Через десять минут придут мои товарищи!

Рольф опешил. Куонеб и Скукум даже и бровью не повели.

– С твоими товарищами мы покончили на гряде, – сказал индеец, не трудясь опровергать явную ложь.

А Скукум зарычал и обнюхал ноги врага. Хог быстро отвел одну назад.

– Только пни мою собаку еще раз, – выразительно сказал Куонеб, – и уж больше ты никого пинать не будешь.

– Да кто ее пинал-то? И чего вы тут разбойничаете? Вот погодите – и узнаете, что законов еще никто не отменял!

– Затем мы сюда и пришли. Слышишь, вор, обирающий чужие ловушки? Во-первых, чтобы отыскать наши капканы, а во-вторых, предупредить тебя: в следующий раз, когда ты подойдешь к нашим ловушкам, вороны наедятся до отвала. По-твоему, я их не узнал? – И Куонеб кивнул на пару больших лыж с удлиненными задниками. Рама правой была скреплена сыромятным ремнем. – А эту синюю нитку видишь? – И индеец приложил ее к висевшему на колышке синему шарфу.

– Разбирайся с Биллом Хокинсом! И лыжи его, и шарф! А он через пять минут явится!

Куонеб презрительно пожал плечами и сказал Рольфу:

– Поищи наши капканы.

Рольф обыскал всю хижину и примыкавшую к ней кладовую. Капканы он нашел, но без своих меток. Да и были они не на бобров.

– Ты бы лучше себе скво подыскал, да с папузом, – съехидничал Хог, который понял, что Рольф – белый, и не знал, что подумать.

Поиски оказались тщетными. Либо Хог капканов не крал, либо спрятал их в каком-то другом месте. Все его капканы были небольшими, не считая двух медвежьих.

Хог разразился грязной руганью, но прикусил язык, едва Куонеб пригрозил науськать на него Скукума. Держался он после этого так униженно и трусливо, что они решили обойтись предостережением.

Индеец снял со стены ружье и выстрелил в открытую дверь, нисколько не опасаясь, что его услышат.

– Ак! Свое ружье ты найдешь в полумиле отсюда по нашим следам. Но дальше не ходи и поберегись, чтобы я не увидел новые отпечатки лыж с той стороны гряды. Вороны, знаешь ли, очень голодны.

Скукуму, к большому его разочарованию, так воли и не дали. Позаимствовав на час ружье Хога, трапперы повесили его на низком деревце в полумиле от хижины и отправились восвояси.

– Почему почти нигде не видно оленьих следов?

– Олени на зиму укрылись в своих загонах, – ответил Куонеб. – Ходить по такому глубокому снегу они не могут.

– А у нас скоро кончится мясо! – сказал Рольф, что, к сожалению, было сущей правдой.

В начале зимы они могли бы добыть много оленей, чье мясо в эту пору особенно вкусно, но хранить большой запас было негде. Теперь же оленей надо было разыскивать, а оленина с каждым днем становилась все более жесткой и жилистой.

Несколько дней спустя охотники поднялись на высокий холм, с которого открывался прекрасный вид. Впереди над лесом кружили несколько воронов. То один, то другой вдруг нырял за деревья.

– Может, дохлый олень, а может, олений загон, – предположил Куонеб.

Внизу перед ними лежало то самое широкое, густо поросшее можжевельником болото, где осенью они видели множество оленей. И потому нисколько не удивились, когда, углубившись в чащу, увидели бесчисленные оленьи следы.

Существует легенда, будто в оленьем загоне олени каждый день на протяжении всей зимы старательно утаптывают снег, чтобы в этих пределах бегать быстро в любом направлении. На самом же деле олени просто собираются в хорошо укрытых от ветра местах, где больше корма. Снег тут не громоздится сугробами даже в метели, и олени действительно его мало-помалу утаптывают, бродя в поисках корма. Естественно, что загон они могут покинуть в любую минуту, но за его границами лежит глубокий мягкий снег, в котором они беспомощно барахтаются.

Добравшись до утоптанных троп, охотники сняли лыжи и осторожно пошли по следам. В отдалении мелькнуло несколько серых силуэтов, которые тут же скрылись, однако подтвердив, что густая чаща скрывает много оленей. Охотники двинулись на крики воронов и обнаружили, что черные птицы расселись не на одной, а на трех оленьих тушах, причем еще не замерзших.

Куонеб после недолгого осмотра объявил:

– Пума!

Да, пума тоже отыскала олений загон и поселилась тут, словно мышь в головке сыра, – никаких забот и хлопот, а еды хоть отбавляй. Пуму такое положение очень устраивало, чего нельзя сказать об оленях, потому что эта крупнейшая кошка Северной Америки убивает не только насыщения ради, но и для забавы.

Пума оставила все три туши почти нетронутыми, задав пир десяткам двум воронов, а может быть, и лисицам, и куницам, и рысям.

Куонеб решил, что олени подождут, а им полезнее прежде поразведать, не найдут ли они пуму. Скукума освободили от веревки и дали ему полную волю, чтобы он мог похвастать своими талантами.

Гордый, словно полководец во главе победоносного войска, пес понесся вперед и, судя по звукам, всполошил десятка два оленей. Затем он обнаружил еще один интереснейший запах и залаял совсем на других нотах – с некоторым оттенком страха. Лай этот раздавался далеко на западе, где болото упиралось в каменную гряду. Зверь, которого облаивал пес, явно забрался на дерево, потому что лай доносился с одного места.

Куонеб с Рольфом поспешили туда и увидели, что Скукум заливается яростным лаем под толстым и высоким можжевельником. Они было решили, что пес лает на дикобраза, но через несколько шагов увидели на земле крупную пуму, которая, нисколько не встревожившись, карабкаться по стволу не пожелала и не обращала на пса никакого внимания – иногда только морщила нос, шипела или ворчала, если Скукум подскакивал слишком близко.

Однако появление охотников придало делу другой оборот. Пума подняла голову и одним прыжком взлетела на широкую развилку ветвей, а доблестный Скукум уперся в ствол передними лапами и недвусмысленно пригрозил, что вот сейчас доберется до нее и разорвет в клочья.

Друзьям представилась редкая и удобная возможность понаблюдать за пумой, которая очень редко показывается на глаза людям, и к тому же уберечь свое оленье стадо. Поэтому охотники пошли вокруг ствола, высматривая, откуда будет удобно выстрелить. Однако толстые сучья надежно загораживали хищницу.

После второго круга Куонеб сказал Рольфу:

– Швырни в нее чем-нибудь. Надо ее согнать на землю.

Рольф с детства умел метко бросать камни, но все они были скрыты под снежной толщей. Однако неподалеку из-под скалы бил незамерзающий ключ, и снег вокруг него весь пропитался водой. Рольф слепил увесистый снежок и изо всей мочи запустил им в пуму. По воле случая крепкий шар угодил ей прямо в нос, так что она от удивления спрыгнула вниз.

Скукум сразу же подскочил к ней, но небрежная оплеуха заставила его запеть другую песню, а пума тем временем большими скачками исчезала из виду. Неустрашимый Скукум ринулся за ней, визжа и лая как безумный.

Пуме он так надоел, что она вспрыгнула на невысокое дерево – вовсе не от страха, а от желания избавиться от назойливого пса, но Скукум тотчас проложил вокруг дерева утоптанную собачью тропу.

Теперь охотники соблюдали большую осторожность: двигались бесшумно и прятались за стволами. Пума была всецело поглощена наглым поведением неведомого зверька и не заметила, как Куонеб подошел совсем близко, положил ствол ружья на сук, прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, они увидели, что пума лежит на спине, судорожно дергая лапами. Скукум храбро вцепился ей в хвост. «Моя пума! – казалось, восклицал он. – Где уж вам было без меня справиться!»

Пума в оленьем загоне – тот же волк в овчарне. До конца зимы она, возможно, перебила бы всех оленей на этом болоте, хотя съесть не смогла бы и десятой их части. Таким образом, эта охота оказалась удачной не только для Куонеба, но и для оленей. Выделанная великолепная шкура пумы заняла весьма почетное место на складе Рольфа и Куонеба.

Рольф старался соблюдать воскресенье, как учила его мать, и Куонеб не возражал. Любопытно, что краснокожие были куда более терпимы к верованиям белых, чем белые – к их.

Песни, которыми Куонеб приветствовал солнце и заклинал духов, усы животных и щепотки табака, которые он сжигал, Рольфу представлялись безобидными суевериями. Называйся они молитвами и ладаном, мальчик относился бы к ним с большим почтением.

Сам же он не любил, чтобы Куонеб по воскресеньям (дням Господним!) охотился или работал топором, и индеец считался с тем, в чем видел одни пустые выдумки. Но раз уж Рольф воображает, будто работа в этот день – «вредное колдовство», пусть будет по его. Так воскресенье стало днем отдыха в лесу, но Куонеб превратил его в день воспоминаний и песен.

Как-то вечером в воскресенье друзья сидели в хижине у пылающего очага, а снаружи буран сотрясал дверь и оконную раму. Белоногий хомячок, чье семейство обосновалось в хижине, проверял, как близко можно подбежать к носу Скукума и не попасть ему на зуб. Рольф наблюдал за его игрой. Куонеб лежал на груде оленьих шкур с трубкой во рту, упираясь головой в раму кровати, а руки заложив под затылок.

В хижине царило дружеское спокойствие. Внезапно Рольф спросил:

– Куонеб, а ты был женат?

– Ак! – коротко ответил индеец.

– И где вы жили?

– В Мьяносе.

Рольф не посмел больше ни о чем расспрашивать. Он понимал, что тема весьма деликатная и что иногда бывает достаточно одного неосторожного слова, чтобы навсегда отдалить от себя друга. Мальчик лежал молча и прикидывал про себя, как все-таки вызвать Куонеба на откровенность.

Скукум все еще мирно посапывал. Теперь и Куонеб не спускал глаз с хомячка, а тот сновал уже возле березовой жерди, прислоненной к стене, где на колышке висел тамтам. Вот если бы Куонеб взял его и открыл свое сердце… Но попросить об этом Рольф не смел, опасаясь все испортить. А хомячок тем временем притаился позади жерди.

Вдруг Рольф сообразил, что жердь, упади она, неминуемо заденет бельевую веревку, привязанную к колышку с тамтамом. Он сделал вид, будто хочет схватить хомячка, и толкнул жердь, она сильно ударила по веревке, и песенный барабан упал на пол, глухо загудев. Рольф поднял его, услышал у себя за спиной хмыканье, обернулся и увидел, что Куонеб протягивает руку за тамтамом. Если бы Рольф сам услужливо снял барабан со стены, ему пришлось бы повесить его обратно, но теперь индеец постучал по туго натянутой коже, прогрел ее у огня и запел песню вабанаки[28], очень тихо и нежно.

Рольф сидел совсем рядом, и впервые музыка краснокожих открылась ему с совсем новой стороны – ведь до сих пор Куонеб пел либо в отдалении, либо ограничивался короткими заклинаниями. А теперь лицо его просветлело, и, подыгрывая себе на барабане, он выводил удивительно красивую мелодию «Войны Калускапа с колдунами», сопровождавшуюся горловыми трелями, и дух его народа засиял в глазах певца. Потом он запел песню влюбленных «Каноэ из коры»:

А потом колыбельную «Злой медведь тебя не схватит».

Умолкнув, Куонеб уставился в огонь. После долгого молчания Рольф нерешительно сказал:

– Моей матери понравились бы твои песни.

Расслышал ли Куонеб его слова или нет, он, во всяком случае, почувствовал дружескую симпатию, которая их продиктовала, и ответил на вопрос, заданный час назад:

– Звали ее Гамовини, потому что она пела, как ночная пташка над Асамуком. Я привел ее из жилища ее отца в Сагатуке. Мы жили в Мьяносе. Она делала красивые мокасины и корзинки, а я ловил рыбу и добывал пушнину. И мы ни в чем не нуждались. А потом у нас родился сын. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Вивис – «наш совенок». Мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела маленькому, мир словно заливали солнечные лучи. Однажды, когда Вивис уже научился ходить, она оставила его со мной, а сама пошла в Стэмфорд продавать корзины. В порту стоял большой корабль. Человек с него сказал ей, что матросы купят все ее корзины. Она ничего не опасалась. А на корабле ее схватили, сказали, что она беглая рабыня, и заперли, пока корабль не отплыл. Я ждал, а она все не возвращалась, и я посадил Вивиса себе на плечи и быстро пошел в Стэмфорд. Кое-что мне удалось узнать, но все говорили, что не знают, как называется этот корабль, откуда он приплыл и куда поплыл дальше. Им было все равно. Мое сердце сжигал гнев. Я хотел сразиться с ними. Я убил бы людей на пристани, но их было много. Меня связали и бросили в тюрьму на три месяца. А когда выпустили, Вивис уже умер. Им было все равно. Мне так больше и не удалось ничего узнать. И я ушел жить под скалой, чтобы не видеть нашего прежнего дома. Не знаю. Может быть, моя жена жива. Но я думаю, что разлука с маленьким ее быстро убила.

Куонеб замолчал. Потом вскочил на ноги. Лицо его потемнело. Он вышел наружу, где в ночном мраке бушевала вьюга.

Рольф остался наедине со Скукумом.

Сколько горя изведал его друг! Казалось, в жизни у него не было ничего, кроме горя, и Рольф, задумавшись не по возрасту серьезно, невольно спросил себя: «А будь Куонеб и Гамовини белыми, могло бы с ними случиться такое? Отнеслись бы к его отчаянию с таким презрительным равнодушием?» Увы, мальчик знал, что нет. И столь же невольно задал еще два вопроса: «Да существует ли Бог, справедливый и суровый судья?» и «Получит ли хоть кто-нибудь воздаяние за все эти мерзости?»

Индеец вернулся через два часа. Он вошел в хижину молча, и Рольф ни о чем его не спросил. Но он не замерз. Видимо, он быстро прошел не одну милю. Рольф собрался лечь. Куонеб нагнулся, поднял с пыльного пола иголку, которую Рольф потерял накануне, и молча протянул ее мальчику, который только утвердительно хмыкнул в ответ и убрал иголку в березовый коробок.

После посещения вражеского лагеря всякие посягательства на их ловушки разом прекратились. Однако в марте, когда чередование оттепелей и морозов покрыло снег твердым настом, по которому можно было передвигаться быстро и без лыж, не оставляя никаких следов, Куонеба и Рольфа снова нагло обворовали.

Еще до бобровой запруды трапперы вытащили из ловушек пекана и несколько лесных куниц. Капканов на бобров у них теперь не было, но их тянуло взглянуть, много ли бобров уцелело и чем они занимаются.

С оттепелями у берега, где били ключи, образовались широкие полыньи, которыми, как ясно показывали следы, бобры часто пользовались, а потому охотники приблизились к берегу, соблюдая все предосторожности.

Они вглядывались из-за упавшего дерева в ближайшую полынью. Куонеб держал ружье наготове, а Рольф сжимал вывертывающегося Скукума, и тут из воды поднялась знакомая плоская морда. Крупный бобр проплыл кругом полыньи, принюхался, пригляделся, а затем бесшумно вышел на откос, видимо направляясь к осинке, которую на днях начал обгрызать. Он был совсем близко, и Куонеб прицелился, но Рольф дотронулся до его плеча и указал туда, где среди деревьев неторопливо шла большая рысь. Она пока еще никого не учуяла, но тут ее взгляд упал на бобра, уже трудолюбиво подпилившего осину.

Шкура бобра дороже рысьей, но почти во всяком охотнике живет натуралист, и люди замерли в ожидании дальнейших событий.

Едва рысь заметила добычу, как распласталась на снегу и стала невидимой. Охотники еле различали ее, когда она ползла через прогалину, возвышаясь над землей словно бы на три-четыре дюйма. Бурелом, бугры, древесные стволы, даже кустики предлагали отличные укрытия, и вот рысьи усы мелькнули в чаще шагах в пятнадцати от бобра.

Скукум просто изнывал от волнения. Хотя он ничего не видел, но до его ноздрей доносились разные завлекательные запахи, и вырывался он теперь с удвоенной силой.

Чуткий слух бобра различил шорох этой борьбы. Он бросил работу, повернулся и заспешил к полынье. Рысь выпрыгнула из засады и вцепилась ему в спину. Но бобр был вдвое тяжелее, крутой откос покрывала корка льда, и они съехали к самой воде. Там бобр рванулся и нырнул, увлекая за собой рысь.

Оба зверя скрылись в глубине, и охотники бросились туда в надежде, что легко справятся с ними, едва те всплывут. Но скоро стало ясно, что бобр, у которого в воде были все преимущества, утащил своего врага под лед.

Пять минут спустя стало ясно, что рысь утонула. Куонеб срубил деревце и сделал багор. Он долго шарил под ледяной кромкой и в конце концов нащупал что-то мягкое. Над этим местом они продолбили топором прорубь и извлекли мертвую рысь. Бобр, разумеется, спасся и, вероятно, даже не был серьезно ранен.

Пока Куонеб снимал шкуру, Рольф пошел пройтись вдоль запруды, но вскоре бегом примчался обратно: он такое нашел!

Из соседней полыньи некоторое время назад вылез бобр, прошел двадцать шагов до бугра, который обрызгал своей струей, из десятка росших там лиственных деревьев выбрал тополь – любимый корм наравне с осиной. Он обгрыз его с большим искусством, но допустил какой-то промах – возможно, потому, что был один, – дерево упало ему на спину, убив на месте и пришпилив к земле.

Рольф с Куонебом без труда извлекли погибшего и покинули запруду с куда более богатой добычей, чем могли надеяться.

Вечером друзья устроились ночевать в сараюшке. С того достопамятного дня, когда в их капканы попалось сразу шесть бобров, ни один обход не приносил им сразу столько ценных шкур.

Утро выдалось на редкость погожее. Завтракая, они заметили, что далеко на севере – там, куда они никогда не заходили, – собралось небывалое число воронов. Двадцать, если не тридцать черных птиц кружили высоко над каким-то местом, громко каркая, а иногда стремительно ныряя вниз.

– Почему они так кружат?

– Сигналят другим воронам, что там есть пища. Глаза у них очень зоркие, видят на десять миль. Вот они и слетаются к падали. Отец говорил, что можно собрать всех воронов, которые живут на двадцать миль вокруг, если положить тушу так, чтобы хотя бы один ее заметил. А там они уж подадут сигнал друг другу.

– Не сходить ли нам туда, не посмотреть ли, в чем дело? А вдруг еще пума? – предложил Рольф.

Индеец кивнул, и, убрав в безопасное место связку шкур вместе с лыжами, которые на всякий случай захватили с собой в обход, друзья зашагали через лес по твердому насту. До сборища воронов идти пришлось почти три мили, и, как и прежде, кружили птицы над можжевеловым болотом – еще одним оленьим загоном.

Скукуму только того и надо было! Полный боевого задора, он помчался вперед. Но тут же кубарем вылетел из чащи, взывая о помощи: «У-у-у! У-у-у!» А по пятам за ним гнались два волка. Куонеб подпустил их на сорок шагов, но тут они заметили людей и шарахнулись в сторону. Куонеб выстрелил. Один волк взвизгнул совсем по-собачьи, оба волка прыгнули в кусты и исчезли.

Внимательно осмотрев снег, Куонеб с Рольфом обнаружили две-три капли крови. Зато среди можжевельника валялось по меньшей мере десять оленей, зарезанных волками, но довольно давно. Живых оленей они увидели совсем мало, а волков – ни единого; и те и другие бежали при их приближении, благо наст открыл в лесу все дороги.

Трапперы еще задержались, спустившись в ивняк посмотреть, нет ли там бобровой запруды, и вернулись в сараюшку уже сильно за полдень. Внутри ничего за время их отсутствия не изменилось – только связка шкур исчезла бесследно.

Конечно, наст не сохранил никаких отпечатков. В первую минуту охотники заподозрили прежнего вора, но затем, продолжая искать какие-нибудь доказательства и вблизи и подальше, наткнулись на обрывки горностаевой шкурки, а еще через четверть мили – и на остальные ее куски. Затем они нашли изодранную шкурку ондатры. Уж не вечный ли враг всех трапперов – росомаха? Хоть это и редкий зверь, но среди этих холмов она, наверное, водится. Ага! Вот и царапины на дереве – обычный знак росомахи, а под ним – клочок ондатровой шкурки. Последние сомнения рассеялись, вор был опознан.

– Раз порвала она самые дешевые… – начал Рольф, запнулся и встретил многозначительный взгляд Куонеба.

Только самые дешевые! Странное совпадение – не все ли равно росомахе, какие шкуры рвать? Никаких других следов ее не было, а по ледяной корке вообще ничего прочесть было нельзя. Обоим охотникам стало ясно, что шкурки разорваны, а кора исцарапана только для отвода глаз, вор же – человек, и почти наверняка – Хог.

Значит, он утром подсмотрел, как они ушли из сараюшки, и забрал шкурки. За это время, конечно, вор успел удрать очень далеко.

– Ак! Погодим несколько дней, пусть думает, что обманул нас. А потом я его отыщу – и мы поквитаемся! – Куонеб явно решил довести дело до конца.

В эти планы нежданно вмешалась погода и спасла их врага от скорого возмездия. Наступила долгая оттепель с дождями. К концу второй недели на льду озера стояла вода глубиной дюймов в шесть, а по льду речки катился бурный поток, быстро его истончая. Снег превращался в полужидкое месиво, и уже чувствовалось стремительное приближение весны.

По ночам, правда, подмораживало, но каждый день солнце припекало сильнее, и на всех южных склонах появились большие проталины.

В первый же более или менее морозный день трапперы отправились в обход, зная, что охотничьему сезону пришел конец. На шесть месяцев ловушки и капканы останутся без дела. Они шли обычным своим путем, и хотя захватили лыжи, но пользовались ими редко. В середине дня Куонеб кивнул на отпечатки крупных лап и утвердительно хмыкнул, когда Рольф сказал полувопросительно:

– Медведь?

Да! В лесу вновь появились медведи. Они еще не растеряли весь свой жир, и мех их был в отличном состоянии. Еще месяц, и они исхудают, а шерсть начнет быстро линять. Наступило время охоты на медведей – либо капканами, либо с собаками.

Без сомнения, Скукум полагал второй способ единственно приемлемым, но одной собаки для травли медведя мало. Нужна свора из трех-четырех псов, которые кидались бы на зверя сзади, заставляли бы его поворачиваться и давать им бой. Если собака одна, медведь просто побежит быстрее.

Капканов у трапперов не было, и, зная, что вышедший из берлоги медведь проходит большие расстояния, они даже не попытались его преследовать.

В ловушках Рольф с Куонебом нашли двух куниц, но одна из-за теплой погоды уже испортилась. Друзья наконец разобрались, что у их врага была своя цепь ловушек, в которую он включил и часть поставленных ими. Обход Хог совершил незадолго до них и успел еще раз попользоваться плодами их трудов.

Его след, хотя и двухдневной давности, был достаточно ясным. Куонеб проверил замок своего ружья, крепко сжал губы и пошел по этому следу.

– Что ты задумал, Куонеб? Стрелять же ты не будешь?

– Пока не подойду поближе, не буду.

Суровый взгляд индейца заставил Рольфа умолкнуть.

На протяжении трех миль они увидели только три куньи ловушки – ни один уважающий себя траппер не поставил бы так мало, – а затем вышли к большому треугольнику из бревен у дерева с приманкой. Опытный глаз сразу бы определил, что тут поставлен большой стальной медвежий капкан.

Охотники чуть было не опоздали пресечь прилив любознательности у Скукума, а еще через две мили поняли, что их враг хотя и скверный траппер – ходок неплохой и край этот знает.

На закате индеец с мальчиком вышли к своей сараюшке и остались там ночевать. Когда Рольф перед сном вышел поглядеть на звезды, он услышал отдаленный скрип дерева и удивился, потому что стояло полное безветрие. Даже Скукум обратил внимание на этот звук. Но он затих и больше не повторялся. Утром трапперы пошли дальше.

В лесу все время что-то слышится: треск сучьев, по меньшей мере десяток разных криков сойки, вдвое больше криков ворона, а порой голоса синиц, рябчиков и сов. Четвероногие обычно больше соблюдают тишину, хотя красная белка вечно хлопочет и поднимает шум.

Эти голоса леса разносятся далеко, а некоторые так и очень далеко. Пожалуй, за сутки не выпадает и пяти минут, когда чуткий слух бдительной собаки не ловит тот или иной странный лесной шепот, бормотание, царапанье, треск, визг или свист. То есть раз триста за сутки ее внешнее ухо докладывает ее внутреннему уху, что происходит то-то и то-то, хотя сообщения эти могут много дней игнорироваться как не имеющие интереса или пустяковые. Но из этого не следует, что собака что-то упускает.

Мерный звук их шагов, хотя для самих охотников и заглушил другие звуки, Скукуму, видимо, ничуть не мешал. Вновь скрип какого-то дальнего дерева встревожил его мозг, шерсть на загривке у него вздыбилась, и он испустил негромкое «ав!».

Рольф с Куонебом замерли, как замирает всякий разумный охотник, когда собака командует: «Стой!»

Они выждали и минуты две спустя вновь услышали этот звук, всего лишь поскрипывание сука, который под ветром трется о соседний.

Но Скукум повторил: «Ав! Ав! Ав!» – и побежал вперед.

– Назад, дуралей! – крикнул Рольф.

Но Скукум знал, что делал. Он продолжал бежать, потом остановился, опустил голову и понюхал что-то в снегу. Куонеб поднял его находку. Струбцина! Инструмент, который траппер берет с собой, когда идет заряжать медвежий капкан, – без него один человек вообще не может справиться с мощными пружинами капкана. Куонеб показал струбцину Рольфу.

– Ак! Хогу теперь плохо!

Бесспорно, их соперник потерял важнейший инструмент. Однако оказалось, что Скукума его находка не особенно интересовала. Он успел убежать дальше. Они вышли к небольшому оврагу. Впереди невидимый Скукум разразился сердитым лаем, явно кому-то адресованным.

Охотники бросились туда и увидели на снегу скрюченное тело их врага Хога, попавшего рукой и ногой в дьявольское орудие пытки, в медвежий капкан, который он сам же и поставил.

В глазах Куонеба вспыхнул яростный огонь, а Рольф окаменел от ужаса. Но тут раздался хриплый стон.

– Он жив! Поторопись! – крикнул Рольф.

Индеец торопиться не стал, но подошел поближе. Он ведь дал себе клятву отомстить, так зачем же ему было спешить?

Беспощадные стальные челюсти крепко держали Хога за колено и кисть правой руки. В первую очередь необходимо было освободить его. Но как? Нет такого силача, который сумел бы отжать пружину медвежьего капкана… А струбцина?

– Куонеб, да помоги же ему! Скорее! – вне себя от волнения звал Рольф, забыв про все подлости Хога, видя перед собой только замученного, умирающего человека.

Индеец секунду смотрел на обессиленное тело, потом быстро нагнулся и наложил струбцину. Его ловкие пальцы скоро отжали первую пружину. Но что делать со второй? Струбцина у них была только одна. Длинным сыромятным ремнем, который они всегда с собой захватывали, индеец быстро обмотал сжатую пружину, чтобы удержать ее, потом снял струбцину, занялся второй пружиной, и челюсти капкана разомкнулись. Индеец развел их еще сильнее и высвободил покалеченную ногу и руку.

Однако Хог даже не пошевелился. Казалось, они опоздали. Рольф снял с себя куртку и расстелил ее на снегу. Куонеб развел костер. Через четверть часа они уже вливали горячий чай в рот бедняги. И вновь из его горла вырвался хриплый протяжный стон.

Погода была достаточно теплой, и Хог не обморозился, но тело у него окостенело от неподвижности. Тепло, горячий чай, осторожное растирание – и он пришел в себя.

Рольфу, правда, казалось, что Хог все равно умрет, однако через час он настолько оправился, что мог уже говорить. Голос его прерывался, мысли порой мешались, но мало-помалу трапперы узнали, что произошло.

– Вче… мм… вчера. Нет. Два дня или три назад… мм… не знаю… Я мои ловушки обходил… мои медвежьи капканы… Не повезло… мм… Да, я бы еще глотнул… А виски у вас нету, а?.. Мм… Все пустые… пришел сюда… о-о-о-х… приманку, вижу, птицы расклевали… а капкан… мм… а капкан… Да, так полегче!.. А капкан ничем не прикрыт. Ну, я и начал укрывать его мож… можжевельником… Другого-то ничего не было… Мм… нагнулся, значит… чтоб другую сторону, значит… а нога-то у меня и поскользнись… на льду… все ведь… обледенело… Я и… мм… покачнулся… да и угодил коленом… мм… Ой, больно!.. Мм… он и захлопнулся… защемил и колено… и руку… – Голос его перешел в еле слышный шепот и замер.

Куонеб приподнял его голову, а потом посмотрел на Рольфа и покачал головой. Однако жизнь в лесу закалила Хога, и, как ни было ему худо, он снова очнулся и забормотал:

– Одна-то рука у меня была свободной… и… и… я бы освободился… да только… мм… отжима не нашел… потерял я его, значит… мм… Я кричал… думал, может… услышит кто… и вроде бы… полегче мне стало… кричать… мм… Псину-то отгони, а?.. Не знаю… вроде неделя прошла… может, обмирал… мм… я кричал… когда мог…

Он смолк. Рольф сказал:

– Вроде я тебя прошлой ночью слышал. И пес тоже слышал. Может, ногу повернуть немножко?

– Мм… угу… так получше… А ты что… белый, а? Ты меня не бросишь?.. Хоть я, конечно, того… Не бросишь, а?

– Нет, не беспокойся. Мы останемся с тобой.

Хог что-то невнятно забормотал и закрыл глаза.

После долгого молчания он снова их открыл, дико посмотрел по сторонам и заговорил:

– Я, конечно, по-подлому с тобой… но ты меня не бросай… не бросай… – По его лицу покатились слезы, и он жалобно застонал. – Я… тебе… возмещу… Ты же белый, а?

Куонеб встал и пошел за хворостом для костра. Хог торопливо зашептал:

– Боюсь я его… вот… прикончит он меня… А я что?.. Бедный старик. Если выживу… мм… Не ходить мне больше… Так калекой и останусь.

Наступило долгое молчание. Потом Хог спросил:

– День-то нынче какой?.. Пятница!.. Так я, значит, два дня всего-то… а я думал… неделю. А когда… собака прибежала… решил: волки… И все равно мне было… мм… Ты меня не бросишь… потому что… что я… с тобой… по-подлому?.. Я… Не везло мне.

Он, казалось, впал в забытье. Но вскоре у него вырвался тот же хриплый крик, который они слышали ночью. Скукум заворчал, а Рольф с Куонебом уставились на Хога. Глаза его закатились, он потерял сознание.

Куонеб показал на восток, знаком изобразил восходящее солнце и покачал головой. Рольф понял, что, по мнению индейца, бедняге не дожить до рассвета. Но индеец ошибся.

Всю ночь закаленный организм лесного бродяги боролся со смертью, и серый рассвет увидел, что смерть отступила. По мере того как солнце поднималось выше, Хогу становилось заметно легче.

Рольф спросил Куонеба:

– Что же с ним делать? Знаешь, сходи за тобогганом, и отвезем его к себе.

У Хога хватило сил вмешаться в разговор:

– Нет… туда не надо. Ко мне отвезите… Дома я, глядишь, и оклемаюсь. Семейство мое на Лосиной реке. А там мне конец.

Под «там» он явно подразумевал озеро. Во всяком случае, глаза его скосились на непроницаемое лицо индейца.

– А тобогган у тебя в хижине есть? – спросил Рольф.

– Ага… И крепкий… На крыше он… Ты вот что… – Он поманил Рольфа поближе. – Пусть он идет… а ты останься… Он меня убьет! – Хог жалостливо захныкал.

А Куонеб пошел вниз по склону широким шагом, его гибкая, сильная фигура скоро превратилась в небольшое пятнышко, а потом и вовсе исчезла из виду.

Через два часа Куонеб добрался до хижины Хога и без особых церемоний как следует ее обыскал. Тобогган действительно хранился на крыше и оказался настолько исправен, насколько допускал ленивый нрав его владельца.

С потолочных балок свисали связки мехов, хотя и немногочисленные, – добыча пушнины дело нелегкое. Перебирая их, Куонеб без всякого удивления обнаружил пропавшую рысью шкуру – опознать ее не составляло труда: и раны не было, и шерсть, подсыхая, слиплась. В другой связке нашлась шкура бобра, убитого деревом, – поперек спины тянулась темная полоса.

Куньи шкурки ничем друг от друга не отличались, но индеец не сомневался, что многие попали сюда из их с Рольфом ловушек.

Он привязал к тобоггану одеяла и быстро пошел обратно вверх по склону.

Скукум встретил его чуть ли не на полдороге: общество Хога пришлось ему сильно не по вкусу.

Наедине с Рольфом Хог дал волю языку, но при появлении индейца хмуро замолчал.

Уложив раненого на тобогган, мальчик с индейцем тронулись в путь. Снег во многих местах совсем стаял, и тащить сани было нелегко, но, к счастью, дорога все время шла под уклон, и через четыре утомительнейших часа они уложили Хога в его постель. Рольф принялся стряпать обед, а Куонеб нарубил дров.

После чая и солонины с пресными лепешками все трое почувствовали себя заметно лучше. Хог стал снова похож на себя и говорил без умолку, почти бодро, а Куонеб, у чьих ног примостился Скукум, молча курил, глядя в огонь.

Потом он внезапно обернулся, посмотрел прямо в глаза своему врагу и, указав трубкой на связки шкур, спросил:

– Сколько тут наших?

Хог вздрогнул, насупился и буркнул:

– Чего это ты? Худо мне, ох как худо! Только отвезите меня в Лайонс-Фолс – и забирайте все до единой! – Он заплакал.

Рольф поглядел на Куонеба, покачал головой и снова обернулся к Хогу:

– Не беспокойся. Мы тебя отвезем. Каноэ у тебя хорошее?

– Хорошее. Только подлатать его требуется.

Ночь прошла спокойно. Хог будил их только два раза, требуя воды. Утром он уже настолько оправился от своего приключения, что охотники начали обсуждать дальнейшие планы.

Хог при первом удобном случае шепнул Рольфу:

– Отошли ты его, а? С тобой мы поладим.

Рольф промолчал.

– Вот что, малый, – продолжал Хог, – да как тебя звать-то?

– Рольф Киттеринг.

– Вот что, Рольф. Погоди недельку, лед, глядишь, и сойдет. А отсюда до Лайонс-Фолс волоков всего ничего, и те совсем легкие.

Тут вошел Куонеб, и Хог надолго замолчал, заговорив, только когда они опять остались одни.

– По Лосиной плыть одно удовольствие. Через пять дней доставишь меня на место. В Лайонс-Фолс все мое семейство.

Пояснять, что «семейство» состояло из жены и сына, ради которых он никогда палец о палец не ударил, Хог не стал: по его глубокому убеждению, выхаживать его они все равно были обязаны.

Рольф не знал, как быть.

– Вот что: я тебе всю пушнину отдам, только увези меня отсюда.

Рольф ответил ему взглядом, без слов говорившим: «Нашу пушнину!»

– Не бросай меня тут, отвези домой, а я тебе ружье отдам… – Почти без паузы он продолжал: – А в придачу и все капканы, и каноэ.

– Хорошо, я останусь с тобой, – сказал наконец Рольф. – А недели через две мы отвезем тебя в Лайонс-Фолс. Как туда плыть, ты покажешь.

– Бери всю пушнину! – Хог вновь щедро указал на краденые шкуры. – А ружье твое будет, как только до места доберемся.

На том и порешили. Куонеб пока отправится на их озеро… Но отнести ли ему туда эти их шкуры или, наоборот, вернуться со всей добытой пушниной, чтобы прямо в Лайонс-Фолс ее и продать?

Рольф задумался. За свою недолгую жизнь он успел насмотреться на людей вроде Хога и не слишком-то доверял его слову. Поехать туда, где Хог дома, со шкурами, которые траппер может объявить своими? Нет, это опасно. И он ответил:

– Куонеб, вернись не позже чем через десять дней. В Лайонс-Фолс возьмем шкур немножко, чтобы купить там припасов. Остальные хорошенько прибери. Продадим их потом Уоррену. Он заплатит честную цену, а в Лайонс-Фолс мы ведь никого не знаем.

Друзья отобрали украденные у них шкуры рыси и бобра, добавив к ним десяток куньих, а остальные Куонеб увязал в тюк и под водительством Скукума зашагал вверх по склону, где вскоре их заслонили деревья.

Десять дней тянулись нескончаемо долго. Хог то допекал Рольфа ворчанием, то хныкал и жаловался, то противно перед ним заискивал и, чтобы расположить мальчика к себе, опять и опять дарил ему меха, ружье и каноэ.

Если позволяла погода, Рольф под всяким удобным предлогом старался отлучиться в лес. Как-то, взяв ружье Хога, он направился вверх по ближнему ручью и через милю вышел к большой бобровой запруде. Он начал внимательно ее осматривать и скоро извлек из воды утонувшего бобра в капкане, который сразу узнал по метке. Потом он нашел капкан с зажатой в нем лапой, а потом еще один – и так все шесть.

В хижине Хог встретил его сердитым хныканьем:

– Чего это ты меня бросаешь? Я же тебе хорошо заплатил. Не из милости, кажется… – И так далее и тому подобное.

– Посмотри-ка, что я принес! – перебил Рольф, показывая ему бобра. – И вот что я еще нашел. – Он предъявил капканы. – Странное дело, у нас было шесть ну точь-в-точь таких же капканов, и метки я на них поставил совсем такие же. Только они пропали, а след уходил как раз в эту сторону. У тебя тут нет соседей, нечистых на руку?

Хог насупился, изобразив удивление, и буркнул:

– Билл Хокинс постарался, не иначе! – А потом надолго умолк.

Приход весны в леса прелестен. Порой льют сильные дожди, переполняют русла ручьев и речек, вода разливается и съедает снег и лед. Но чаще лесные потоки вскрываются медленно, постепенно. Лишь очень редко лед взламывается и уносится разливом за какие-то часы.

Ледоход – это прерогатива больших рек. А в лесу снег тает понемногу, и лед, когда до него доходит очередь, тоже тихо истончается без эффектных спектаклей. Весна является в леса с набуханием почек, с длинными сережками на еще голых ветках, с гоготанием диких гусей, с карканьем ворон, которые возвращаются из южных краев и начинают отбивать у воронов, своих более крупных и более черных родичей, остатки зимней падали.

Прилетают и мелкие пташки, коротким щебетом возвещая весну, а бойкие синицы, смело остававшиеся зимовать на месте, теперь веселым хором утверждают, что уже давно ее ждали, но тут вступают дрозды и трупиалы, и их звонкие трели заставляют забывать непритязательные мелодии певцов поскромнее.

Стоит зиме немного отступить – и весна бросается в решительную атаку. Десять дней отсутствия Куонеба были днями решительных перемен. К их исходу зима была забыта – вокруг смеялась весна, а остатки зимних сугробов сохранились разве что в самых глубоких овражках.

Солнце в новое погожее утро засияло для Рольфа еще сильнее: снаружи донеслось короткое «хо!» Куонеба – и в хижину влетел обезумевший от радости Скукум. Хог, наоборот, помрачнел. Он уже настолько оправился, что, опираясь на костыли, кое-как бродил по хижине и возле нее, придирался и ворчал по всякому поводу и без повода, а также трижды в день уписывал полные тарелки всякой еды. Но едва появился Куонеб, как Хог весь съежился, примолк и присмирел. Не прошло и часа, как он снова принялся сулить Рольфу ружье и каноэ, лишь бы скорее добраться до своего семейства.

Все трое обрадовались, когда в этот же день отплыли в Лайонс-Фолс.

Их путь лежал вниз по Малой Лосиной реке до Малого Лосиного озера, а оттуда по Южной Лосиной протоке в Большую Лосиную реку. Паводок еще не кончился, вода в речках стояла высоко, и, к счастью, им удавалось проходить много трудных мест, не перетаскивая каноэ и груз по берегу. Хог еще не мог ходить без костылей и в таких случаях требовал, чтобы его несли.

Это стоило Куонебу с Рольфом много сил и пота, но все же они покрыли пятьдесят миль меньше чем за трое суток и под вечер на третий день увидели на берегу затерянный среди лесов поселок Лайонс-Фолс.

Хог сразу же переменился, и отнюдь не в лучшую сторону. Он принялся грубо распоряжаться, хотя еще накануне только хныкал и жалобно просил. Злобно прикрикнув, чтобы они остереглись и «не стукали зря его каноэ о пристань», он приветствовал сновавших у лесопильни людей с жаром, который не вызвал у тех ни малейшего отклика. В прохладном: «А, Джек, вернулся, значит!» – звучало только равнодушие. Едва удалось уговорить одного помочь отнести Хога в его лачугу.

Семейство оказалось там в полном составе, но радостных криков не последовало. Хог отдал шепотом какое-то распоряжение сыну, парнишка хмуро поплелся к реке и вернулся с ружьем – тем самым, которое Рольф считал теперь своим. Посланец Хога забрал бы и пушнину, но Скукум свирепо бросился на него и выгнал из каноэ.

Теперь Хог предстал перед ними в истинном свете.

– И шкуры мои, и каноэ! – заявил он рабочему с лесопильни, а потом набросился на своих спасителей: – А вы, поганые краснокожие разбойники и грабители, уносите скорей ноги, не то я вас за решетку засажу!

Вся ненависть, накопившаяся в этой злобной душонке, вырвалась наружу взрывом непечатной ругани.

– Говорит как белый, – холодно уронил Куонеб.

А Рольф онемел от такой благодарности за все их заботы и труды. Ему пришло в голову, что даже у его дяди Мика совести нашлось бы все-таки побольше.

А Хог как с цепи сорвался и вскоре уже изливал своему подоспевшему приятелю, пресловутому Биллу Хокинсу, жуткую повесть своих злоключений. Он уже сам уверовал, что стал жертвой адских козней. И, воспламененный все более и более ужасными подробностями, его дружок бросился к местному судье, требуя, чтобы тот распорядился арестовать двух «бандитов» и, главное, отобрать у них меха Хога из его каноэ.

Обязанности судьи исполнял Сайлас Силванн, владелец лесопильни и пионер здешнего края. Он был высокий, худощавый, насупленный, несколько похожий на президента Авраама Линкольна, причем не только внешностью, но и чертами характера. Слушая леденящее кровь повествование о злодейских преступлениях, наглом грабеже и пытках, которым подвергли беднягу Хога (а он-то и мухи не обидит!) два дьявола в человечьем обличье, старый первопроходец сначала было посуровел, но скоро начал посмеиваться.

– Арестовывать будем, когда я выслушаю другую сторону.

Рольф с Куонебом явились к нему. Судья внимательно их оглядел, а затем спросил Рольфа:

– Ты что, индеец?

– Нет, сэр.

– Метис?

– Нет, сэр.

– Ну, давай рассказывай все по порядку! – И проницательные, хитроватые глаза впились в лицо мальчика.

Рольф коротко и просто изложил историю их знакомства с Хогом, начав со встречи в лавке Уоррена и кончив тем, что произошло полчаса назад. Правду всегда распознать нетрудно, если рассказ подробен, а бывалому охотнику и торговцу, человеку благожелательному и житейски опытному, который кончал свой век владельцем лесопильни и судьей, в голову не пришло усомниться в искренности Рольфа.

– Сынок, – сказал он неторопливо и мягко, – я тебе верю. Каждому твоему слову. Уж нам ли не знать, что другого такого подлеца и враля, как Хог, по всей реке не сыскать! Был он мерзавцем, мерзавцем и остался. Ружье и каноэ он тебе только на словах обещал, а заставить его сдержать слово – такого закона нет. И что там у вас в лесу произошло – опять-таки он одно говорит, вы другое, а свидетелей нет. Но шкуры-то и капканы при вас остались. Это вы правильно сообразили всю пушнину сюда не везти, не то, глядишь, пришлось бы ее делить. Ну, так все ваше – ваше, и считайте, что вы квиты. Каноэ, чтобы было вам на чем уехать из развеселой нашей столицы, мы для вас подыщем. А Хога из головы выкиньте: больше ему уже не бродяжить.

Человек со связкой превосходных шкур в любом лесном поселке уже богач. Судья был также местным лавочником, и Куонеб с Рольфом тут же договорились продать ему свою пушнину и взять у него все необходимое.

Когда они просмолили свое новое каноэ и погрузили в него припасы и другие покупки, уже начинало смеркаться. Старик Силванн, заключая сделки, всегда говорил мягко и казался таким покладистым, что многие при первом знакомстве воображали, будто его ничего не стоит обвести вокруг пальца, но в конце концов обнаруживалось, что хоть он и мягко стелет, но внакладе не остается, а потому торговые соперники всячески избегали трений с Длинным Саем Силванном.

Когда они все обговорили и ударили по рукам, он сказал:

– А теперь у меня есть для вас обоих по подарочку! – И вручил обоим по складному ножу с двумя лезвиями – последнюю новинку той поры, бесценное сокровище в их глазах, залог всяческих радостей. (И даже знай они, что за одну кунью шкурку могли бы купить целую коробку таких ножей, их детский восторг ничуть не угаснул бы.) – И вот что, молодцы: отужинайте со мной, а поплывете с утра.

Так Рольф и Куонеб сели за стол с многочисленным семейством Силванна, с его детьми и внуками всех возрастов. Потом они часа три сидели на широкой веранде с видом на реку, покуривали, а старик, которому Рольф явно пришелся по вкусу, развлекал их всякими бывальщинами.

Редко когда в жизни Рольфу доводилось слышать что-нибудь интереснее. Тогда-то он просто смеялся, но много лет спустя понял, что устами Сая Силванна говорила простая народная мудрость. Недаром же он столько почерпнул для себя из этой беседы, и она навсегда врезалась ему в память. Речи старого охотника, конечно, не слишком годились для дамских ушей, но разные сочные выражения и словечки были лишь дубовой бадьей, в которой плескалась чистая родниковая вода.

– Он-то думал, поганая его душа, что заманит вас в Лайонс-Фолс да и обдерет как липку. А Джеку Хогу где бесчинствовать не заказано? Там, где его вовсе не знают, а только успели поглядеть на его физиономию. Плут себе на уме, глядишь, год-другой хорошо туман наводит, да только за двадцать-то лет, в вёдро и в дождь, в мороз и в солнце, человека успеешь досконально узнать. Ни одного черного уголка в своей душонке не утаит…

Только строго-то я его все равно не сужу: откуда мне знать, какие пиявки его изнутри сосут, отчего ему подлость в радость? А без того разве вел бы он себя так? Вот я и говорю: не торопись на человека черное клеймо накладывать. Так меня мать учила. Прежде чем сказать о ком плохо, ты спроси себя: а правда это? А хорошо ли такое говорить? А нужно ли вслух-то? Вот я тебе и толкую: чем дольше я живу, тем медленней сужу. В твои годы я был что заряженный капкан: только тронь – и захлопнется. А уж знал-то – так прямо все. Можешь мне поверить: нет на земле никого умнее шестнадцатилетнего мальчишки, разве что пятнадцатилетняя девчонка!..

Вот увидишь, малый, когда все кажется черней некуда, это верный знак, что придет к тебе удача, только себя соблюдай и не озлобляйся. Какое-нибудь облегчение да выйдет. Себя не теряй, а выход – он отыщется. И запомни, малый: никто тебя не побьет, пока сам себя побитым не признаешь. А коли не признаешь, победа за тобой осталась…

Вот как иной вообразит, что на него хворь нашла, и тут уж никакой лекарь не поможет. Многих я видел, кто и болен-то только потому, что в свою болезнь верит. Чем я старее становлюсь, тем яснее понимаю, что главное-то – внутри, а не снаружи. И следует отсюда вот что: когда стараешься из-за того, что внутри, те, кто снаружи гребет, все равно меньше тебя имеют. Вот ты Хогу помог. Может, ты и сам не знал, а ведь ты в себе доброту поднакопил. Глядишь, впредь и пригодится. Он тебе подлость сделал – и сам себя покалечил.

Я попов-то не больно слушаю, но, по-моему, выгоднее сделки нет, как ближнему поспособствовать. Да нет, я не про благодарность говорю, ее-то дождешься как снега в пекле, и не о том речь. Только заметил я, что злее всего ненавидит тебя тот, кто тебе зло сделал. А кто за тебя всегда горой стоит? Тот, кому случай вышел подсобить тебе, может даже, чтоб другому досадить. Ну, как бульдожка, который у Маккарти жил. По ошибке вытащил он из воды котят и с той поры навсегда стал кошачьим заступником и сам себя лучшей собачьей радости лишил. Раньше-то он ни одной кошки не пропускал, чтобы не загрызть. А как кошку отучить, чтобы она белок не давила? Подложи ей бельчат, пусть выкармливает…

Ты меня послушай: в людях и здравого смысла хватает, и доброты, только им раскачка требуется, а подлость и злость – они сразу вперед лезут, будто адский огонь им хвосты подпаливает, будто срок у них короткий и надо сразу себя показать. Коли человек не дурак, он так все устраивает, чтобы его надолго хватало. Потому что самое крепкое в человеке – это душа хорошая; и раз она такой остается, значит он доказал, что человек он настоящий. А как это ты с индейцем побратался, Рольф?

– Длинно рассказывать или покороче?

– Для начала покороче, – ухмыльнулся Сайлас Силванн.

И Рольф в двух словах рассказал про главные события своей жизни.

– Неплохо, – похвалил старик. – Ну а теперь давай подлиннее.

Когда Рольф наконец замолчал, Сайлас Силванн заметил:

– Как погляжу, Рольф, ты почти все испробовал, из чего настоящие люди получаются, и сдается мне, я знаю, какое этому продолжение будет. В лесах ты навсегда не останешься. Так вот, когда поймешь, что тебе другое нужно, дай мне знать.

На следующий день Куонеб и Рольф с зарей уже плыли вверх по Большой Лосиной реке в крепком каноэ с запасом продовольствия и кое-какой суммой наличными.

– До свидания, малый, до свидания! Возвращайся – и увидишь, что люди от долгого знакомства лучше кажутся. Да не забывай, что пушнину я всегда возьму! – так напутствовал Рольфа Сай Силванн.

И когда Лайонс-Фолс скрылся за поворотом реки, Рольф обернулся к Куонебу на корме и сказал:

– Вот видишь, и среди белых еще остались хорошие люди!

Но индеец ничего не ответил, не шевельнулся, даже бровью не повел.

Теперь индейцу и мальчику приходилось все время грести против сильного течения, но в остальном путешествие прошло спокойно. Жителю лесов достаточно один раз проделать какой-то путь, и он навсегда врежется ему в память. Друзья ни разу не сбились с дороги, тюки у них были легкие, а потому лишнего времени на волоках они не тратили и через двое суток добрались до хижины Хога.

Они вошли в нее как хозяева. Собрали все, что представляло хоть какую-то ценность. Но такого нашлось мало: ведь пушнину и одеяла они забрали раньше. Пришлось им удовольствоваться парой-другой капканов и кое-какой посудой. Все вещи уместились в двух тюках. Дальше охотникам предстояло идти через лес, и каноэ они припрятали в можжевеловой чаще в четверти мили от речки. Они уже собирались вскинуть тюки на спину, но Куонеб задержался, раскуривая трубку, и тут Рольф сказал:

– Знаешь, Куонеб! Тот верзила в Лайонс-Фолс орал, будто он компаньон Хога. Как бы он не явился сюда устраивать нам всякие пакости. Надо его сразу отвадить. Давай спалим ее! – И он кивнул на хижину.

– Ак! – ответил индеец.

Собрав сухого валежника и березовой коры, они сложили их в хижине у стен, а сверху набросали побольше поленьев. Куонеб высек огнивом искру, береста забрызгала огнем, свертываясь в пылающие трубки, сухие смолистые дрова быстро занялись, и вскоре из открытой двери, из окошка и трубы повалил густой дым. Скукум, держась на благоразумном расстоянии, радостно залаял.

Охотники вскинули тюки на плечи и начали долгий нелегкий подъем. Через час они добрались до скалистого гребня, где устроили привал, с угрюмым удовольствием поглядывая на черный колеблющийся столб дыма внизу.

Ночевали они в лесу, а к полудню с радостью вернулись на свое озеро, в свою хижину – домой.

По дороге друзья видели свежие оленьи следы, а им требовалось мясо, и Рольф предложил начать с оленьей охоты.

Каждую зиму погибает много оленей. Некоторые не выдерживают зимних невзгод, другие становятся добычей хищников, или их убивает охотничья пуля, и в апреле их численность достигает нижнего предела, а потому нельзя было надеяться, что олень, как осенью, сам придет под выстрел. Теперь их предстояло выслеживать.

По следу выследить оленя может кто угодно. Не так уж трудно отыскать его, если почва мягкая, а других оленей рядом нет. Но совсем другое дело – разыскивать один какой-то след на каменистой земле и опавших листьях среди сотен других следов, разбегающихся во всех направлениях.

Зрение Рольфа было острее, чем у Куонеба, но опыт стоит пары самых зорких глаз, и Куонеб шел впереди. Они нашли свежий след крупного самца – ни один настоящий охотник самок весной стрелять не станет. На то, что это самец, указывали величина отпечатков и закругленность копыт.

– Знаешь, Куонеб, – вскоре сказал Рольф, – мне ведь надо учиться. Так давай по следу пойду я, а ты меня поправляй в случае чего.

Шагов через сто Куонеб хмыкнул и покачал головой. Рольф оглянулся на него с удивлением: след был такой свежий и четкий!

– Самка! – только и сказал Куонеб.

Да, приглядевшись внимательнее, Рольф и сам заметил, что отпечатки были чуть-чуть уже, чуть-чуть острее и разделялись чуть меньшим расстоянием, чем те, по которым он шел вначале.

Рольф повернул назад и не без труда отыскал место, где самец свернул в сторону. Некоторое время все шло гладко, и Скукум с Куонебом послушно следовали за Рольфом, который теперь уверенно распознавал отпечаток левого переднего копыта с характерным скосом. Затем они увидели «знак», то есть кучу помета, означавшую, что олень здесь стоял и, значит, не был встревожен. Над ним еще курился парок, иными словами, олень был совсем близко, и требовалась сугубая осторожность: наступала решительная минута всей охоты.

А твердо охотники знали лишь одно: олень на расстоянии выстрела, но, чтобы его добыть, необходимо увидеть его раньше, чем он их заметит.

Скукума взяли на привязь. Рольф осторожно двинулся вперед, шаг за шагом нащупывая обутой в мокасин ногой, куда ступить, чтобы ненароком не хрустнула ветка. Раза два он подбросил сухие травинки, проверяя, действительно ли он идет против ветра. Впереди открылась полянка. Мальчик долго из-за стволов ее оглядывал, а потом описал дугу и ткнул пальцем, объясняя Куонебу, что олень полянку пересек и надо идти в обход. Но тут его шарящий взгляд уловил среди темной путаницы ветвей легкое движение, словно колыхнулось что-то серое. Еле уловимое движение – уж не мелькнул ли хвостик синицы?

Рольф сосредоточился и мало-помалу различил очертания рогов, головы и шеи. В ста шагах… Но охотничья мудрость гласит: «Не упускай случай!» Мальчик вгляделся, тщательно прицелился, выстрелил, и олень рухнул, исчезнув за вывороченными корнями. Скукум повизгивал, вне себя от любопытства, и подпрыгивал как мог выше.

Юный охотник усилием воли сдержался, не кинулся к добыче, а прежде перезарядил ружье. И уж тогда все трое почти побежали через поляну. Но не приблизились они к оленю и на пятьдесят шагов, как он вскочил и бросился прочь. Шагов через двадцать он остановился, чтобы оглядеться, и Рольф успел выстрелить еще раз. Олень опять упал, но в следующую же секунду снова был на ногах и скрылся в чаще.

Рольф с Куонебом осмотрели оба места, но не обнаружили ни единой капли крови. В полном недоумении они решили прекратить преследование, так как уже смеркалось, и, несмотря на настоятельное предложение Скукума немедленно во всем разобраться и со всем покончить, они пошли назад к хижине.

– Куонеб, что, по-твоему, случилось?

Индеец покачал головой и сказал:

– Может, первая пуля только задела ему голову и оглушила. А вот вторая… Ва! Не знаю.

– А я одно знаю: я все-таки в него попал и утром его отыщу.

Поэтому, едва рассвело, Рольф уже обошел полянку, ища следы крови. На опавших листьях, траве и пыльной земле красный цвет не особенно выделяется, но вот камни и вывороченные стволы служат охотникам надежными справочниками.

Рольф пошел по следу оленя, очень неясному, и вдруг на камешке, где дерн был истоптан, увидел капельку крови. Тут след исчез среди других следов на оленьей тропе, но Рольф уже знал, что ему искать, и быстро направился к дереву, упавшему поперек тропы. На коре темнело пятнышко засохшей крови. Оно-то Рольфу и требовалось.

Четверть мили тропа тянулась прямо, и время от времени он замечал на стволах своеобразные проплешинки истертой коры, которые сбивали его с толку. На одной проплешинке он обнаружил мазок крови – единственное свидетельство, что оленя ему все-таки удалось ранить. Но если олень ранен, он почти наверняка уйдет к низине, и Куонеб, поручив Скукума Рольфу, влез на дерево в надежде увидеть оленя с высоты.

Еще через четверть мили тропа раздвоилась, и Рольфу не удалось установить, куда повернул след его оленя. Однако тут в дело вмешался Скукум. Ему раз и навсегда было строго запрещено выслеживать оленей, и он знал, что может позволить себе это удовольствие только исподтишка. Но теперь песик не выдержал – опустил нос к земле, пробежал несколько шагов по ответвившейся, ведущей вниз тропе и выразительно посмотрел на Рольфа, словно говоря: «Эх, ты! Тугоносый! Свежий след унюхать не можешь! Вот же он! Олень сюда пошел!»

Рольф подумал, что Скукум, пожалуй, прав, и зашагал вниз. Вскоре на дереве впереди он увидел еще одну непонятную проплешину, а чуть дальше на земле валялся весенний, еще мягкий, покрытый бархатом олений рог, расщепленный у основания и окровавленный.

Тут положение упростилось, потому что след снова стал единственным и вел все время под уклон.

Вскоре их нагнал Куонеб. Оленя он не высмотрел, но над зарослями ниже по течению ручья кружили две сойки и ворон. Свернув со следа, охотники пошли туда напрямик. Вскоре, однако, они опять на него наткнулись, а на деревьях вновь появились те же проплешинки.

Голубая сойка, кружащая над чащей, говорит охотничьему глазу, что там прячется какое-то крупное животное, и скорее всего – олень. Очень медленно и совсем бесшумно индеец и мальчик с собакой вступили в заросли над ручьем, но все было тихо. Затем там, где кусты смыкались особенно густо, раздался треск, и в воздух взвился олень. Тут уж Скукум с собой не совладал. Он прыгнул, точно волк, впился в заднюю ногу, и олень кубарем покатился по земле. Прежде чем он успел вскочить, выстрел Рольфа положил конец его мучениям.

Теперь, когда охотники еще раз прочли следы, все разъяснилось. Первая пуля Рольфа сбила рог у основания, так что он повис на лоскутке кожи, а вторая перебила кость в задней ноге. Стараясь как-то совладать с ногой, олень тер ее о древесные стволы, потерял равновесие, упал, и рог отвалился.

Впервые Рольф сумел сам разобраться в следах и убедился, что ему это по силам. Надо сказать, это важнейшее для лесовиков искусство он постигал на редкость быстро.

Любой человек, живущий в большом лесу, рано или поздно должен в нем заблудиться. Да, даже Дэниэл Бун, знаменитейший из трапперов, иногда блуждал, сбившись с дороги. Но станет ли это приключением или обернется страшнейшей из трагедий, зависит от того только, как поведет себя человек. Собственно говоря, это экзамен для охотника или следопыта, испытание его знаний, его мышц, а главное – его мужества. И, как любому решающему испытанию, подвергаются ему без предупреждения.

В этот год лес наводнили странствующие голуби[29]. Несколько майских дней их миллионные стаи кормились там. Птицы полчищами сновали по земле, искали корм, клевали. Запоздавшие стаи летели вперед и из арьергарда превращались в авангард. В эту пору питались они главным образом семенами вяза, которые слетали с деревьев, планируя на крылышках, словно уменьшенные в сотни раз широкополые шляпы. Если встревоженная стая разом взлетала, казалось, где-то рядом на скалы обрушивается прибой.

Больше всего голубей было в низине к юго-востоку от озера – ведь вязы растут главным образом в низинах. И вот Рольф, взяв лук со стрелами, переплыл в каноэ озеро, не сомневаясь, что скоро раздобудет десятка два голубей на жаркое.

Но поразительно, как точно намеченная жертва умеет оценить дальнобойность вашего оружия и как ловко остается вне пределов досягаемости. Только диву даешься: пускаешь в плотную голубиную стаю стрелу – и ни единая птица не падает на землю! Рольф упрямо преследовал одну кормящуюся стаю – голуби бежали перед ним по земле, кружили в воздухе, но расстояние до них все время оставалось слишком большим. Мальчик много раз пускал стрелы наугад в колышущуюся массу крыльев, но без успеха. Так продолжалось два часа. Но вот первый подбитый голубь упал на землю. Рольф кинулся к нему, однако голубь вспорхнул, пролетел несколько шагов и снова опустился на землю.

Рольф опять попытался схватить добычу, и опять она не далась в руки. Эта гонка продолжалась полчаса. Затем Рольф спохватился, хорошенько прицелился и прикончил птицу второй стрелой.

Тут вдруг мальчик осознал, что дальше за деревьями слышатся какие-то странные крики и постанывания. Почти четверть часа он крался туда и только теперь сообразил то, о чем должен был догадаться сразу: это безобразничала сойка. Рольф вышел к неглубокому овражку, на дне которого бил ключ, и, положив лук со стрелами на сухой пень, спустился вниз напиться.

Распрямившись, он увидел шагах в двадцати жирного годовалого олененка и его мать. Они безмятежно смотрели на него. Решив добыть хотя бы годовичка, Рольф осторожно пошел за луком.

Олени оказались теперь вне досягаемости, однако человек пробудил в них любопытство, и, когда Рольф надолго застыл на месте, они даже сделали два-три шажка к нему, но стоило ему пошевелиться, как они отбегали.

Убить оленя стрелой – задача не из легких, и Рольф изнывал от желания доказать свою сноровку. Он пускал в ход то одну хитрость, то другую и, казалось, был близок к успеху. Но, увы, это только казалось! Затем олени встревожились и у края низины, кишевшей голубями, длинными прыжками скрылись в чаще.

Рольф обнаружил, что порядком проголодался. Ощипав голубя, он развел костер с помощью кремня и огнива, которые всегда носил с собой, выстругал из ветки вертел, поджарил птицу и, подкрепившись, решил, что пора возвращаться. День был пасмурный, и солнца он не видел, но все равно догадывался, что час уже поздний.

Местности вокруг он не узнавал, в какой точке небосвода находится солнце – не знал, но бодро зашагал в направлении озера и того места, где оставил каноэ.

Часа через два, удивившись, что озера не видно, он прибавил шагу.

Прошел еще час, а озера все нет как нет.

Рольф подумал, что забрал слишком к северу, а потому слегка повернул и зашагал дальше, иногда пускаясь бегом.

Миновал четвертый час, а озеро не показывалось. И тут Рольф понял, что заблудился. Он залез на дерево и оглядел окрестности. Справа виднелся небольшой холм. Он направился туда через овражек и с облегчением увидел две толстые липы, несомненно знакомые. Чуть дальше из земли бил ключ, удивительно похожий на тот, возле которого он увидел олененка. Нагнувшись напиться, Рольф скользнул взглядом по земле – оленьи следы и отпечаток мокасина… Да это же его собственный след! Только почему-то не с северной стороны родничка, а с южной.

Он посмотрел на свинцово-серое небо. Эх, если бы проглянуло солнце… Но пелена туч всюду была одинакова. Рольф торопливо направился к холму, надеясь, что с дерева на его вершине увидит озеро. Он не шел, а почти бежал. Через полчаса лес слегка поредел, перед Рольфом открылся овраг. На его дне он остановился у родничка. Тот же самый! Только север опять поменялся местом с югом.

У Рольфа помутилось в голове от ужаса. Значит, он заблудился по-настоящему и кружит на одном месте! Родничок словно плясал вокруг него – то с севера, то с юга. Он с трудом удержался от того, чтобы сразу же не помчаться на северо-запад. Только где он, северо-запад? Мальчик оглядел соседние стволы в поисках ответа. Ведь им положено особенно сильно обрастать мхом с северной стороны. Оно так и было бы, если бы все деревья росли одинаково прямо и получали одинаковые доли солнца и тени.

Рольф задрал голову. Где тут тсуга и куда обращены ветки у ее вершины? По поверью, они дружно указывают на восток. Но оказалось, что они не сумели договориться между собой, где именно лежит восток.

Мальчик пугался все больше и больше. Он вовсе не был трусом, но в его душу проник леденящий страх: хижина далеко, и кричи не кричи – толку все равно не будет, а земля так засыпана опавшими листьями, что следы на ней не отпечатываются, и найти их невозможно, – без помощи Куонеба ему от этого проклятого ключа никуда не уйти. Мысли его мешались, и вдруг он вспомнил давний совет индейца: «Если заблудишься, не поддавайся страху. Не голод убивает тех, кто заблудился, и не холод, а только страх. Не бойся, и с тобой ничего плохого не случится».

И Рольф никуда не побежал, а опустился на траву, чтобы хорошенько все обдумать.

– Так вот, – сказал он вслух, – от каноэ я все время шел на юго-восток.

Голос мальчика прервался. Солнце же с утра ни разу не выглянуло! Может, он вовсе и не на юго-восток шел!

Подобное подозрение многих лишило бы остатков хладнокровия, но Рольф снова себя одернул.

– Ничего. Не думай про это – и все кончится хорошо. Завтра небо непременно прояснится.

Только тут он заметил, что на соседнем дереве сидит белка, сердито цокает и бранит его на чем свет стоит. Нахалка перебиралась все ближе и ближе к незваному гостю, чтобы яснее высказать ему, что она о нем думает.

Рольф взял лук, и, когда тупая стрела упала на землю, вместе с ней упала и белка, обещая сносный ужин. Рольф сунул добычу в карман и решил приготовить себе ночлег, потому что уже темнело.

Он собрал в укрытой ложбинке кучу сухого хвороста, потом соорудил защитную стенку от ветра и устроил себе постель из веток бальзамической пихты. Огниво высекло искру на бересту, и костер весело запылал. Для заблудившегося в лесу человека нет утешителя лучше.

Белка, поджаренная в шкуре, оказалась вполне съедобной, и Рольф, свернувшись клубком, скоро уснул. Ночь прошла бы спокойно и даже приятно, если бы к полуночи не похолодало. Костер почти погас, и Рольф проснулся, стуча зубами. После этого он до самого утра то задремывал, то просыпался и подбрасывал хвороста в огонь.

Едва посветлело, как воздух сотрясся от оглушительного грома, и несколько минут спустя лес снова кишел голубями.

Рольф теперь питался только дарами леса, а потому быстро схватил лук. Ему повезло: первая же стрела сбила крупного, жирного голубя. Второй он подшиб еще одну птицу, она забилась в кустах, он сломя голову бросился туда, поскользнулся, скатился кувырком по крутому откосу, ударился о дно оврага и подвернул ногу.

У него в глазах помутилось от боли. В первую секунду мальчик с ужасом решил, что нога сломана, но, когда он, подавляя леденящий ужас, ощупал лодыжку и ступню, оказалось, что дело ограничилось сильным растяжением. Вот теперь его положение действительно стало опасным, потому что идти он не мог.

Тем не менее он подобрал второго голубя и, морщась от боли, кое-как пополз назад к костру. С каждой секундой мальчику становилось все яснее, какая с ним стряслась беда, и отчаяние охватило его с новой силой. Но тут же он повторил про себя: «Для мужчины нет ничего постыднее страха! – И добавил: – Себя не теряй, а выход отыщется». Первое он услышал от Куонеба, второе – от Сая Силванна. Да, выход всегда должен быть. Только себя не теряй – и ты его найдешь.

Рольф ощипал и поджарил двух голубей, одним позавтракал, а второго сунул в карман на обед, как-то не сообразив, что обедать ему придется тут же, у родничка. Над деревьями в вышине несколько раз пролетали на север небольшие утиные стаи.

И вот наконец прояснившееся небо запылало алыми красками зари, а затем взошло солнце, и взошло оно в той стороне, которую Рольф считал западом!

Только теперь он понял, куда летели утки – на юго-восток, кормиться на озере! Если бы он мог пойти за ними следом! Но его лодыжка совсем распухла и невыносимо ныла. Где уж тут идти! На нее и наступить-то можно будет только через несколько дней, а то и недель. Мальчику понадобилось все его мужество, чтобы не уткнуться лицом в землю и не зарыдать.

Вновь он словно увидел перед собой суровое, но доброе лицо старого судьи Силванна и услышал его голос: «Когда все кажется черней некуда, себя не теряй, а выход отыщется. Никто тебя не побьет, пока сам себя побитым не признаешь».

Ну и не признает он себя побитым, а дальше что? Он же умрет от холода и голода, прежде чем Куонеб его разыщет… И вновь мальчиком овладел страх. Будь у него хоть какой-нибудь способ сообщить своему другу, где он сейчас… И Рольф принялся кричать в слабой надежде, что в тихом воздухе его голос донесется до самого озера. Но когда он смолк, лес сковала прежняя тишина.

Внезапно ему вспомнился рассказ Куонеба о том, как в детстве он сбился с дороги и блуждал по лесу три дня. Да нет, не блуждал! Ему было всего десять лет, но он сумел зажечь сигнальные костры, и его нашли. Да-да! Два дыма рядом означают «я заблудился» или «скорее на помощь!».

Ободрившись, Рольф отполз в сторону, развел жаркий костер, а потом завалил его гнилушками и зелеными ветками. Столб белесого дыма поднялся высоко над верхушками деревьев, а Рольф прополз еще шагов сто и развел второй дымовой костер. Теперь ему оставалось только ждать.

Жирный, отбившийся от стаи голубь беззаботно опустился на ветку прямо напротив Рольфа. В воздух взвилась тупая стрела; и Рольф подобрал нежданную добычу.

Ощипывая птицу, он обнаружил, что зоб у нее битком набит семенами вяза и когда выпотрошил тушку, тут же нафаршировал ее этими семенами – очень вкусными, как он знал по опыту. Голубиное мясо без приправ успело ему порядком надоесть.

Медленно-медленно прошел час. Дальний костер почти догорел, и Рольф подобрал палку, чтобы на нее опереться. Внезапно он вспомнил, что Хог неплохо передвигался на одной ноге и двух костылях.

– Ага! – воскликнул мальчик. – Вот он, выход!

Теперь он начал высматривать удобные костыли. На деревьях их было полным-полно, но только на недостижимой высоте.

И прошло много времени, прежде чем он нашел подходящую ветку, до которой сумел дотянуться ножом. Обстругивал он ее еще почти час, как вдруг у него екнуло сердце.

Издалека, с севера, донесся еле слышный оклик:

– И-и-у-у-у!

Рольф уронил нож и напряженно прислушался, инстинктивно полуоткрыв рот. (В результате давление на барабанные перепонки уравнивается – и слух обостряется.) Снова раздалось:

– И-и-у-у-у!

Нет, ошибки быть не могло! Рольф закричал в ответ:

– И-уу-у! И-уу-у!

Десять минут спустя со звонким «тяв-тяв!» в овраг скатился Скукум и принялся скакать и лаять вокруг Рольфа, словно главная заслуга в поисках принадлежала ему. А еще через две-три минуты из-за деревьев широким шагом вышел Куонеб.

– Хо, малый! – сказал он с мягкой улыбкой и сжал руку Рольфа. – Ак! Это было хорошо! – И он кивнул на дымовой костер. – Я понял, что с тобой стряслась беда.

– Угу! – Рольф кивнул на распухшую лодыжку.

Индеец подхватил мальчика и отнес его к родничку. Там он достал хлеб и чай, которые захватил с собой, и приготовил обед на двоих.

За едой Рольф рассказал, как все произошло.

– Когда ты вчера вечером не вернулся, – начал в свой черед Куонеб, – я встревожился, потому что у тебя с собой не было ни еды, ни одеяла. Я не спал. На заре я поднялся на мой холм и поглядел на юго-восток, куда ты уплыл на каноэ, но ничего не увидел. Тогда я влез на холм повыше, откуда виден и северо-восток. И вдруг заметил два столбика дыма и понял, что мой сын жив.

– Значит, это место находится к северо-востоку от хижины?

– Милях в четырех. Я задержался, потому что ходил за каноэ.

– Но каноэ-то зачем тебе понадобилось? – спросил Рольф с удивлением.

– Отсюда до реки Джесепа всего четверть мили. Я скоро отвезу тебя домой.

Рольф даже не поверил, но вскоре ему пришлось убедиться, что Куонеб не ошибся. Топором они вырубили два крепких костыля и покинули овражек.

Через двадцать минут Рольф уже сидел в каноэ, а через час – удобно лежал на своей постели в хижине.

И Рольф вновь вспомнил, как в минуту черного отчаяния он нашел выход – такой простой и надежный! Нет уж, он теперь всегда будет помнить: «Себя не теряй, а выход отыщется».

Растяни Рольф ногу в детстве, мать растерла бы его распухшую, почерневшую лодыжку салом. Лекарь в Стэмфорде растер бы ее собственной мазью, рецепт которой хранил в тайне. Куонеб же, напевая воркующую песенку, растер ее оленьим жиром. Средства все разные и все полезные, потому что больной успокаивается, видя, как о нем заботятся, а частый массаж помогает природе делать свое дело.

Куонеб растирал распухшую лодыжку трижды в день, и жир предохранял кожу от воспаления. Не прошло и недели, как Рольф отбросил костыли.

Май был уже на исходе, на смену ему шел июнь. Иными словами, весна кончилась.

Во все эпохи весной человек испытывает потребность в новизне и, уступая ей, либо куда-нибудь уезжает, либо решительно меняет образ жизни. Адирондакские трапперы весной подряжались сплавлять лес, а люди семейные возвращались к домашнему очагу, сажали картофель и забрасывали рыболовные сети. Возвращаться Куонебу с Рольфом было некуда, время сплава уже прошло, но, подчиняясь весенней тяге к перемене мест, они решили отвезти пушнину Уоррену.

Куонеб мечтал о табаке… и о чем-нибудь новом. Рольф мечтал о ружье, о встрече с Ван Трамперами… о чем-нибудь новом. А потому первого июня их каноэ повернуло с озера в реку Джесепа. Куонеб искусно направлял его кормовым веслом, а Скукум заливался лаем на носу.

Вода в реках стояла еще высоко, и к вечеру они без единой задержки добрались до Гудзона, где устроились на ночлег в двадцати пяти милях от дома.

Огромные стаи странствующих голубей летели на север. По берегам шла своя жизнь, и Скукум, увидев у кромки воды дикобраза, а потом в воде и медведя, пришел в неистовство и чуть было не выпрыгнул из челнока, но ему пришлось унять разбушевавшееся честолюбие.

К вечеру на третий день друзья причалили к пристани перед лавкой, и Уоррен, оставив компанию зевак, сердечно поздоровался с Рольфом.

– Как поживаешь, малый? Ну и вытянулся ты! (Что было совершенной правдой: хотя ни он, ни Куонеб этого не заметили, но они сравнялись ростом.) А шкур много ли добыли? О-о! Неплохо, неплохо! – добавил он, когда индеец и юноша выложили на прилавок два тюка пушнины. – По такому поводу и выпить не грех!

Но, к большому недоумению лавочника, оба отказались от дарового угощения. Это его порядком огорчило, так как он рассчитывал, что спиртное сделает их покладистыми. Но, скрыв свое разочарование, Уоррен бодро продолжал:

– Ну, уж на этот раз, вижу, продам я тебе лучшее ружье во всей стране! – И по лицу Рольфа понял, что тут, пожалуй, можно надеяться на выгодную сделку.

Они начали разбирать шкуры, и Рольф показал, что умеет торговаться не хуже хитрого лавочника. Куонеб невозмутимо стоял в стороне, но принимал в переговорах достаточное участие знаками и взглядами.

– Значит, так! – сказал Уоррен, когда перед ним рядком улеглись куньи шкурки. – Куниц тридцать. Мех-то, правда, бледноват, и красная цена им – три с половиной доллара за штуку, но прижимистым быть не хочу. Так уж и быть, беру их по четыре.

Рольф покосился на Куонеба, и тот незаметно для лавочника покачал головой, раскрыл правую ладонь и рывком поднял ее на несколько дюймов. Рольф понял и произнес:

– Я бы не сказал, что они такие уж бледные. По-моему, темней не бывает. Все до единой отличного цвета. – (Куонеб растопырил все пять пальцев.) – И меньше чем по пять долларов их отдать никак нельзя.

– Фью-у-у! – присвистнул лавочник. – А что пушнина – это всегда риск, ты забыл? Тут тебе и плесень, и моль, и мыши, не говоря уж, что цены на нее ой как падают! Ну, да не ссориться же нам с тобой! Бери по пять. Вот чернобурка и вправду хороша. Сорок долларов стоит, никак не меньше.

– Может, и побольше, – ответил Рольф, потому что Куонеб бросил вправо щепотку несуществующего песка – знак, означающий «не соглашайся!».

Они немного поторговались, и Рольф объявил:

– За такую шкуру двести долларов платят, я от надежного человека слышал.

– Это где же?

– А в Стэмфорде.

– Так это под Нью-Йорком!

– Верно. Но вы же меха в Нью-Йорк отсылаете?

– Оно так. А во что это обходится, тебе известно? Ну да ладно: если возьмешь товаром, то даю за нее сто долларов, чтобы нам долго не торговаться.

– Сто двадцать пять долларов, и по рукам. Разница как раз покроет ружье.

Торговец снова присвистнул:

– Да где ты такой чуши набрался?

– Вовсе не чуши. Мне столько предложил Сай Силванн, когда уговаривал, чтобы с пушниной мы к нему поехали.

Намек, что на их шкуры найдутся другие покупатели, возымел желаемое действие. В конце концов они ударили по рукам. Не считая чернобурки, пушнины у них набралось на триста долларов. А за чернобурку они могли взять все припасы, которые им требовались. Однако у Рольфа на уме было и кое-что другое.

Он отобрал мешочки со сластями, несколько кусков пестрого ситца, яркие ленточки, и тут лавочник сообразил, в чем дело.

– В гости собираешься? Это к кому же? Уж наверняка к Ван Трамперам!

Рольф кивнул, после чего выслушал немало полезных советов. Материю на платье Аннете он покупать не стал, понимая, сколько радости будет ей совершить путешествие сюда и выбрать самой. Зато приобрел несколько великолепных украшений с драгоценными камнями (десять центов каждое!) и ленты на редкость ярких цветов – совершенно неописуемых, как и счастье, которым они должны были наполнить сердце девочки на лесной ферме.

С новым ружьем в руках и распиской на триста долларов кредита им с Куонебом в бумажнике Рольф почувствовал себя важной персоной.

Он уже повернулся к двери, но тут лавочник спросил:

– А с Джеком Хогом вы больше не встречались?

– Был случай!

И Рольф коротко рассказал про все, чего они натерпелись от этого негодяя.

– Похоже на него, ох как похоже! Ну, да поделом ему! Подлюга, каких поискать! А вот возить пушнину в Лайонс-Фолс вам ни к чему. У них у всех там воды в жаркий день не допросишься. И вообще я могу платить вам дороже, потому что отсюда до Нью-Йорка на сто миль ближе.

Этот урок тоже даром не пропал. Чем ближе Нью-Йорк, тем цены выгоднее. Семьдесят пять долларов в Лайонс-Фолс, сто двадцать пять долларов здесь, двести долларов в Нью-Йорке. Рольф призадумался, и у него мало-помалу сложился некий план.

– Нибовака! – Куонеб всегда называл Рольфа Нибовакой, когда удивлялся его сообразительности. – А что нам делать с каноэ и припасами?

– Лучше оставим их тут. Каллан одолжит нам каноэ.

Вскинув ружья на плечи – со своим Рольф не расстался бы ни за что на свете, – друзья пошли через водораздел и добрались до фермы Каллана меньше чем за два часа.

– Конечно, берите каноэ. Только, может, прежде зайдете в дом перекусить?

Но Рольф с благодарностью отклонил радушное приглашение. Ему не терпелось добраться до цели. Каноэ было тут же спущено на воду, и весла дружно погрузились в озерную гладь.

На берегу все выглядело таким знакомым! Всходы на полях хорошие, цыплята перед курятником отличные, а детишки у крыльца – еще лучше.

– Кого я видайт! – закричал толстый Хендрик, когда они подошли к дверям конюшни. Секунду спустя он уже тряс им руки и улыбался во все лицо. – Добро пожаловайт! Марта! Марта! Рольф и Куонеб приезжайт! Какой я счастливый!

– А где Аннета? – спросил Рольф.

– Бедный Аннета лихорадкой болейт. Не очень сильно, немножко.

И он провел их в угол, где на низкой кровати лежала Аннета, исхудалая, бледная, слабенькая.

Она чуть-чуть улыбнулась в ответ, когда Рольф нагнулся и поцеловал ее.

– Что же ты, Аннета! А я ведь к тебе приехал. Чтобы свозить тебя в лавку Уоррена – выберешь себе платье, какое захочешь. Вот посмотри, это моя первая куница и шкатулка – я ее для тебя сделал. А за иглы скажи спасибо Скукуму.

– Бедная деточка, он болейт всю весну, – сказала Марта, помахивая пучком осоки, чтобы отогнать мух и комаров, которые, басисто жужжа и пронзительно пища, кружили над больной девочкой.

– А что с ней? – испуганно спросил Рольф.

– Это мы не знайт.

– Может, спросить у него? – И Рольф посмотрел на Куонеба.

– Ах, спросийт, обязательно спросийт! Я все время говорийт, когда мне очень плохо, и я просийт Бога о помощь, он мне его посылайт. Вот уже два раза! – И толстый голландец возвел глаза к небу.

Куонеб опустился на колени рядом с кроватью. Он ощупал горячую, сухую руку девочки, заметил, как тяжело и быстро она дышит, поглядел на нетронутую тарелку кукурузной каши на табуретке рядом.

– Болотная лихорадка, – сказал он. – Я принесу хорошее снадобье.

Он скрылся в лесу, откуда скоро вернулся с пучком змеиного корня, настругал его и заварил, как чай.

Аннета сначала отвернулась, но мать убедила ее выпить несколько глотков из чашки, которую держал Рольф.

– Ва! Это нехорошо, – сказал Куонеб, оглядывая душную, полную мух комнатенку. – Я построю шалаш. – Он отвернул край простыни, и три-четыре жирных клопа лениво уползли от света. – Да, я построю шалаш.

Уж наступила ночь, и все разошлись спать. Рольф с Куонебом направились к сараю, где их встретило отчаянное и знакомое кудахтанье кур. Они кинулись на помощь и убедились, что на этот раз в переполохе не повинны ни норка, ни енот. Просто Скукум взялся за прежние штучки. При виде своих хозяев он виновато поджал хвост, быстро улепетнул и покорно скорчился у столба, возле которого провел на цепи весь прошлый август. Теперь его вновь пришлось на время лишить свободы.

Утром Куонеб принялся за постройку шалаша, а Рольф сказал:

– Съезжу-ка я к Уоррену за сахаром.

Сахар, хотя он и был нужен, послужил ему предлогом. При словах «болотная лихорадка» Рольф вспомнил, как в Реддинге эту болезнь всегда пользовали иезуитской корой (позднее более известной под названием «хинная кора»). Его мать многих вылечила с помощью этого средства, и он не помнил случая, когда бы оно не помогло. Любой лавочник в лесной глуши имеет запас лекарств, и через два часа Рольф простился с Уорреном, унося с собой двадцать пять фунтов кленового сахара и пузырек с хинным экстрактом.

– Ты говоришь, ее мухи мучают? – окликнул его лавочник. – Так вот отличная штука для полога. Только что получил из города! ^— И он показал юноше противомоскитную сетку.

Ничего подобного Рольфу еще видеть не приходилось.

А что? Отличный совет! И его покупки пополнились самой интересной – десятью ярдами сети. Общий итог был приписан к его счету, и через два часа он вернулся на ферму.

У северной стены дома Куонеб уже поставил маленькую палатку из кольев и простыни. Больная девочка лежала там на низкой постели из пихты. У входа курился можжевеловый костерок, и легкий ветер разносил ароматный дым по всем углам палатки.

В изголовье сидел Куонеб и куриным крылом отгонял комаров. Глаза девочки были закрыты, она сладко спала. Рольф бесшумно подошел к ней и прикоснулся к ее руке. Кожа была прохладной и чуть влажной.

Он отнес свои покупки в дом. Марта встретила его счастливой улыбкой. Да, Аннете получше. Едва ее вынесли на воздух, она сразу крепко уснула. Но только зачем индеец уложил ее на сосновые ветки? Зачем дымит можжевельником? И еще поет! Вот-вот, слышишь?

Рольф вышел посмотреть и послушать. Тихонько постукивая по жестяной миске палкой, обернутой в тряпку, Куонеб пел. Позже Рольф узнал, что означали слова песни:

Аннета лежала неподвижно, но дышала легко и ровно. Впервые за много дней она не металась по постели в полубреду, а спала целительным сном детства.

– Может, ее лучше в дом уносийт? – робко спросила мать.

– Нет, пусть Куонеб делает по-своему, – ответил Рольф и невольно спросил себя: сидел ли какой-нибудь белый с умирающим Вивисом, отгоняя от него мух?

– Куонеб, я пойду подстрелю рябчика!

– Ак! Это хорошо.

И Рольф ушел в лес. Он было заколебался, не сдаться ли на горячие мольбы Скукума и не взять ли его с собой, но потом передумал. Скукум почти наверняка выследит самку с выводком, а их в июне не стреляют. Самца же отыскать легко: надо только хорошенько вслушиваться в лесные звуки.

Вечер был тихий, и Рольф прошел не более полумили, когда вдалеке раздались барабанные звуки: тамп, тамп, тамп, тамп… ффрррррр! Это рябчик бил крыльями по упавшему стволу. Мальчик направился на звук быстро, но осторожно, а потом замер, ожидая, когда птица снова забарабанит. Но рябчик что-то медлил, и Рольф, опустившись рядом с трухлявым, обросшим мхом стволом, начал ударять по нему ладонями: тамп, тамп, тамп, тамп… ффрррррр!

На этот вызов ответ последовал незамедлительно. Тамп-тамп-тамп, тамп… ффррррррр! – воинственно загремело по лесу, и, подкравшись ближе, Рольф увидел барабанщика, который спесиво расхаживал по упавшему стволу шагах в сорока от него. Мальчик тщательно прицелился, но не в голову, а в туловище, верно рассудив, что с сорока шагов в голову из непривычного ружья ему ни за что не попасть.

Он выстрелил, птица упала со ствола, а сердце Рольфа взыграло от радости – за больную девочку. Однако тут не обошлось и без малой толики тщеславия: он хорошо стреляет, а ружье отличное – и его собственное!

Когда юный охотник вернулся, уже совсем смерклось, и родителей он застал в большом волнении.

– Индеец говорит, что не брайт Аннету на ночь в дом! Как можно девочке спайт снаружи, как собаке, как негр… как бродяга? Это нехорошо, это плохо! – Бедный толстый Хендрик совсем растерялся.

– Хендрик, ты думаешь, ночью воздух порчу наводит?

– Ах, я не знайт, что думайт!

– Зато Куонеб знает, что надо делать.

– Так!

– Ну и не мешай ему. Либо он, либо я лягу у входа, и она отлично проспит до утра.

Рольф с дрожью вспомнил жирных рыжих клопов, поджидающих Аннету в доме. Но как ни доверял Рольф врачебным познаниям Куонеба, своей матери он доверял больше и решил дать Аннете хинной настойки, но прямо вмешиваться в лечение опасался. В конце концов он придумал уловку:

– Уже прохладно. Я повешу над ее постелью полог из этой сетки.

– Ак! Это хорошо. – Однако индеец остался сидеть, где сидел.

– Ты пошел бы отдохнуть, Куонеб, я с ней посижу.

– Скоро я дам ей еще целительного снадобья.

Этот ответ Рольфа не устраивал, и он тут же придумал другой ход:

– Может, ты сваришь ей рябчика? А то я рукой угодил в ядовитый плющ…

– Ах, давайт мне! Я варийт! – И толстуха Марта, уложив младенца в колыбель, переваливаясь, пошла варить бульон из рябчика.

«Опять не повезло!» – подумал Рольф, но тут же в голову ему пришла новая мысль. Он пощупал кружку с настоем змеиного корня. Она была чуть теплой.

– Ты даешь ей настой горячим или холодным, Куонеб?

– Горячим!

– Так я схожу подогрею!

Он ускользнул с кружкой, весело подумав: «Раз Куонеб помешал мне дать ей настой этой коры, так сам ее им напоит!»

В полумраке кухни он незаметно влил в кружку четверть пузырька, подогрел настой и отнес в палатку. Индеец сам напоил больную лекарством.

Услышав, что он собирается спать у входа в палатку, Аннета позвала слабеньким голоском:

– Мама! Мама! – И шепнула матери на ухо: – Пусть Рольф!

Рольф расстелил одеяло возле пихтовой постели и продремал всю ночь. Раза два он, услышав, что девочка пошевелилась, вставал взглянуть, что с ней, но она не просыпалась. Он поправлял прозрачный полог и снова ложился.

Утром с первого взгляда стало ясно, что больной много лучше. Во-первых, она попросила есть, и рябчик пришелся как нельзя кстати. Змеиный корень с хиной отлично сделали свое дело, и здоровье возвращалось к ней с каждым днем. Марте не терпелось забрать дочку в дом. Девочка должна спать в своей постели, а не под открытым небом. Ну а клопы – неизбежное зло.

Однако Рольф не мог с этим согласиться. Он знал, что посоветовала бы и как поступила бы его мать, а потому снова отправился в лавку и вернулся с вонючей жидкостью, которая в те времена называлась «каменным маслом», а была просто неочищенной нефтью. Когда все щели в кровати и стенах были щедро промазаны нефтью, владычеству клопов пришел конец, хотя, правда, совсем они не исчезли.

Куонеб в благодарность за радушный прием поработал на ферме, но через неделю в нем опять заговорило желание перемен.

– У нас достаточно денег, Нибовака, зачем нам оставаться тут?

Рольф вытаскивал из колодца бадью с водой. Он поставил ее на край сруба, заглянул в колодец и ответил:

– Не знаю.

На самом же деле его удерживало на ферме ощущение, что он тут среди своих, и, как выяснилось, та же потребность гнала Куонеба дальше.

– Я слышал, – сказал индеец, – что люди моего племени все еще живут в Канаде, за Роусис-Пойнтом. Я повидаю их и вернусь в Багряном месяце.

Багряным месяцем индеец называл август.

У соседнего фермера нашлось маленькое каноэ, в погожее утро Скукум устроился на носу, и Куонеб отправился в стодвадцатимильное путешествие по тихим водам озер Джордж и Шамплейн.

Скоро каноэ превратилось в темное пятнышко, потом можно было различить только лопасть посверкивающего на солнце весла, а затем все заслонил мысок. Уже на следующий день Рольф пожалел, что не поехал с Куонебом. Настоящая помощь на ферме могла понадобиться только через месяц. То есть не бесплатная. И хотя несколько дней Рольф мог помогать по-дружески, отплачивая за гостеприимство, долго такое положение ни его, ни толстого Хендрика устроить не могло.

Но уехать, не подарив Аннете заветного платья, он никак не мог. Она уже совсем выздоровела, и в первое тихое утро Рольф повез ее в каноэ через озеро. Родители отпустили девочку скрепя сердце. Но сами отлучиться с фермы они не могли, а Аннета сияла такой радостью, предвкушая великое событие: она сама, как взрослая, выберет материю себе на платье!

Правда, к этой радости примешивалось какое-то другое чувство, не совсем детское, но Рольф был слишком юн, чтобы обратить внимание на то, как девочка розовеет, когда смеется, как поддразнивает своего «старшего братца» и как командует им по пустякам.

– Расскажи мне еще чего-нибудь про твоего Робинзона Крузо, – потребовала Аннета, едва каноэ отплыло от берега, и с большим интересом слушала эту старинную и бессмертную историю, хотя возражала против подробностей, которые не вязались с жизнью на ферме у озера Джордж. – А где была его жена? Ну какое же это хозяйство без кур? Сушеный виноград – это, наверное, вкусно, только кто же ест козлятину? Свинина куда лучше! – И прочее в том же духе.

Рольф, конечно, горячо вступался за Робинзона Крузо, но растерялся и немножко обиделся за своего друга, когда девочка назвала Куонеба его Пятницей.

Им было строго-настрого велено пригласить с собой в лавку миссис Каллан и уж во всяком случае попросить тележку и лошадь. Ни миссис Каллан, ни тележки дома не оказалось, но фермер мог одолжить им вторую лошадь. И вот Аннета отправилась дальше, гордо восседая на трех сложенных одеялах и без умолку болтая, а Рольф шел рядом и отвечал ей серьезно и снисходительно, как старший, почти взрослый брат маленькой сестренке.

Так они одолели пятимильный водораздел и добрались до лавки Уоррена. Сияя радостным возбуждением, но немножко робея, Аннета выложила на прилавок свою куницу, получила за нее пять долларов и приступила к решению сложнейшей задачи – к выбору настоящего, совершенно нового цветастого ситца для своего первого платья!

Рольф должен был признать, что счастье, которое доставило ему новое ружье, совершенно бледнело в сравнении с безграничным, невыразимым и ошеломляющим блаженством, которое испытывает девочка, впервые сама решая, какой ситец ей больше пойдет.

– Правда, красиво?

Но слова бессильны воздать должное золотым пшеничным снопикам, щедро разбросанным среди зеленых и алых маков на ярко-голубом фоне! Нет, только увидев собственными глазами материю, предназначенную на платье Аннеты, вы могли бы оценить ее по достоинству. А когда выяснилось, что денег у них хватит еще и на красный солнечный зонтик, все присутствовавшие при этой сцене порадовались за девочку, а лавочник, поддавшись общему настроению, дал к нему в придачу десяток золотых пуговок из самой лучшей меди!

Уоррен содержал при лавке харчевню, освобождавшую его от накладного гостеприимства. И в довершение всего Рольф повел Аннету в это роскошное заведение, и она онемела от благоговейного восторга при виде скатерти на столе и белых фаянсовых тарелок. Но все были с ней очень ласковы.

Уоррен подошел к какому-то человеку и, видимо продолжая недавно прерванный разговор, сказал:

– Я бы и отправил весь груз в Олбени на этой неделе, только нужен еще один гребец.

Рольф навострил уши и спросил:

– А сколько вы заплатите?

– Двадцать пять долларов. Харчи мои.

– Я подойду?

– Ну-у-у… – Уоррен притворно задумался. – Что же, пожалуй, подойдешь. Завтра можешь отправиться?

– Конечно. Но не больше чем на месяц.

– По рукам!

Вот так Рольф совершенно случайно принял решение, которое изменило ход всей его жизни.

Но Аннета уже взволнованно шептала ему:

– Можно я попробую вон того, вон того и вон того?

И получила разрешение отведать все незнакомые яства, какие захочет.

Потом они отправились в обратный путь. Аннета прижимала к груди бесценные свертки и опять трещала без умолку. Рольф отвечал ей, но рассеянно: он думал о предстоящем путешествии, и ему взгрустнулось при мысли о предстоящей разлуке. Но тут у него над головой что-то зашуршало, и Аннета сердито вскрикнула:

– Рольф! Смотри, куда ты ведешь лошадь! Из-за тебя этот сучок чуть не порвал мой новый зонтик!

В два часа они отдали лошадь Каллану, а еще через час Аннета, захлебываясь от восторга, показывала свои сокровища родителям и младшим детям, которые только глаза таращили от изумления и зависти.

В те дни платья шились очень просто, и Марта обещала:

– Я выбирайт свободный часик и буду шить.

А пока Аннета упивалась блаженством, созерцая желто-красное-зелено-голубое великолепие, в котором ей скоро предстояло щеголять. Когда настало время ложиться, она так и уснула под красным зонтиком, прижимая к груди ситец, – совсем измученная, но бесконечно счастливая.

Утром, когда Рольф отправился в путь, дети еще спали. Заглянув в комнату, он заметил, что красный зонтик по-прежнему осеняет Аннету, но ситец и медные пуговки свалились на пол…

Он оттолкнул каноэ от берега. Вода была зеркальной, и утлое суденышко юрко скользило по ее поверхности. Через полчаса оно уже сохло на сарае Каллана. Еще час быстрой ходьбы – и Рольф постучался в дверь Уоррена, готовый приступить к выполнению своих новых обязанностей. Он раскраснелся от долгой прогулки, глаза у него светились при мысли, что он увидит Олбени, и Уоррен невольно вспомнил, как при каждой встрече он убеждался, что этот голубоглазый паренек и умен, и находчив. Глядя на его разрумянившиеся щеки, лавочник спросил:

– Рольф, а ты индеец или как?

– Нет.

– Так метис, что ли?

– Да нет, я чистокровный янки, и моя фамилия Киттеринг. Родился и вырос в Реддинге, в Коннектикуте.

– Теперь-то я и сам вижу. А сперва думал – индеец. Уж очень ты смуглый был какой-то. – (Рольф про себя усмехнулся, вспомнив, как Куонеб его покрасил.) – Ну, нам же лучше, что ты белый. Эй, Билл! Познакомься с Рольфом… Рольфом Киттерингом. Он поплывет с тобой в Олбени.

Билл, долговязый, большеногий, большерукий субъект средних лет и без определенных занятий, оторвался от шкур, которые увязывал в тюк, и поглядел на юношу хитроватыми серыми глазами. Лавочник отвел Рольфа в сторону:

– Понимаешь, я с вами всю свою пушнину отсылаю. Десять тюков, шестьдесят фунтов каждый. Можно сказать, все мое достояние. Так вот, доставишь их Вандаму, а до того ни днем ни ночью глаз с них не спускай. Склад у него у самой пристани. А предупреждаю я тебя по двум причинам. Во-первых, река там кишмя кишит всякими пиратами и ворами. На тюк пушнины ценой пятьсот долларов любой позарится. А во-вторых, есть у Билла одна слабость. Человек он честнейший и с каноэ управляется лучше некуда, вот только выпить любит. И уж тогда держись! Ты-то, я заметил, спиртного в рот не берешь. Так, значит, в Трое не причаливайте, а в Олбени – сразу же к Вандаму. Передадите ему письмо, от него получите товары для лавки. Мы с ним компаньоны, а потому его распоряжений слушайся, как моих.

– Ну а если Билл захочет пристать в Трое?

– Не захочет. Пока он трезв, на него положиться можно. Письмо у него будет.

– Дали бы вы письмо и мне. На всякий случай.

– Так Билл обидится и не поплывет.

– А он и знать не будет.

– И то верно.

Когда они отплыли, у Билла из наружного кармана торчало письмо лавочника с инструкциями, и никто, кроме Уоррена, не знал, что во внутреннем кармане Рольфа, завернутое в непромокаемую парусину, лежит второе письмо, точно такое же.

В каноэ Билл и правда был выше всяких похвал: опытный лесовик, с мягким, покладистым характером и куда более сильный, чем на вид. Реку он знал как свои пять пальцев и, памятуя, как опасно для пушнины подмокнуть, никогда не рисковал, а потому все мало-мальски коварные быстрины они обходили берегом, и тяжелой работы хватало.

Те, кому не доводилось таскать груз на волоках, и вообразить не в состоянии, какой это изнуряющий труд. Вот для желающих способ убедиться: взвалите на плечи пятидесятифунтовый мешок муки и пройдите по ровной дороге четверть мили в прохладную погоду.

Уже на полдороге мешок покажется вам свинцовым. Ну а если в нем не мука, но что-то с неровными жесткими краями и они впиваются вам в спину? Это уже пытка. Если же груз вдвое тяжелее, то усилий он потребует не вдвое, а втрое. И наконец, представьте себе, что пройти надо не четверть мили, а милю, и не по ровной дороге, а по болоту, каменным россыпям, бурелому, узловатым корням. И день вовсе не прохладный, но по-летнему душный, комары впиваются в кожу, где только могут до нее добраться, а обе руки у вас заняты – то ношу поправляете, то за ветки хватаетесь на крутом подъеме…

Испробуйте все это, и у вас будет некоторое представление об ужасах волока. А они на протяжении пути то и дело повторяются, и каждый раз надо проделать шесть пеших прогулок с грузом и пять налегке, возвращаясь за следующей ношей. Можно ли удивляться людям, которые предпочитают проводить свои каноэ между пенными порогами, лишь бы не ходить взад-вперед, взад-вперед по душному, гудящему комарами лесу?

Билл вновь и вновь доказывал свою надежность, обходя по берегу быстрины, по которым не раз проносился в каноэ. Ему же была доверена пушнина!

До Олбени было каких-то восемьдесят миль, но волоки сильно задерживали, и прошла целая неделя, прежде чем Билл с Рольфом, миновав поселения Гленс-Фолс, Форт-Эдуард и Скайлервилл, проплыли по тихой воде в тяжело нагруженном каноэ мимо городка Трой. С берега их окликали любители дарового угощения, но Билл остался глух ко всем соблазнам, и они, радуясь, что все быстрины остались позади, продолжали мирно плыть по Гудзону, здесь уже широкому и полноводному.

Только человек, который впервые в жизни приезжает в большой город, способен понять, что почувствовал Рольф, когда река сделала поворот и впереди открылся вид на Олбени – на Олбени, столицу штата Нью-Йорк с населением почти в шесть тысяч человек! Олбени, где над могучим Гудзоном – дорогой, ведущей к океану, – высилось величавое здание парламента штата.

У длинных пристаней, заслоняя их высокими мачтами и паутиной снастей, стояли суда, по реке сновали лодки и каноэ. За пристанями тянулись ряды деревянных складов, а дальше деревянные дома ярусами поднимались по склону, увенчанному местным Капитолием[30].

Парусные суда были Рольфу не в новинку, но между ними он заметил какую-то странную, почти квадратную посудину с огромными мельничными колесами по бортам. Они подплыли ближе, он прочел название «Клермонт» и понял, что перед ним знаменитый фултоновский[31] пароход, открывший в судоходстве век пара.

Но Билл остался равнодушен. Олбени, Гудзон в среднем течении и даже «Клермонт» он видел уже много раз и теперь невозмутимо повернул каноэ к давно знакомой пристани. Бездельники, восседавшие на причальных тумбах, принялись наперебой окликать его даже прежде, чем узнали. А уж тогда посыпалось: «Э-эй, Билл! Вернулся, значит? Рад тебя видеть, старина!» – и множество услужливых рук, мешая друг другу, помогли каноэ причалить.

– Ба-ба-ба! Да это и вправду Билл! – медово произнес агент некой меховой фирмы. – Пойдем обмоем встречу!

– Спасибо, только я не пойду, – решительно отказался Билл. – Пока дело не сделаю, я не пью.

– Так до трактира Ван Руста рукой подать, а уж пиво у него в этом году небывалое!

– Да я ж говорю, что не пью… пока.

– Ну, тебе виднее. Я просто думал, что ты рад с нами увидеться…

– Я и рад!

– А, Билл! – К ним подошел толстый зять Билла. – Кого я вижу! Твоя сестрица ждет тебя не дождется! Пойдем пропустим пару рюмочек по случаю твоего приезда.

– Нет, Сэм. Я пока не пью. Еще с делами не разделался.

– Так от одной-то у тебя только мозги прочистятся. А потом кончай с делами и возвращайся к нам продолжать.

И Билл решил все-таки выпить рюмочку для прочищения мозгов.

– Через пару минут я назад, Рольф, – сказал он и пропал, как потом оказалось, на пару дней.

– Иди-ка и ты, малый! – пригласил Рольфа особенно красноносый член компании, но Рольф только покачал головой.

– Давай я пока помогу тебе разгрузиться, – услужливо предложил Рольфу какой-то одноглазый субъект.

– Мне помощи не нужно.

– Так тебе же в одиночку не справиться.

– Ну, об одном я бы тебя, пожалуй, попросил: сходи за Питером Вандамом.

– Ты лучше сам сходи, а я тут посторожу.

– Нет, мне отлучаться не положено.

– В таком разе и сиди тут. Я тебе не рассыльный!

И Рольф остался один у каноэ.

В делах подобного рода он был новичком, но уже понял магическую силу слова «меха» и всю важность пушной торговли.

Пушнина была единственной ценностью, которую мог добыть охотник в лесу, добывал ее он один. Купцы же во всем мире ценили ее наравне с золотом и выше драгоценных камней. Она была такой легкой, что шкурки общим весом около ста фунтов могли принести от ста долларов до пяти тысяч в зависимости от качества, и охотник с тюком хороших шкурок мог считаться капиталистом.

Траппер получал недурную прибыль, лавочник-скупщик – очень большую, да еще удваивал ее, расплачиваясь товарами. Но доходы посредника в Олбени были огромны, а нью-йоркского купца, отправлявшего пушнину в Лондон, и вовсе колоссальными.

Неудивительно, что за право продать связку шкурок люди шли даже на грабеж и разбой. Еще год назад Рольф ни о чем подобном представления не имел, но Хог преподал ему неплохой урок, а теперь он с благодарностью вспомнил и предостережения Уоррена. Собственно, сама эта поездка уже многому научила мальчика.

Миновал полдень, Билл не появился, и, высмотрев компанию босоногих ребятишек, Рольф окликнул их:

– Кто-нибудь из вас знает, где живет Питер Вандам?

– А вона! – И все указали на большой бревенчатый дом ярдах в ста от пристани.

– А его-то самого вы знаете?

– Ага. Он мой папка, – сообщил белобрысый, конопатый карапуз.

– Если приведешь его сюда, я дам тебе пять центов. Скажешь, что я от Уоррена с грузом.

Только босые пятки засверкали в пыли, словно он вспугнул табун мустангов, – пять центов в те дни были деньги немалые. И спустя несколько минут Рольф увидел высокого краснолицего человека, в котором не осталось ничего от голландца, кроме фамилии.

На первый взгляд он мало чем отличался от портовых бездельников, но затем можно было заметить, что фигура у него могучая, а выражение лица – деловое, и сходство пропадало.

– Это ты от Уоррена?

– Да, сэр.

– Один?

– Нет, сэр. Я помогал Биллу Баймсу. Но он ушел с раннего утра и не вернулся. Боюсь, не случилось ли с ним чего!

– А куда он пошел?

– Вон туда. С приятелями.

– Похоже на него. И случиться с ним случилось: теперь он неделю не просохнет. В прошлый раз чуть было весь наш товар не потерял… Ну-ка, показывай, что у тебя тут.

– Но вы мистер Питер Вандам?

– А кто же еще?

Однако Рольф глядел на него с тем же сомнением. Стоявшие неподалеку люди наперебой начали заверять юношу:

– Да-да, это Питер, можешь не опасаться.

Только Рольф никого среди них не знал. Его упрямство сначала рассердило Вандама, но затем он захохотал:

– Хорошего же ты мнения о нас тут! На вот, удостоверься!

И он вытащил пачку писем, адресованных «почтенному Питеру Вандаму», а потом показал золотые часы с надписью на крышке: «Питер Вандам», после чего печатку со свитком и надписью по-латыни: «Петру Вандамус» и, наконец, послал какого-то мальчишку за преподобным Пауэлсом.

Явился священник в черном сюртуке, черных штанах до колен, в черной шляпе, длинной, как печная труба, и изрек:

– Да, мой юный друг, можешь не сомневаться! Это действительно весьма уважаемый член нашего прихода, достопочтенный Питер Вандам, известный купец.

– Ну а теперь, – подхватил Питер, – когда сюда с наивозможнейшей быстротой доставят мою метрику и свидетельство о браке, дабы ты мог с ними ознакомиться, льщу себя надеждой, ты все-таки убедишься, что я – это я.

Окружающие захохотали. Первые минуты напряжения давно прошли, и Рольф, подхватывая шутку, сказал с улыбкой:

– Я склонен поверить, что вы действительно тот самый достопочтенный купец Питер Вандам, который проживает в Олбени. Если это так, то вот это письмо адресовано вам, как и груз.

Свое письмо Билл Баймс не доставил по адресу и по сей день. Он намеревался погостить у сестры, но, как обычно, все свое время в Олбени проводил по питейным заведениям. Если бы не Рольф, компаньоны могли бы потерять ценный груз пушнины, и Вандам из благодарности поселил его у себя, и еще много дней история, как он опознавал получателя груза, служила источником бесконечных незатейливых шуток и веселья.

Назад предстояло везти товары для лавки Уоррена со склада Вандама. А кое-что должны были доставить с других складов. На следующий день на склад Вандама, где Рольф разбирал и упаковывал свой будущий груз, вошел щегольски одетый, высокий и очень худой молодой человек.

– Доброе утро, Питер.

– Доброе утро, сэр!

И они завели разговор о видах на урожай и о политике.

Потом Вандам позвал.

– Рольф, пойди сюда! – и представил его своему собеседнику, который вблизи выглядел не просто худым, но и больным.

– Мистер Генри Ван Кортленд, сын Его Чести Губернатора Штата и ученейший адвокат, – проговорил Вандам, – хотел бы поохотиться в глуши для поправки здоровья. Я сказал ему, что лучше тебя проводника не найти.

От неожиданной похвалы Рольф покраснел и смущенно уставился в пол. Ван Кортленд поспешил сгладить неловкость.

– Видите ли, у меня плохое здоровье, и я хотел бы месяца три прожить на свежем воздухе в лесах, где можно поохотиться и отдохнуть от всяких дел. За три месяца я заплачу вам сто долларов – и за еду, и за ваши услуги. А если я останусь доволен и охота будет хорошей, то по возвращении в Олбени вы получите еще пятьдесят долларов.

– Я бы с удовольствием, – сказал Рольф, – но у меня есть товарищ, и я не знаю, как решит он.

– Ты что, хочешь советоваться с этим забулдыгой Биллом Баймсом?

– Нет, конечно. Но я охочусь с товарищем. Он индеец… – Поколебавшись, Рольф сказал: – Сейчас в лесах еще всякой мошкары полно. Вам бы лучше обождать.

– Конечно. Я вовсе не хочу, чтобы меня съели заживо. А вот после первого августа – в любое время.

– Мне надо будет помочь Ван Трамперу с уборкой, а это почти весь август займет.

Молодой юрист оценил обязательность Рольфа и подумал: «Как раз тот проводник, какой мне нужен». Порешили на том, что Рольф с Куонебом приедут в Олбени в августе, когда освободятся, и они втроем отправятся в охотничью экспедицию.

Через три дня груз был весь упакован и каноэ просмолено заново, но Билл как в воду канул. В доме зятя его не видели двое суток. Хотя в Олбени тогда проживало без малого «шесть тысяч живых человеческих душ», но недолгие поиски вблизи пристани открыли убежище грешника.

Даже заклятый враг сжалился бы над ним. Глаза красные, слезятся, весь осунулся, голодный, и руки трясутся, но, главное, его совсем истерзала совесть: доверенное ему письмо потерял, груз (так его заверили веселые утешители) весь раскрали, а деревенского дурачка, который с ним был, прикончили и бросили в реку. Кто бы на его месте не попытался спрятаться?

А когда за ним вместо шерифа явились Большой Питер и Рольф, живой и здоровый, и сказали ему, что пора браться за ум: время-то не ждет, – он, проливая слезы горького раскаяния, поклялся, что с этих пор и до могилы глотка в рот не возьмет! Целых полтора дня он укреплялся в принятом решении, но на четвертые сутки совсем о нем забыл.

Мимо Троя они все же проплыли, даже не взвешивая возможность причалить там, а дальше началась борьба с рекой, куда более тяжелая, чем по пути в Олбени, так как плыли они теперь против течения, а берегом шли вверх по склонам. К тому же вода заметно спала, груз был много тяжелее, а Билл – гораздо слабее.

На эти восемьдесят миль у них ушло десять дней. Но в остальном плавание прошло благополучно, и они, целые и невредимые, с целым и невредимым грузом, причалили к пристани Уоррена через двадцать один день после того, как от нее отчалили.

Билл уже обрел свой обычный трезвый вид. С гордым достоинством он вручил Уоррену запечатанный пакет с надписью: «Касательно доставки». Вскрыв пакет, лавочник прочел:

Податель сего, Билл Баймс, совсем спился. В Олбени его больше не посылайте. Питер Вандам.

Глаза Уоррена насмешливо блеснули, но он промолчал, а потом отвел Рольфа в сторону и потребовал:

– Ну-ка, где оно?

Рольф отдал ему настоящее письмо, про которое Билл ничего не знал, и Уоррен почерпнул из него сведения, и прежде ему хорошо известные.

Месячный срок, на который Рольф подрядился работать у лавочника, еще не кончился, и последние десять дней он отвешивал сахар, проверял счета и присматривался к тому, как покупается и продается пушнина.

Последнее Уоррен старался от него скрывать, но Рольф очень быстро разобрался, каким заветам следует лавочник: во-первых, подпои продавца по старому принципу торговли белых с индейцами – «огненную воду за мех»; во-вторых, когда плату просят наличными, все шкурки ругай, но уступи, если плату хотят взять товарами.

Главное же, ему стало ясно, что в Олбени платят на тридцать, а то и на пятьдесят процентов больше, чем Уоррен. А ведь Уоррен слыл отличным человеком, хорошим соседом и благочестивым христианином. Впрочем, в торговле пушниной, как и в торговле лошадьми, действовали свои особые законы и свои особые нравственные нормы.

Дня за два до истечения условленного месяца Уоррен спросил:

– А не продлить ли нам уговор еще на месяц?

– Не могу. Я обещал Ван Трамперу поработать у него на ферме.

– Сколько он тебе платит?

– Семьдесят пять центов в день и харчи.

– У меня будешь получать по доллару.

– Но я же дал слово! – с удивлением сказал Рольф.

– Бумагу ты какую-нибудь подписывал?

– А зачем? Свои обещания я и без бумаг выполняю! – ответил Рольф с недоумением.

Лавочник презрительно фыркнул, но промолчал. Зачем наставлять на ум работника, который выполняет порученное ему дело умело и добросовестно, спиртного не пьет и верит, что обещания надо держать? Немного погодя он сказал:

– Ну ладно. А если у Трампера для тебя пока работы не найдется, возвращайся на две недели ко мне.

Рано утром Рольф уложил гостинцы, которые купил младшим детям, и книгу для Аннеты с красивой гравюрой, изображавшей героиню – девочку до того благочестивую и примерную, что автор, естественно, обрек ее на безвременную кончину. Собравшись, он зашагал по знакомой дороге через водораздел с такой быстротой, что уже через час добрался до озера.

На ферме его встретили как родного.

– А-а, Рольф, хорошо, что ты приходийт назад! Я тебя очень ожидайт. Верно, Марта? Я говорийт: хорошо бы Рольф приходийт поскорее.

О да, еще бы! Пора было косить. И ячмень уже поспевал. А потому Рольф взялся за работу, которая год назад была ему еще не по плечу. Из мальчика он превратился в юношу. Теперь им владел дух лесного края – дух роста, упоения силой, радости свершений. И все, кто видел, как этот длинноногий, длиннорукий, стройный парень орудует вилами, топором и мотыгой, говорили: «А из него будет толк! Малый хороший».

Месяц Гроз. Сено было убрано, да и ячмень почти тоже. День изо дня беломордые волы брели в поскрипывающем ярме, и повозка, груженная сеном или зерном, тряслась и подпрыгивала на корнях и пнях расчистки. Все шло отлично, но тут пришла нежданная беда: Герой, правый вол, заболел.

Люди, плохо знающие животных, всячески расписывают кротость и терпение вола, но те, кому доводилось работать на фермах, называют его «подлой скотиной, какой поискать» – он и коварен, и задирист, и труслив, и вороват, и ленив, и себе на уме. Если сейчас никакой пакости не делает, так, значит, замышляет ее. Самый упрямый, самый злобный вьючный мул – кроткая голубица по сравнению с заурядным волом.

Нет, покладистые волы встречаются, но очень редко. В большинстве же они ненадежны, а некоторые и просто опасны. От этих последних лучше побыстрее избавляться, потому что они сбивают с пути истинного своих товарищей по ярму, а погонщикам устраивают скверные штуки.

Герой и Гладкий, два вола Трампера, обладали обычным воловьим норовом, словно сотканным из противоречий. Если с ними обращались умело, они вели себя сносно, и тут Рольф, который всю жизнь имел дело с волами, справлялся лучше Хендрика, тем более что могучие волы плохо понимали возбужденные команды на ломаном языке. То ли дело пощелкивание кнута и спокойный голос Рольфа! И голландец скоро возвел Рольфа в сан погонщика.

Погонщик обычно идет слева от ярма, покрикивая «джи» (направо), «хо» (налево), «пошевеливайся» или «тпру». Глупые погонщики сопровождают команды ударами кнута по левому боку, когда они хотят повернуть упряжку влево, и наоборот. Хорошие же погонщики кнутом только пощелкивают – так, чтобы волов не задеть.

И вскоре Рольф, сидя на нагруженном возу, уже объезжал поле от скирды к скирде. Волы привыкли подчиняться его голосу, и однажды утром это спасло Рольфа если не от смерти, то уж точно от тяжкого увечья.

Его угораздило спрыгнуть между волами и повозкой. Волы сразу двинулись вперед, но тут же встали, услышав громкое «тпру». Если бы это «тпру» выкрикнул Хендрик, они, наоборот, припустили бы рысцой, потому что за любым его окриком следовал удар кнута.

Рольф завоевал если не любовь, то уважение могучих животных, и они были отданы на его попечение, а затем в одно печальное утро, когда предстояло свезти с поля последние снопы ячменя, Хендрик прибежал, ломая руки:

– Что мне делайт?! Что делайт?! Герой подыхайт!

И правда, вол лежал на земле, то приподнимая голову, то снова поникая и жалобно мыча.

Четыре года назад Рольф видел в Реддинге, как лечили вола в таком же положении.

– У него колика. Имбирь у вас есть?

– Нет. Только жидкое мыло.

Какое отношение к имбирю имело жидкое мыло, Рольф не понял, но разбираться было некогда.

– А ржавые вязы рядом есть?

– Есть.

– Нарежьте полный котелок и кипятите, а я поищу мяты.

Кору они кипятили, пока она не расползлась в бурый кисель. Рольф всыпал в него порошок из стеблей мяты, которые успел тем временем высушить над плитой. Потом подмешал в варево серы с водой, исходя из принципа: чем больше, тем лучше, – и поспешил с ведерком в поле, где мучился бедняга-вол.

Герою было совсем худо. Он растянулся на боку, выгнув спину, и то мычал, то болезненно тужился. Но его ждало скорое облегчение – так, во всяком случае, полагали люди.

Зачерпнув бурый кисель жестяным ковшиком, попытались влить целебное зелье в открытый рот страдальца, но он в благодарность тут же из последних сил его выкашлянул. Так повторилось несколько раз, а затем вол, видимо, рассердился и одним движением морды выбил ковшик из рук Рольфа.

Тогда люди подмешали лекарство к пареным отрубям, любимому лакомству рогатого скота, но Герой отвернул голову, а когда его попытались накормить насильно, повторил тот же маневр.

Решив, что он выпьет требуемую дозу, если ему задрать голову, они соорудили что-то вроде колодезного журавля, но, прежде чем успели привязать морду злополучного вола к жерди, он вскочил, будто все это время разыгрывал спектакль, и галопом помчался в хлев, к себе в стойло, однако там снова рухнул на пол, глухо мыча.

Волы – известные симулянты, но Герой явно не притворялся, а это означало, что фермер того и гляди его потеряет, а с ним и значительную часть урожая. Но совладать с волом в стойле было все-таки легче.

Связав Героя, Рольф и Хендрик с помощью рычага откинули ему голову. Теперь влить лекарство в огромную глотку было вроде бы совсем просто. Но вол упрямо закрывал рот, выдувал через ноздри все, что туда попадало, и так тянул веревку, что казалось, он вот-вот удавится.

– Ну, – сказал Рольф, – видывал я подлую скотину, но такой не встречал!.. А если он и дальше будет буянить, нам его уже не спасти!

Волы в сравнении с лошадьми особым вниманием не пользовались. Фермеры смотрели на них как на временную подмогу и думали только о том, как бы поскорее сменить их на рабочих лошадей. Нет, волы отличались огромной силой, прекрасно кормились одной травой, никогда не гибли в болотах и легко тащили плуг по полям, полным невыкорчеванных корней. Но они были нестерпимо медлительными и плутоватыми.

Гладкий был более плутоватым, чем Герой, и потому в упряжке ходил слева – так ему было труднее пускаться на всякие проделки. Обычно с Героем Рольф справлялся легко, но на этот раз у него опустились руки.

И вдруг он заметил, что больной вол вытянул шею и ловко слизнул комочек распаренных отрубей, который упал из кормушки его напарника. Рольф расплылся в улыбке. «Уж конечно, тебе только краденый кусок сладок! Ну хорошо же!»

И он снова намешал большую дозу лекарства в отруби. Затем привязал Гладкого так, чтобы он не мог нагнуться, и поставил ведерко между волами.

– Ешь, Гладкий, ешь! – сказал он и вышел из хлева, но тут же приник к щелке в стене.

Герой увидел, что может попользоваться отрубями Гладкого, и покосился по сторонам. Ура! Погонщик ушел! Больной вол осторожно вытянул шею и принюхался, потом высунул длинный язык… Но тут Рольф с грозным криком ринулся в хлев.

– Ах ты, старый вор! Не для тебя варили, а для Гладкого!

Затем Рольф вышел, а Герой немного выждал и, ободренный глубокой тишиной вокруг, успел набрать полный рот отрубей, прежде чем Рольф снова вбежал в хлев с длинной хворостиной. Бедняга Гладкий тем временем невольно способствовал его плану, тщетно пытаясь дотянуться до ведерка и тем самым подтверждая свои права на него.

Легонько хлестнув Героя хворостиной, Рольф опять ушел. Больной вол снова выждал, а затем с жадной поспешностью опустошил ведерко. Убедившись, что оно опустело, Рольф вернулся в хлев и, правдоподобия ради, снова пустил в ход хворостину.

Тот, кто представляет себе, что произойдет, если свести воедино варево из вязовой коры, мяту, соду, серу, колику и вола, не удивится, узнав что наутро хлев пришлось хорошенько вымыть и из всего перечисленного в нем остался один вол, заметно подбодрившийся и мучимый жаждой. Правда, Хендрик, оглядев его, изрек:

– Ты опять здоровый быть, только я не знайт: может, ты плут побольше, чем Гладкий!

За месяцем Гроз идет Багряный месяц, и в начале второй его недели Рольф с Хендриком, которые складывали ячмень в сарай и обсуждали, не пора ли убирать овес, внезапно услышали страшный переполох в курятнике. Видимо, там свершалось гнусное убийство.

Рольф кинулся на выручку и услышал свирепый лай. Из курятника выпрыгнул кровожадный зверь, сжимая в челюстях злополучную наседку, но тут же бросил ее и с радостным визгом бросился на опоздавшего защитника, как тот ни кричал на него:

– Скукум! Что ты, негодяй, наделал!..

Да, Куонеб вернулся! Он был еще на берегу озера, но Скукум, не обменявшись ни с кем приветствием и даже не дождавшись, когда каноэ уткнется в песок, поспешил предаться вихрю светских удовольствий.

Декорация следующего действия: крепкий высокий столб, длинная, крепкая цепь и грустный песик на ее конце.

– Хо, Куонеб! Ты нашел своих соплеменников? Не зря ездил?

«Ак!» – вот и все, что Рольф узнал тогда о поездке старого индейца на север.

Конечно, отправиться в Олбени за Ван Кортлендом Куонебу улыбалось куда больше, чем убирать урожай, а потому они с Хендриком приняли следующий план: три дня они втроем помогают Каллану убирать ячмень, так что Каллан должен будет отработать Хендрику девять дней.

Новое прощание, и Рольф, Куонеб и, разумеется, Скукум поплыли вниз по Скруну к устью, где оставили в тайнике свои припасы, и повернули по Гудзону в Олбени.

Рольф уже дважды плавал здесь, а Куонеб ни разу, однако индеец так хорошо чувствовал воду, что чаще вел каноэ он. «Держаться надо ближе к берегу – потому что надо». «Там глубоко, потому что узко». «Быстрины опасные, не то на берегу не протоптали бы такой тропы». «Эту мы пройдем, я ее хорошо вижу…» Или: «По берегу же тут никто не ходит…» И так далее. Восемьдесят миль они покрыли за четыре дня, и в середине Багряного месяца причалили к пристани, перед складом Питера Вандама. Может быть, город и произвел на Куонеба какое-то впечатление, но его смуглые черты сохранили спокойную неподвижность.

Затем они представились губернатору, а у Куонеба произошла стычка с дюжим речным пиратом, который, увидев, что индеец совсем один и вид у него мирный, тотчас принялся осыпать его руганью. Когда же Куонеб наконец выхватил нож, ему пришлось бы плохо, если бы не его знакомство с губернаторским сыном. Всякого сброда на пристанях хватало, и на «краснокожего подлюгу» уже была готова наброситься разъяренная толпа, но в последнюю секунду ее остановил дюжий Вандам, рявкнув:

– Вы что, не знаете? Это же проводник мистера Кортленда!

Фамилия губернатора и ручательство Вандама не только отрезвили нападавших, но тотчас превратили их в заступников Куонеба: под градом полетевших в него комьев глины их недавний приятель еле унес ноги.

Впрочем, большая заслуга в благополучной развязке принадлежала Скукуму. В решительный момент, когда нож уже блеснул в воздухе, песик с такой истовостью впился в толстую, ничем не прикрытую икру, что негодяй упал навзничь – и удар пришелся мимо. Теперь Куонеб убрал нож, все так же презрительно не замечая толпы, а про своего врага сказал (не тогда, но много дней спустя):

– Пустомеля и трус.

Хотя дремучие дебри начинались в каких-то тридцати милях от Олбени и тянулись на сотни миль, Генри Ван Кортленд знал о лесах и лесной жизни на удивление мало. Он принадлежал к золотой молодежи, которая, повинуясь моде, напускала на себя пренебрежительное равнодушие к «дикарям и их нелепому образу жизни». Однако с годами у него достало здравого смысла переменить точку зрения и признать, что настоящий человек гармонично сочетает в себе умственное, нравственное и физическое развитие.

Взгляд на вещи был у него к тому же несколько затуманен классическим образованием той эпохи, а потому он склонен был видеть в Куонебе не живого, интересного коренного американца, истинное воплощение закаленного, мудрого обитателя лесов, а книжный образ варвара, почерпнутый у какого-нибудь греческого или римского историка. А голубоглазый, стройный Рольф с каштановой шапкой кудрявых волос представлялся ему юным Ахиллом, и он не замечал, что этот его современник был, пожалуй, много разумнее и благороднее Ахилла, каким тот предстает в описаниях античных авторов.

Короче говоря, Генри Ван Кортленд, человек способный и полезный для общества, был приучен жить в прошлом. Ему только предстояло вернуться в современность, узнать настоящую жизнь.

Молодой адвокат уже собрал свое снаряжение на складе Вандама, потому что, вопреки подшучиваниям приятелей, был уверен, что Рольф сдержит слово.

Когда Рольф увидел груды багажа, он, охнув от ужаса, поглядел на Вандама, и они принялись хохотать. Предусмотрено было решительно все – от необходимости изящно сервировать легкую закуску до всевозможных лечебных процедур, даже стулья, умывальник, большое зеркало и ступка с пестиком. Тут не хватило бы и шести каноэ!

– Честно говоря, это маменька настаивала. Отца бы я как-нибудь да отговорил. А тут думаю: «Ладно, валяйте! Авось на складе места хватит! Лучше посмотрю, как Рольф со всем этим справится!» – заявил Пит Вандам.

Но Рольф был некоторое время способен только свистеть. Наконец он сказал:

– Выход всегда найдется. По-моему, голова у него на плечах правильно привинчена. Так что поглядим.

Выход нашелся без труда: Рольф, Пит и Ван Кортленд тайком встретились на складе и отобрали необходимое. Маленькая палатка, одеяла, сменная одежда, ружья, пули, порох, кое-какие деликатесы с расчетом на три месяца, лекарства, еще некоторые мелочи – груз для одного каноэ внушительный, но пустяки в сравнении с горой того, чего они не взяли.

– Объясните вашей матушке, мистер Ван Кортленд, – сказал Рольф, – что это мы берем пока, чтобы ехать налегке, а за остальным будем присылать по мере надобности.

– Ловко! – ухмыльнулся Большой Пит. – Я-то все гадал, как он выкрутится!

Провожать их явились губернатор с супругой, а потому на пристани собралась целая толпа зевак. Заботливая мать только теперь обнаружила, как непрочно, как опасно каноэ. Она умоляла сына не ходить никуда без провожатых, а грудь обязательно растирать целебной мазью, которую она собственноручно приготовила по знаменитому, хотя и тайному рецепту. Если же он схватит насморк, пусть немедленно возвращается домой, и пусть они непременно дождутся остального багажа на первой же стоянке.

И (это было добавлено шепотом) пусть держится подальше от этого страшного индейца с ножом и не забывает всем объяснять, кто он такой. Кроме того, пусть обещает почаще писать и не забывает принимать каломель[32] по понедельникам, средам и пятницам, перемежая ее перуанской корой по вторникам, четвергам и субботам, а по воскресеньям – ипепекуану[33]. Это по нечетным неделям месяца, а в четные по вторникам, пятницам и воскресеньям принимать надо ревень и пить настой валерианы, кроме, конечно, полнолуния. В полнолуние же валериану следует заменять бергамотом, а ипепекуану – оподельдоком[34], неделю настаивавшимся на железном гвозде.

Наконец Генри заключили в объятия, Рольфу подали руку, Куонебу кивнули, Скукума же благоразумно оставили без всякого знака внимания, и изящное каноэ отошло от пристани. Под громовое «ура», последние напутствия и слова прощания оно заскользило вверх по Гудзону на север.

А на пристани мать прижимала платок к глазам: ее любимый мальчик покинул родной дом, друзей и цивилизованный, просвещенный город Олбени и плывет теперь в неведомые дали, за тридевять земель, в дикий, недоступный край чуть ли не на берегу озера Шамплейн.

Ван Кортленд, ростом в шесть футов два дюйма, с пропорционально широкими плечами, «подавал надежды», как много времени спустя выразился Рольф, «да только докопаться до этих надежд было непросто».

После окончания университета он за два года, отданных адвокатской деятельности и светским развлечениям, занял видное положение в местном обществе, но хилел с каждым днем. Однако он не страдал ни скудоумием, ни трусостью, что доказывалось его решением поискать здоровья в лесах.

О том, сколько всего надо знать, чтобы работать на ферме, жить в лесах, плавать в каноэ, охотиться или просто устраиваться на ночлег вдали от цивилизованных мест, Рольф задумался только теперь, когда судьба свела его с человеком, который ни о чем этом ни малейшего представления не имел. И только теперь, на примере их спутника, Рольф понял, сколько существует способов браться за любое дело неверно.

Самый простой экзамен в подобных случаях – это умение разжечь костер. Есть десяток правильных способов и сотни неправильных. Тридцать дней подряд тридцать раз разжечь костер с одной спички (или с одной высеченной огнивом искры) может только опытный житель лесов, поскольку такая сноровка опирается на многолетний опыт.

Когда на первом коротеньком волоке Рольф с Куонебом вернулись к каноэ за следующим грузом, оказалось, что Ван Кортленд тем временем собрал для костра груду толстых веток, по большей части зеленых и сырых. Кремнем и огнивом он пользоваться умел, так как и в самых аристократических домах той эпохи огонь добывался именно так. С помощью огнива он зажигал себе свечу еще с детства.

Кончив укладывать поплотнее пропитанные влагой дрова, он ударил сталью о кремень, поймал искру на трут, который всегда носили с огнивом, подул на него и сунул вспыхнувший пламенем трут между двумя мокрыми сучьями в благодушной уверенности, что дрова займутся все разом, – и никак не мог понять, почему крохотный огонек немедленно гаснет, сколько он ни повторял эту нехитрую операцию.

Когда появились его спутники, Ван Кортленд сказал растерянно:

– Дерево тут какое-то негорючее!

Куонеб отвернулся с безмолвным презрением, а Рольф чуть было не захохотал, но ему помешала мысль: «Наверное, у них в Олбени я выглядел таким же круглым дураком».

– Видите ли, – объяснил он спокойно, – зеленые ветки и мокрый валежник гореть не будут. Нужна береста. А вот подходящий сосновый корень.

Топором он отколол от корня несколько толстых щепок, а потом ножом обстругал их так, что с одного конца они закудрявились стружками. Одну, настолько смолистую, что она не поддавалась ножу, он расплющил обухом топора и разделил на тоненькие лучинки. Затем надрал бересты – и все было готово.

Выбитая искра подожгла трут, вздутый огонек поджег бересту, и через несколько секунд, шипя и брызгая синим пламенем, занялась сосновая щепа.

Куонеб тем временем срубил молодой тополек, не проявив никакого интереса к куче, нагроможденной Ван Кортлендом, обложил зелеными чурками костер Рольфа так, что получилось подобие очага, и через несколько минут обед был разогрет.

В сообразительности Ван Кортленду отказать было нельзя: просто он ничего ни о чем здесь не знал. Он начал учиться разжигать костры и вскоре набил руку в этом важнейшем искусстве лесных жителей. Задолго до того, как они добрались до хижины, все сложенные им костры разгорались сразу. А когда несколько недель спустя он научился в случае необходимости добывать огонь трением, восторгу его не было границ.

Решив принимать деятельное участие во всем, Ван Кортленд взял весло и греб до конца дня – сначала бодро, потом устало, потом стиснув зубы. Под вечер путешественники приблизились к первому длинному волоку, примерно в четверть мили. Рольф взял стофунтовый тюк, Куонеб – вдвое легче, а Кортленд еле успевал за ними с веслами и аптечкой. Вечером он растянулся на своем широком матрасе и от усталости сразу уснул.

На следующий день Ван Кортленд почти ничего не делал и молчал. Полил дождь. Он раскрыл огромный зонтик, скорчился под ним и просидел так, пока туча не пронеслась. Однако на третий день он начал вновь проявлять признаки жизни; и, когда на пятый день они добрались до устья Скруна, его молодой организм уже заметно окреп от чудодейственного бальзама лесистых холмов.

Разумеется, забрать все из тайника на Скруне они не могли. Пришлось переложить груз и оставить новый тайник до следующего раза.

Вечером, когда путешественники сидели вокруг своего шестого по счету лагерного костра, Ван Кортленду почудилось, что уехал он из дома давным-давно, а не шесть дней назад. Он окреп и словно повзрослел. Жизнь вокруг, река, каноэ, его спутники не только перестали быть чужими, но превратились в близких друзей. Очень довольный, он положил ладонь на голову дремавшего рядом Скукума, однако надменный песик только рыкнул в ответ, встал и перешел на другую сторону костра, поставив на место этого двуногого верзилу.

– Скукуму нельзя навязываться, – сказал Рольф. – Надо ждать, пока он сам не решит.

Путешествие по верхнему Гудзону с его быстринами и волоками проходило, как обычно. А затем впереди показалось орлиное гнездо на сухом стволе, и они поплыли по спокойным водам речки Джесепа. До хижины они добрались без всяких происшествий и, почувствовав себя дома, пришли в отличное настроение.

– Вам что, нездоровится? – спросил Рольф в одно прекрасное каломельное утро, увидев, что Ван Кортленд занялся приготовлением дневной дозы этой панацеи.

– Нет. Я прекрасно себя чувствую. И с каждым днем все лучше! – последовал веселый ответ.

– Конечно, дело не мое, только у моей матери было присловье: «Лекарство больных поднимает с постели, а здоровых в нее укладывает!»

– В таком случае ваша матушка и моя сразу ринулись бы в бой, как вы догадываетесь. Однако, – протянул он, и в его глазах вспыхнули веселые огоньки, – если судить по результатам, боюсь, ваша матушка сразу вышла бы победительницей! – И он положил свою узкую тонкую слабую кисть рядом с крепкой и широкой кистью Рольфа.

– Значит, и старик Силванн был прав: многие люди болеют только потому, что считают себя больными.

– Пожалуй, надо будет мало-помалу снизить дозы.

Но с «мало-помалу» ничего не вышло.

На исходе недели было решено съездить к устью Скруна за оставшимися в тайнике припасами – мало ли что могло случиться!

Тащить туда Ван Кортленда особой надобности не было, но остаться в хижине один он не мог и отправился с ними. Лекарства свои он принимал точно по расписанию: каломель, ревень, каломель, ревень, каломель, ревень, ипепекуана. Однако слова Рольфа не пропали даром, и в душе новоиспеченного покорителя лесов зрел бунт.

Нынче был день ревеня. Кортленд выпил дозу, тщательно закупорил флакон, убрал его в аптечку, а аптечку поставил на дно каноэ.

– Хорошо бы запас подошел к концу! – задумчиво сказал молодой адвокат. – По-моему, пользы мне от этого теперь никакой. Если бы я половину забыл дома!

Рольфу только того и надо было. Он бросил палатку поперек каноэ, и утлое суденышко накренилось.

– Опасно! – сказал Рольф и вытащил кое-какие вещи на берег, включая аптечку, а когда расположил груз по-новому, аптечку умудрился забыть под кустом.

Утром Ван Кортленд взялся за приготовление каломели, и вдруг выяснилось, что ее нигде нет.

– По-моему, – задумчиво произнес Рольф, – в последний раз я видел аптечку на берегу, когда мы перегружали каноэ.

Да, конечно, они ее забыли там, и молодому адвокату придется пока обходиться без лекарств! У него по коже пробежали мурашки, словно у мальчишки, который поплыл на глубину и вдруг заметил, что забыл надеть пробковый пояс. И, как тот же мальчишка, Ван вскоре с восторгом убедился, что прекрасно плавает и без всякого пояса.

Спустились они до устья Скруна быстро и через неделю уже вернулись обратно со всеми припасами.

Аптечка мирно стояла под кустом. Ван Кортленд поднял ее с кривоватой улыбкой, и они сели ужинать. Через несколько минут Рольф сказал:

– Я как-то видел в гнезде трех соколят. Мать учила их летать. Двое послушались ее сразу и вскоре уже кувыркались над лесом. А третий испугался. «Нет, – говорит, – мамаша, я никогда не летал и наверняка убьюсь». Наконец мать разозлилась и выкинула его из гнезда. Он уж думал, что ему конец, и развернул крылья, чтобы не сильно расшибиться. Но тут же перестал падать и полетел.

В хижине теперь стало так тесно, что охотники решили построить новую, побольше. Когда они перешли к обсуждению ее размеров, Ван Кортленд сказал:

– Двадцать на тридцать футов – вот что я вам посоветую. И большой камин.

– Зачем?

– Я ведь могу снова к вам попроситься. И с приятелем.

Рольф внимательно на него посмотрел. Да, конечно… Но без упряжки волов или лошадей строить из таких больших бревен им было не под силу. А потому пришлось ограничиться хижиной площадью двадцать на пятнадцать футов, причем двадцатифутовые бревна были очень тонкими, почти жердями. Ван Кортленд деятельно помогал в сооружении двух березовых рам для кроватей и постелей из бальзамической пихты. Пол по его настоянию украсили коврики из липового лыка.

Перестав питаться материнскими снадобьями, молодой адвокат вскоре заметно воспрял духом и теперь старался принимать участие во всех общих заботах. Но Куонебу он по-прежнему не нравился. Злополучная попытка разжечь костер из зеленых веток и многие другие такие же промахи сделали его в глазах индейца недостойным внимания. Правда, научившись добывать огонь трением, он чуть-чуть возвысился во мнении Куонеба, но затем изо дня в день начал опускаться, после чего произошло событие, которое и вовсе низвергло его в пропасть позора.

Как Ван Кортленд ни старался, ему не удавалось добыть ни единого оленя. Это портило ему настроение, и он начинал злиться на Куонеба, который никак внешне своего презрения не выражал, а только всячески избегал молодого адвоката или словно его не видел. И Ван Кортленд убеждал себя, что у него, конечно, все получилось бы отлично, если бы Куонеб того-то не упустил, о том-то позаботился, а это сделал вовремя.

Ища выхода, Рольф спросил Куонеба, когда они остались одни:

– А нельзя как-нибудь подставить оленя под его выстрел?

– Хм! – был выразительный ответ.

– Мне говорили про фокус с факелом. Ты мог бы его устроить?

– Ак!

На том и порешили.

Куонеб сколотил ящик и насыпал в него песку. С трех сторон он поставил заслонку из коры, восемнадцати дюймов высотой, а посередине вкопал факел из сосновых сучков с «запалом» из тонко нарезанной бересты. Обычно ящик ставится на носу каноэ, и зажигает его сам охотник, выбрав подходящую минуту. Но Куонеб решил, что этот белый даже с такой обязанностью не справится, и установил этот первобытный прожектор на заднюю скамью перед собой, слегка отвернув низкую стенку от носа.

Охотятся с факелом так: каноэ в ночной темноте плывет вдоль озерного берега там, куда олени приходят напиться или пощипать сочные листья кувшинок. Едва по звуку удается обнаружить оленя, как каноэ бесшумно скользит туда, факел вспыхивает, олень поднимает голову и с недоумением рассматривает это непонятно откуда взявшееся солнце. Туловище его практически не освещается, но глаза, отражая блеск огня, светятся, как два фонаря. И охотник выпускает заряд оленьей дроби.

Это самый легкий и самый неспортивный способ охоты. Он давно уже объявлен незаконным, тем более что жертвами чаще становятся оленята и самки. Но в те времена он еще был в ходу, а главное, Рольф не видел иного средства тактично вернуть Ван Кортленду его самоуважение.

И вот они отправились на ночную охоту. Адвокат вооружился двустволкой, а к поясу прицепил огромный, богато украшенный охотничий нож – эмблему истинного жителя лесов… или дурака, это уже зависело от того, на чью точку зрения стать – самого Ван Кортленда или Куонеба. Рольф остался в хижине.

Когда сгустились сумерки, охотники отплыли к восточному берегу, так как дул легкий восточный ветер и нельзя было допустить, чтобы олени их учуяли.

Пока они бесшумно пересекали озеро, зоркий взгляд проводника обнаружил, что поднятую ветром рябь рассекает ширящийся клин, – видимо, там плыл какой-то крупный зверь, возможно, что и олень.

Отлично! Куонеб заработал веслом энергичнее, каноэ полетело стрелой по водяному следу, и через три-четыре минуты они увидели крупное темное существо, которое напрягало все силы, чтобы уйти от надвигающегося каноэ. Туловище его было почти скрыто водой, а голову не увенчивали рога. Непонятный зверь! Ван Кортленд не спускал с него глаз, судорожно сжимая двустволку, но тут каноэ нагнало пловца, он исчез под носом, а секунду спустя перевалился через борт и оказался на редкость крупным, совершенно черным пеканом!

– Ножом! – крикнул Куонеб, вне себя от ужаса, что адвокат выпалит и продырявит каноэ.

Пекан, шипя и ворча, как медведь, ринулся на своего обидчика.

Ван Кортленд схватил нож и вступил в бой, но что это был за бой! Отбиваясь от свирепого противника, он снова и снова бил его длинным лезвием. Только пекан был словно выкован из железа. Нож вновь и вновь соскальзывал с его тела, не причиняя ему ни малейшего вреда, или упирался в мех, а свирепый быстрый зверь тем временем, извиваясь, прыгая, кусаясь и царапаясь, успел нанести человеку несколько чувствительных ран.

Нож бил и бил, но все без толку, и пекан словно все больше наливался силой и злобой. Он вцепился в ногу Ван Кортленда чуть ниже колена и, рыча, повис на ней, как бульдог. Адвокат ухватил его обеими руками за шею и начал душить. Пекан разжал челюсти и отпрыгнул, намереваясь возобновить нападение, но тут Куонеб, воспользовавшись тем, что противники на миг разъединились, обрушил на нос пекана лопасть весла. Пекан перекувырнулся через голову, Ван Кортленд, не разобрав, что произошло, рванулся в сторону, подальше от его челюстей, каноэ перевернулось, и все трое очутились в воде.

К счастью, каноэ тем временем снесло к западному берегу, где вода доставала Ван Кортленду только по шею, и он побрел к пляжу, буксируя за хвост мертвого пекана, а Куонеб плыл, держась за весло, и тянул за собой каноэ.

На берегу Куонеб нашел палку и воткнул ее в песок, чтобы вернуться утром за ружьями. После чего оба молча забрались в каноэ и поплыли назад.

Утром благодаря палке они точно определили место катастрофы и извлекли со дна двустволку Ван Кортленда, а затем и его замечательный нож. К общему изумлению, выяснилось, что все время, пока адвокат бил и колол, лезвие покоилось в своих роскошных круглых ножнах из толстой кожи, украшенных медными бляхами.

В каноэ или в лесах Рольф постоянно ощущал свое превосходство над Ван Кортлендом, но зато уступал ему первенство в долгих разговорах у костра или в новой хижине, куда Куонеб заглядывал редко.

Наиболее любопытны были рассказы молодого адвоката о Древней Греции и современном Олбени. Ван Кортленд отдал немало сил и времени изучению древнегреческого языка, а потому, заметив неподдельный интерес Рольфа, увлеченно рассказывал ему о древних Афинах и содержание «Илиады», нередко принимаясь декламировать звучные гомеровские стихи. С некоторым удивлением Рольф, не понимавший ни слова, обнаружил, что слушает как завороженный. Потом он объяснял:

– Что-то есть в них настоящее. Так и слышишь, что вот люди идут в битву и творятся какие-то великие дела.

Олбени и местная политика также давали пищу для размышлений, а особенно жизнь в губернаторской резиденции с ее противоборствующими партиями и вечными интригами, как политическими, так и светскими. Рольфу все это представлялось ужасно смешным и нелепым. Возможно, потому, что Ван Кортленд нарочно многое выставлял в забавном свете.

Рольф вслух недоумевал, как могут взрослые и вроде бы разумные люди тратить время на такие вздорные пустяки и детские игры, какими он считал светские условности. Ван Кортленд улыбался его словам, но долгое время ничего не возражал.

В тот день, когда хижина адвоката была закончена, ее новоиспеченный владелец, подходя к дверям вместе с Рольфом, посторонился, пропуская его вперед.

– Чего вы остановились? Входите же! – с недоумением сказал Рольф.

– После вас, – услышал он учтивый ответ.

– Это зачем еще? Входите! – В голосе Рольфа смех мешался с досадой.

Ван Кортленд приподнял шляпу и вошел.

Прикрыв за собой дверь, Рольф повернулся и сказал:

– На днях вы говорили, что для всей этой чепухи есть свои причины. Так объяснили бы! А по-моему, никакого толку от таких ужимок быть не может. И не для того мы за независимость воевали, чтобы шляпы перед кем-нибудь снимать! Ну, в церкви – это я еще понимаю.

Ван Кортленд засмеялся:

– Поверьте, все светские манеры и обычаи когда-то родились из требований здравого смысла, но, за немногими исключениями, сохранились и после того, как причина их появления исчезла. Ну, как пуговицы на хлястике. Нашивали их для того, чтобы пристегивать к ним полы кафтана, когда надо было взяться за шпагу. На шпагах больше никто не дерется, и никто их не носит, но пуговицы остались. А снимать шляпу или не снимать – важно, что вы в это вкладываете. И если так принято в обществе, ничего унизительного тут для вас нет. Во времена странствующих рыцарей в любом чужаке видели возможного врага, да почти всегда он врагом и был. В доказательство мирных намерений поднимали правую руку так, чтобы все видели: оружия она не сжимает. Поднимали повыше, чтобы ее было видно на расстоянии полета стрелы, а затем в изъявление дружбы откидывали забрало. Разбой на больших дорогах не прекратился и после того, как рыцари перестали носить латы, а потому для той же цели служил тот же жест. Только теперь снимали шляпу. Тот, кто этого не делал, либо выражал презрение к встречному, либо таил враждебные замыслы, либо вел себя как грубиян и невежда. Вот почему во всех цивилизованных странах мужчины приподнимают шляпы в знак взаимного уважения и доверия.

– Да-а… Похоже на дело. Но вы-то почему приподняли шляпу, когда сейчас вошли в дверь передо мной?

– Потому что дом принадлежит мне и вы мой гость. Хозяин же обязан держаться с гостем обходительно и во всем уступать ему первое место. Раз я разрешил вам открыть передо мной дверь и тем самым как бы поставил вас на место моего слуги, то должен был выказать вам свое уважение.

– Хм! Значит, старик Силванн прав: судить надо с оглядкой, а не как заряженный капкан: чуть тронь – и захлопнется. Еще он говорил: чем дольше человек живет, тем меньше со своим суждением вперед лезет, а коли вещь какая долго живет, значит основа у нее добрая.

Ван Кортленд вышел из своей хижины на рассвете. С холма доносились размеренные удары – там-та, там-та – и протяжные звуки:

– Что он там делает, Рольф?

– Встречает солнце.

– А что значит его песня, вы знаете?

– Да ничего особенного. Просто: «О ты, ходящий по небу, приветствую тебя!»

– А я и не знал, что у индейцев есть такие обычаи. Ну просто как в Древнем Египте жрецы Осириса встречали солнце! Его кто-нибудь научил? Я имею в виду – какой-нибудь белый.

– Нет. У индейцев так исстари водится. У них есть по песне почти на все случаи – и для восхода, и для заката, и для восхода луны, и для того, чтобы охота была хорошей. И на случай, если они больны, или едут куда-нибудь, или у них на сердце тяжело.

– Удивительно! Мне и в голову не приходило, что они настолько схожи с нами. Я привык думать, что все индейцы – тупые дикари, которые охотятся, чтобы набить брюхо, а потом спят, пока их снова не разбудит голод.

– Хм! – Рольф усмехнулся. – Значит, и вы торопитесь с суждениями, как заряженный капкан!

– А мои песни ему было бы интересно послушать, как вы думаете?

– Попробуйте. А если он их слушать не захочет, так я послушаю.

Вечером у костра Ван Кортленд начал петь народные баллады. Его красивый баритон на музыкальных вечерах в Олбени приносил ему неизменный успех. Рольф наслаждался, Скукум с чувством подвывал, а Куонеб сидел неподвижно, пока певец не умолк. Он ничего не сказал, но Рольф решил, что пусть маленькая победа, но одержана, и, пытаясь закрепить ее, попросил:

– Куонеб, вот твой тамтам, ты не споешь песню вабанаки?

Но он выбрал неудачную минуту, и индеец покачал головой.

– Послушайте, Ван, – заметил Рольф (Ваном он начал называть молодого адвоката по его просьбе), – Куонеб вас уважать не будет, пока вы не убьете оленя.

– Но я же очень старался!

– Вот что: пойдем завтра вечером и попробуем еще раз. Куонеб, какая, по-твоему, будет погода?

– Сегодня начнется буря и кончится дня через три, – коротко ответил индеец и ушел от костра.

– Придется обождать, – философски сказал Рольф.

Ван удивился, но удивление его возросло еще больше, когда час спустя небо заволокли густые тучи, налетел шквалистый ветер и хлынул дождь.

– Как он, черт побери, угадал?

– Прямо его об этом спрашивать не стоит. Я попробую что-нибудь выведать, а потом расскажу вам.

Ответ Рольф узнал, но с большим трудом и не за один раз.

«Вчера бурундуки изо всех сил собирали семена, а сегодня ни одного не видно».

«Вчера кричали гагары, а сегодня ни одной не слышно. И все маленькие птички попрятались».

«Вчера утренняя заря была золотой, а сегодня розовой».

«Вчера ночью луна пошла на убыль, а вокруг нее было туманное кольцо».

«Дождя не было десять дней, а сегодня третий день, как дует восточный ветер».

«Вчера вечером роса не выпала. На рассвете я увидел Острую гору, и мой тамтам не поет».

«На заре дым гнало в три разные стороны, и нос у Скукума был горячий».

Но как бы то ни было, два дня они волей-неволей отдыхали, а на третий тучи разошлись, западный ветер начал уплачивать свой долг восточному, и подтвердилась поговорка: «За три дня любую тучу досуха выжмет!»

В тот же вечер после ужина Рольф с Ваном спустили каноэ и поплыли по озеру. В миле от хижины они выбрались на берег там, где был любимый олений водопой. Почти сразу Рольф ткнул пальцем в землю. След был совершенно свежий, но Ван явно ничего не понял. Они двинулись вперед – Рольф бесшумно, но длинные ноги Вана отказывались ступать осторожно, да и руки шуршали в рукавах. Рольф обернулся и шепнул:

– Так нельзя! Не наступайте на хворост!

Ван весь подобрался и решил, что уж теперь-то его можно только похвалить, однако Рольф еле сдерживался, начиная понимать, каково приходилось Куонебу год назад с ним самим.

– Смотрите! – прошипел Рольф. – Ноги поднимайте вот так! Не выворачивайте! Глядите, куда ступаете! Сначала пощупайте носком, нет ли тут сухого сучка, а уж потом опускайте ступню всей тяжестью. Конечно, в мокасинах ходить удобнее. Веток не задевайте! Отводите их в сторону, но так, чтобы они не зашуршали, а потом дайте им разогнуться, не отпуская сразу. Не пытайтесь отогнуть сухую ветку, обойдите ее! – И так далее, и тому подобное.

Вану и в голову не приходило, что это такая сложная наука, но теперь, когда он постиг ее азы, дело у него пошло на лад.

Они вновь вышли к воде. По ту сторону узкого заливчика неподвижно стоял олень, видимо недоумевая, что за шум до него доносится. Рольф сразу его увидел и шепнул:

– Вот ваша добыча. Стреляйте!

– Но где?

– Напротив. Серо-белый!

– Не вижу.

Целых пять минут Рольф тщетно старался втолковать своему приятелю, где стоит живая статуя, пять минут олень даже не шелохнулся. Затем, почуяв опасность, одним прыжком скрылся из виду.

У Рольфа даже руки опустились. Он сел на пригорок, кипя от злости, но тут же вспомнил подходящее к случаю изречение Сая Силванна: «Еще не значит, что человек дурак, если он в твои игры не играет!»

– Ван, у вас с собой есть книга? – спросил Рольф, поразмыслив.

– Да. Вергилий.

– Почитайте мне первую страницу.

Ван послушно начал читать, держа книгу у самого носа.

– А вы вот так попробуйте! – Рольф отобрал у него книгу и поставил ее перед ним на расстоянии руки.

– Не могу! Я и страницу еле различаю. Так, белое пятно.

– А вон там гагару видите?

– Длинная темная полоса в воде вон там?

– Да нет. Это коряга рядом с берегом, – засмеялся Рольф. – А до гагары с полмили будет.

– Нет. Я ничего там не вижу. Только туман плавает.

– Так я и думал! И нечего вам стрелять оленей, пока не обзаведетесь очками. Соображением вы не обижены, но вот охотничьего зрения у вас нет. Посидите тут, а я погляжу, может, мне повезет.

Рольф растворился в лесу. Через двадцать минут Ван услышал выстрел, а затем появился и Рольф, волоча тушу оленя-двухлетки. Домой они вернулись, когда еще не совсем стемнело. Куонеб скользнул взглядом по их лицам, когда они проходили мимо, придерживая на плечах шест, к которому был привязан небольшой олень. Оба постарались придать себе независимый вид. Но индейца им провести не удалось, хотя произнес он только испепеляющее «хм!».

«Когда все кажется черней некуда, это верный признак, что к тебе придет удача!» И Ван Кортленд делом доказал, что старик Силванн не ошибался.

Месяц Осыпающихся Листьев, октябрь, был на исходе, и Вану пора было возвращаться в Олбени, чтобы охотники, сопроводив его туда, успели добраться назад, пока лед не скует реки. Молодой адвокат поразительно окреп и похорошел. На загорелом лице играл румянец, он забыл вкус лекарств и прибавил в весе двадцать пять фунтов. Он научился разводить костры, грести в каноэ, бесшумно передвигаться по лесу. Его ученые разговоры завоевали уважение Рольфа, а умение петь чуть-чуть смягчило Куонеба. Но подстрелить оленя ему по-прежнему не удавалось.

– Вернетесь в будущем году с хорошими очками, и все будет отлично, – утешал его Рольф, и адвокату оставалось довольствоваться лишь этой надеждой.

Бушевавший три дня ураган повалил столько деревьев, что охотники решили спуститься по речке к Орлиному Гнезду и наперед расчистить русло.

Предосторожность оказалась нелишней: до Орлиного Гнезда они добрались только после того, как перерубили двадцать пять стволов. Зато, повернув назад, они быстро поплыли по спокойной, ничем не перегороженной речке. Когда они обогнули последний мысок, впереди в воде возник какой-то темный великан. Загривок Скукума вздыбился.

– Лось! – шепнул Куонеб. – Стреляйте быстрей!

Ружье было в руках только у Вана. Лесной гигант секунду смотрел на них, широко раскрыв глаза, ноздри и уши, потом вскинул рога-лопаты и ринулся к берегу. Ван выстрелил, и лось рухнул среди кувшинок. Рольф со Скукумом принялись испускать торжествующие вопли, мало подобающие бывалым охотникам.

Но тут гигант вскочил и уже почти выбрался на откос, когда его свалила вторая пуля Вана. Но тоже лишь на несколько секунд. Он поднялся и скрылся за деревьями. Куонеб погнал каноэ к берегу.

Из кустов донесся рыдающий вздох, потом еще один и еще. Куонеб улыбнулся и кивнул. Рольф схватил свое ружье, а Скукум тем временем успел исчезнуть в кустах, откуда почти тотчас донесся его боевой клич.

Ван с Рольфом, держа ружья наготове, побежали на звук, но Куонеб предостерегающе крикнул:

– Не торопитесь! Может, он вас ждет!

– Тогда одному из нас конец, – со смехом отозвался Рольф, кое-что слышавший о повадках лосей.

Укрывшись за деревьями, они выждали, пока Ван не перезарядил двустволку, а потом очень осторожно пошли вперед. Рыдающие вздохи не затихали. Скукум надрывался в густых кустах, и, повернув туда, они увидели, что лесной великан лежит, растянувшись на земле, и хрипит, мучительно приподнимая голову.

Куонеб выстрелил ему в ухо, и трагедия закончилась.

Теперь общее внимание сосредоточилось на Ван Кортленде. Он пошатнулся, еле устоял на ногах, побелел как мел и, чтобы не упасть, сел на поваленный ствол. Уткнув лицо в ладони, он содрогался всем телом.

Куонеб с Рольфом молчали. Они знали, что лишь огромным усилием воли молодой адвокат удерживается от того, чтобы не разрыдаться вслух.

Только на следующий день Куонеб сказал:

– С некоторыми это бывает после, а с другими – до, вот как с тобой, Рольф. А со мной это случилось, когда я добыл моего первого бурундука в тот день, когда украл снадобье моего отца.

А пока им предстояла работа на несколько часов: снять шкуру, разделать тушу и доставить мясо в хижину. К счастью, до нее было рукой подать. Приключение это принесло чудесную перемену: Куонеб два раза заговаривал с Ван Кортлендом, пока тот наравне с ними свежевал своего лося, а вечером, когда они сидели у костра, Скукум встал, потянулся, зевнул, обошел костер, сунул нос в руку Вана, лизнул ему ладонь и лег возле него.

Ван обменялся с Рольфом веселым взглядом.

– Ну, все в порядке. Теперь можете гладить Скукума, не опасаясь остаться без пальца. Он вас признал. Теперь вы у нас свой.

А Куонеб следил за происходящим, посверкивая белозубой улыбкой.

Может ли солнце взойти ослепительней после черной ночи отчаяния? Не просто олень, но самый крупный из оленей! Причем ни Рольфу, ни Куонебу еще не доводилось свалить лося!

Шкуру они обработали, и со временем из нее была сшита куртка для гордого охотника, рогатую голову тщательно упаковали, а в Олбени ее набил чучельщик, так что ею любовались и внуки и правнуки Кортленда.

Последние счастливые дни пролетели как минута, и пышущий здоровьем, загорелый молодой адвокат занял место в каноэ. В Олбени задерживаться они не собирались, груза с ними почти не было, и в три весла («В два с половиной!» – поправлял Ван) они пронеслись вниз по речке Джесепа за какие-то два часа, а на ночлег устроились в тридцати пяти милях от хижины. На следующий день путешественники почти достигли устья Скруна, а на исходе недели обогнули мыс и увидели Олбени.

Как заколотилось сердце Вана! Как он ликовал, что возвращается домой совсем здоровый, укрепивший свои силы во всех отношениях!

С берега их заметили. Мальчишки помчались к дому губернатора. Ухнула пушка, на Капитолии подняли флаг, зазвонили колокола, люди со всех сторон сбегались к пристани, где уже собралась целая толпа.

– Вон отец, и мама тоже! – крикнул Ван, размахивая шляпой. – Ура!

Толпа подхватила его крик. Бом-бом-бом! – гудели колокола, и Скукум на носу каноэ отвечал им с честью.

Каноэ вытащили на берег, Ван обнял мать.

– Сынок, сыночек! Как ты хорошо выглядишь! – восклицала она. – Но почему ты не писал? Но слава богу, ты вернулся! Как ты поздоровел! Сразу видно, что ипепекуану и оподельдок ты принимал аккуратно! Ипепекуана так хорошо помогает…

Рольфу с Куонебом был оказан самый радушный прием. Губернатор пожал им руки. И тут же раздался дружеский голос:

– А, малый, вот и ты! Подрос немножко, а так все такой же.

Рольф обернулся и увидел долговязую, костлявую фигуру и добродушное лицо под шапкой седеющих волос. Сай Силванн! И тут же с удовольствием услышал, как кто-то назвал их старого знакомца «сенатор».

– Ага! – подтвердил Сай. – Бывает, что и на выборах большой промашки не делают. Повезло Олбени, а?

– Хо! – сказал Куонеб и потряс руку сенатора, но Скукум посмотрел на них с недоумением и грустью.

– Не забудьте, – сказал губернатор, обращаясь к Куонебу, Рольфу и сенатору, – мы ждем вас к обеду. В семь часов.

Тут Рольф пришел в ужас. Обед! Манеры! Светские обычаи! Он поспешно отвел Вана в сторону.

– Боюсь, у меня одежда неподходящая… И я не знаю, как себя вести.

– Это я вам покажу. Надо хорошенько умыться и побриться. А одежда не так уж и важна, была бы чистой. Придите точно к семи, и помните: все вам будут рады. Ну а всякие светские штучки – следите за мной и делайте то же.

И вот в семь часов по ступеням губернаторской резиденции среди других гостей поднялись высокий, стройный юноша, невозмутимо-спокойный индеец и золотистый пес с острыми настороженными ушами.

Молодой адвокат, окруженный друзьями, на всякий случай ждал их у дверей. Высокий, румяный, он выглядел настоящим красавцем в щеголеватом мундире капитана американской армии. Как все это было не похоже на уединение хижины над лесным озером!

Дворецкого, который попробовал было увести Скукума, от увечья спасло только своевременное вмешательство Куонеба и Вана, и, когда гости сели за стол, сей неукротимый четвероногий сын лесов устроился под стулом Куонеба и порыкивал всякий раз, когда обтянутая шелковым чулком нога лакея переступала невидимую границу.

Говорил за столом главным образом молодой адвокат, хотя общество украшал своим присутствием чванливый генерал. Раза два губернатор и его супруга обращались с вопросом к Рольфу, и бедняга, весь малиновый, вынужден был отвечать так, чтобы его слышали все. Впрочем, он знал, что хочет сказать, и умел вовремя замолчать, а потому выдержал это испытание с честью.

Пиршество, казалось, длилось много часов, бесчисленные яства сменяли одно другое, но потом произошло что-то непонятное. Хозяйка дома встала, а за ней все дамы, и удалилась во главе их в гостиную. Двери в столовую закрыли, и мужчины пересели поближе к губернатору.

Ван остался сидеть рядом с Рольфом. Он объяснил:

– Вот еще один светский обычай, возникший по давно исчезнувшей причине. Лет сто назад на парадных обедах мужчины имели обыкновение напиваться мертвецки, так что слуги выносили их из-за стола. Дамы предпочитали этого не видеть и удалялись заранее, чтобы заодно и не стеснять мужчин. Сейчас напиваться пьяными в гостях считается верхом неприличия, но обычай сохраняется. Тем более что мужчины могут покурить, а дамы тем временем беседуют о своем, для нас неинтересном. Как видите, и это не так уж глупо!

Рольф от души с ним согласился. В присутствии дам за столом царила атмосфера слащавой учтивости, а разговор ограничивался веселой болтовней Вана и его приятелей с бойкими барышнями, к которой присоединялся и галантный генерал. Но теперь беседа приобрела серьезный оборот.

– Дольше мы терпеть не можем! – сказал губернатор, когда кто-то упомянул, как английский военный фрегат остановил американское торговое судно и насильственно забрал с него половину команды под предлогом, будто это переодетые английские дезертиры. – Три года таких бесчинств! Мы обязаны дать отпор, пусть даже это означает войну.

– Нью-Джерси решительно против войны, – заметил конгрессмен из этого штата.

– А Нью-Джерси всегда против всего, чего требует благо нации, сэр, – хриплым голосом объявил краснолицый толстый майор, имевший привычку добавлять «сэр» к каждой фразе.

– И Коннектикут тоже! – подхватил кто-то. – Ах, посмотрите на наше ничем не защищенное побережье и портовые города!

– Нью-Йорк рискует больше, – возразил губернатор. – Наши порты все на Гудзоне, а за спиной у нас Канада.

– К счастью, сэр, Пенсильвания, Мэриленд и Запад не забыли славного прошлого. Я одного прошу – возможности показать, на что мы способны, сэр! Я соскучился по запаху пороха.

– Насколько мне известно, президент Мэдисон заявил протест, и уже не первый, а через три месяца, вопреки настояниям Нью-Джерси и Коннектикута, пошлет Великобритании ультиматум. Он полагает, что у англичан хватает дел по горло с Наполеоном и его союзниками, так что на войну они не рискнут замахнуться.

– Я на это дело вот как смотрю, – сказал Сай Силванн. – Англичанам от всех наших протестов ни жарко ни холодно. А у нас каждый год по двадцать пять судов гибнет, потому что «дружеская держава» сняла с них в открытом море чуть не всю команду. По мне, лучше уж открытая война. Больше толку.

– Ваш дом и все ваше имущество в трехстах милях от побережья! Хорошо вам говорить! – огрызнулся житель Манхэттена.

– Что верно, то верно. Возле самой Канады!

Тут губернатор встал, мужчины присоединились к дамам в гостиной, и беседа приняла другой оборот, утратив всякий интерес для тех, кого светский щебет оставлял равнодушным. Рольф и Куонеб теперь испытывали то же удовольствие, какое было уделом Скукума весь вечер.

Куонеб ломал голову над тем, что «в своем племени» молодой Ван Кортленд, как ни странно, пользуется почетом.

– Значит, он мудрый советчик, – решил индеец в конце концов. – Драться ведь он не умеет, а на охоте дурак.

Перед отъездом они еще раз увиделись с губернатором и его сыном. Рольф получил обещанные полтораста долларов вместе с сердечной благодарностью всей семьи и ему, и его товарищу. Обоим им преподнесли по охотничьему ножу, такому же, как у Вана, только поменьше.

– Хо! – сказал Куонеб, беря подарок, и добавил: – Может, он вытаскивается, когда нужен. – Хо! Это хорошо, – добавил он, взглянув на острое лезвие.

– Рольф, – сказал адвокат, – в будущем году я хочу пожить у вас с тремя товарищами. Платить будем каждый столько же за месяц. Ну как?

– Отлично, – ответил Рольф. – Мы приедем за вами в августе. Только не забудьте взять гитару и очки!

– Да, кстати, а вы сумеете добраться в каноэ по Шамплейну до Канады? – спросил губернатор.

– Куонеб сумеет.

– Вы согласитесь стать разведчиками в этих краях?

Индеец кивнул.

– Если начнется война, вы нам оба понадобитесь, так что будьте наготове.

И вновь каноэ поплыло на север с Куонебом на корме и Скукумом на носу.

Не прошло и недели, как друзья добрались до своего озера, – и вовремя. Листья уже облетели, и на речке им пришлось проламывать лед.

Два последних месяца подсказали Рольфу много новых планов. Нет, оставаться траппером до конца своих дней он не хотел. Хорошо бы посмотреть Нью-Йорк и обдумать будущее. А для этого нужны деньги. Они с Куонебом обходят сто миль ловушек. Но есть люди, которые и в одиночку ставят ловушек вдвое больше. До морозов им следует проложить еще две линии: одну к Гудзону, но выше по течению от Орлиного Гнезда, а другую на север по Блу-Маунтин, к реке Ракетт.

Это был тяжелый труд, и, когда они вернулись в хижину, дрозды уже покинули оголенные, унылые леса, рябчики откочевали, совершая длинные перелеты по ночам, овражки хранили следы бегущих оленей, а в воздухе чувствовалось что-то зловещее, ведь подходил месяц Безумия, и солнце в тусклом небе еле освещало окрестные холмы.

На следующий же день озеро затянул сверкающий тонкий ледяной покров. Возле берега на его зеркальной поверхности неуклюже топтались две утки.

Люди подобрались поближе, и Куонеб сказал:

– Нет, это не утки, а шингебисы, поганки. Они взлетают только с воды. Ночью новый лед не отличить от воды, они на него сели, а взлететь не могут. Так часто бывает.

Два дня спустя ударил мороз. Поганки, или чомги, как их еще называют, все еще оставались на льду, но теперь он мог выдержать вес собаки, и охотники отрядили туда Скукума. Вскоре он вернулся с двумя красивыми птицами, чье белое оперение на груди ценится наравне с мехом.

– Ак! – сказал Куонеб, подняв их повыше, чтобы лучше рассмотреть. – Так часто бывает в месяц Безумия. Мой отец говорил, что все из-за пляски Калускапа.

– Ты про нее не рассказывал.

– Давно это было. Калускапа одолела лень. Есть он хотел, а охотиться – нет, а потому позвал сойку и сказал: «Объяви в лесу, что завтра Калускап покажет новую пляску и научит новой песне». То же самое он сказал филину. И сойка весь день кричала: «Калускап завтра вечером будет учить новой пляске!» А филин всю ночь вторил: «Калускап на следующем совете будет учить новой песне!» И все леса, все воды послали свои племена посмотреть новую пляску. А Калускап взял свой поющий барабан и сказал: «Встаньте в круг, а когда я ударю по барабану и запою, зажмурьте глаза и пляшите, двигаясь по кругу, как ходит солнце. И пусть, едва я крикну: „Новая песня!“, каждый издает свой военный клич». Все встали в круг и заплясали, а Калускап в середине бил в барабан и пел:

Они шли по кругу, а он выглядывал самых жирных, хватал одной рукой, сворачивал им шеи, а сам кричал: «Больше боевых кличей, громче, громче! Вот так, теперь хорошо!» Наконец шингебис почувствовал неладное, осторожно приоткрыл глаз, увидел, что происходит, и закричал: «Улетайте, братья, улетайте! Калускап нас убивает!» Что тут началось! Все кинулись врассыпную, а Калускап хотел в отместку убить шингебиса, но нагнал его уже у самой воды и сумел только дать ему такого пинка, что тот пролетел кувырком полмили, потерял все перья в хвосте, а ноги у него сдвинулись назад, туда, где прежде был хвост. Потому-то шингебис не может взлететь со льда. Это правда. Мне ее поведал мой отец Кос Коб, и мы убедились в ней своими глазами. Так бывает всегда. Пойти против Калускапа – значит навлечь на себя большую беду.

Несколько дней спустя, когда Куонеб с Рольфом сидели у пылающего очага, из-за поленьев послышался странный писк. Охотники слышали его и раньше, но никогда еще он не был таким громким. Скукум наклонил голову набок и поставил уши совсем торчком.

Вскоре из норки за очагом выбрался маленький белогрудый зверек. Нос и уши у него подрагивали, черные глазки посверкивали в отблесках огня. Он взобрался на поленницу, почесал бок, сел на задние лапки, испустил уже знакомый им писк, но по-новому громкий и непрерывный:

Пио, пио, пио, пио, пио, пио, пио, пио-о-о!

Три, три, три, три, тррррррр!

Тэрр, тэрр, тэрр, тэр, тэ!

Уии, уии, уии, уи…

Зверек приподнимался на задних лапках, мышцы на его животике напрягались, рот широко раскрывался. Это продолжалось почти полминуты, но затем Скукум не выдержал. Однако певец оказался проворнее и успел шмыгнуть в норку.

Рольф вопросительно посмотрел на Куонеба.

– Это Миш-а-бо-куас, поющая мышь. Она всегда приходит предупредить о войне. Скоро начнутся сражения.

– Ты когда-нибудь видел сражения, Куонеб?

– Ак! Был разведчиком у генерала Гейтса, когда гнали англичан.

– Судя по разговорам, и года не пройдет, как нас втянут в войну. Что ты будешь делать?

– Воевать.

– Как солдат?

– Нет! Как разведчик.

– А если мы им не будем нужны?

– Разведчики всегда нужны, – ответил индеец.

– Значит, мне надо бы поучиться этому делу.

– А ты уже учишься.

– Как так?

– Разведчик, он как целая армия, но только один. И ему не надо шагать в ногу.

– А-а! – Рольф сообразил, что разведчик – просто умелый охотник, которого война заставляет вместо дичи выслеживать врагов своей родины.

– Видишь? – Индеец указал на оленя, который искал клюкву на открытом лугу по ту сторону реки, где она вытекала из озера. – Сейчас я покажу тебе, что такое разведка. – Он взглянул на струю дыма, убедился, что ветер ему благоприятствует, и сказал: – Смотри! Я беру лук. Здесь негде прятаться, но все-таки я подберусь к оленю близко и убью его.

И тут Рольф увидел нечто новое, окончательно подтвердившее, что Куонеб действительно достиг совершенства в лесной науке. Индеец взял лук, три лучшие стрелы, обвязал голову ремнем и засунул за него прутья и сухие плети вьюнков, так что голова его начала смахивать на болотную кочку. Выйдя из хижины, он под защитой последних кустов на берегу добрался до луга.

Олень пасся ярдах в двухстах от кустов. Время от времени он поднимал голову на мощной шее, чтобы оглядеться. А вокруг ничего, кроме стелющейся клюквы. Рольф решил, что индеец подманит оленя свистом или подражая вызывающему реву: судя по толщине шеи, самец был в боевом настроении.

Куонеб распростерся на земле. Его локти и колени словно обрели цепкость муравьиных ножек, а голову нельзя было отличить от заросшей кочки. Он бесшумно, по-змеиному, прополз шагов тридцать и оказался на открытом откосе, под которым сверкал речной лед. Как преодолеть эти сорок шагов под бдительным взглядом оленя?

Индеец полагался на сигналы оленьего хвоста. Когда голова оленя опущена, он не видит отдаленных предметов, даже ничем не заслоненных, а прежде чем поднять голову, олень встряхивает хвостом или вздергивает его, открывая белое пятно под ним.

Следя за хвостом, Куонеб мог оставаться незамеченным, пока не выдал бы себя неосторожным движением. Ну и конечно, его выдал бы ветер, если бы, переменив направление, он донес его запах до чутких ноздрей оленя.

Дополнительным испытанием оказался ледяной панцирь. От неудачи ползущего через речку охотника спасли лишь вмерзшие в лед бревна и коряги – его распростертое тело мало от них отличалось.

Внимательно следя за движениями головы и хвоста, Куонеб, отчаянно напрягаясь, быстро продвигался вперед, пока голова оленя была опущена, но стоило хвосту дернуться, как индеец превращался в неподвижный древесный ствол.

Но вот речка осталась позади. Теперь оленю легче было учуять человека, чем увидеть, и Куонеб то и дело косился на струю дыма над хижиной, проверяя, куда дует ветер.

Расстояние между ним и добычей сократилось до пятидесяти шагов, а олень все еще шарил мордой по земле и с удовольствием пережевывал ягоды клюквы, кое-где алевшие над замерзшими кочками. Но при этом он постепенно отходил к опушке. Однако сухие травы тут поднимались выше человеческих колен, и Куонеб пополз чуть быстрее.

Тут олень обнаружил целый ковер ягод и опустился на колени, чтобы лишний раз не нагибаться. И прежде чем хвост предупредительно дернулся, Куонеб успел проползти шагов десять. Но после столь долгого перерыва олень оглядывался особенно внимательно, а затем отошел ближе к лесу, и индеец потерял все выигранное преимущество. Олень же кружил по ягоднику и вот-вот мог оказаться с подветренной стороны от охотника.

Но тут он опустил голову, и Куонеб отполз на десяток шагов, чтобы ветер его не выдал. Внезапно олень вскинул голову и широко раздул ноздри, словно ветер все-таки принес ему предупреждение. Но затем, не увидев ни вблизи, ни вдали ничего подозрительного, успокоился и снова начал щипать ягоды, а Куонеб подполз на прежнее расстояние.

Олень теперь добрался до кустарника, и вновь осыпанная ягодами плеть соблазнила его опуститься на колени, чтобы легче было просовывать морду под ветками. Куонеб стремительно скользнул вперед и, когда между ним и добычей осталось двадцать пять шагов – предел убойной силы его стрел, – приподнялся на колено и натянул можжевеловый лук.

Рольф увидел, как олень взвился в воздух и огромными прыжками понесся к лесу, и его захлестнула волна разочарования. Но Куонеб встал, поднял руку и испустил торжествующий клич. Индеец знал, что прыжки эти были неестественно высокими. И правда, у самой опушки олень упал… потом поднялся было на ноги… снова упал и уже больше не шевелился. Стрела пронзила его сердце.

Рольф подбежал к другу и, весь сияя от гордости за него, хлопнул его по спине.

– Вот уж не подумал бы! – восклицал он. – Такой охоты я в жизни не видел! Нет, ты колдун!

Индеец ответил негромко, с легкой улыбкой:

– Хо! Так я снял одиннадцать английских часовых на войне. Мне дали медаль с головой Вашингтона.

– Неужели? Так почему я про это ничего не знаю? Где она?

Лицо Куонеба помрачнело:

– Я бросил ее вслед кораблю, который украл мою Гамовини.

Зима была полна событий, но почти все они повторяли то, что Рольфу с Куонебом довелось испытать год назад. Но случилось и кое-что новое, заслуживающее места на этих страницах и запечатлевшееся в памяти Рольфа.

Одно такое событие произошло вскоре после того, как ударили первые морозы. Осень выдалась сухая, и многие заводи и озерца пересохли, что вынудило сотни ондатр искать себе новое жилье.

Когда Рольф в первый раз наткнулся на одного из этих злополучных переселенцев, он азартно пустился в погоню, но тут заметил, что впереди поспешает еще одна ондатра, а перед ней – третья. Это только подлило масла в огонь. Еще несколько секунд, и Рольф их нагнал. Но тут его ждал сюрприз. Увидев, что бегством им не спастись, ондатры в исступленном отчаянии повернулись и скопом ринулись на общего врага.

Через первую Рольф перескочил, но вторая подпрыгнула, вцепилась ему в штанину и повисла на ней. Третья бросилась ему на ступню и прокусила мокасин. Тут подоспела первая и принялась терзать другую его ногу крохотными лапками и мощными зубами.

Куонеб захохотал, удерживая Скукума, – песик рвался в бой.

– Ак! Хорошо сражаются! Мускваши – отважные воины! Хо, Скукум, полно тебе за него вступаться! Так он никогда не научится ходить по лесу один!

Тут третья ондатра оставила мокасин и впилась Рольфу в лодыжку.

– Ак! Это было хорошо! – поддержал ее индеец.

Конец, разумеется, мог быть только один, и он не замедлил наступить. Точным пинком Рольф разделался с одной ондатрой, вторая, схваченная за хвост, взлетела в воздух и ударилась о древесный ствол, третью он придавил ногой, чем сражение и завершилось. Рольф мог похвастать тремя трофеями и пятью ранами. Куонеб вдосталь повеселился, а Скукум повизгивал от разочарования.

– Надо нарисовать этот бой на нашем вигваме, – сказал Куонеб. – Трое доблестных воинов напали на одного бесстрашного богатыря. Они были великими храбрецами, но он был Нибовака и очень могуч. Он сразил их, как Хуракан, Птица Гром, сокрушает обугленные сосны, которые пожар оставил на вершине холма у самого неба. А теперь ты должен съесть их сердца, потому что это были храбрецы. Мой отец говорил, что сердце сражающегося мускваша – сильное колдовство. Ибо он ищет мира, пока можно, но потом бросается в бой без страха.

Дня три спустя охотники заметили вдалеке лисицу и, решив подшутить над Скукумом, пустили его по следу. Песик умчался, заливаясь радостным лаем, а люди устроились отдохнуть, предвидя, что Скукум приплетется назад через час, уныло высунув язык. Но, против ожидания, им тут же довелось полюбоваться настоящей лисьей травлей: рыжий зверь теперь бежал по снегу в их сторону, а за ним в каких-то двадцати шагах несся их неутомимый четвероногий товарищ.

Более того, в ближайшей же чаще Скукум догнал лису, свирепо ее встряхнул, приволок к ним и положил у ног Куонеба. Впрочем, великолепие этой победы несколько померкло, когда при ближайшем рассмотрении выяснилось, что лисица доживала свои последние дни. В неосторожную минуту она попыталась схватить дикобраза и жестоко за это поплатилась. Ее пасть, губы, морда, шея и ноги щетинились иглами. Она совсем исхудала, и Скукум избавил ее от лишних мук.

Но затем при очередном обходе ловушек случилось событие поважнее. Как-то в январе, когда они по глубокому снегу направлялись к реке Ракетт и остановились переночевать в поставленной на полпути хижинке, в сумерках их удивил вызывающий лай Скукума, на который отозвался человеческий голос, а затем они увидели невысокого черноусого мужчину. Он дружески поднял руку, и они пригласили его войти.

Выяснилось, что он француз из Лаколя и несколько лет добывал пушнину в этих местах. Надвигающаяся война между Канадой и Штатами напугала его товарищей, и на этот раз он отправился сюда один – предприятие всегда опасное. Мехов он успел добыть немало, и отличных, но упал на льду, расшибся и совсем обессилел. На лыжах ходить еще может, но вот тюк поднять мочи не хватает, а на себе тащить – так и подавно. Он уже давно знал, что южнее у него появились соседи, а теперь вот увидел дым костра и пришел спросить, не купят ли они его пушнину.

Куонеб покачал головой, но Рольф сказал:

– Мы придем посмотреть ее.

Утром они за два часа добрались до хижины француза. Он разложил перед ними меха: несколько выдр, много соболей, рыси, тридцать с лишним бобров – и все за двести долларов. В Лайонс-Фолс за такие шкуры можно получить вдвое больше. Рольф понял, что сделка обещает быть выгодной, и шепнул Куонебу:

– Мы за них четыреста выручим. Как по-твоему?

– Ак! Ты – Нибовака, – последовал невозмутимый ответ.

– Мы согласны, но только надо договориться об уплате. С собой у меня денег нет, а в хижине только-только двести долларов наберется.

– Табак и припасы у вас есть?

– Да, много.

– Ты можешь их сюда принести? Так?

Рольф помолчал, глядя в пол, потом посмотрел французу прямо в глаза:

– А ты согласишься, чтобы я взял половину шкур с собой сейчас? Когда я вернусь с деньгами, заберу остальное.

Француз ответил ему недоуменным взглядом, но потом воскликнул:

– Parbleu![35] У тебя хорошее лицо. Бери их. По-моему, ты парень честный.

И Рольф забрал с собой половину мехов, а через четыре дня вернулся и отдал обрадованному французу сто пятьдесят долларов, полученные от Ван Кортленда, и еще мелкие бумажки, всего сто девяносто пять долларов, а остальное возместил табаком, чаем и другими припасами, сколько попросил француз, который оказался очень приятным человеком. Они с Рольфом прониклись взаимной симпатией и, пожимая друг другу руки на прощание, оба выразили надежду на скорую и более счастливую встречу.

Франсуа Лаколь повернулся и, стиснув зубы, зашагал по снегу домой – пройти ему предстояло без малого сто миль, – а Рольф направился на юг, к хижине, с выгодно приобретенными мехами, которые, как показало будущее, не только в некотором отношении определили его дальнейшую жизнь, но в одном случае, пусть косвенно, спасли ее.

Кончился 1812 год. В разгар лета президент Мэдисон объявил войну Великобритании, не желая долее мириться с высокомерным попранием достоинства молодой нации и прав ее граждан. Но и сам он был не очень хорошим главой для воюющей страны, и советники его окружали не очень хорошие, а потому его маленькая героическая армия под командованием не очень хороших генералов терпела одно поражение за другим.

Потеря форта Макино, Чикаго, Детройта, Бранстауна и полный разгром американских войск под Квинстауном далеко не искупались победой при Ниагаре и успешной обороной Огденсберга.

Рольф и Куонеб приехали в Олбени, как обещали, но покинули столицу штата не проводниками четырех молодых любителей охоты, пожелавших пожить первобытной жизнью, а разведчиками американской армии. И первым их поручением было доставить депеши в Платтсбург.

На легком надежном каноэ, почти без припасов, Рольф и Куонеб добрались до Тайкондероги за два дня и там возобновили знакомство с генералом Хэмптоном, который проводил дни в бестолковых хлопотах и заставлял своих солдат возводить бесполезные земляные укрепления, точно в ожидании жестокой осады. Он вызвал Рольфа к себе и вручил ему свои депеши для полковника Пайка в Платтсбурге.

Рольф взял бумаги, выслушал, куда обязан их доставить, и тут же совершил непростительную ошибку.

– Извините, сэр, – начал он, – но если я встречу…

– Молодой человек! – сурово оборвал его генерал. – Я не желаю слушать ваши «если» и «но». Вам отдан приказ отправляться. А всякие «но» и «если» – это ваше дело. За то вы и получаете плату!

Рольф поклонился и вышел, щеки у него горели. С какой, собственно, стати генерал его так распек? Но потом юноша успокоился и навсегда запомнил этот урок, особенно после того, как услышал от Сая Силванна следующее истолкование: «На почтовом тракте и глупый мерин с пути не собьется, но только человек с головой вовремя на гору полезет, в реке поплывет, на лодке переправится, кувырком скатится, пробежит, спрячется, напролом пойдет, замок взломает, окольный путь выберет вместо прямого, улепетнет, коли понадобится, в драку вступит, ежели нужно, – и все за один-единый денек!»

Рольф отправился дальше на север с хвастливыми (или, как считал сам генерал, обнадеживающими) заверениями Хэмптона, что он сотрет в порошок любого врага, который посмеет осквернить воды озера Шамплейн своим присутствием.

Вот тогда-то Рольф и услышал от Куонеба подробности о его поездке на реку Сент-Риджис. Выяснилось, что радость от встречи с горсткой соплеменников и возможности поговорить на родном языке была омрачена соседством большого числа его исконных врагов, мохоков. Разговоры шли о том, что вот-вот начнется война между англичанами и янки. Мохоки объявили, что намерены сражаться за англичан, и это послужило достаточной причиной, чтобы Куонеб, синава, остался на стороне американцев. Сент-Риджис он покинул с твердым намерением больше туда не возвращаться.

В Платтсбурге Рольф и Куонеб встретились еще с одним знакомым по Олбени – генералом Уилкинсоном, который вручил им депеши для доставки в столицу штата, куда они и вернулись, потратив на все путешествие восемь дней.

До конца 1812 года Рольф только и делал, что возил депеши по озеру Шамплейн то туда, то сюда. И в 1813 году американцами продолжали командовать генералы Уилкинсон и Хэмптон, чья полная непригодность с каждым днем становилась все более очевидной.

Рольфу исполнилось восемнадцать. Росту в нем теперь было шесть с лишним футов, и он успел заслужить репутацию опытного разведчика и курьера.

В январе он доставил письма генерала Хэмптона из Тайкондероги в Сакетс-Харбор и вернулся через восемь дней, проделав без малого трехсотмильный путь, чем и прославился. Но вести он доставил самые печальные: подробности полного поражения и взятия в плен американской армии при Френчтауне.

Не успел он передохнуть, как его послали на лыжах в Огденсберг с ободряющим письмом. Однако морозы заметно усилились, и ночевать в снегу, завернувшись в одно одеяло, становилось опасно, а потому Летучий Киттеринг, как его прозвали, взял с собой сани и добился, чтобы с ним отправили Куонеба. Скукума передали в надежные руки.

Увязав на санях одеяла, сковороды, кружки, съестные припасы, ружья и депеши, Рольф с Куонебом вышли из Тайкондероги 18 февраля 1813 года и повернули на северо-запад, полагаясь главным образом на компас. Свирепые порывы ветра швыряли им в лицо колючий снег, но они все-таки прошли за первый день тридцать миль. К ночи, однако, разыгрался настоящий буран, в воздухе неслись вихри колючих снежных хлопьев.

Утром они еле выбрались из сугробов, которые намело вокруг, хотя на ночлег они устроились в густой чаще. Поглядывая на компас, разведчики снова пустились в путь, но бешеная пляска снега слепила их, они спотыкались, еле брели и почти не продвигались вперед. Один тащил сани, другой протаптывал дорогу. Часа через три, сменяя Куонеба, Рольф заметил на носу и щеке своего друга большое серое пятно.

– Куонеб, ты отморозил щеку! – воскликнул он.

– Ты тоже, – ответил индеец.

Тут друзья свернули в ложбину, которая привела их в ельник, устроили привал, справились с компасом и убедились, что он сильно разошелся с ними в определении правильного направления. Бороться с бураном было явно бессмысленно. Растерев лицо сухим снегом, они устроились у костра.

Ни один хороший разведчик нарочно трудностей не ищет, избегая ненужной траты сил, приберегая их на случай необходимости. Убедившись, что им придется оставаться в ельнике не меньше суток, Куонеб с Рольфом постарались устроиться как можно удобнее. Лыжами они выкопали в сугробе круг шагов десять в поперечнике, насыпав по краю снежный вал общей высотой футов в пять. Затем нарубили побольше мелких елок и уложили их между стволами деревьев у края кольца, так что их убежище окружили стены густого лапника высотой в десять футов, почти сходившиеся вверху и разделенные какими-то пятью футами.

Сухих еловых поленьев у них было хоть отбавляй, и, расположившись на пышном ложе из веток бальзамической пихты, укутанные в одеяла, друзья чувствовали себя как нельзя лучше. Куонеб мирно курил, Рольф зашивал прореху в меховой куртке, посвистывал ветер, и в потрескивание горящих полешек то и дело вплеталось шипение ледяных игл, которые буран швырял на раскаленные угли.

Эту однообразную, убаюкивающую мелодию вдруг нарушил хруст снега под чьей-то ногой. Рольф потянулся за ружьем, еловая стена затряслась, и на них скатился снежный ком, который тут же превратился в Скукума, который хвостом, лапами и всем телом принялся выражать восторг от воссоединения с теми, кого любил. Они оставили песика в надежных руках, но согласия у него не спросили! Задавать вопрос: «Что же нам с ним теперь делать?» – было бессмысленно. Скукум все решил за них, а каким образом – этого он так и не объяснил.

Прав был тот первый мудрец, который заметил, что ждать – самый тяжкий труд. Но утром ветер ослабел. Минутами даже наступало полное затишье. И наконец совсем развиднелось.

Куонеб выбрался на завал оглядеться и объявил:

– Ак! Можно идти.

Тучи расходились, все чаще проглядывало солнце, но ветер продолжал налетать бешеными порывами, мороз крепчал, и снег все еще сыпался. Бедняге Скукуму приходилось хуже, чем людям. Они-то шли на лыжах! Но он держался молодцом и бодро трусил за ними. Будь он способен на философские размышления, то, возможно, сказал бы: «Отличная погода! Тут уж блохи не разгуляются!»

День прошел без происшествий, только холод оставался лютым, и оба опять обморозили щеки, чаще повернутые к северу. На ночь они удобно устроились в нише под скалистым выступом. Утром вновь разыгрался буран, но задерживаться разведчики больше не хотели и пошли дальше, определяя путь главным образом по направлению ветра. Дул он с северо-запада, и, пока его жгуче-ледяной бурав сверлил их правые щеки, они знали, что не сбились с дороги.

С каким облегчением друзья устроились вечером на ночлег и оттерли окостеневшие лица! А на утренней заре – снова вперед. За ночь ветер как будто утих, но вскоре им навстречу побежали снежные волны, воздух наполнила колючая пыль, и они уже ничего не видели дальше пятидесяти шагов и перед собой, и сзади, и справа, и слева.

И до чего же они замешкались! В Огденсберг им следовало прийти на четвертый день, но до него было еще далеко. А как далеко, они не знали: ведь за все это время они не вышли ни к одной ферме, не встретили ни единого человека.

Буран бушевал и на следующий день, но вдруг Скукум дал недвусмысленно понять, что он что-то чует.

Всегда полезно выяснить, почему ваша собака заволновалась. И Куонеб внимательно посмотрел на Скукума. Мудрый песик энергично нюхал ветер, задирая голову! Он не прижимал нос к снегу, загривок у него не щетинился, и шерсть на темном пятне, которое обязательно бывает у хвоста всех серых или золотистых собак, не вздыбилась.

– Скукум унюхал дым, – заключил индеец.

Рольф вопросительно махнул рукой туда, откуда дул ветер, и Куонеб кивнул. Следовало выяснить, кто развел огонь, дымом которого повеяло на них.

До пограничной реки Святого Лаврентия было рукой подать, и поблизости мог устроить бивак небольшой вражеский отряд. Правда, не исключалось, что это были свои, а вероятнее всего, дым поднимался из трубы какого-нибудь поселенца, и разведчики повернули туда, надеясь получить необходимые сведения.

Теперь ветер дул им не в правую щеку, а в лоб. Рольф все ускорял и ускорял шаги и скоро далеко опередил Куонеба, однако следя, чтобы индеец не потерял его из виду. Через милю дорога пошла под уклон, лес стал гуще, ветер слабее, и летящий снег уже не так слепил глаза. Тут Рольф наткнулся на вьющуюся между деревьев длинную выемку с твердым снегом на дне. Это, как он рассчитывал, была занесенная бураном утоптанная тропа к жилью, которое учуял Скукум.

Он обернулся и сделал знак Куонебу, чтобы тот остался его ждать, и осторожно пошел по тропе. Минут через двадцать лес заметно поредел, и еще через минуту Рольф увидел расчищенный берег широкой реки, лесопильню, а вокруг нее обычное скопление хижин, навесов и штабелей бревен.

Но почему никто не работает? Рольфа это обеспокоило, но затем он сообразил, что день воскресный, и, направившись к ближайшей хижине, смело спросил хозяина, назвавшись охотником и объяснив, что заблудился в буране.

– А кто ты такой будешь?

– Траппер.

– И куда идешь?

– Мне бы до города добраться. Который тут поближе?

– Хочешь, в Александрия-Бей иди, хочешь, в Огденсберг. Мы тут как раз посередке.

И Рольф принялся расспрашивать про дорогу в Александрия-Бей, куда вовсе и не думал идти. К чему, казалось бы, такая предосторожность? Хозяин совсем не походил на приспешника англичан. Однако разведчик должен прятать свои истинные намерения ото всех. Пусть хозяин сам никакой симпатии к врагам не испытывал, но он ведь мог проболтаться людям и не столь надежным.

Затем Рольф небрежно осведомился, что это за река, и услышал, что называется она Освегачи и в тридцати милях ниже на ней стоит Огденсберг.

Ничего нового хозяин лесопильни не знал, но, судя по всему, английские войска на том берегу реки Святого Лаврентия ждали только весны, чтобы начать наступление.

Для отвода глаз Рольф попросил продать ему чая и солонины, однако взять за них деньги гостеприимный хозяин отказался наотрез.

Рольф простился с ним и зашагал в направлении Александрия-Бей, но, едва скрывшись из виду, повернул, обошел лесопильню стороной и вернулся к Куонебу.

Им пришлось сделать большой крюк, чтобы не попасться никому на глаза, хотя в такой мороз любителей прогулок не нашлось бы, а окна мороз расписал непроницаемыми узорами.

Наконец спустились к Освегачи и продолжили путь по льду, где снег под ударами нестихающего ветра слежался в твердый наст и идти было много легче, а тот же неутомимый ветер сразу заметал их следы.

Хотя дорога по реке извилиста, она удобна, и разведчики шли быстро. Затем Освегачи повернула на север. Наст здесь был особенно твердым, а местами открывался чистый лед, и разведчики, сняв лыжи, побежали неторопливой рысцой, покрывая за час шесть миль.

Трижды они останавливались выпить чаю и передохнуть, но мысль, что депеши надо доставить как можно быстрее, что известия они несут хорошие, а цель уже близка, не позволяла им мешкать. Мимо лесопильни они прошли около десяти часов утра, Огденсберг находился от нее в тридцати милях, и, хотя день клонился к закату, друзья не сомневались, что доберутся туда до ночи. Их пришпоривало предвкушение радости, с какой они вручат коменданту письма, которые он, конечно, нетерпеливо ждет. И ведь письма эти должны ободрить и успокоить гарнизон. Нет, надо спешить!

День угас, но Рольф не сбавил шагу. Он шел впереди, таща сани за длинную веревку, Куонеб следовал за ним в четырех шагах, таща их за короткую, а Скукум бежал то впереди, то сбоку, то сзади, сам решая, где он в эту минуту нужнее.

Совсем уже смеркалось. Луна не светила, лес по берегам тянулся двумя черными полосами, но река надежно вела их вперед, а двигаться по льду было легко и в темное время суток. Разведчики то бежали, то шли, и за час позади осталось еще пять миль. Куонебу они дались нелегко, но Рольф, полный молодых сил, думал только о том, как бы побыстрее достичь города.

Река сделала поворот, впереди оставалась последняя большая излучина – еще каких-то десять миль, и… Рольф пришел в такое волнение, что не только не сбавил шагу на повороте, как полагалось, а, наоборот, припустил быстрее. Захваченный врасплох Куонеб поскользнулся и выпустил веревку. Рольф промчался дальше, и секунду спустя раздался громкий треск: он не заметил полыньи и провалился под лед! Юноша, правда, успел ухватиться за ее край, но лед обломился, и Рольф скрылся под водой. Сани замерли над самой полыньей, развернувшись вниз по течению.

Куонеб вскочил и бросился туда. Длинная веревка была туго натянута, и индеец без промедления принялся изо всех сил тянуть за нее. Секунда, две… пять – и из черной воды возникла голова Рольфа, который крепко сжимал веревку. Через миг-другой он был извлечен из ледяной ванны и лежал около саней, кашляя, задыхаясь, трясясь в ознобе, мокрый насквозь, но целый и невредимый.

Все же опасность отнюдь не миновала. Под беспощадным ветром его одежда уже залубенела, а отморозить руки и ноги, когда рукавицы и обувь превращаются в лед, ничего не стоит, и Куонеб хорошо это знал.

Индеец тотчас выбрался на берег, и минуту спустя в еловой чаще запылали два больших костра, и Рольф встал между ними. Куонеб нарубил побольше лапника, юноша, раздевшись донага, завернулся в одеяло и с облегчением забрался на эту постель. Горячий чай совсем его согрел, но, чтобы как следует просушить одежду, не испортив ее, требовалось время. Куонеб сделал распялки из жердей и два часа следил, чтобы огонь пылал жарко, но чтобы языки пламени ненароком не лизнули куртку или меховые штаны, а сам протирал и разминал мокасины.

Наконец все было приведено в порядок, и уже наступила полночь. Возможно, Рольф и рискнул бы тотчас продолжить путь, но Куонеб сказал:

– В Огденсберге ждут врага. Идти туда ночью неразумно.

Однако в шесть часов утра разведчики уже снова бежали по льду. Их одолевала усталость после стольких дней пути и ночлегов в снегу, ноги ныли, щеки были обморожены, но им не терпелось добраться до цели, и они чаще бежали, чем шли.

Селения на берегах они обходили стороной, и в половине восьмого вдали замаячил Огденсберг, до них донеслась барабанная дробь, а еще через несколько минут они поднялись на холм. Героический городок лежал перед ними как на ладони, а на флагштоке вился… Что?.. Да. На флагштоке вился британский флаг!

Какой это был удар! Рольф только в этот миг понял, как он устал, как хотел вручить по назначению утешительные депеши и немного отдохнуть. У него даже ноги подкосились от слабости. Американцы потерпели еще одно сокрушительное поражение!

Однако он сразу же оттащил сани в укромное место. Но что делать дальше? Чтобы принять разумное решение, следовало узнать побольше. Юноша уговорился с Куонебом, что индеец вернется с санями назад на две мили, устроится в ельнике и будет ждать там, а дальше пошел один. Вновь и вновь юношу язвила мысль: «Если бы мы не задержались, гарнизон продержался бы дольше!»

Он поравнялся с первыми домами на берегу. Возле самого большого стояли упряжки. Видимо, это был трактир. Рольф вошел и увидел, что за большим столом завтракает много всякого народу. Наводить справки ему не пришлось: все только и говорили что о захвате Огденсберга. Произошло это накануне. Подробности пересказывались снова и снова.

На канадском берегу, в Прескотте, стоял Гленгарский полк горных шотландцев, и полковник Макдоннел каждый день устраивал учения на льду реки Святого Лаврентия, прямо напротив Огденсберга. Шотландцы то проходили мимо походным маршем за пределами досягаемости ружей, то бросались в атаку, поворачивая назад в самый последний миг.

Небольшой американский гарнизон развлекался, наблюдая за этими безобидными маневрами, а лихо выполненные команды встречал одобрительными выкриками. Полагаясь на свои укрепления, американцы чувствовали себя в полной безопасности. По молчаливому соглашению обе стороны воздерживались от обмена выстрелами, и англичане, случалось, почти подходили к американскому берегу. Как-то трудно было видеть в них врагов, тем более что и у американцев, и у англичан были друзья на чужом берегу.

И вот 22 февраля, когда Рольф с Куонебом спустились на лед Освегачи, английский полковник во время учений начал подводить своих солдат все ближе к американскому форту и внезапно повел их в стремительную атаку. Американцы, по обыкновению, аплодировали, но на этот раз полк не повернул назад, а с веселыми криками взбежал по откосу, и прежде чем гарнизон успел вспомнить, что идет война, он был взят в плен, а Огденсберг захвачен. В плену оказался и комендант гарнизона. Однако капитан Форсайт, его помощник, был в отлучке и потому остался на свободе.

Так что же делать с депешами? Как получить официальный приказ? Рольф тщетно ломал над этим голову. Но поучения Сая Силванна гласили: «Если не знаешь, что делать, не делай ничего», а также: «В затруднении затаись, а язык держи за зубами».

Оставалось околачиваться возле трактира и выжидать. Около полудня туда на санях лесоруба подъехал высокий статный человек с острым взглядом, одетый в широкий плащ из бизоньей шкуры. Он прошел в заднюю комнату, где ему тут же подали еду.

Рольф заподозрил, что это американский офицер. Однако вновь прибывший мог оказаться и канадцем. Поглядеть на него Рольфу больше не удавалось. Дверь в комнату была плотно закрыта. Хозяин трактира, видимо, знал, кто его гость.

Когда тот вышел, вновь закутанный в плащ, Рольф словно нечаянно задел его боком и ощутил в правом кармане тяжелого плаща что-то твердое и длинное.

А гость тем временем о чем-то шепотом совещался с хозяином и своим возницей. Рольф попробовал подойти поближе, но был остановлен настороженным взглядом. Потом возница отошел к какому-то лесорубу, и Рольф ясно расслышал слова «Блэк-Лейк». Его предположение подтвердилось! Блэк-Лейк лежал на санной дороге в Александрия-Бей и Сакетс-Харбор.

Возница, молодой румяный парень, явно приударял за дочкой трактирщика, который все еще разговаривал со своим таинственным гостем. Едва трактирщик отошел, как Рольф перехватил его и сказал вполголоса:

– Капитан, вижу, торопится?

Ответом ему был холодный взгляд и уничтожающее:

– А уж это его дело!

Так, значит, и вторая его догадка верна!

Свои рукавицы возница повесил подсушиться на веревку у печки, и Рольф незаметно сбросил их так, что они упали в темный угол. Хватившись рукавиц, парень побежал назад в трактир, радуясь возможности еще раз перемигнуться с девушкой. Офицер остался у саней один.

– Капитан Форсайт! – шепнул Рольф. – Мне необходимо с вами поговорить. Я буду ждать вас на дороге в миле отсюда.

– Кто вы такой и что вам надо? – последовал сухой вопрос, заданный враждебным тоном, но подтверждавший, что Рольф не ошибся.

Он расстегнул куртку и показал эмблему разведчиков.

– Тогда зачем откладывать? Пойдемте внутрь. – И они прошли в заднюю комнату, где к ним тотчас присоединился трактирщик.

– А кто он? – настороженно спросил Рольф.

– Свой человек. Титус Флэк, хозяин трактира.

– Но кто мне это подтвердит?

– Так вы слышали, как его называли посетители! – нетерпеливо сказал капитан.

Флэк улыбнулся, вышел и вернулся с документом, разрешавшим ему торговлю спиртными напитками, и еще одним, присвоившим ему права мирового судьи в штате Нью-Йорк. На бумаге стояла его подпись. Взяв перо, Флэк расписался – совершенно так же. Капитан сбросил плащ и оказался в мундире американского офицера. Он открыл свою дорожную сумку и достал какую-то бумагу, но Рольф успел увидеть пакет, адресованный генералу Хэмптону. Бумага же оказалась просто картой.

– По-моему, это пакет для меня, – сказал Рольф.

– Но сами вы никак нам не доказали, кто вы такой, – ответил капитан.

– Доказательства у меня в лесу, в двух милях отсюда.

– Так поехали, – коротко распорядился капитан.

Наружность Рольфа располагала к доверию, но, пока они молча ехали по лесу, в капитане пробудились сомнения. Эмблему нетрудно было украсть, канадцу ничего не стоит выдать себя за американца… Ну и так далее.

Наконец они добрались до места, и Рольф повел капитана к лесу. Через десятка два шагов капитан приказал:

– Стой!

Рольф остановился и обнаружил, что капитан целится ему в голову из пистолета.

– Вот что, молодчик, – сказал офицер. – Возможно, ты обвел меня вокруг пальца. Но помни одно: если это ловушка, пули в голову ты не избежишь.

Рольфу стало не по себе. Впервые в жизни он заглянул в дуло наведенного на него пистолета. Прежде пистолеты казались ему игрушками шириной в два пальца и чуть длиннее ладони. Но теперь пистолет выглядел величиной с бочку, а длиной – как путь в вечность. Щеки юноши побледнели, но он тут же подавил страх, улыбнулся и сказал:

– Не беспокойтесь, через пять минут вы убедитесь, что это не ловушка.

Тут же раздался грозный лай, они вошли в ельник, где их встретил Куонеб со Скукумом.

«Он как будто не врал», – подумал капитан, обводя взглядом прогалину и убеждаясь, что больше на ней никого нет. Вслух он сказал:

– Так где же твои доказательства?

– Простите, капитан, но откуда мне знать, что вы действительно капитан Форсайт? Те бумаги, которые мне показал трактирщик, могли ведь легко добыть и шпионы.

Капитан открыл сумку и достал письменные разрешения, которые получил в Огденсберге четыре дня назад. Затем отогнул рукав: на запястье у него были вытатуированы буквы «США» – памятка о военном училище. После чего он показал белье с метками «Д. Ф.», перстень с теми же инициалами, а в заключение вытащил пакет, адресованный генералу Хэмптону.

Потом он сказал:

– Обменяемся депешами и тем самым удостоверимся в личности друг друга.

Рольф вытащил свой пакет, отдал его Форсайту и взял депеши для генерала Хэмптона. Оба они уже полностью забыли свои подозрения и дружески разговорились. Рольф узнал, что в Блэк-Лейке идут усиленные приготовления к большой весенней кампании.

Полчаса спустя бравый капитан попрощался с ними, а через три часа, когда Куонеб с Рольфом занялись приготовлением ужина, Скукум тявкнул, предупреждая, что кто-то идет.

Рольф схватил ружье, и секунду спустя из гущи елок вынырнул молодой лесоруб, в котором он узнал возницу капитана Форсайта. Румяное лицо побелело, по левой руке струилась кровь, а правая сжимала сумку с депешами.

Он вперил в Рольфа отчаянный взгляд.

– Ты разведчик генерала Хэмптона?

Рольф кивнул и показал свою эмблему.

– Капитан Форсайт велел вернуть тебе их. Его последние слова были: «Сожгите депеши, лишь бы они не попали в руки англичан!» Они его подстерегли. Выслали дозор. В трактире был-таки соглядатай. Я успел убежать. Но мой след, если его сразу не заметет, приведет их сюда. Поторопитесь.

Рука у бедняги была перебита пулей. Но он все-таки исполнил поручение смертельно раненного офицера и только теперь отправился искать помощи в селении.

Уже темнело, но разведчики сразу же двинулись на восток с двумя курьерскими сумками. Позднее Рольфу стало известно, что они содержали сведения о тяжелом положении Осуиго, Рочестера и Сакетс-Харбора, требование о немедленной присылке подкреплений, а также подробное изложение плана американского контрнаступления на Монреаль. Но пока юноше достаточно было знать, что бумаги эти чрезвычайно важны и их необходимо доставить генералу Хэмптону как можно скорее.

Пробираться по чащам и болотам в стороне от реки было на редкость трудно, но ледяной путь теперь стал опасен. И Рольф с Куонебом все-таки умудрились идти без передышки целых три часа, а потом наспех устроились на ночлег посреди можжевелового болота.

Заря застала их уже на ногах. Буран, как назло, совершенно стих, и ничто не маскировало их след. Поэтому, выйдя на проторенную дорогу, разведчики прошли по ней полмили и лишь тогда вновь двинулись в правильном направлении, хотя и не знали, послана ли за ними погоня. Но час спустя выглянуло солнце и озарило на дальнем склоне, милях в двух от них, темную цепочку движущихся пятен. Их преследовали! И английских солдат было никак не меньше пятнадцати.

Враги шли на лыжах и, судя по быстроте, совсем налегке. Рольф с Куонебом тащили сани и выиграть эту гонку никак не могли. Но они убыстрили шаги, обливаясь потом, упорно тянули веревки. О том, чтобы бросить бесценный груз, не могло быть и речи.

Кое-как поднявшись на крутой гребень, Рольф прикинул, не пора ли остановиться и сжечь депеши. Он оглянулся – менее чем в полумиле десяток голов поспешно укрылись за скалами. Тут он замыслил дерзкую хитрость и спокойно промаршировал через небольшую поляну, которая была отлично видна врагам. Потом нырнул за ельник, сделал знак Куонебу следовать за ним, обежал ельник и вновь промаршировал через полянку.

Этот маневр они с Куонебом повторяли в течение пяти минут. Обегали ельник и выходили на поляну, то бок о бок, то волоча за собой сани, то со свернутыми одеялами на плечах, или с тючком, или просто со смерзшимся комом снега.

Они, как могли, меняли вид, и еще до истечения пяти минут английский офицер насчитал пятьдесят шесть американцев, строевым шагом пересекающих гребень, десяток тяжело нагруженных саней и пять рыжеватых собак. А если бы Скукуму дали волю, то воображаемый отряд сопровождало бы пятьдесят, если не шестьдесят доблестных псов – настолько он вошел во вкус этой игры.

Правда, след никак не позволял офицеру предположить, что гонятся они за таким большим отрядом. Но с другой стороны, сани заметно его заравнивали… Да к тому же беглецов, возможно, именно тут ожидало подкрепление. Как бы то ни было, но только безумец бросился бы в бой с десятью солдатами на противника, имеющего столь большой численный перевес. Пятеро против одного!

И, радуясь, что благодаря своей бдительности он так ловко сумел избежать засады, офицер не стал больше считать вражеских солдат, а поспешил со всем своим дозором назад в Огденсберг.

Рольф лишь через несколько часов поверил, что избавился от преследователей, но успокоился он окончательно только потому, что вновь поднялся ветер и вскоре повалил снег.

– Ну, слава богу, опять метет! – воскликнул он с искренней радостью, потому что следы теперь исчезали, едва они успевали их оставить.

Потом он подумал: «Как я проклинал буран за то, что он не дал нам… попасть в плен! Как я злился на себя, что угодил в полынью… и потому депеши не попали в руки врагу! И как теперь я радуюсь ветру, который еще вчера казался таким нестерпимо ледяным!»

Перед полуднем разведчики вышли к большой излучине и без опасения пошли по льду до Ренсселлер-Фолс, откуда, спросив дорогу на ферме, отправились, несмотря на буран, напрямик через лес и устроились на ночлег милях в сорока от Огденсберга.

За все время этих тяжелых переходов Рольфу с Куонебом почти не попадались следы четвероногих обитателей леса, которые в такую погоду предпочитали прятаться, где возможно. Но в можжевеловой низине около озера Кранберри они набрели на «олений двор», приютивший, видимо, сотни животных. В одну сторону он простирался на две-три мили и на полмили в другую. Хотя кругом громоздились глубокие сугробы, тут снег почти весь был утоптан. Пересекая «двор», разведчики насчитали не меньше пятидесяти оленей и легко добыли запас свежего мяса.

Больше ничего сколько-нибудь примечательного до конца пути не произошло. Конечно, они по-прежнему круглые сутки боролись с холодом, но ветер почти стих, терпеть мороз было много легче, и 27 февраля они добрались до Тайкондероги, откуда вышли девять дней назад, и тут же явились в штаб коменданта.

Генерал все еще строил земляные редуты и все еще грозил стереть с лица земли всю Канаду. Однако депеши дали ему новые темы для размышления и речей. Роль, отводимая ему в предполагаемом наступлении на Монреаль, была лестной, но в результате столь энергичное укрепление Тайкондероги выглядело глупым.

Три дня Рольфу поручалось рубить дрова, затем он был отправлен с депешами в Олбени.

Март прошел за разными, но не столь уж важными трудами: Рольфу приходилось и свиней колоть, и конюшни чистить, и землю копать. Затем пришла апрельская распутица, когда на лыжах ходить уже было нельзя, а реки еще не вскрылись, и всякое сообщение с севером прекратилось.

Но вот наступил май, чудесный месяц май, дохнул бодрящим воздухом, и жизнь закипела. По рекам заскользили каноэ, в лесах земля еще оставалась бурой, но многие деревья оделись золотом сережек.

Рольф был полон сил, как молодой олень. Ему не сиделось на месте, и он охотно вызвался доставить депеши в Сакетс-Харбор. Он решил отправиться туда в одиночку: теперь на ночлеге можно было обойтись единственным одеялом, а пары фунтов вяленого мяса вполне хватало, чтобы быть сытым каждый день. Конечно, небольшой топор мог в дороге пригодиться, а вот тащить тяжелое ружье ему не хотелось, и он не знал, как ему поступить, но тут кто-то из молодых офицеров предложил ему взамен пистолет, и Рольф с восторгом заткнул за пояс это более легкое оружие.

За зиму он еще вытянулся и выглядел, пожалуй, долговязым, но плечи у него были широкие, а походка упругой и легкой, как у бывалого путешественника. Радостно сияя, он отправился в долгий путь в Сакетс-Харбор по прямой через лес. Часовой отдал ему честь, а дежурный офицер, невольно залюбовавшись мужественной фигурой и открытым, чистым лицом с веселыми голубыми глазами, остановился пожать ему руку.

– Ну, желаю удачи, Киттеринг! – сказал он, зная, какое поручение должен выполнить юноша. – Будем надеяться, что ты вернешься с более утешительными известиями, чем в прошлые два раза!

Рольф теперь отлично изучил науку пешего хождения и двинулся вперед широким, легким шагом, а через полчаса пробежал рысцой пару миль. Он рассчитывал, что будет за час покрывать пять миль, но расчеты натолкнулись на одну серьезную помеху: половодье еще не спало, и перебираться через даже небольшие речки было трудной задачей.

Ручьи юноше нередко удавалось переходить вброд, а порой, увидев подходящее дерево, он срубал его так, что оно падало вершиной на другой берег и служило мостиком.

Но речки были слишком широки для такого способа, переправляться вплавь он опасался: вода еще не прогрелась, а течение оставалось стремительным. Чуть ли не у каждой речки приходилось строить добротный плот. Хороший разведчик зря не рискует: легкий плотик сэкономил бы много времени, но мог оказаться предательски ненадежным. А крепкий, безопасный плот за десять минут не соорудишь.

И за три дня дороги Рольф изготовил пятнадцать отличных плотов из сухих еловых стволов, связывая их прутьями ивы или «кожаного дерева» – дирки болотной. На каждый уходило не меньше часа – итого по пять часов в день. Но время было потрачено разумно, тем более что темнело теперь уже поздно и Рольф успевал до наступления ночи пройти еще много.

Вскоре он добрался до населенной местности. На одной ферме он услышал про нападение армии сэра Джорджа Превоста на Сакетс-Харбор и героическую защиту города. На четвертое утро он поднялся на гребень холма над Сакетс-Харбором – тот самый, на котором он уже стоял три месяца назад. У разведчика перехватило дыхание. А вдруг и здесь?.. Но нет, на флагштоке развевался американский флаг. Рольф назвал себя часовому, бегом влетел в форт и явился к коменданту.

Город ликовал. Наконец-то военное счастье переменилось! Коммодор Чонси, утвердив превосходство своего флота на озере Онтарио, неожиданно напал на Йорк (старое название Торонто), столицу Верхней Канады, взял его и разрушил. Сэр Джордж Превост, воспользовавшись отсутствием Чонси, подошел к Сакетс-Харбору, но встретил такой отпор, что через несколько дней снял осаду.

В стенах и крышах зияли дыры от пуль, в госпитале лежало несколько раненых, зеленая набережная была вся изуродована, а флагшток расщепило, но враг отступил, звездный флаг плескал на ветру, и мужественный гарнизон, несмотря на свою малочисленность, был исполнен того духа, который пробуждается только в сердцах защитников родной страны и своего очага.

Да, это был не Огденсберг!

В тот же вечер Рольф отправился в дорогу с последними новостями и письмами коменданта.

Теперь он уже хорошо знал этот край, и цепкая память лесовика помогла ему повторить прежний путь. Возможно, он вовсе не был самым удачным, однако обладал важным преимуществом: Рольф мог переправляться через реки на уже готовых плотах и сэкономил немало драгоценных часов.

По дороге в Сакетс-Харбор он видел много оленей и одного медведя, каждую ночь слышал волчий вой, но всегда вдалеке. Теперь же, когда на вторую ночь он забрался в самое сердце лесных дебрей, волки выли куда громче и словно совсем рядом.

Рольф устроился ночевать уже в темноте. Развел большой костер, собрав хворост ощупью, но, когда огонь разгорелся, в его отблесках он увидел ярдах в двадцати от себя сухую елку. Взяв топорик, юноша направился к ней, как вдруг всего в десяти шагах от елки возник темный силуэт: опираясь передними лапами на поваленный ствол, на него с любопытством смотрел волк. Из чащи донеслись голоса других его собратьев, и волк, задрав морду, испустил протяжный призывный вой.

Рольф оставил пистолет у костра. Бросить в волка топором? Но тогда он останется вовсе безоружным. Нагнувшись, юноша схватил тяжелый сук и запустил его в зверя. Тот увернулся, отступил от ствола и продолжал наблюдать за человеком без малейшего страха, но не угрожая.

Остальные волки продолжали перекликаться, и Рольфа охватил страх. Осторожно пятясь, он добрался до костра, взял пистолет и вернулся к сухой елке. Но волк исчез, и больше ни один не показывался, хотя вой не смолкал до утра. Рольф на всякий случай развел два больших костра и просидел между ними до света.

Утром он пошел дальше, как обычно, но через полчаса заметил, что в нескольких сотнях шагов за ним трусит волк, к которому вскоре присоединился еще один. Они не пытались нагнать человека и останавливались, когда останавливался он. Но стоило юноше побежать, как волки, повинуясь инстинкту, роднящему их с собаками, пускались во всю прыть.

Как Рольф жалел, что с ним нет его ружья! А стрелять из пистолета было бессмысленно: волки, казалось, точно знали, как далеко он стреляет, и оставались вне досягаемости. Юноша пустился на хитрость: скрывшись за вершиной холма, он быстро описал круг и устроил засаду у собственного следа. Но ветер предупредил волков об этом маневре: они уселись на землю и выждали, пока он не пошел дальше.

Полдня два лесных пса сопровождали его, но не как охотники, гонящие дичь, а беззлобно, почти даже дружелюбно. Около трех часов разведчик переправился через речку, и тут они отстали.

Несколько лет спустя, лучше узнав волчьи повадки, Рольф пришел к выводу, что эта пара следовала за ним либо из любопытства, либо, быть может, в надежде, что он подстрелит оленя и что-то оставит на их долю. А расстались они с ним потому, что достигли границы своего участка. Иными словами, волки проводили его через все свои охотничьи угодья.

Ночевал Рольф в шестидесяти милях от Тайкондероги, но был исполнен решимости преодолеть это расстояние за один день. Ведь он же обещал вернуться через неделю. Старожилы в ответ только недоверчиво покачивали головой, и теперь, гордый своей выносливостью, разведчик даже помыслить не мог, что даст им право считать себя хвастуном.

Из страха проспать Рольф в эту ночь почти не сомкнул глаз. Лег он в десять. В одиннадцать должна была взойти луна, и он намеревался тронуться в путь часа через три, когда она поднимется достаточно высоко, чтобы осветить лес.

Каждые полчаса юноша просыпался, взглядывал на луну и, увидев, что она еще висит за стволами, снова засыпал, успокоенный.

Наконец через четыре часа лес озарило голубоватое сияние. Заухал филин, и ему ответил дальний тоскливый волчий вой. Рольф доел вяленое мясо, затянул пояс и начал долгий, утомительный бег, который в Древней Греции снискал бы ему славу и послужил бы темой для многих прекрасных эпических поэм.

С компасом Рольф мог не сверяться. Проводником ему служил яркий светильник в темных небесах. Путь лежал прямо на восток, и лишь изредка озеро или крутой холм заставляли юношу отклониться немного в сторону. Вначале он шел быстрым, широким шагом, но через милю оказался на открытом озерном берегу и припустил бегом.

Затем путь преградил ольховник, через который разведчик пробирался очень медленно, хотя и недолго. Далее он полмили шлепал по болоту по колено в воде и совсем не удивился, когда оно привело его к бобровой запруде с десятком хаток.

Плюх! Плюх! Плюх! При появлении человека строители хаток немедленно попрыгали в воду, но Рольф, даже не оглянувшись, начал подниматься по склону. Лес тут был редкий, луна светила ярко, и всюду, где земля была ровной или шла под уклон, он бежал, но вверх поднимался обязательно шагом.

Внезапно впереди раздался непонятный шум, завершившийся оглушительным треском ломающегося валежника. Потом все смолкло, и Рольф так никогда и не узнал, что это было такое.

По редколесью он бежал со скоростью шесть миль в час, по чащам продвигался вдвое, а то и втрое медленнее, но так или иначе отсчитывал милю за милей, держа путь прямо на восток. Холм за холмом, болото за болотом оставались позади, озеро за озером он огибал, наткнувшись на ручей, выглядывал, не лежит ли поперек него упавшее дерево, или длинной палкой ощупывал дно, пока не находил брода. А потом пробегал милю-другую, чтобы наверстать время. Дыхание его было спокойным, сердце билось ритмично.

За спиной юноши осталось двенадцать миль, когда край неба побелел и в первых холодных лучах рассвета впереди заблестела водная ширь. Ориентируясь по такому теперь знакомому пику Гуднау, Рольф побежал прямо туда – к разлившемуся Гудзону. Вот и его надежно привязанный плот, и весло, и шест.

Он энергично оттолкнулся от берега. Течение тащило плот, закручивало его в водоворотах, но длинный шест почти всюду доставал до дна, и уже через десять минут Рольф выпрыгнул на отмель, привязал свое верное суденышко и пошел, побежал, снова пошел. По холмам Вандервокера, через леса Борьес.

Его подошвы постукивали по твердой земле, чмокали в болотах, расплескивали воду, но шаг оставался ровным и быстрым. Рябчики вспархивали у него из-под ног, где-то фыркали олени, и пума бесшумной тенью метнулась в сторону. Шагом, бегом, шагом, бегом – и на фоне алой зари засинел гребень Уошберна. Бегом вниз по длинному ровному склону – целую милю, а когда из-за гряды выплыло дневное светило, Рольф добрался до бурых вод вздувшейся Тахавус. Позади осталось восемнадцать миль.

Тут он остановился напиться. На бревне в весеннем упоении надменно загремел крыльями воротничковый рябчик. Рольф выхватил пистолет, выстрелил, потом повесил безголовую тушку на ветке, развел костерок и позавтракал рябчиком с овсяной лепешкой, запивая их речной водой. Юноше нестерпимо хотелось тут же отправиться дальше, но рассудок приказал: «Не торопись!» И он отдыхал еще пятнадцать минут. Затем пошел дальше – сначала медленно, постепенно разгоняясь.

Через полчаса он шагал размашисто и упруго, а еще через час уже бежал легкой рысцой, замедляя ее только на подъемах и в болотах. Еще через час Рольф добрался до вершины Уошберна и далеко на востоке увидел озеро Скрун, дающее начало реке Скрун. Он затрусил вниз, наслаждаясь своей силой, готовый запеть от радости.

Вновь по его следу побежал лесной волк, но юноша только засмеялся, забыв про страх. Он вдруг понял зверя, понял, что в нем нет ни вражды, ни злобы и бежит волк за ним просто потому, что ему нравится бежать с кем-то. Точно так же ласточка или вилорог стараются обогнать мчащийся поезд.

Около часа волк следовал за ним, а потом отстал, словно у него больше не было времени на развлечения. А Рольф продолжал свой путь дальше и дальше на восток.

Весеннее солнце поднималось все выше, и к полудню стало жарко. Тут путь разведчику преградила река Скрун, там, где она вытекает из озера, и он сделал привал. Съел последнюю овсяную лепешку и запил ее последней заваркой чая. Позади было уже тридцать восемь миль. Одежда Рольфа порвалась, мокасины распоролись, но ноги словно бы только окрепли, как и решимость. Еще двадцать две мили – и юноша исполнит свой долг, поддержит свою честь. Как поступить? Снова в путь? Нет, следует отдохнуть час.

Разведя у озерка большой костер, Рольф нарвал ягеля и, пользуясь ветвистым клубком как губкой, хорошенько обтерся. Извлек иголку – свою неизменную спутницу – и зашил мокасины, просушил одежду и до конца назначенного себе часа пролежал на спине. Потом оделся. Пора! Он очень устал, но силы его далеко не иссякли, а железная воля, закалявшаяся с каждым прожитым годом, служила ему надежной поддержкой.

Вновь с медленного шага он перешел на прославленную рысцу курьера-разведчика. Небо заволокли черные тучи, с востока налетел ревнивый восточный ветер, неся с собой дождь. Серебряные струи отсекали даль, буйный весенний ливень тотчас вымочил юношу насквозь. Однако сумка с депешами была надежно укрыта, и Рольф не остановился.

Затем путь преградили ольховые болота, но с помощью компаса он продолжал пробираться через них прямо на восток. В сырой чаще он шел медленно – меньше мили в час, но ни на миг не останавливался; весь мокрый, исцарапанный, разгоряченный, со сбитыми ногами, он упрямо шагал и шагал вперед.

К трем часам преодолены были какие-то семь миль, но тут началось редколесье на равнине Тандерболта, и юноша вновь побежал – эх, выдержать бы так два с половиной часа! Ведь оставалось всего пятнадцать миль. Подкрепляемый мыслью, что несет он добрые вести, юноша бежал и бежал час за часом, дальше, дальше. В пять он добрался до Тандер-Крика. Еще только восемь миль – и он у цели. Все тело у него ныло, ноги болели, усталость наваливалась свинцом, но сердце пело от радости.

Рольф был вестником победы, и это вдыхало в него новые силы. Вот еще пять миль остались позади. Перед юношей простиралась равнина с хорошими, настоящими дорогами, но бежать он уже больше не мог. Солнце почти касалось западного горизонта, ноги юноши кровоточили, в голове мутилось от усталости, но он упрямо шел вперед. Теперь по сторонам все чаще попадались дома, но он словно не видел их.

– Зайди-ка отдохнуть! – окликнул его кто-то, видя перед собой лишь истомленного путника.

Рольф только покачал головой – говорить у него не было сил – и прошел мимо. Миля, одна коротенькая миля… Он должен, должен выдержать! Присесть на минутку? Нет, тогда уж он не встанет. Но вот впереди показался форт, и, собрав всю волю в кулак, Рольф побежал слабой рысцой.

Ноги у него подкашивались. Стоит ему споткнуться, упасть – и он останется лежать на земле, и все же эта медлительная рысца была быстрее шага. И вот когда горизонт перерезал красный диск солнца пополам, Рольф вошел в ворота форта. Он не имел права никому ничего говорить, пока не доложит генералу, но часовые по его глазам прочли радостные новости и разразились ликующими криками. А Рольф, хотя и пошатывался, побежал по улице: он сдержал слово, он вернулся в срок с порученной ему вестью и благополучно добрался до цели.

Почему вестника, приносящего счастливые новости, встречают не так, как того, кто приносит дурные? Ведь в обоих случаях он только выполняет свою обязанность, а плохие вести или хорошие – в этом нет ни его вины, ни заслуги. Он не более чем нынешний телеграфный аппарат. Однако так было всегда. Могущественный фараон убил гонца, сообщившего дурные известия. Такова уж человеческая натура. А генерал Хэмптон пригласил Рольфа за свой стол, чтобы воздать ему честь, и узнать все подробности, и смаковать их так, будто вся заслуга принадлежит ему одному.

Про неслыханно быстрое возвращение Рольфа говорили все, и в официальном донесении в Олбени он был упомянут как один из лучших курьеров. Три дня Летучий Киттеринг оставался героем форта, затем прибыли другие курьеры, и жизнь пошла своим чередом.

До тех пор Рольф и его товарищи не носили военной формы, но англичане повесили взятого в плен разведчика как шпиона, а потому был отдан приказ, чтобы все разведчики были завербованы в армию официально и надели мундиры.

Одни – их оказалось не так уж мало – не пожелали стать солдатами, другие, как Куонеб, согласились, хотя и очень неохотно, но Рольфа обуял воинственный дух, и он гордился своим мундиром.

Ученья и муштровка, правда, быстро ему приелись, но томили его не так уж долго: надо было доставить депеши в Олбени, и генерал выбрал для этого Рольфа – отчасти чтобы таким образом вознаградить его.

– Готовы пробежаться еще раз, Киттеринг?

– Да, сэр.

– Ну так отправляйтесь как можно скорее в Форт-Джордж и Олбени. Помощник вам нужен?

– Да. Гребец до Форт-Джорджа.

– Кто вам подойдет?

– Куонеб.

И когда курьеры отправились в путь, Рольф впервые сидел на корме. Но, во всяком случае, друзья опять плыли вместе, и Скукум восседал на носу. Отправились они днем и первые четыре мили по речке одолели медленно; но, когда перед ними распростерлось великолепное длинное зеркало озера Джордж, каноэ понеслось с предельной скоростью – пять миль в час. Когда же был разведен бивачный костер, позади остались добрые двадцать пять миль.

Утренний крик ястреба они услышали уже с воды и, хотя задул противный ветер, прошли за два часа шесть миль.

Впереди показалась такая знакомая пристань Ван Трампера, и Скукум пришел в неистовое возбуждение, напомнившее о некоторых черных страницах его прошлого.

– Куонеб, возьми-ка! – С этими словами Рольф протянул индейцу веревку, которая тотчас обвила шею Скукума, и так был установлен еще один рекорд: впервые в жизни песик, ступив на землю Ван Трампера, не отпраздновал это знаменательное событие, принеся в жертву хотя бы одну курицу.

Разведчики вошли на кухню, где семья как раз садилась завтракать.

– Кого я видейт! Рольф и Куонеб! А где этот проклятый пес? Марта, где куры? Ого, Рольф, ты теперь настоящий великан. Как я рад, как я рад! Я уж думайт, эти каннибалы вас съедайт. «Каннибалы или канадцы? Какая разниц!» – вот что я сказайт.

Марта проливала слезы, малыши тотчас вскарабкались к Рольфу на колени, а Аннета, стройная шестнадцатилетняя девушка, застенчиво ждала в стороне, когда придет ее очередь пожать ему руку.

Дом – это место, где живут те, кого мы любим. Замок и пещера, лачужка и вилла, фургон, плот и баржа на канале, крепость и тенистый куст, если там мы видим лица, живущие в нашем сердце, и нас встречают ласковые руки, – это наш дом. И Рольф внезапно понял: ферма Ван Трампера – его дом.

Пошли разговоры о войне, о поражениях на суше и о славных победах на морях, владычицей которых слыла Британия, но, пожалуй, для слушателей гораздо интереснее были события в жизни долгожданных гостей, и завтрак пролетел как одна минута.

Рольф встал, пора было трогаться дальше. Но тем временем на озере разыгралось нешуточное волнение, и следовало обождать. Лучше места для вынужденного ожидания, чем ферма, он не мог бы пожелать, но все равно его грызло нетерпение. Ведь всякий раз он мечтал обернуться в рекордный срок. Но делать было нечего.

Скукум, надежно привязанный к своему карательному столбу, негодующе повизгивал и, наклонив голову набок, наметил курицу, которую придушил бы с наибольшим удовольствием. Пусть только его, ни в чем не повинного, наконец отвяжут!

Куонеб поднялся на скалу сжечь щепотку табаку, чтобы духи озера поскорее успокоились, а Рольф, которому не сиделось на месте, пошел с фермером осматривать скот и хозяйственные постройки, выслушивая перечень всяких мелких обид.

Печка в этом году почему-то повадилась дымить… Рольф взял топор и двумя энергичными ударами срубил две ветки, нависшие над трубой с запада. Больше печка не дымила.

Герой охромел и не дает осмотреть больную ногу – ну просто никого к себе не подпускает. Но человек, знакомый с повадками вола, легко его спутает, повалит под высоким деревом, привяжет больную ногу к суку и спокойно ее осмотрит. Причина оказалась самая простая: между копытцами глубоко засел ржавый гвоздь. Гвоздь извлекли, рану тщательно промыли горячей соленой водой, а в остальном положились на природу.

Потом гость и хозяин направились к дому. На пороге их встретил Томас, радостно крича на смеси английского с голландским и держа за переплет книгу Аннеты «Благонравная девочка». Но законная владелица выхватила у него свое сокровище и водворила книгу назад на полку.

– Ты ее всю прочла, Аннета?

– Да. – Аннета научилась читать, еще когда они жили в Шайлервилле.

– И она тебе понравилась?

– Ничуточки, – последовал откровенный ответ. – Мне нравится «Робинзон Крузо».

Наступил полдень, но пенные валы все еще накатывались на берег.

– Если через час озеро не успокоится, я пойду пешком.

И Рольф ушел с депешами, уговорившись, что Куонеб будет ждать его возвращения в Форт-Джордже. Переночевал он в Шайлервилле и на следующий день к полудню был уже в Олбени.

Младший Ван Кортленд служил в армии, но губернатор принял разведчика очень ласково, словно отец, гордящийся успехами сына. Такова была общая атмосфера в стране.

У Рольфа в столице было одно дело: он зашел в книжную лавку и спросил, а потом и купил самую замечательную из всех книг на свете – «Робинзон Крузо». Обрадованно написав имя и фамилию Аннеты на титульном листе, он спрятал томик в сумку.

На следующий день Рольф покинул Олбени, когда только-только забрезжил рассвет. Двадцать пять миль он проехал в двуколке фермера, запряженной резвой лошадью. Этим он был обязан своему новому мундиру. Когда же он отыскал Куонеба в Форт-Джордже, до которого от Олбени более шестнадцати миль, в посиневшей воде озера замерцали первые отраженные звезды.

Друзья отплыли в тихий серый предрассветный час. Было очень соблазнительно передохнуть у Хендрика, но час завтрака был уже позади, вода оставалась зеркальной, и долг призывал их поторопиться. Когда они приближались к пристани, Рольф окликнул мальчишек и передал книгу первому из прибежавших. Скукум заворчал – вероятно, в поучение курам, – и они поплыли дальше, а вся семья махала им вслед.

Тридцать миль по озеру, четыре мили по речке Тайкондерога – и пакет был доставлен за четыре дня и три часа.

Генерал улыбнулся и ограничился короткой, но лестной похвалой:

– Молодец!

«Стоит стране оказаться в тяжелом положении, – заявил Сай Силванн на заседании сената, – и мигом выясняются две вещи: во-первых, среди тех, кто командует, полно дураков, а во-вторых, среди подчиненных немало таких, кто сумел бы отлично командовать. Хорошо одно: пока положение исправляется, каждый успевает попасть на подходящее для него место».

Насколько это было верно, страна начала понимать только теперь. Дураки среди командующих уже успели показать себя в полной красе, а лето 1813 года изобиловало новыми убедительными подтверждениями. В мае, июне и июле Рольф доставил много депеш, и часто известия были самые печальные. Поражения при Стоуни-Крике, Бивердеме, на Ниагаре привели в смятение армию, оборонявшую западную границу. В июне храбрый, но опрометчивый лейтенант Сидни Смит, командовавший двумя шлюпами, попал на озере Шамплейн в ловушку. Так британская флотилия на озере пополнилась двумя кораблями.

Ободренные такими успехами, англичане вновь и вновь вторгались на американскую территорию к северу от Шамплейна, уничтожая все, что не могли захватить с собой.

Рольфа с Куонебом отправили в этот край на разведку, чтобы они успели заранее предупредить о готовящемся нападении.

Американцы, в отличие от англичан, предпочитали не пользоваться на войне услугами индейцев. Куонеб был редким исключением, потому что за него поручился его белый товарищ, и вот теперь он оказался чрезвычайно полезен, так как знал немного по-французски и мог заходить на фермы, не возбуждая подозрений.

Поэтому вглубь Канады индеец отправился один. Местность почти до самого Монреаля была ему хорошо знакома, и на исходе июля он бродил по Одлтауну, как вдруг услышал очень заинтересовавшие его обрывки разговора: «Полковник Мюррей… тысяча двести солдат… четыреста солдат…»

Рольф тем временем прятался в лесу под Лаколем и следил, как на местную лесопильню прибывает отряд за отрядом. По подсчетам молодого разведчика, там находилось уже около пятисот солдат. Когда смерилось, Рольф решил подобраться поближе, вышел на опушку и, настороженно озираясь, направился через открытый луг.

Сенокос кончился, все сено было уже увезено, но на полдороге до лесопильни темнел стожок. Рольф почти добрался до него, когда с лесопильни донеслись громкие голоса и он увидел, как оттуда высыпала толпа солдат с одеялами в руках. Видимо, на лесопильне им не нашлось места и они намеревались переночевать под открытым небом.

Рольф начал тихо пятиться к лесу, но вдруг услышал у себя за спиной шум и понял, что оттуда приближается еще один отряд и он оказался в ловушке. Спрятаться было негде, разве под стожком… Рольф заполз под него… И чуть не вскрикнул: оказалось, что это просто куча чертополоха и всякого другого бурьяна. Потому-то ее и не свезли с луга.

Сердце юноши бешено заколотилось – шаги и лязг оружия послышались совсем близко, а голоса зазвучали отчетливее. Да, оба отряда устроили на лугу бивак, и он окружен со всех сторон. Не зная, как ему поступить, он затаился. И тут чей-то голос произнес:

– Да никак стог! Ну-ка, принеси пару охапок сена.

Кто-то подошел, над головой Рольфа зашуршали стебли, и раздались отчаянные проклятия: десятки колючек впились в ничем не защищенные ладони. Разразился общий хохот, а исцарапанный солдат, вопя, что он подпалит этот чертов мусор, бросился к костру и выхватил из него горящий сук.

Рольф весь подобрался, готовясь выскочить, едва куча запылает. Сквозь плети ежевики ему было видно лицо солдата, который изо всех сил дул на сук. Но огонь погас, а бурьян еще не высох и не загорался от тлеющей древесины. Снова выругавшись, солдат бросил дымящийся сук и пошел назад. Едва он отвернулся, как Рольф наскреб сырой земли и присыпал рдеющие угольки.

Минута была критической, и спасла юношу только выдержка.

Двое солдат расположились на одеялах совсем рядом. Некоторое время они курили и лениво переговаривались. У одного кончился табак, а другой его утешил:

– Не горюй! Разживешься в Платтсбурге!

И оба захохотали.

Потом до Рольфа донеслись слова: «…вот как полковник…» – и еще такие же несвязные обрывки фраз.

А Рольфу было очень скверно. Чертополох колол ему лицо и шею, а он боялся пошевелиться и в то же время опасался, что долго этой пытки не вытерпит. Нет, едва все стихнет, надо будет выбраться отсюда.

Солдаты поблизости, видимо, заснули. Воцарилась тишина, и Рольф, осторожно приподнявшись, с ужасом увидел двух часовых, расхаживающих среди спящих, и выплывающий из-за горизонта отвратительно яркий диск луны. Рольфу прежде и в голову не приходило, что ночное светило может вызвать у него такую холодную дрожь.

Что же ему делать? Он находился в самой середине военного лагеря, и одно ясно: к Лаколю для чего-то стягивают войска.

Времени для размышлений у Рольфа было более чем достаточно. Если он не выберется отсюда до света, его, несомненно, обнаружат. Конечно, он в мундире… Но у солдат есть неприятная привычка: сначала разделаться со шпионом по-свойски, а потом уж смотреть, в мундире он или нет.

Юноша продолжал время от времени выглядывать наружу, но ничто не менялось: солдаты спали, часовые расхаживали взад и вперед, а луна светила все ярче. Затем часовых сменили, и им вздумалось улечься совсем уж вплотную к стожку. Один было примерился взять охапку сенца под голову и тоже сердито выругался. Как благодарен был Рольф терзавшим его колючкам! Его, точно дикого зверя, обложили со всех сторон, и, не зная, что делать, он не делал ничего. Часа два пролежал тихо, а потом даже уснул. Разбудил его шорох над ухом, и, скосив глаза, он увидел двух полевок.

Луна сияла нестерпимо, и зверьки были отлично видны: они грызли семена попадавшихся в бурьяне трав и совершали короткие перебежки в поисках этого лакомства. Затем они выбрались наружу и затеяли возню из-за стручка вики[36]. Но тут над лугом скользнула бесшумная тень и упала на полевок. Раздался слабый писк, когтистая лапа сжала полевку, и ночной пернатый враг всех мелких грызунов унесся прочь так же бесшумно. Вторая полевка нырнула в стог, пробежала по лицу Рольфа и где-то затаилась.

Разведчик продолжал задремывать и просыпаться. На рассвете запела труба, солдаты повскакали с постелей и принялись готовить завтрак. Вновь кто-то подошел взять клочок сена, чтобы разжечь костер, и вновь чертополох оказал Рольфу дружескую услугу. А его слух тем временем ловил многозначительные слова: «Платтсбург», «полковник» и так далее.

Завтрак источал неземное благоухание – бедняга Рольф успел проголодаться как волк. А тут еще стожок просто пропитался ароматом горячего кофе. У него было вяленое мясо, но больше всего ему хотелось пить. Его томила жажда, тело совсем затекло, а колючки словно стали острее. Никогда в жизни ему еще не приходилось так бороться с собой. Казалось, протекла вечность, прежде чем солдаты кончили завтракать, хотя на самом деле прошло не больше получаса. Но вот, к великому облегчению Рольфа, послышался топот удаляющихся ног, и голоса затихли в отдалении.

Медленно приподняв голову вместе с плетями ежевики, Рольф мог осмотреться, не подвергая себя особой опасности. Утро выдалось солнечное. Стожок сена, а точнее чертополоха, был расположен по соседству с несколькими другими стожками, не свезенными с луга по той же причине. До леса было около четверти мили. Солдаты рубили деревья и обносили лесопильню частоколом, и самое жуткое – по лугу рыскала собачонка, видимо подбирая остатки солдатской трапезы. Стоит ей подойти к его убежищу… На таком близком расстоянии человека обмануть еще можно, но не собаку.

К счастью, объедков оказалось более чем достаточно, и собачонка, насытившись, отправилась со своей приятельницей исследовать интересные запахи на столбах ворот.

Однако это была лишь временная передышка. Рольф пролежал под стожком почти до полудня, изнемогая и от неподвижности, и от жажды. И не знал, что ему делать.

«Коли тебе не нравится, где ты есть, так соберись потихоньку да и иди туда, куда хочешь!» – внезапно прозвучал у него в ушах голос Сая Силванна. Солдаты пока работали в лесу и в походных кузницах. А через полчаса, в полдень, они вернутся на луг обедать.

Рольф решительно вылез из-под чертополоха, нагнулся, взвалил на плечо заметную часть своего недавнего укрытия и смело зашагал через луг к лесу.

Мундир разведчика не блистал никакими регалиями, и часовые у входа на лесопильню увидели просто, что кто-то из своих тащит сено лошадям.

До леса Рольф добрался никем не окликнутый. Пройдя десяток шагов в дружеской тени деревьев, он бросил на землю колючую ношу и быстро зашагал к собственному биваку, но не прошел он и сотни шагов, как голос с заметным французским акцентом произнес:

– Стой!

Прямо перед собой юноша увидел часового, который навел на него мушкет.

Они обменялись удивленными взглядами, и каждый назвал другого по имени.

– Франсуа Лаколь!

– Рольф Киттеринг! Mon Dieu![37] Я обязан выстрелить в тебя, Рольф. Но я не могу! Не могу! Беги! Я выстрелю в воздух! – Его добрые глаза наполнились слезами.

Рольфу не потребовалось второго приглашения: он шарахнулся прочь, как испуганный олень, и молниеносно скрылся за деревьями, а мушкетная пуля просвистела в ветвях над его плечом.

На выстрел собрались солдаты, и Лаколь объяснил, что увидел вражеского лазутчика.

– Я выстрелил. Но может, промахнулся. Или вон там кровь? А, нет!

В лагере были и следопыты, и свои военные курьеры. Они ринулись в погоню, как свора гончих. Но Рольф был теперь в родной стихии, он был Летучим Киттерингом. Сбиться с петляющего следа очень легко, а молодой разведчик и петлял, и кружил. Через две мили преследователи вернулись к себе в лагерь несолоно хлебавши, а беглец спустился к реке и вволю напился – первый раз почти за сутки. Пробравшись через густой лес между Лаколем и границей, он вышел на ручей, приток Ришелье, и пошел по берегу к старице, где Куонеб назначил ему встречу.

Когда Рольф добрался до условленного места, уже стемнело, и он долго прислушивался, а потом закричал, как неясыть:

– Ва, ваа, ва, ваа! Ва, ваа, ва, хуууууо-оу!

Тотчас до него донесся ответ – повторение второй половины крика, и минуту спустя друзья были уже вместе.

Но тут же они насторожились: из чащи донесся еще один отзыв – точное повторение всего крика. Рольф торопливо извлек ружье из тайника, и оба приготовились к встрече с чужаком и, может быть, врагом. Но в лесу надолго воцарилась тишина. Тогда Рольф повторил заключительное «хуууууо-оу!», что в лесу означает: «Кто ты?» И сразу же раздалось:

– Ва-ваа-ва-ваа! Ва-ваа-ва хууууо-оу!

Но он выдал себя: повторять следовало лишь вторую половину крика. Однако подражание было отличным, разве что в последней ноте чуть прорвался человеческий голос. Во всяком случае, кричал либо индеец, либо бывалый охотник. Но провести Куонеба было трудно; он прикоснулся к щеке и к груди, что на языке знаков, принятом разведчиками, означало «красный мундир», то есть британский солдат.

Индеец с Рольфом бесшумно отошли, держа ружья наготове, чтобы продырявить красный английский мундир или эмблему разведчика. И тут начался труднейший поединок, так как враг был, видимо, столь же опытен и тоже пытался выманить их на более открытое место.

– Ва-ваа-ва хуууо-оу! – крикнул он, употребив правильный отзыв, но не в должном порядке.

До него было не более полутораста шагов, и напряженный слух разведчиков уловил легкое пощелкивание – враг приближался.

Рольф, укрывшись за стволом и повернув голову, повторил тот же крик, который в результате прозвучал приглушенно, словно удаляясь. Тотчас и гораздо ближе раздалось:

– Ва-ваа-ва хууо-оу!

Отлично! Хитрость удалась! И Рольф приглушил свой голос еще больше, а Куонеб приготовился спустить курок.

Новое «ва-ва-хууо-оу» прозвучало совсем рядом, звонко и ясно, но вновь в заключительном «оу» проскользнула человеческая интонация. Еще минута – и все будет решено.

Подождав, Рольф загородил рот ладонью, издал одно лишь «хууу-оу» и… и из чащи вылетела крупная неясыть, опустилась на сук у них над головой, посмотрела по сторонам, и по лесу прокатилось жутковатое: «Ва-хуу-ва-хуу! Вахуу-ва-хуууууууу-оу!» Завершился крик на той совершенно человеческой интонации, которая сбила друзей с толку.

Происшествие с совой насмешило разведчиков, но пора было заняться делом. Отрывочные сведения, собранные Куонебом, разговоры, подслушанные Рольфом, сводились к следующему: полковник Мюррей с большим отрядом намеревался напасть на Платтсбург.

Они были обязаны без промедления сообщить об этом генералу Хэмптону.

Штаб-квартира находилась в Берлингтоне, в сорока милях от них. До Платтсбурга было двадцать миль.

Но разведчикам следовало узнать еще одно: удар будет нанесен с суши или с озера? В последнем случае они должны установить, какие приготовления ведутся на стоянке английских военных судов у Иль-о-Нуа.

Друзья шли всю ночь через темные леса, хотя расстояние по прямой не превышало семи миль, и в первых лучах зари увидели внушительную флотилию из двух военных кораблей, трех канонерок и примерно пятидесяти баркасов, совсем готовую к отплытию и, вероятно, ожидавшую только перемены ветра, который в это время года на Шамплейне дул почти все время с юга.

Путем, уже хорошо знакомым Рольфу, друзья за три часа прошли десять миль до места, где спрятали каноэ, и тотчас поплыли в Берлингтон, до которого оттуда было тридцать миль. Ветер дул прямо в лоб, и, когда четыре часа спустя разведчики остановились перекусить, одолеть им удалось всего двенадцать миль. Весь день, борясь с сильным волнением, они вынуждены были идти у самого берега, что заметно удлиняло путь. Правда, такая погода означала, что враг пока гавань не покинет.

К пристани Берлингтона разведчики причалили только в шесть вечера и сразу же поспешили к генералу.

Их принял адъютант и, выслушав, бросился к Хэмптону. Из соседней комнаты донесся излишне громкий голос:

– Ведите их сюда, сударь.

Бутылка на столе, багровое лицо генерала, его заплетающийся язык – все подтверждало давно ходившие слухи.

– Налет на Платтсбург? Ха! Отлично. Лучше и не придумать. Господа! – Он повернулся к своим штабным. – Я только одного прошу: дайте мне добраться до них… Ха-ха-ха! Налейте себе, Макомб, – добавил он, придвигая графин к молодому офицеру, который стоял рядом, озабоченно хмурясь.

– Нет. Благодарю вас, сэр, – последовал ответ.

Генерал махнул рукой, и разведчики вышли, полные недоумения и стыда. И это – командующий? Неудивительно, что столько солдат гибнет бессмысленно!

Макомб спросил настойчиво:

– Какие будут приказания, сэр? Эти разведчики доказали свою надежность. А по их словам, англичане ждут только перемены ветра. И у них тысяча – если не две тысячи – солдат.

– Утро вечера мудренее, сударь. Платтсбург послужит приманкой, и ни один из них оттуда живой не вернется! – С этими словами генерал отпустил офицеров, чтобы в одиночестве полечить начинающуюся простуду.

Другой молодой офицер, лейтенант Томас Макдона, командовавший озерной флотилией, попытался внушить генералу, что необходимо незамедлительно принять какие-нибудь меры. Он доложил, что его канонерки и баркасы совершенно готовы и за три часа он может перевезти из Берлингтона в Платтсбург три тысячи солдат. И времени терять нельзя. Для Шамплейна обычны два ветра – северный и южный. Южный дул уже две недели и вот-вот должен был перемениться. Макдона снова и снова повторял свои аргументы, но тщетно. В конце концов расстроенный и оскорбленный молодой офицер подчинился распоряжению: «Подождите, пока спросят вашего совета!»

На следующий день Хэмптон приказал произвести смотр, на который сам по нездоровью не явился. О том, чтобы отправить подкрепление в Платтсбург, и речи не было.

Вся армия уже знала о положении дел, и все, а особенно ополченцы, выражали свое мнение вслух.

На следующий день, 30 июля, ветер переменился. Хэмптон так ничего и не предпринял.

Утром 31 июля он услышал канонаду на севере, а вечером вернулись разведчики и сообщили, что Платтсбург взят отрядом, по численности втрое уступающим силам, которые так и остались в Берлингтоне. Солдаты кляли генерала на чем свет стоит, а молодые офицеры делали им замечания больше для вида. Сай Силванн был явно прав: командовали дураки, а прирожденные командиры подчинялись.

В сражениях при Бивердеме, Стоуни-Крике и на Ниагаре происходило одно и то же: храбрецы, пусть не очень вымуштрованные, но зато редкие по меткости стрелки, всякий раз оказывались в ловушке по вине бездарных генералов.

В сентябре лейтенант Макомб был назначен командующим в Платтсбург, что было и разумно, и послужило счастливым предзнаменованием. Немедленно вслед за этим пришло известие, что на озере Эри одержана решительная победа, Моравиантаун взят, а оборонявшие его английские войска полностью разбиты.

Генерал Уилкинсон наконец решил что-то предпринять и прислал депеши Хэмптону, предлагая напасть на Монреаль. По его мнению, о неудаче и речи быть не могло: город обороняют какие-то шесть сотен военных моряков, а в его армии восемь тысяч солдат, да у Хэмптона четыре тысячи. Соединившись у впадения реки Шатоге в реку Святого Лаврентия, они будут непобедимы.

Выглядело это достаточно убедительным. Рольф еще не видел настоящих боев, и ему все больше хотелось принять участие в сражениях. Но он был слишком нужен как курьер и теперь уже назубок знал все пути в Сакетс-Харбор, оттуда в Огденсберг и Ковингтон и назад в Платтсбург, а в своем каноэ он побывал во всех портах озер Шамплейн и Джордж.

Вторую половину октября юноша провел в Олбени, но дурные новости путешествуют быстро. Оказалось, что Хэмптон потребовал от Макдоны разгромить гавань Иль-о-Нуа – нелепейшее требование, исполнение которого означало верную гибель всей американской флотилии на озере. Общие полученные Макдоной инструкции гласили: «Оказывайте содействие армии, но любой ценой сохраняйте превосходство на озере», и он отказался принять приказ Хэмптона.

Пригрозив ему военным судом после своего возвращения, Хэмптон отправился в поход, но под городком Шатоге его встретил довольно многочисленный отряд канадцев и преградил дорогу столь успешно, что генерал скомандовал отступление и его армия вернулась в Платтсбург.

Генерал Уилкинсон опозорился даже еще больше. Под его командой находилась восьмитысячная армия с арьергардом в две с половиной тысячи человек. Отряд из восьмиста канадцев все время тревожил их с флангов, и, решив сразу разделаться со столь ничтожным противником, американцы повернули назад и потерпели сокрушительное поражение. Тогда Уилкинсон отказался от похода на Монреаль, вновь переправился через реку Святого Лаврентия и остался зимовать в Шатоге.

В декабре американцам улыбнулся успех: Хэмптон был освобожден от командования.

В начале весны Уилкинсон решил захватить Лаколь – теперь сильно укрепленный плацдарм для вылазок на американскую территорию, благо до границы было пять миль.

Из разведчиков лучше всех знал эти места Рольф, но его отправили с депешами в Платтсбург. Экспедиция с начала и до конца велась из рук вон плохо, а когда Уилкинсон был вынужден отступить, только благодаря Макомбу отступление не превратилось в беспорядочное бегство.

Однако худа без добра не бывает: Уилкинсона отставили, и теперь армией командовал генерал Макомб, а флотилией – Макдона.

Макдона получил инструкции утвердить господство своей флотилии над озером Шамплейн. И вот как он их выполнил.

Британская флотилия у Иль-о-Нуа включала больше судов, и Макдона построил верфь в Вердженсе, в семи милях вверх по реке Оттер, а в устье реки воздвиг редуты с батареями. Потом послал за Брауном, знаменитым нью-йоркским кораблестроителем, и тот согласился за два месяца спустить на воду двадцатичетырехпушечный корабль. И пошло дело: 2 марта корабельные сосны еще шумели в лесу, 7 марта был заложен киль, а 11 апреля, через сорок дней после того, как была повалена первая сосна, нос «Саратоги» впервые вспорол воды реки.

Столь же быстро строились и другие суда. А то, что Макдона выбрал наилучшее место для верфи, подтвердилось незамедлительно: англичане послали отряд сжечь ее вместе со строящимися судами или хотя бы затопить в устье Оттера баржи с камнями и перекрыть доступ в озеро, но батареи, господствовавшие над устьем, отогнали англичан.

За американской победой при реке Чиппеве последовало поражение у Ландис-Лейна, а 25 августа англичане захватили Вашингтон и сожгли правительственные здания. Однако эти беды не только не угасили боевой дух армии, а, напротив, заставили всю страну наконец понять, что идет война. Конгресс проголосовал за увеличение армии и обеспечение ее всем необходимым, генеральский сухостой был убран в отставку, и командные посты заняли люди, успевшие за кампании двух последних лет показать, чего они стоят. Тем временем, однако, в Европе могущество Наполеона было сокрушено, и Великобритания могла теперь прислать подкрепление своей армии в Америке, и в Канаду начали прибывать транспорты с закаленными ветеранами европейских войн.

Все лето Рольф без устали доставлял депеши – за зиму они с Куонебом построили быстроходное каноэ из березовой коры, рассчитанное на двух человек без груза. Оно разгонялось до скорости шесть миль в час, хотя поддержать ее удавалось недолго; однако на тихой воде средняя скорость составляла пять миль в час. На этом каноэ Рольф сновал вдоль и поперек по Шамплейну, назубок выучив все мысы и заливы.

Путь по суше до Сакетс-Харбора юноша проделал несколько раз, из Платтсбурга в Ковингтон ходил в любую погоду, вновь и вновь покрывал шестьдесят миль менее чем за сутки. Много позже по его маршруту между этими городами была проложена военная дорога.

Все же большую часть времени он проводил в канадских лесах, у северной оконечности озера Шамплейн. Чейзи, Шамплейн, Лаколь, Иль-о-Нуа и реку Ришелье он знал теперь как свои пять пальцев, а заодно и порядком поднаторел во французском языке.

Генерал Уилкинсон, конечно, и не думал прибегнуть к услугам разведчика, хорошо знающего край, по которому он повел свою армию. А вот для сменивших его Изарда и Макомба столь же естественно было постараться отыскать наиболее подходящего человека, а затем положиться на его умение.

Рольф из разных мест приносил сведения, означавшие, что англичане вновь собирают армию, чтобы нанести удар по Платтсбургу и Олбени.

Изард у Платтсбурга и Шамплейна, Макомб в Берлингтоне напрягали все силы, чтобы приготовить врагу достойную встречу. Изард собрал четырехтысячную армию, но тут поразительный и губительный приказ из Вашингтона предписал ему оставить предполагаемый театр военных действий у Шамплейна и перебросить свою армию в Сакетс-Харбор, которому ничто не угрожало. Он возражал как гражданин, но подчинился как солдат, и Макомб остался оборонять озеро Шамплейн на суше, имея в распоряжении три с половиной тысячи солдат.

Едва Изард ушел от Шамплейна, как английские войска под командованием Брисбейна двинулись вперед и заняли его покинутый лагерь.

Рольф, примерно определив их численность, тут же отправил Куонеба с донесением, а сам ночью ушел на десять миль по дороге к Чейзи. За это время он успел перезнакомиться со многими обитателями тех мест, и его всюду принимали сердечно – и не только потому, что он был разведчик и рисковал жизнью ради родной страны, но и потому, что красивый, умный, молчаливый юноша всем внушал симпатию.

Давно известно, что в светской гостиной простой охотник чувствует себя свободнее простого фермера. Он умеет соблюдать спокойную невозмутимость, не смущаться по пустякам и держится с достоинством, вызывающим невольное уважение. В гостиных Рольф был истинным охотником, а потому самые именитые люди в окрестностях озера Шамплейн охотно принимали его у себя. В сентябре 1814 года он гостил у судьи Хаббла в Чейзи: уходил в разведку каждый день, а ночевать возвращался под радушный кров судьи.

И вот 12 сентября с вершины высокой сосны на лесном холме он увидел, что у Шамплейна сосредоточена армия численностью в десять, если не в пятнадцать тысяч человек, и авангард уже движется по дороге на Чейзи.

Судья Хаббл поспешно созвал испуганных соседей, чтобы обсудить с Рольфом положение и, главное, решить: «Как быть с нашими семьями?»

Кто-то один принялся с ненавистью поносить англичан:

– Помните, как они сожгли Вашингтон? А в Бланденсберге не щадили даже женщин и детей!

– Про женщин и детей все оказалось чистейшей выдумкой, – возразил Хаббл. – А единственный мародер, ограбивший чей-то дом, был расстрелян собственным офицером.

Другие поддержали судью: в Платтсбурге англичане никому ничего дурного не сделали. Полковник Мюррей строжайшим образом приказал не трогать частные дома, а жгли только военные склады да казенные здания. Правда, офицеры квартировали у местных жителей, но они за все платили, а если что и случалось, так по недоразумению. И за испорченный ковер английский офицер, у которого тогда не было денег, прислал возмещение через несколько месяцев.

В конце концов было решено, что Хаббл с Рольфом и всеми мужчинами селения присоединятся к американской армии, а женщины и дети останутся дома.

Однако, когда мужья и отцы целовали на прощание своих домашних, многие щетинистые щеки увлажнились слезами при страшной мысли: «Это же война!» Но они торопились успокоить себя: «Ведь известно, что англичане старательно следят, чтобы с женщинами и детьми ничего плохого не случилось!» И они вытирали слезы, подавляли готовые вырваться рыдания, вскидывали ружья на плечо и уходили воевать, оставляя семью на милость Бога и англичан.

И последние не обманули их ожиданий. Под угрозой смертной казни сэр Джордж Превост добился скрупулезного соблюдения приказа, запрещавшего причинять какой-либо вред детям, женщинам и их собственности. Как и прежде, мирные жители остались целы и невредимы, невзгоды же терпели лишь те немногие, кто из страха все-таки укрылся в безопасности среди лесистых холмов.

Сэр Джордж Превост со своим штабом из десяти офицеров остановился в доме судьи Хаббла. Миссис Хаббл нелегко было готовить завтраки, обеды и ужины для такой большой компании, но постояльцы обходились с ней почтительно и каждый вечер, не зная, долго ли еще тут пробудут, оставляли на столе деньги за стол и постель.

Так прошло три дня, а затем отряд приготовился выступить.

– На этой неделе Платтсбург, а на следующей – Олбени, и потому, сударыня, разрешите с вами проститься, – учтиво сказали они и весело вскочили на лошадей.

– До свидания, господа, но расстаемся мы ненадолго: ведь вы скоро вернетесь, повесив носы, – ответила она.

– Если бы это сказал мужчина, – проговорил сэр Джордж, – я потребовал бы от него сатисфакции, но прекрасной даме и нашей очаровательной хозяйке я только дам обещание: когда ваше пророчество сбудется, каждый из моих офицеров во главе со мной, проезжая мимо, бросит к вашему порогу свой кошелек!

И они двинулись дальше: тринадцать тысяч отлично обученных солдат, а между ними и Олбени – ничего, кроме двухтысячной регулярной армии да четырех тысяч неопытных ополченцев, и еще – Макдона на озере.

В Платтсбурге защитники города были исполнены твердой решимости, и укреплял ее высокий серьезный молодой человек, который пытался образумить Хэмптона в Берлингтоне, – капитан, а теперь генерал Макомб. Ничто не было упущено, каждая неожиданность предусмотрена, все, кто мог стрелять, призваны под ружье.

Макомб словно бы не знал усталости и, казалось, помнил по имени всех своих подчиненных, а они платили ему полным доверием – в такой мере, что не только никто не пытался улизнуть из форта под покровом ночного мрака, но, наоборот, туда прокрадывались с холмов люди, ничего не смыслившие в военном деле, но все, как на подбор, силачи и стрелки, бьющие без промаха.

Крепкий, но пожилой фермер, который все утро пробирался через лесные чащи, чтобы занять свое место на редутах, сердито прикрикнул на собственные ноги, которые сотрясала дрожь усталости:

– Дрожите-дрожите! Вы бы еще больше затряслись, кабы знали, куда я вас веду!

Дух у него был более стойким, чем его тело, а это и есть истинная храбрость.

Макомб прекрасно знал, что именно из таких людей выходят самые мужественные солдаты, если их немного обучить, а потому распределял их по ротам вперемешку с ветеранами и устраивал мелкие вылазки с таким спокойствием, словно планировал небольшие маневры.

Для начала он приказал построить баррикаду поперек дороги на Калверс-Хилле, установить на ней пушку и отрядил туда несколько сот стрелков, чьи командиры постигли искусство тревожить врага, не давая ему нанести ответный удар.

На баррикаду были назначены Рольф и Куонеб. Индеец прошел закалку Войны за независимость[38], но юноша впервые участвовал в бою и испытывал то, что в таких случаях испытывают новобранцы, видя приближающегося противника. Едва англичане приблизились на расстояние выстрела, как на баррикаде раздалась команда:

– Пли!

Затрещали ружейные выстрелы, и тотчас последовали ответные залпы. Пули стучали по бревнам и свистели в воздухе. Сосед Рольфа застонал и схватился за раненый бок. Кто-то рядом упал навзничь бездыханным. Оглушительный шум, ужас происходящего совсем ошеломили Рольфа, который и до начала боя был полон нервного возбуждения. Теперь руки у него дрожали, колени подгибались, сердце сжималось от страха, и, услышав свист пули вверху, он невольно наклонял голову. Сам он палил не целясь, но тут старый солдат, заметив, что он совсем побелел и не может унять дрожи, сказал сочувственно:

– Не торопись, малый, не торопись. Чего голову-то терять? Вот погляди-ка!

Он хладнокровно прицелился, но не спустил курок, а подвигал стволом, подложил под него щепку для лучшего упора и только тогда выстрелил, словно на ученьях.

– Передохни маленько. Да ты посмотри на Куонеба! Сразу видно, что ему такое не впервой. Ни разу не промахнулся!

Рольф прислушался, и несколько минут спустя щеки его порозовели, руки перестали трястись, и он забыл про опасность, думая только о том, как лучше исполнить свой долг.

Когда стало ясно, что англичане намерены атаковать, американцы быстро и в полном порядке отступили к Холси-Корнер, где была воздвигнута еще одна баррикада и другие необстрелянные новички ожидали крещения огнем. Вновь повторилось то же самое. Враг не понес никаких чувствительных потерь, но американцам эти стычки принесли огромную пользу: волонтеры с трясущимися коленками, преодолев первый безотчетный ужас, превратились в стойких солдат.

Ночью англичане заняли часть города на северном берегу Саранака и начали обстреливать из пушек укрепления на южном берегу, хотя и не слишком усердно: они не сомневались, что возьмут город в любую минуту, но предпочли подождать прихода флотилии, которой командовал Дауни.

Сражение за северную часть города не было серьезным: Макомб опять превратил его в учения. Но когда американцы отступили за Саранак, настил с мостов сорвали, по всему южному берегу воздвигли баррикады – американцы приготовились к отчаянному сопротивлению.

Каждый, кто был способен держать ружье, занял свое место, чтобы оборонять Платтсбург. Даже пятьсот школьников создали свой отряд, и им нашли позицию, где свой опыт охоты на белок они могли использовать для защиты родного города.

Тем временем англичане установили батарею напротив форта Браун, грозившую не только разрушением стен, но и морального духа, что было даже еще опаснее. Девятого все приготовления завершились, и на следующий день пушки, по-видимому, должны были начать свою кровавую работу. Однако ночью произошло нежданное и поразительное событие, показавшее, как далека от паники была пестрая армия Платтсбурга.

Капитан Макгассин, доблестный вермонтец, получил у Макомба разрешение на рискованную вылазку, для которой и позвал с собой пятьдесят добровольцев. Пойти с ним сразу вызвалась целая тысяча. Тогда он скомандовал, чтобы все старше двадцати пяти лет и моложе восемнадцати отошли в сторону. Число добровольцев сократилось до трехсот. Затем были исключены все женатые. Оно уменьшилось вдвое. Тут он отверг всех курящих – в находчивости ему никак нельзя было отказать! – и из оставшихся отобрал пятьдесят. Среди них оказался и Рольф.

Макгассин объяснил свой план: они прорвутся на батарею и заклепают все страшные пушки – пятьдесят человек против тринадцати тысяч! Затем он объявил:

– Если кто-нибудь передумал, еще есть время отказаться.

Никто не шевельнулся.

Те, кто слыл мастером на все руки, получили молотки и железные клинья; Рольф был очень горд, что в эти избранные попал и он.

Ночью собрались тучи, и в кромешной тьме добровольцы переправились через Саранак. Разделившись на два отряда, никем не замеченные, они подползли к батарее с двух сторон. Возле нее триста солдат крепко спали, и только часовые вглядывались во мрак сквозь ледяную крупу, сыпавшуюся с черного неба.

Все приготовились, и Макгассин громовым голосом скомандовал:

– Вперед!

Вопя во всю глотку, громко топоча, молодые добровольцы ринулись на батарею. Англичане были захвачены врасплох, часовых опрокинули, а остальные, решив, что на них напала вся армия Макомба, на несколько минут пришли в полное замешательство.

Дробно залязгали молотки. Клинья один за другим расплющивались в запальных отверстиях. Вскоре все пушки до единой стали не опаснее бревен, и смельчаки, не дав ошеломленным врагам опомниться, мгновенно попрыгали с обезвреженной батареи и вернулись на свой берег, не потеряв ни единого человека.

Сэр Джордж Превост не собирался брать Платтсбург, пока не будет уничтожена американская озерная флотилия, но теперь, после вылазки Макгассина, он решил начать штурм безотлагательно, полагая, что не позже чем через три часа город будет взят.

Он назначил, каким полкам переходить по какому мосту или броду, а два отправил перейти реку милях в двадцати выше по течению, чтобы перехватить остатки бегущей американской армии.

Утром Платтсбург был разбужен возобновившейся канонадой. Несколько человек были убиты, рухнуло несколько стен и печных труб, но земляные укрепления остались целы.

Обитатели города, к собственному удивлению, быстро привыкли находиться под огнем, и не только школьники, но даже их сестры спокойно занимались своим делом, пока над головами у них свистели ядра и пули. Изредка, правда, какой-нибудь стрелок на редутах оказывался жертвой собственной неосторожности.

Часов около десяти наступило затишье. Защитники Платтсбурга, от седых стариков до мальчишек, заняли свои посты, каждый с собственным ружьем и сумкой, полной пуль. Кое-кто из самых юных был бледен, у некоторых дрожали пальцы, но держались они твердо.

Стрелки расположились по всем укреплениям, а в четырех местах – напротив мостов и бродов – были поставлены самые лучшие, в том числе Рольф и многие другие из отряда Макгассина.

Хотя настил с мостов был снят и употреблен для постройки баррикад, но устои и соединительные балки остались целы, и к обоим мостам приближались шеренги солдат в красных мундирах, выдавая замысел своего генерала.

В те дни дальнобойность ружья не превосходила ста ярдов, и американцам было приказано не стрелять, пока противник не достигнет дубовой рощи на том берегу, прямо напротив главного моста, длина которого равнялась пятидесяти ярдам.

Англичане приближались словно на параде. Воцарилась тишина, и до них ясно доносился голос американского офицера, отдававшего команды. Какое, наверное, странное чувство испытывали ветераны, сражавшиеся с французами в Испании, на Рейне и в самой Франции, атакуя противника, говорившего на одном с ними языке!

Над укреплениями разнесся бас Макгассина:

– Без приказа не стрелять!

Красные мундиры быстро приближались, вот они оказались у ярдового предела.

– Целься ниже! Пли! – скомандовал Макгассин.

Затрещали выстрелы, и ряды красных фигур среди дубов поредели.

– Вперед! – крикнул английский офицер, и его солдаты бросились на мост.

Однако защитники стреляли непрерывно, и бегущие к мосту спотыкались о тела товарищей.

– Вперед! – Доблестный английский капитан первым прыгнул на среднюю балку моста, размахивая шпагой.

Тотчас образовалось три колонны – каждая перед своей балкой.

Лишь пятьдесят ярдов отделяли англичан теперь от бруствера и пятисот ружей, нацеленных на мост. Первым с пулей в сердце упал капитан, и его унесла река. Но три колонны продолжали двигаться вперед, навстречу беспощадному граду свинца. Словно овцы на бойню, они целых полчаса продолжали идти вперед ровным шагом. Ни один не повернул назад, не остановился, хотя все знали, что идут они на верную смерть.

Никому не удалось добраться до центрального пролета, и вздувшийся от осенних дождей Саранак уносил раненых. Сколько сотен мужественных людей были принесены в жертву в этот день, не знал никто. Тот, кто приказал идти в атаку, был убит, и тот, кто заменил его, и заменивший заменившего – и вода в реке покраснела. Кровавым Саранаком стали называть реку с той поры.

Полк был уничтожен, и штурм на время прервался. Рольф стрелял, как и все вокруг, но у него сердце сжималось при виде бессмысленной гибели стольких храбрецов. И юноша вздохнул с облегчением, когда прибежавший ординарец сказал, что его требуют в штаб.

Час спустя Рольф уже плыл по озеру в Берлингтон, чтобы сообщить новости и вручить инструкции тамошнему старшему офицеру.

Рольф ускользнул в своем одноместном каноэ среди бела дня. Греб он пять часов и добрался до Берлингтона, когда в небе загорались первые звезды.

В уши разведчику ударил собачий вой, он пригляделся: на самом краю пристани, задрав нос к небесам, одиноко сидел Скукум и тосковал. Но как он преобразился, едва Рольф оказался рядом! И лаял, и прыгал, и рычал, и вилял – хвостом, головой, всем телом, и вертелся от восторга. Описывая круги, он выглядывал, не появится ли где-нибудь курица, чтобы чаша его радости перелилась через край, а под конец довольно долго выразительно тявкал, видимо повествуя о важных событиях, жаль только, что на своем языке.

Рольф сразу же представил свое донесение. Новости были хорошими, но не решающими. Теперь все зависело от Макдона. Утром в Платтсбург поспешат подкрепления – полторы тысячи человек были готовы отплыть на заре, а больше наскрести людей не удалось.

Ночь Рольф со Скукумом проспали в казармах; песика, едва забрезжил рассвет, к большому его негодованию, заперли в подвале, и отряд отбыл к театру военных действий.

Дул крепкий северный ветер, против которого бойцы должны были плыть почти всю дорогу. На веслах сидели умелые гребцы, но добраться до цели раньше чем за пять часов надежды не было никакой. На полпути они услышали гром пушек. Канонада не смолкала. Сомнений не оставалось: между озерными флотилиями шло сражение – ведь англичане только и ждали что северного ветра.

Гребцы сильнее налегли на весла. Они знали, как их там ждут. Надо торопиться! Баркасы полетели стрелой. Час спустя на горизонте возникли мачты, паруса, клубы порохового дыма, но ничто не указывало, на чью сторону клонится победа. А ведь решалась судьба не только Платтсбурга, но и Олбени, и Нью-Йорка! И гребцы гребли, гребли, гребли…

На протяжении следующего часа рев пушек становился все более громким, но уже не был непрерывным. Теперь они видели корабли – в каких-то четырех милях впереди. Пушки изрыгали огонь и дым реже и реже, мачты рухнули – все это было видно как на ладони. Гребцы только плотнее сжали губы и гребли, гребли, гребли…

Сэр Джордж Превост полагал, что на пути к Олбени у него есть лишь одно препятствие – Макдона. Но теперь он убедился, что было и второе – Макомб.

Брать Платтсбург штурмом в лоб значило только напрасно терять людей. Но почему бы не переправиться через реку выше по течению и не атаковать город с тыла? К тому же, когда подойдет его флотилия, разгромив американскую, корабельные пушки просто разнесут все в щепу – и не придется жертвовать ни единым солдатом. Попутный ветер уже дал возможность Дауни покинуть гавань Иль-о-Нуа и двинуться на юг с мужественным экипажем под славными парусами.

Стратегия Макдоны строилась на трех условиях. Свою флотилию он поставил у северного берега залива, так что приблизиться к нему противник мог только против ветра, а при попытке зайти с фланга оказался бы под огнем фортов. Между кораблями Макдона оставил один заметный просвет, но вражеский корабль, который решил бы воспользоваться этим видимым недосмотром, наскочил бы на опасный подводный риф. Подлинный капкан с приманкой! И наконец, он приказал отдать якоря, стоп-анкеры и швартовы таким образом, чтобы с помощью кабестана[39] быстро поворачивать корабли к противнику нужным бортом.

Все было готово в это сентябрьское утро, когда английская флотилия лихо обогнула мыс. Первый бортовой залп англичан разбил на «Саратоге» курятник; вылетевший из него петух вскочил на пушку и закукарекал. Американские моряки сочли это добрым предзнаменованием и ответили птице веселыми криками.

Началось сражение, в котором, как всегда, доблесть соседствовала с ужасами и беспощадной жестокостью.

Почти в самом начале английский шлюп «Финч» попался в капкан Макдоны и наскочил на риф.

Английский командующий и многие офицеры погибли, но свирепый пушечный огонь мог бы принести англичанам победу, если бы не предусмотрительность Макдоны. Стоило батареям на одном борту отстреляться, как с помощью канатов, стоп-анкеров и швартовых американские корабли тут же развертывались другим бортом и давали новый залп.

Это был отчаянный бой. Из трехсот человек экипажа на английском флагмане всего лишь пять не получили какой-нибудь раны, а под конец ни на одном из восьми кораблей не осталось мачты, которая могла бы нести паруса – от которых, впрочем, все равно остались лишь клочья. Менее чем за два с половиной часа была одержана полная победа, и английская флотилия на озере перестала существовать.

Генерал Макомб знал, что сэр Джордж Превост – опытный и осторожный командующий. Потеря флотилии, конечно, заставит его изменить план. Но вот как? Обойдет ли он Платтсбург, чтобы форсированным маршем достичь Олбени, или попробует вернуть себе лавры и бросит все свои силы на штурм города?

В любом случае медлить он не станет! И Макомб зорко вглядывался во вражеский лагерь, но, когда солнце закатилось в тяжелые тучи на западе, там все оставалось спокойным.

Надо было принять меры, чтобы сразу же узнать, какой маневр попробует провести противник, и генерал потребовал к себе двадцать самых ловких разведчиков. Все они были молоды, и многие ходили с Макгассином заклепывать пушки. Рольф выделялся среди них ростом, но юный вермонтец Сеймур слыл самым быстрым.

Им всем было дано два поручения: во-первых, узнать, отходит армия Превоста от города или нет, а во-вторых, выяснить, где находится полк, отправленный вверх по берегу Саранака.

Каждого послали в места, наиболее ему знакомые. Одни пошли на запад, другие вверх по реке. Рольф, Сеймур и Фиск, тоже вермонтец, выплыли под покровом мрака из бухты, обогнули мыс и в девять часов высадились на мысу Рош на северном берегу залива Тредуэлл.

Они спрятали каноэ, договорились встретиться в полночь и пошли все трое на запад, но разными путями. Сеймур, как самый быстроногий, ближе к северу, а Рольф – средним. Условились и о сигналах: в лесу – крик неясыти, у воды – стон гагары.

В эту чреватую событиями сентябрьскую ночь лес показался Рольфу очень мрачным. Шагал он быстро, но время от времени останавливался прислушаться и открывал рот, чтобы стук сердца меньше отдавался в ушах.

Через полчаса он вышел на почтовый тракт. Никого и ничего. И тут раздался крик неясыти:

– Ва-ваа-ва-ваа! Ва-ваа-ва-хуууо-оу!

Он повторил последние звуки, а в ответ крик прозвучал полностью. Может быть, опять сова? Или человек, но не его товарищ? Рольф так этого и не узнал, но его мысли были заняты другим.

Долгое время он сидел в темных кустах, откуда мог наблюдать за дорогой. Со стороны Платтсбурга доносился какой-то шум. Попозже и гораздо ближе раздались два выстрела. Потом Рольф узнал, что мишенью был один из его друзей. Но вот до его ушей донеслось далекое «там-та, там-та». Он вытащил нож, вонзил в землю и зажал рукоятку в зубах. Теперь нож служил усилителем, и разведчик ясно различил стук копыт лошади, летящей карьером, но такой далекий, что прошло целых пять минут, когда он наконец уловил его, выпрямившись. Затем послышался лязг стали, а когда звуки начали удаляться, Рольф уже знал, что скачет английский офицер. Но зачем и куда?

Чтобы найти ответ на второй вопрос, Рольф пробежал следом за всадником около мили и остановился на вершине холма. В ночном безмолвии роковой северный ветер ясно доносил туда дробное «те-рамп, те-рамп».

Юноша опять воспользовался ножом, и копыта застучали так, словно до всадника было не больше мили, но затем «те-рамп, те-рамп» вновь затерялось в отдалении.

– В Канаду скачет, – усмехнулся Рольф.

Но оставался нерешенным вопрос, был ли это обычный курьер, разведчик или же всадник мчался в Канаду с требованием подкреплений.

А потому Рольф продолжал ждать. Примерно в половине одиннадцатого с юга донесся гораздо более громкий шум. Нож усилил его, но не объяснил. Ночь была безлунная, и юноша подобрался поближе к тракту. В течение двадцати пяти минут шум неуклонно приближался, и вот на дороге задвигалась огромная темная масса. Выражения ездовых сразу же их выдали. Да и голос мог принадлежать только английскому офицеру. Скрип тяжелых колес тоже истолковывался однозначно. Тут откуда-то спереди донеслась фраза, произнесенная сочным баритоном по-французски:

– Да, черт побери! Я же только сказал, что это где-то здесь.

Около сотни английских солдат, две-три фуры, пушки и проводник-француз. Рольф решил, что баритон ему знаком. Да, он почти не сомневался, что говорил Франсуа Лаколь.

Это было важно, но опять-таки не позволяло сделать окончательные выводы. Шел двенадцатый час. У каноэ его будут ждать в полночь. И Рольф поспешил на условленное место, хотя спешить в таком мраке можно было только медленно. Но, руководствуясь редким проблеском звезд, он вышел к озеру в нескольких сотнях шагов от каноэ и испустил протяжный вибрирующий крик гагары:

– Хоу-оу-оу-ууу-оу! Хоу-оу-оу-ууу-оу! Хоу-ууу!

Десять секунд спустя донесся отзыв:

– Хоу-хоу-хоу-хоу! Хоу-хуу!

Рольф в свою очередь выждал десять секунд и повторил:

– Хоу-ууу!

Оба его товарища были уже на месте – Фиск с простреленной рукой. Конечно, разведчикам следовало немедленно вернуться, чтобы сообщить хотя бы эти скудные сведения и доставить раненого в госпиталь. Однако Фиск заявил, что это никакая не рана, а просто царапина, и напомнил, что им приказано как можно точнее выяснить, что предпримет враг. Поладили на том, что Сеймур проводит Фиска в госпиталь и доложит о том, что они успели узнать, а Рольф продолжит разведку.

К часу ночи юноша вернулся на холм, где уловил замирающий галоп одинокого всадника, а потом видел пушки и их эскорт. Теперь на севере замирали сходные звуки, а на юге они нарастали. Через час разведчик рассматривал куда больший отряд, снова слушая ругательства ездовых и грохот тяжелых колес.

Объяснений было только два: либо англичане сосредоточивают силы под Чейзи, где, укрытые от Макдона северным ветром, они могли дождаться подкреплений и провианта, чтобы начать наступление по суше независимо от того, есть у них на озере суда или нет, либо они отступали в Канаду.

И лишь в одном месте Рольф мог найти точный ответ – в шести милях от этого холма, на развилке дорог в Чейзи. Он припустил в сторону селения и вскоре нагнал отряд, который двигался со скоростью трех миль в час, тогда как он бежал почти вдвое быстрее. Но как их обогнать? По лесу в темноте? Нет, ничего не выйдет. Рольф, смирившись с необходимостью, поплелся за ними шагах в двадцати. Иногда задние солдаты немного отставали, и он оказывался в опасной близости от них, но зато слышал их разговоры, которые как будто свидетельствовали, что армия отступает.

Ну а вдруг это солдатская болтовня? Разведчик, сдерживая нетерпение, продолжал брести за отрядом. Внезапно кто-то остановился разжечь трубку и чуть не наткнулся на Рольфа. Увидев темную фигуру, шагающую в арьергарде, солдат сказал с несомненным лондонским акцентом:

– Эй, приятель, огонька не найдется?

Рольф, стараясь воспроизвести произношение, которое уже отчасти усвоил, разговаривая с пленными, сказал:

– Да нет, я сам-то не курю. – И потихоньку отстал.

До Чейзи они добрались почти через два часа и от развилки пошли прямо на север. Да, армия отступала в Канаду!

Рольф примостился на изгороди и слушал топот шагов и лязг колес, пока все звуки не стихли в отдалении. Насчитал он примерно триста человек, но ведь всего их было тысяча триста! А потому он остался сидеть на изгороди. Ждать ему пришлось недолго: через полчаса с юга появился новый и, видимо, гораздо более многочисленный отряд. В авангарде мелькали фонари, и Рольф спрыгнул за изгородь. Но она была невысокой, да и вообще штакетник – укрытие ненадежное.

Немного дальше в темноте вырисовывался знакомый дом судьи Хаббла с густыми кустами в палисаднике. Юноша бросился туда и минуту спустя расположился под их защитой, чтобы все-таки разглядеть приближающийся отряд.

Тот мало чем отличался от прошедших ранее, но только оказался гораздо многочисленнее – по меньшей мере целый полк. Когда колонна достигла середины селения, офицер скомандовал: «Стой!» – и принялся отдавать распоряжения. Сомнений быть не могло: они намеревались переночевать в Чейзи.

Какой-то солдат направился к штакетнику – выломать планки для костра, но офицер строго его одернул. Впрочем, нашлось другое топливо, главным образом жерди, приготовленные для заборов, и вскоре прямо на дороге и на пустырях около нее запылали десятки костров. Рольф оказался в ловушке: до рассвета оставалось не больше двух часов.

Он решил, что проще всего будет укрыться в доме, осторожно прокрался вокруг и тихонько постучал в окно спальни миссис Хаббл. Почтенная дама пробудилась сразу: в тревожные времена все спят вполглаза, а к тому же ее муж порой пробирался в собственный дом этим же путем.

– Кто тут? – спросила она, чуть-чуть приподняв оконную раму.

– Рольф Киттеринг, – шепнул он. – Кругом полно англичан. Вы меня не спрячете?

Он мог и не спрашивать, ответ разумелся сам собой.

Рольф бесшумно влез в окно.

– Что происходит? Говорят, Макдона одержал победу на озере, но Платтсбург взят?

– Нет-нет. Платтсбург наш и останется нашим. Макдона захватил их флот, и, по-моему, англичане отступают в Канаду.

– Слава богу! – радостно воскликнула она. – Я так и знала… Ш-ш-ш! – Миссис Хаббл предостерегающе прижала палец к губам и кивнула на дверь: – Там спит английский офицер.

Достав из сундука два одеяла, она проводила юношу на чердак. Под самым скатом небольшая дверца вела в чуланчик, куда убиралась обветшалая мебель. Рольф постелил там одеяла и, только теперь почувствовав, как устал, сразу же погрузился в крепкий сон.

На заре запели трубы – и лагерь пришел в движение. Квартировавший в доме офицер вышел на крыльцо, чтобы не допустить никакого бесчинства. К нему подошли другие офицеры.

Миссис Хаббл приготовила завтрак, но ели его, насколько мог судить Рольф, в полном молчании. Заплатив за еду, все они, кроме первого, отправились дальше на север во главе своего полка.

Вскоре на чердаке послышались крадущиеся шаги, дверца распахнулась, в ней появилось красивое, спокойное лицо миссис Хаббл, и, ободряюще кивнув, она поставила перед юношей накрытую ломтем хлеба кружку кофе и миску овсянки с молоком. Только те, кто в девятнадцать лет проводил на ногах двенадцать часов без единой крошки во рту, способны представить себе, как вкусны были эти изысканные яства.

В узенькое чердачное оконце Рольфу был виден тракт. Нарастающий гул шагов и голосов предупредил его, что приближаются новые войска, и тем не менее он с удивлением следил, как мимо без конца проходили рота за ротой. Сильная армия, но достаточно было взглянуть на лица солдат и офицеров, чтобы понять: армия, бесславно отступающая.

Сражение за Платтсбург кончилось, не успев толком начаться, едва английский флаг был спущен с мачты флагманского корабля, как это прекрасно поняли не только американские стрелки, но и сэр Джордж Превост. Ему теперь предстояло принять важнейшее решение: перейти ли Саранак, чтобы двинуться на Олбени?

Этот маневр командующий мог бы осуществить беспрепятственно, но затем его коммуникации будут перерезаны, и ему придется находить все необходимое для своей армии во враждебной стране. А с холмов каждый день будут спускаться всё новые и новые пополнения местных стрелков. И численность их, возможно, превысит численность его войска даже прежде, чем он подойдет к Олбени. И что тогда? Если Великобритания не пришлет незамедлительно новую армию и флот, ему придется капитулировать. Джордж Превост предпочел не рисковать и через восемь часов после победы Макдоны отдал приказ отступить в Канаду.

Для маскировки до заката солнца все оставалось без перемен, и в осажденном городе никто не мог догадаться: зачем было давать неприятелю столь выгодную – как морально, так и материально – возможность преследовать и тревожить уходящую армию? Нет, пусть проснутся утром и увидят, что враг уже благополучно достиг границы. План был превосходный и прошел бы без сучка без задоринки, если бы сэр Джордж не имел дела с противником, не уступавшим ему в военной хитрости.

С какой жадностью Рольф смотрел в оконце, как ему хотелось помчаться в Платтсбург с таким чудесным известием! Два с половиной часа – и он обо всем доложит своему командующему! И во взгляде, которым он провожал марширующие в полном порядке ряды бравых солдат, была и гордость, и легкое пренебрежение.

В арьергарде, сверкая золотом эполет и галунов, ехала группа всадников в пышных алых мундирах. Какими воинственными, какими великолепными выглядели они в сравнении с бедно одетыми стрелками Вермонта и неотесанными охотниками Адирондака! Насколько красивее украшенный драгоценными камнями железный меч в сравнении с простой шпагой из серебристой стали!

Миссис Хаббл вышла на крыльцо. Каждый всадник галантно ей поклонился. Охранявшему ее офицеру было приказано вернуться к своей роте. Она помахала чепчиком в ответ на их вежливые прощальные поклоны и, не удержавшись, воскликнула:

– Ну что я говорила, сэр Джордж? И что ответили вы?

Рольф не видел своей гостеприимной хозяйки и только услышал ее слова. Зато он увидел их замечательное следствие: британский генерал придержал коня.

– Слово джентльмена нерушимо, сударыня, – сказал он. – Пусть каждый офицер бросит свой кошелек к ногам этой дамы! – И первым показал пример.

Рольф услышал десяток ударов о землю, сопровождавшихся позвякиванием, и всадники поехали дальше без кошельков.

Миссис Хаббл в это утро собрала у своего крыльца около тысячи долларов золотом, и ее правнуки по сей день рассказывают эту историю.

Рольф узнал все, что требовалось, и оставалось только поскорее явиться с донесением в Платтсбург. Арьергард прошел в десять утра. В одиннадцать миссис Хаббл произвела небольшую разведку и не заметила ничего подозрительного. Дорога, насколько хватало глаз, была пустынной и на севере, и на юге.

От всей души пожав миссис Хаббл руку, Рольф поспешил в Платтсбург. Ему предстояло пройти четырнадцать миль. Отдохнувший, сытый, исполненный молодых сил и радости, с каким упорством стремился он поддержать свою славу быстрейшего из курьеров!

Начав с размашистого шага, юноша вскоре уже бежал ровной рысцой. К полудню он проделал добрую половину пути. Тут до него донеслись отзвуки дальних выстрелов, и, перейдя на шаг, юноша сообразил, что, видимо, английский полк, посланный на запад удерживать переправу в верхнем течении Саранака, покинул свои позиции и, отступая, обороняется от американских стрелков.

Как разведчик, он был обязан точно установить, где находится неприятель и в каком числе. С вершины высокого ветвистого дерева он разглядел пятна красных мундиров на широкой поляне вдали. Затем они скрылись в лесу?

Раза два разрозненные выстрелы сменялись залпами. Затем наступило полное затишье. В конце концов плотные красные ряды появились на тракте в полумиле от Рольфа. Они быстро приближались. Разведчик увидел, как там, где дорога переваливала через гребень холма, вражеские солдаты внезапно упали на землю, заняв выгоднейшую позицию. А дальше, в полумиле от этой опасной засады, сильно растянувшись, шли и бежали их преследователи – товарищи Рольфа.

Первая атака американцев увенчалась успехом, но регулярные войска умеют справиться с паникой, если среди офицеров найдется решительный и храбрый командир. Гребень холма господствовал над глубокой ложбиной, которую дорога пересекала у его подножия, и англичане остановились, чтобы дать отпор, как загнанный кабан поворачивается навстречу охотникам.

Американцы увидеть их не могли, а недавний успех вскружил им голову. Они словно забыли про обычную свою осторожность и, тесно сбившись, быстро двигались по узкому тракту, где по сторонам непроходимой чащей вставал лес, а дальше его сменяли крутые глинистые откосы. Американцев ждала верная гибель. Любой ценой необходимо их предупредить!

Рольф соскользнул с дерева и, пригибаясь, опрометью побежал по направлению к засаде. Холм этот вздымался одиноко, и юноша поднялся по склону, стараясь, насколько возможно, держаться подальше от англичан. Он вскочил на высокий пень и закричал во всю силу своего голоса:

– Назад! Назад! Ловушка! Ловушка!

Второго предостережения стрелкам не потребовалось. Точно вспугнутые волки, американцы метнулись под защиту стволов. Залп англичан прогремел без толку, а Рольф спрыгнул с пня и кинулся прочь.

Десятка два разъяренных неудачей красномундирников бросились в погоню, на ходу перезаряжая ружья. Рольф нырнул в болотистый ольховник и продолжал бежать, продираясь сквозь ветки и перепрыгивая через бочажки. Он знал, что преследователи не станут углубляться в такое болото, а его товарищи были совсем рядом. Но внезапно впереди распростерся широкий яр. Рольф услышал треск кустов совсем близко у себя за спиной и кубарем скатился в лощину, за которой вновь начинался спасительный лес. Но он совершил роковую ошибку: едва его фигура мелькнула на открытом склоне, как с гребня грянул залп, и юноша рухнул ничком на землю.

Засаду Рольф обнаружил примерно в полдень и пролежал замертво около часа. Наконец, очнувшись, он обнаружил, что лежит в той же лощине и вокруг нет ни одной живой души. Англичане, конечно, продолжали отступать, отстреливаясь от наседающих американцев.

Лицо Рольфа было все в крови, как и изодранный в клочья мундир. Одна штанина висела лохмотьями, мокрыми от крови. В висках у него невыносимо стучало, а ногу пронизывала жгучая боль. Причину он понял, едва попробовал шевельнуться, – обе кости под коленом были перебиты пулей. Еще одна пуля задела локоть, а третья оцарапала висок и на время оглушила раненого, но больше никакого вреда не причинила.

Довольно долго Рольф лежал неподвижно в надежде, что на дороге появится кто-нибудь из его товарищей. Он попробовал закричать, но голос его не слушался. Тут ему припомнился дымовой сигнал, который выручил его, когда он заблудился в лесу. Несмотря на рану в руке, он сумел вытащить кремень и огниво. Но из чего сложить костер?

Весь хворост, до какого он мог дотянуться, был мокрым от недавнего дождя. На откосе неподалеку торчал старый сосновый пень. Можно настругать щепок… Рольф хотел достать нож, но нащупал только пустой футляр. Будь он года на четыре помоложе, то, вероятно, не выдержал бы и заплакал. Казалось, судьба нарочно его преследует. Как без ружья или ножа сможет он позвать друзей на помощь?

Он вытянул раненую ногу так, чтобы боль хоть немного утихла. Лучи сентябрьского солнца грели ему спину. Губы у него пересохли от жажды, но всего в тридцати шагах бил родничок. Стискивая зубы, юноша долго и мучительно полз к нему, но зато напился вволю, отдохнул немного и вымыл лицо и руки. Потом решил вернуться, пополз было назад, но солнце уже зашло за холм, ложбина погрузилась в тень, и изнемогающему от боли раненому почудилось, что на него дохнуло холодом могилы.

В полубреду Рольф словно услышал голос Сая Силванна: «В беде сделай что можешь. А как сделаешь, жди и будь спокоен. Все кончится хорошо». Да, что-то такое старик говорил, но сейчас в этих словах чудилась насмешка.

Закат медленно догорал, поднялся ночной ветер. С наступлением темноты время словно остановилось. Никогда еще Рольф не попадал в столь отчаянное положение. Беспомощный, искалеченный, замерзший, он мог только лежать и ждать смерти. Сознание его померкло.

Когда он вновь открыл глаза, в небе сияли звезды. Юноша совсем окоченел, но в голове у него прояснилось. «Это же война! – подумал он. – Но мы ведь ее не искали… Я пошел защищать мою страну и был готов отдать за нее жизнь. Только почему вот так?..» И вновь его окутало благодетельное забытье.

Но искра жизни не желала гаснуть. Слишком много было в нем упорства и жизнелюбия. В самый темный и холодный час ночи, когда фитилек человеческого существования еле теплится, Рольф пришел в себя от сладкой музыки собачьего лая. Лай приближался, вот он раздался совсем рядом, и Скукум, своевольный, непослушный, верный Скукум запрыгал вокруг, тявкая на равнодушные звезды. Из леса донесся человеческий голос, второй, третий… А Скукум тявкал и лаял как безумный.

У конца ложбины зашуршали кусты, из них появился человек, встал на колени рядом с раненым, прижал руку к его лбу, потом к сердцу. Рольф открыл глаза, человек наклонился ниже и сказал негромко:

– Нибовака! Это я, Куонеб.

В этот вечер, когда в Платтсбург вернулись торжествующие победу стрелки, город охватило всеобщее ликование. Повсюду слышались рассказы о захватывающих событиях этого дня. Не забыты были и бои с отступающим арьергардом, и засада у гребня холма, и внезапное появление американского разведчика, который успел предупредить их в самую последнюю минуту, и грянувшие выстрелы, и его исчезновение, – все время всплывали новые и новые подробности.

Затем веселый Сеймур и молчаливый Фиск рассказали, как шли по следам разбитого неприятеля. Тут со всех сторон послышался один и тот же вопрос: а где Киттеринг?

Посыпались догадки и предположения, и кто-то показал нож, который подобрал у холма, где была устроена засада. На рукоятке все увидели инициалы «Р. К.».

Тогда поднялся темнолицый разведчик, посмотрел на нож и быстро вышел из казармы. Через три минуты он уже говорил с генералом Макомбом.

– Это мой сын, Нибовака. Это Рольф. Так сказало мне сердце. Я должен идти. Я слышу, как он зовет меня. Разрешите, я пойду, генерал. Я должен идти.

Не так просто понять душу человека, который всегда молчит, но генерал ответил сразу:

– Конечно, иди, но как ты отыщешь его ночью?

– Ак! Я его найду, – ответил индеец и кивнул на золотисто-рыжего песика с острыми ушами, который незаметно пробрался следом за ним в генеральский кабинет.

– Желаю успеха. Это же один из лучших наших разведчиков! – сказал генерал и добавил, когда индеец был уже в дверях: – Возьми с собой двоих на подмогу. И вот эту фляжку.

Вот почему свет зари осветил Рольфа, лежащего на носилках, которые несли Куонеб и двое его помощников. Впереди бежал Скукум, поглядывая по сторонам. Уж теперь опасность угодить в засаду им не угрожала!

На соседних фермах нетрудно было бы найти какую-нибудь повозку, но дорога была вся в ухабах, и, сменяя друг друга, трое донесли раненого до озера, где оставили быстроходное каноэ. Через два часа Рольф был уже в Платтсбургском госпитале. На ногу сразу наложили лубки, раны промыли и перевязали. Его вымыли, согрели, накормили, и к полудню он уже чувствовал себя много лучше.

В палату зашел генерал, сел возле Рольфа и некоторое время разговаривал с ним. От его похвал юноша даже забыл про боль. Заглянул к ним и Макдона, ободряя тяжелораненых, и многие в его присутствии почувствовали, что смерть отступает от их постелей. Лишь много позже Рольф понял, что именно это называется «вдохнуть в человека волю к жизни».

Все в городе были убеждены, что война окончена, что одержана решительная победа.

Три недели в постели – огромный срок для любого юноши, а тем более для привыкшего к жизни в лесах. Впрочем, на отсутствие развлечений в палате пожаловаться было нельзя. Почтенные дамы приходили читать раненым и беседовали с ними. Приходили известия с театра военных действий. На море одерживались новые победы. Рольфа навещали друзья – шутник Сеймур, молчальник Фиск и Макгассин, чья речь была полна суховатого юмора. Эти часы пролетали незаметно.

Посетители приходили и уходили, но двое почти неотлучно дежурили у постели Рольфа – высокий, стройный индеец и его четвероногая, остроухая, золотистая тень, задиристая дворняжка, огрызавшаяся на всех чужих и бдительно оборонявшая отвоеванную у всего мира территорию, простирающуюся под краями госпитальной кровати и ограниченную ее четырьмя ножками.

На ночь Куонеб стелил себе одеяло на полу рядом, а днем ухаживал за раненым и, главное, всеми хитростями заставлял его есть как можно больше.

Гарнизонная служба теперь не занимала много времени, и Куонеб уходил в леса стрелять рябчиков. Скукум оказывал ему самую деятельную помощь, выслеживая птиц и облаивая их под деревом, пока индеец тихонько подкрадывался с луком и деревянными стрелами и набивал доверху охотничью сумку. Так что раненому было чем поддерживать силы.

Впрочем, Рольф выздоравливал быстро и спустя неделю уже хорошо ел, хорошо спал и крепнул не по дням, а по часам.

Принимал он участие и в разговорах соседей по палате, выслушивая воспоминания об отцовских домах среди гор Вермонта, о родных очагах у далеких озер и речек, о белокурых детишках, ждущих возвращения с войны отца или брата. К мужьям приезжали жены, к сыновьям – матери и увозили их, чтобы выхаживать дома. А мысли Рольфа все чаще и чаще обращались к бедной ферме на берегу озера Джордж.

Через две недели он уже начал вставать с постели, а через три – тихонько ковылял по городу в солнечную погоду.

Ходил он и поглядеть на пленных, которых держали под усиленным караулом, чтобы использовать их как заложников или для обмена.

Когда Рольф пришел во второй раз, его окликнул по-французски знакомый голос:

– Никак Рольф! Comment ça va?[40]

И, не зная, радоваться или горестно сочувствовать, он поздоровался с Франсуа Лаколем.

– Ты же поможешь мне удрать, а, Рольф? – прошептал коротышка-француз и подмигнул. – Меня на Ришелье ждут семеро малюток. У них даже муки' нет, и они думают, что их отец пал на поле боя.

– Франсуа, я постараюсь, – ответил Рольф прерывающимся голосом, представив себе этих полусирот.

Вспомнил он и мушкетную пулю, просвистевшую в стороне от него.

Он посоветовался с Макгассином, рассказал ему о том, что произошло у лесопильни. Вермонтец пошел к генералу Макомбу и поведал ему такую трогательную историю, сопроводив ее такой настоятельной просьбой, что шесть часов спустя Франсуа Лаколь, дав честное слово не брать в руки оружия до конца войны, уже шел по тракту в Канаду, снабженный пропуском с подписью самого Макомба.

Рольф узнал среди пленных и еще одного, самого пожилого, с лиловато-сизым лицом и обвислыми щеками, с седыми усами и бородой. Но Майк Киттеринг не узнал Рольфа. В начале войны он бежал из тюрьмы и поступил во вражескую армию. Рольф ужаснулся, увидев, в какую развалину превратился его дядя. Помочь ему он не мог: ведь тогда выяснилось бы, что он беглый арестант и предатель. А потому он просто сказал сочувственно, что такого старика следовало бы устроить поудобнее, и снабдил его большим запасом табака. В душе он простил дядю, но решил, что им лучше не встречаться. Больше они никогда не виделись.

После решающего сражения почти всех ополченцев распустили по домам. Остались лишь некоторые разведчики да гарнизон. Каждый день кто-нибудь весело прощался с остающимися – люди, у которых был дом, возвращались домой. И однажды Рольф приковылял в штаб.

– Генерал, могу я получить отпуск, чтобы съездить… – Он запнулся. – Чтобы съездить домой?

– А я и не знал, что у вас есть дом, Киттеринг. Конечно, я дам вам месячный отпуск и распоряжусь, чтобы вы получили все причитающееся вам жалованье.

…На озере Шамплейн господствуют два ветра: полгода дует северный ветер, изредка меняясь, и полгода – южный.

На следующее же утро по озеру, подгоняемое северным ветром, понеслось каноэ из березовой коры – Рольф полулежал в середине, Куонеб сидел на корме, Скукум – на носу.

Два дня спустя они были в Тайкондероге, нашли помощника, чтобы волоком перебраться на озеро Джордж, и вечером на третий день Куонеб, обвязав шею Скукума веревкой, причалил к пристани Хендрика Ван Трампера.

Друзья открыли дверь кухни. В очаге весело пылали поленья, бурлила, распространяя аппетитный запах, похлебка в кастрюле. Семья садилась ужинать.

«А я и не знал, что у вас есть дом…» – сказал генерал. Посмотрел бы он сейчас, какой прием был оказан вернувшемуся с войны хромающему разведчику! Да, у Рольфа был дом! И, опьяненный этой уверенностью, он перецеловал их всех, даже Аннету, чьи щеки алели, а глаза сияли. Впрочем, ему пришлось за это поплатиться: несколько дней потом она застенчиво и высокомерно его избегала.

Старый Хендрик просто захлебывался от радости:

– Ах, я хочу смеяйться! Это хорошо! Где этот чертов пес? Нет, снимайт веревка! Нынче праздник, и он получайт свою курица!

– Марта, – сказал Рольф, – вы же велели мне приехать к вам, если меня ранят. Вот я и приехал и прихватил полную лодку кое-чего на случай, если не смогу отработать свою долю на ферме.

– Сынок, не надо было ничего привозийт. Мы все тебя тут любийт, ты это знайт! Ты приезжайт, и я все больше рада, а Аннета… она плакайт, когда ты уходийт на война.

– И вовсе нет, мама! Это вы с маленьким Хендриком плакали! – возразила Аннета, отворачивая запылавшее лицо.

На холмах царил октябрь, и деревья оделись в золото, пылали багрянцем, алые и оранжевые стояли дубы и березы. По голубизне неба над ними плыли белые облака, а прозрачная вода озера переливалась синевой.

Сколько раз Куонеб повторял: «Когда я уйду в Край Счастливой Охоты, пусть там всегда будет месяц Листопада, потому что это лучшее время в году!»

Но этот прекрасный месяц солнечной погоды и пламенеющих лесов таил одну угрозу. Если уронить раскаленный уголь на сухую листву, стоит ли потом удивляться, что огненная стихия оголит холмы?

Можно ли поднести свечку к сухой пакле так, чтобы она не запылала? И какой глупец поверит, что юноша и девушка, расставшиеся почти детьми и встретившиеся вновь в первом расцвете мужественной силы и женственной прелести, будут по-прежнему считать себя братом и сестрой?

– Марта, почему Рольф и Аннета все ссорийтся?

– Хендрик, ты совсем слепой, точно крот. Я говорийт, что соседняя ферма совсем не плохая, но Рольф говорийт: «Нет! На озере Джордж земля бедная!» Он хотейт, чтобы вся его семья переезжайт на Гудзон.

Приближался ноябрь, а с ним и конец отпуска. Рольф чувствовал себя не хуже, чем до ранения, и последние две недели, орудуя то вилами, то топором, сумел переделать на ферме немало неотложных дел.

Они успели построить добротную конюшню, подогнав бревна одно к одному так, что им мог бы позавидовать любой столяр.

Но одновременно Рольф днем и ночью воздвигал другое здание – не какую-нибудь лесную хижину, но великолепный приют любимой и любви. Воздвигал он его не на берегу озера и даже не над Гудзоном, но высоко-высоко, выше вершин высочайших гор, над облаками в хрустальном воздухе – и из воздуха. Он строил и строил, пока отпуск почти не кончился, и только тогда осмелился попросить помощи. У Аннеты. И она обещала достроить замок вместе с ним.

Да, фермы по берегам озера Джордж были бедными и лежали в стороне от больших дорог. Этот край не шел ни в какое сравнение ни с Шамплейном, ни с Гудзоном. И уговорить Хендрика, который после десяти лет неустанного труда по-прежнему еле сводил концы с концами, было совсем нетрудно. Будущим летом они поищут себе землю получше. Но пока пришло время вернуться в Платтсбург.

Первого ноября Рольф и Куонеб явились к генералу Макомбу. Однако дела для них не было никакого: гарнизон готовился к зиме, не ожидая больше неприятностей от северных соседей. Почти все ополченцы были распущены, и генерал принял двух разведчиков, только чтобы вручить им приказ о почетном увольнении из армии, надеть на грудь каждого военную медаль, а Рольфу пожать руку еще и за участие в бесстрашной вылазке, когда он заклепал английскую пушку.

…Но вот войне со всеми ее бедствиями подошел конец. В декабре 1814 года был подписан Гентский мир, и ружья водворились на стены хижин. В мирном договоре ни словом не упоминался повод к этой войне – право обыскивать корабли в открытом море. Да и к чему? Смешно было бы, если бы драчун, который допекал мальчишку послабее и вдруг получил нежданный отпор, не просто помирился бы с недавним врагом, но прежде торжественно заявил: «Я, драчун Джон, отныне соглашаюсь, обещаю и обязуюсь больше не задирать тебя, Джонатан, прежде мною допекаемый!» Этот вопрос был разрешен ходом событий, и с правом на обыск навсегда было покончено задолго до заключения мира.

На зиму Рольф с Куонебом вернулись в леса и вновь занялись добычей пушнины, а с наступлением весны, едва завершился сев, Рольф и Ван Трампер купили себе по ферме в верхнем течении Гудзона, вложив в них все деньги, какие у них были и какие им удалось занять.

Рольф настаивал, что земли следует приобрести как можно больше. Хендрик опасался сразу сжечь за собой все мосты, но тут нежданно нашелся желающий приобрести его старую ферму не ради занятия сельским хозяйством, и все решилось само собой.

Свадьбу сыграли еще через год, когда Рольфу исполнилось двадцать три года, а Аннете – девятнадцать. Поселились молодожены, по правде говоря, отнюдь не в замке, но зато их домик был вполне уютным и удобным.

Этот дом положил начало новому селению. Было бы хорошей земли достаточно, а остальное приложится. Соседей становилось все больше, и вскоре не осталось ни одного свободного участка. Рольф с Хендриком обрели достаток, и теперь последний только радовался, что в свое время уступил настояниям зятя: его сыновья подрастали, но земли должно было хватить на всех, и, значит, они останутся дома.

Рольф же завел лавку и занялся скупкой пушнины, а когда накопил достаточную сумму, построил возле водопада лесопильню, вокруг которой и вырос поселок с почтой – на ее вывеске красовалась фамилия Рольфа.

Куонеб, конечно, не расстался с Рольфом, но в дом к нему почти не заглядывал – особенно после того, как дом был перестроен и стал заметно больше. Старый индеец отыскал удобное уединенное место в лесу и поселился там.

Скукум страдал оттого, что не мог быть с обоими своими хозяевами сразу, но нашел выход из положения и жил у обоих по очереди. Он почти не изменился, но тем не менее сумел более или менее постичь непререкаемую зоологическую истину, что куры – это не рябчики, и с надменной снисходительностью взирал теперь на кудахчущую компанию, которая каждое утро сбегалась на зов Аннеты. Более того: в один прекрасный день Скукум сурово положил конец поползновениям соседской дворняжки, чьи познания в орнитологии не шли дальше тех, какими еще недавно довольствовался он сам.

Все это делало ему честь, ибо он был уже далеко не молод и все новое давалось ему с трудом. Когда снег на полях вокруг растаял в седьмой раз, он ушел в Край Счастливой Охоты, где нет дикобразов, зато полным-полно кур – и ни один человек ничего ему не запрещает.

И все же, даже умерев, он продолжал жить, потому что его сменил Скукум Второй, в положенный срок уступивший место Скукуму Третьему, – и так продолжается и по сей день.

Прошло двадцать лет. Рольф преуспевал. Он давно уже стал состоятельным семейным человеком: лавка и лесопильня приносили хороший доход, а в комнатах все время звучал детский смех.

Рольф был очень занятым человеком и опасался добавить себе еще занятий, и тем не менее со временем, не без содействия уже белого как лунь Сая Силванна, он оказался в Олбени на одной скамье со стариком в сенате штата. С каждым годом круг его обязанностей рос – из Олбени он отправился в Нью-Йорк, где вершились торговые дела страны, а оттуда в Вашингтон, ее столицу.

И все же каждый год в охотничий сезон он умудрялся выкроить несколько недель, чтобы провести их в лесу с Куонебом. Они обходили свой прежний участок и заново переживали давние дни, и все это обрело новый смысл, когда к ним присоединился Рольф-младший и тоже беззаветно полюбил лесную жизнь.

Но она больше уже не составляла смысла существования Рольфа-старшего. Все реже ему удавалось вырваться в леса, и состарившийся Куонеб окончательно понял, что встречаются они только в былом. А что их пути разошлись, ему стало ясно еще тогда, когда на берегу Гудзона вырос большой дом.

Любовь индейца к Нибоваке осталась прежней, уважение к нему даже усилилось, но Куонеб отдавал себе отчет, что с каждым годом между ними остается все меньше общего. Рольф ушел от него, и он вновь остался таким же одиноким, каким был в день их первой встречи. И он знал также, что его путь – это путь невозвратного прошлого.

– Моя мудрость – это мудрость лесов, – говорил он. – Но леса быстро вырубаются. Еще несколько лет, и тут не останется ни единого дерева, и мудрость моя станет глупостью. Здесь везде правит новая сила, которая называется «торговля», и она съест все, даже людей. Ты мудр, Нибовака, что гребешь по течению, ты устроил так, что сила эта помогает тебе. Но она не для меня. Еда для утоления голода, удобная постель – больше мне ничего не нужно, чтобы встречать и провожать солнце.

Куонеб поселился на противоположном склоне долины, откуда был хорошо виден восточный край неба. Двадцать пять лет, добавившиеся к пятидесяти, которые он прожил в краю Майн Майано, заставили потускнеть его глаза, одели снегом голову, но не угасили ни его дух, ни любовь к сосновым лесам и утренней заре. Даже чаще, чем в былые дни, старик поднимался со своим песенным барабаном на скалу. И там, потому что скала была высокой и ее обдували холодные ветры, он поставил небольшое жилище со входом, обращенным на восток.

Индеец состарился и уже не мог охотиться, но его поддерживала крепкая рука – рука пятнадцатилетнего мальчика, которого он когда-то приютил. Еды и теплых одеял у Куонеба всегда было вдоволь, и он мог без помех бродить по лесу у скалы.

Но его томил иной голод, утоление которому не мог бы найти даже предусмотрительный Нибовака, да он никогда с ним об этом и не говорил. И Куонеб построил еще один шалаш, со входом, обращенным на запад, чтобы смотреть, как заходит солнце. Сидя у костерка, настраивая свой барабан, он часто пел небу, пылающему огнем и золотом:

А потом Куонеб ушел, и никто этого не видел. Но он попросил охотника, которого встретил в нескольких милях:

– Скажи Нибоваке, что я услышал новую песню. Мы принадлежим закату, но наступает новый день. И я должен увидеть землю Майн Майано, край зари, где солнце встает из моря.

День спустя Рольф узнал, что Куонеб ушел, и утром поспешил в Олбени. Скукум Четвертый прыгнул в каноэ, когда он уже оттолкнулся от берега. Рольф хотел было высадить его, но пес умоляюще посмотрел на него и отчаянно завилял хвостом. Конечно, он имел право отправиться за стариком.

В Олбени Рольф навел справки. «Да, несколько дней назад индеец сел тут на пароход». В Нью-Йорке Рольф не стал тратить время на розыски своего друга, он сразу отправился на пароходе в Стэмфорд, а оттуда поспешил в давно знакомые леса, где жил и страдал в далекую пору отрочества и где нашел себя.

Неподалеку от скалы, все еще называвшейся скалой Куонеба, теперь стоял дом, и от его обитателей Рольф узнал, что в предрассветные часы накануне они слышали удары барабана и странную песню на неизвестном языке.

Едва рассвело, Рольф поспешил к скале, надеясь увидеть временный шалаш на том месте, где когда-то стоял вигвам. Но там было пусто. Он взобрался на скалу, и нынешний Скукум испуганно вздыбил загривок, увидев неподвижно распростертого человека. Его длинные прямые волосы были совсем седыми, а рядом, умолкнув навек, лежал песенный барабан его народа.

Обитатели дома узнали от Рольфа, что накануне ночью они слышали пение Куонеба, вернувшегося встретить свой конец на земле предков, и пел он песню пляски духов:

Более половины этой книги посвящено рассказам о волках, оставивших след в истории, ибо из всех диких животных именно волк особенно интересовал наших предков-ариев в ту пору, когда люди жаждали света и искали наставников, чтобы выбраться из дикого состояния.

На протяжении всей ранней истории Европы волки наводили по ночам ужас на людей и зверей. Должно быть, их были тысячи, если не миллионы, а поскольку они были не только многочисленны, но еще и хитры и сильны, не было на свете существа, которое могло бы противостоять волкам и успешно бороться с ними.

Высокие стены и ночная стража были непременным условием человеческого существования на суше. Дикие животные укрывались в норах, в кронах деревьев, в непроходимой чащобе, на островах или на неприступных скалах, где было легко обороняться.

Однако волчья напасть не отступала. Страх перед волками воцарился во всем мире и не слабел. Тем не менее в исторических источниках волки упоминаются сравнительно мало. Почему? Поясним на примере.

В Чикаго с его подземными лабиринтами и темными уголками живут миллионы крыс. Однако мы не видим ежедневных упоминаний об этом обстоятельстве в современных хрониках. Это общеизвестно и воспринимается как должное, и разрушения, причиняемые крысами, учитываются при планировании ежегодных ожидаемых накладных расходов. Лишь когда пожар или потоп вынуждают крыс выйти на свет и отчаянной ордой нападать на собак и людей, убивать детей и других беззащитных существ – лишь тогда их начинают замечать. И в каждой газете появляется леденящая душу заметка с описанием всех подробностей.

Так и с волками. Когда чинимые ими разрушения не выходят за рамки обычного, их воспринимают как неизбежное зло, но, если суровая зима заставляет волков сбиться в более многочисленные и свирепые стаи и они открыто выходят к людям и опустошают город, вот тогда они становятся героями исторической хроники. Или когда на сцену выходит какой-нибудь волк гигантских размеров и сверхволчьей хитрости – вот тогда о нем складывают восхитительную историю, ужасную, душераздирающую, незабываемую, и выписывают эту главу красными-красными буквами.

Было бы легко перечислить весь сонм этих героических волков по именам, а иногда и рассказать кое-что об их жизни. По крайней мере двоим из них чудовищный послужной список обеспечил почетное место в истории – длинные главы, написанные особенно красными буквами. Об этих двоих я рассказываю достаточно пространно – «Курто, король французских волков» (1430 г.) и «Жеводанский Зверь» с юга Франции (1764 г.). Оба они принадлежали к категории людоедов. Хотя все основные сюжетные линии этих рассказов исторически точны, я дал себе полную волю дополнять и украшать их.

«Патрик и последние волки Ирландии» – подлинная история. Описанный в ней случай имел место в действительности, хотя в пересказе я его несколько развил. Однако нет никаких сомнений, что Рори Кара, знаменитый волчатник, и его юный помощник убили в Тироне двух гигантских волков примерно в 1658 году[41].

«Крошка Мари и волки» вкратце рассказана анонимным автором «Охоты на волков в Бретани» (1850). Он приводит ее как реальную историю, которая, в противоположность легенде о Курто, показывает, насколько современные французские волки приучились уважать человеческую жизнь.

Основная мысль рассказа «Волк и первобытный закон» навеяна несколькими охотничьими рассказами. Своими глазами я ничего подобного не видел, но слышал о множестве таких случаев. Последний эпизод в самых общих чертах изложил мне Джеймс Р. Лаутер из Виктории в Британской Колумбии. Он подтвердит его истинность.

«Ринкон, или Зов в ночи» по большей части основан на личном опыте, но дополнен и расширен настолько, насколько это способствует романтическому замыслу.

«Волк на подножке» излагает подлинные события безо всяких прикрас.

В стародавние времена американский волк был в первую очередь существом доблестным и быстроногим. Эти качества добывали ему пропитание, и он не боялся никого – даже самых доблестных и быстроногих.

Однако стоило появиться на сцене белому человеку, и для волков Великих Равнин все изменилось: ведь белый человек располагал быстроногими лошадьми и современным смертоносным оружием, а такое сочетание слишком опасно для любого зверя, даже самого отважного.

Оно обратило свирепого, не знающего удержу волка Великих Равнин в самое хитрое существо из всех, кто когда-либо жил на просторах Запада.

Те, кто считает волка ненавистным зверем, губителем стад, разорителем ранчо, должно быть, удивятся и узнают много нового, если задумаются над историей Уоски, основанной на нескольких хорошо задокументированных случаях. Мое личное знакомство с этим свирепым созданием ограничено двумя-тремя попытками поохотиться на него в окрестностях Медоры, в Северной Дакоте. Однако описанные случаи подтверждаются показаниями многих людей, чьи имена обладают весом, хотя, безусловно, нет никаких сомнений, что образ главного героя списан не с одного волка, а с нескольких разных.

Нам удастся взглянуть на это животное по-новому – и это будет очень полезно, – если мы учтем, что волк – это просто большая дикая собака, которая добывает себе пропитание хитростью и крепкими клыками. Волки могут быть на удивление разными по силе и уму; большинство обладают героической отвагой, но знавал я и таких, которые, очутившись в суровых обстоятельствах, вели себя как конченые трусы. По характеру волки порой отличаются друг от друга, как святой от дьявола: умственно одни из них настолько неразвиты, что их только и можно отнести к категории дурачков, а другие от природы до того хитры, что словно наделены какой-то потусторонней гениальностью.

Эта книга по большей части посвящена знаменитым волкам. Это потому, что и симпатии, и ученые занятия привели меня в основном в эту область. Однако мне доводилось в реальной жизни убеждаться, что и среди других животных попадаются самые что ни на есть герои народных сказок.

«История Морковки» – вымысел, основанный на моем личном опыте.

То же самое относится и к «Чикари».

«Хэнк и Джефф» – легенда кентуккийских лесов. Я слышал ее в детстве и много раз пересказывал у костра, но лишь недавно изложил на бумаге.

«Чиллингемский бык» – случай, которому я был очевидцем, и я описываю его как есть.

Заключительный панегирик – «Кто были эти герои?» – записан по памяти. Я не знаю, где видел его на бумаге.

Те из вас, кто считает, будто в мире есть лишь два вида чувств – человеческие эмоции и животные импульсы (на значительно более низком уровне), – не в состоянии черпать из глубоких источников истины. Вы едва скользнули взглядом по их поверхности, предпочитая стоячие воды невежества, называемые словарями и энциклопедиями.

Надеюсь, мне удастся увлечь вас за собой, и мы вместе посидим у костров свидетелей былых времен, выслушаем их богохульные истины, добудем крупицы золота из их отвала и познаем то великое, что рождается из ежедневного и еженощного общения человека с животными – но гибнет, столкнувшись с косностью церковников, с какой они в минувшие века клеймили космогонию Коперника.

По традиции мы представляем себе волка как существо отвратительное, как чудовище, способное лишь на зверства и убийства и движимое лишь самыми низменными мотивами – не выше чревоугодия.

Однако я видел и таких волков, которые в вопросах диеты были деликатны, словно лани. Я слышал о волках, чьей важнейшей отличительной чертой была мудрость.

Я знавал волков, для которых главной жизненной силой была страсть к приключениям. Я слышал рассказы о волках, которыми двигала в основном жажда мести.

Я встречал множество волков, чьим всепоглощающим мотивом была любовь к детенышам. Я видел волков, чьей основной страстью была преданность нежно любимой супруге. Я слышал о волках, заключавших братские соглашения, нерушимые дружеские союзы с совершенно другими животными.

И мне известно по крайней мере об одном волке, для которого наипервейшим долгом в жизни была преданная любовь к своей слепой беспомощной старой матери.

О вы, те, кто услышит эту легенду такой, какой я перенял ее от охотников и от полынного клана дальнего Северо-Запада, – слушайте же историю об Уоске и ее отважном сыне Шишоке.

Году примерно в тысяча восемьсот девяностом жила-была в долине Малой Миссури знаменитая белая волчица, гроза коров и овец.

Была она не особенно крупной и не слишком быстроногой, зато от природы обладала такой сверхволчьей хитростью, что ее знали и боялись от Сентинел-Бьютт до Паланаты и от Дедвуда на запад до самой реки Паудер – десять тысяч квадратных миль лучших пастбищ на всем Западе.

Она никогда не убивала ни овец, ни крупных молодых волов, но питала особое пристрастие к годовалым бычкам, предпочтительно породистым, – ведь именно в ту пору беломордые герефорды начали вытеснять в здешних краях ушедших в прошлое лонгхорнов[42].

Все знали эту волчицу по белому цвету шерсти, дырке в левом ухе и отсутствию мизинцев на обеих передних лапах – было ли это врожденное уродство или последствия несчастного случая, оставалось неизвестным.

Волки создают пары на всю жизнь и обычно охотятся тоже парами – хороший пример командной игры в идеальных партнерских отношениях.

Никто никогда не видел друга белой волчицы, считали, что его убили, когда она была еще молода, и с тех пор она жила одна, не считая общества своего последнего помета.

В самой непроходимой и неприветливой части Пустынных земель к западу от Малой Миссури охотник по имени Бад Далхаузи обнаружил логово с волчатами. Он заметил там и взрослую волчицу, мать волчат, как он решил, но она оказалась слишком пуглива, и к ней было не приблизиться. Она была почти чисто-белая, и потом, когда охотник изучил ее следы, он заметил, что обе передние лапы оставляют отпечатки только трех подушечек, что окончательно подтвердило ее личность.

Он забрался в логово и нашел пятерых волчат. Четверых убил в расчете на поживу, но одного особенно шустрого «маленького паршивца» пощадил, чтобы на него приманить мать, а может, и обоих родителей. Волчонок был такой же пепельно-серый, что и остальные, но голова и морда у него были подкрашены красной охрой, и по этой причине охотник окрестил его Рыжеголовым.

Чтобы приманить волчицу, он прошел пешком от логова в каменистом овраге через неприступные скалы, волоча за собой одного из мертвых волчат. Затем, снова сев в седло, тащил труп за собой на лассо до самого ранчо – целых пять миль, пять долгих миль по ухабистой дороге.

Когда он добрался до места, от тельца волчонка мало что осталось – но достаточно, чтобы потребовать за него награду в пять долларов.

Теперь охотник на волков подготовился к неизбежному визиту матери, который должен был состояться той же ночью. Отошел на четверть мили от ранчо на голую проплешину, где росла только юкка, и то местами, и там устроил западню. Надел на шею Рыжеголовому ошейник с прочной собачьей цепью и пристегнул ее к надежно вбитому колу. А там, куда волчонок на цепи уже не мог дотянуться, закопал четыре крепких волчьих капкана, закопал с великим искусством опытного охотника, так, что ничей взгляд не мог бы заметить ни малейшего намека на потайную ловушку. Потом он небрежно разбросал между капканами куски кактуса, оставив чистые места только на ловушках. Ни один волк не станет наступать на кактус: избегать его – один из первых уроков в волчьих школах.

Теперь все было готово к визиту скорбящей матери, которая должна была явиться ночью спасать своего младенца. Были приняты все меры предосторожности, чтобы западня сработала, но у волка есть одно чувство, которое отточено до совершенства и которое не обманешь. Это обоняние: запах железа для нас совсем неуловим, но для волка так же силен, как и страшен. Даже когда железо спрятано в земле, даже когда оно замаскировано разными другими мощными ароматами, матерый волк всегда его учует. Но с другой стороны, вид и запах детеныша должны были вынудить волчицу на отчаянные поступки, а следовательно, она не станет придавать значения запахам. Вот как все произошло.

Ночной ветер вовсю разгулялся, когда истосковавшаяся мать-волчица примчалась по тропе, которую проложил волчатник. Он искусно притупил ее подозрения, устроив свою западню и поместив приманку на ровном открытом месте. Мать-волчица бежала против ветра. Когда она вышла на проплешину, ее легкий галоп замедлился до рыси, а потом и до шага, а пленный волчонок, почуяв приближение матери, запищал своим младенческим голоском, завизжал и заскулил все громче и настойчивее.

Волчица подавила в себе материнский инстинкт, который требовал броситься прямо к нему, и оббежала проплешину по краю, опустив нос к земле. Оценила все запахи, все предметы. Цепь, на которую посадили волчонка, была длиной шесть футов, поэтому, бегая вокруг кола, он описывал двенадцатифутовый круг, а сразу за его границами прятались четыре мощных капкана с беспощадными зубьями – они затаились, неразличимые, и только и ждали, когда можно будет сделать свое дело и показать свою великую мощь.

Однако запах железа скрыть не удалось, и, когда мать-волчица обходила проплешину, она прекрасно понимала, что ее ждет. Ей было неясно, почему волчонок не бежит к ней…

Одним стремительным прыжком она преодолела расстояние от внешнего круга, где ей ничего не грозило, через кольцо зарытых капканов, в безопасный внутренний круг и оказалась рядом со своим беспомощным волчонком. Схватила его, как хватают детенышей все волчицы и кошки – за загривок. Но в этом случае, по счастливому стечению обстоятельств, загривок был прикрыт и защищен кожаным ошейником. С волчонком в пасти она хотела было снова перепрыгнуть через кольцо невидимых опасностей и вложила в этот прыжок все силы. Однако цепь натянулась и остановила волчицу страшным рывком, который сбросил ее на землю. От этого волчонок мог бы погибнуть, но, к счастью для него, всю силу рывка взяли на себя цепь и ошейник, а кол в земле так расшатался, что при следующем прыжке выскочил, и мать-волчица бросилась прочь со спасенным детенышем в пасти, волоча за собой цепь и кол.

Она мчалась на полной скорости три мили, на которые простиралась открытая равнина. Затем, добравшись до оврагов, заросших густыми кустами, побежала медленнее и в укромном местечке прилегла покормить волчонка. Ему это было очень кстати. Но его радость утоления голода меркла по сравнению с той радостью, которую чувствовала мать, утолившая сердечную тоску.

Здесь она оставила волчонка и отправилась на поиски пищи, как делала каждую ночь. И здесь лежал он один, когда на рассвете явился охотник. Он отправился еще до зари посмотреть, чего достигла его западня. Красноречивые следы рассказали ему все, что произошло ночью, и он стремительно поскакал вдогонку за сбежавшей матерью и ее детенышем, взяв с собой ищейку и нескольких охотничьих собак.

Они прямиком направились к убежищу юного разбойника.

В этот самый миг вернулась мать с зайцем в зубах. Рука охотника метнулась к оружию, пуля просвистела у самой головы матери. Волчица перепрыгнула через ближайшую каменную гряду и скрылась из виду.

В сущности, волк боится только одного – оружия, грома, убивающего на расстоянии. Он никогда не пойдет против него. И мать-волчица убежала.

Собаки нашли Рыжеголового без труда. Он пытался удрать, но на нем по-прежнему был ошейник с цепью, привязанные к тяжелому колу, который застрял в кустах и не пускал его, так что Баду Далхаузи ничего не стоило забрать волчонка.

Через час он был накрепко заперт на ранчо в клетке из частой проволочной сетки; ему предложили коровье молоко и куриные головы – и то и другое он сердито отверг.

Все попытки изловить белую волчицу кончались полным провалом. Как видно, она потеряла след своего детеныша и не знала, где его держат, а может быть, сочла безнадежными любые планы спасения. Сама она продолжала охотиться. Годовалые телки с перекушенными подколенными сухожилиями и перегрызенным горлом, от туш которых были отъедены лишь самые лакомые куски, в сочетании со следами, где на обоих передних лапах отсутствовали мизинцы, а также с одним-двумя случаями, когда в свете костра мелькала белая волчица с дыркой в левом ухе, – все это говорило сообществу скотоводов, что старая белая дьяволица по-прежнему бесчинствует в их владениях.

Рыжий волчонок тем временем подрастал. Он научился лакать молоко из блюдца, угощаться куриными головами и обрезками говядины и начал стремительно расти. В три месяца стало ясно, что в будущем он превратится в настоящее чудовище.

Затем в один прекрасный день на ранчо прискакал некто полковник Коди, больше известный как Буффало Билл. Когда он увидел большого бестолкового волчонка с медно-рыжей шерстью, им овладело страстное желание заполучить его, что и привело к тому, что охотник получил двойную награду, а Билл ускакал с волчонком.

На ранчо Коди волчонок прожил год, и именно там один следопыт-индеец назвал его Шишока, что тоже значит Рыжеголовый. За время жизни на ранчо Шишока узнал много всего такого, что принесло ему огромную пользу в дальнейшей жизни и чего он не узнал бы на воле – например, сравнительную опасность мужчины, женщины и ребенка, удручающее бремя цепи, ценность умения залечь и не показываться, когда наблюдение полезнее бегства, значение того, что в сторону бойни направляется гриф-трупоед, смысл звуков сигнального рожка, а главное – что запах стрихнина сулит смерть.

Все это время рыжего волка держали на цепи, а на случай непогоды снабдили будкой, однако он, по-видимому, рос настолько смирным и похожим на пса, что Буффало Билл решил предоставить ему больше свободы. Однажды он отстегнул цепь от ошейника волка и пустил его побегать. От ощущения свободы огромный волк пришел в восторг. Он резвился, словно щенок-переросток, однако его без труда удалось подманить большой говяжьей костью, когда настала пора подкрепиться. Этот опыт повторяли раз-другой, но с каждым разом вернуть волка становилось все труднее. А потом в один прекрасный день, когда хозяина не было дома, кухарка спустила огромного волка с цепи, и тот преспокойно направился прочь, сколько кухарка ни свистела ему вслед и ни сулила лакомые кусочки мяса. Больше волка Коди в этих областях Запада не видели.

Под воздействием какого-то врожденного порыва он медленно двинулся на север, часто отдыхая, но все же неуклонно придерживаясь северного направления, пока наконец у него не возникло чувство, что он дома. Он успокоился, только когда вернулся в округ Бьютт в штате Монтана, с его смутно знакомыми холмами и реками и хорошо знакомыми ароматами.

Все, кто охотится на волков и изучает их, знают, что они примерно каждую милю, а то и чаще, помечают какой-то заметный предмет, который служит им справочным бюро. Это может быть бросающийся в глаза валун, бизоний череп, угол ограды и даже кочка у перекрестка двух троп. На этом месте волки оставляют красноречивые пахучие следы, вместе с мочой выделяя мускус, который становится для него источником информации. Состав этого мускуса свой у каждого волка и может быть очень разным, а запах лап оставившего сообщение показывает, откуда он пришел и куда направился.

При такой системе сигналов и записей не стоит удивляться, что Шишока, волчонок Коди, вскоре нашел доброго друга. Вряд ли он узнал в ней свою старую мать, но определенно принял ее как напарника по охоте, а очень скоро ночные пастухи были поставлены в известность, что белая дьяволица, Уоска на индейском наречии, снюхалась с другим волком, великаном с рыжеватой головой и «вроде бы ошейником» на шее.

Они вдвоем обладали новым, еще более сильным сочетанием качеств – ее многолетний опыт и выдающаяся хитрость вкупе с его молодостью, силой, скоростью и усвоенными на ранчо знаниями о человеческих повадках.

Цветистые рассказы об их неимоверном хитроумии стали постоянной темой у ночных костров. Одна их уловка была пастухам в новинку. Волчица, более миниатюрная, проникала на скотный двор, хватала там какое-нибудь шумное существо, свинью или курицу. И держала, пока та громко визжала или кудахтала. На шум сбегались все люди и собаки с убийственными намерениями, а когда они опасно приближались, волчица выпускала жертву и скрывалась в ночи, а собаки некоторое время преследовали ее с громким лаем. Тем временем большой волк нападал на телячий загон и пугал бычков до безумия, так что они валили забор из штакетника и проволоки и разбегались, что и давало волкам искомую возможность выбрать себе добычу и попировать на приволье.

Была у них и другая уловка, еще более искусная, против которой человеку было ничего не поделать: они никогда не возвращались к убитой добыче во второй раз и никогда никого не убивали дважды на одном месте.

Другой трюк заметил один скотовод, который клянется, что все именно так и было. Он с дозорного холма осматривал окрестности в бинокль, когда вдали увидел волка – того, что покрупнее. Тот лежал мертвый. В траве ярдах в пятидесяти от него притаился волк помельче – белая волчица. Над ними в небе парил гриф-трупоед, который всегда начеку, нет ли где падали. Гриф пролетел над ними, заложил круг, стал снижаться – и ловко спикировал рядом с трупом, целясь в голову, поскольку глаза трупа – всегда легкая и лакомая добыча. Но тут труп мигом ожил, гриф был схвачен, а белая волчица покинула свой пост и подбежала разделить необычное угощение.

Но, пожалуй, самый дьявольский замысел этой команды волков был блистательно воплощен однажды вечером, после заката. Охотник с ранчо «Уголок» приобрел громадного датского дога, суку, прекрасно выученную преследовать волчиц и драться с ними. Дело в том, что кобели нередко отказываются преследовать волчиц с целью убийства, а суки датского дога славятся тем, что относятся к самкам других видов даже более враждебно, чем к самцам.

Белая волчица нарочно оббежала загон для скота и оставила оскорбительную метку на седле, лежавшем у ворот. Затем испустила негромкий тоненький вой, как положено волчицам. Охотник схватил ружье и одновременно спустил с цепи свирепую Юнону.

И вот они помчались в погоню – собака неслась со всех ног и лаяла во все горло. А волчица бежала прочь легкими прыжками, молча направляясь именно туда, где охотник поставил на нее западню – а именно четыре мощных капкана вокруг бычьей головы. Волчица ловко обошла их, поскольку нос подсказал ей в точности, где прячется каждый. Зато собака, не разбиравшая дороги, помчалась напролом и угодила сразу в два капкана, а когда стала метаться, сработали и два остальных, и она легла на землю совершенно беспомощная и оказалась в полной власти – чьей же? Огромного серого волка с рыжеватой головой и ошейником на шее. У нее не было никаких шансов. Щелкнули челюсти – раз, другой – и ее испуганный визг оборвался. Там-то поутру и нашел волчатник ее обглоданный труп и изучил следы на песке. На этом месте побывал большой волк, а с ним маленький с изуродованными ногами – а значит…

Десять лет волки продолжали собирать дань с коровьих стад. Потом все скотоводы собрались вместе, чтобы устроить облаву. Итоны, Феррисы, Майеры, Рузвельты, Петерсоны – все со своими многочисленными сворами, все верхом, – прочесали открытую долину Малой Миссури и не убили никого, кроме нескольких койотов и одного-двух серых волков.

Однако Пустынные земли оказались для этой наступательной армии непроходимыми. Здесь всадники были вынуждены остановиться, а их собаки, бросившиеся вперед без прикрытия, сразу вернулись – или не вернулись совсем. Большого волка охотники не видели, но в это самое утро младших Итонов по дороге в школу напугало открывшееся им на другом берегу зрелище рыжей головы и шеи с ошейником, по которым они безошибочно узнали волчонка Коди. Он посмотрел на них с легким любопытством – ни следа угрозы, ни малейшего желания приблизиться или убежать.

Эти мальчики уже умели обращаться с оружием и на следующий день отправились в путь подготовленными. Однако не увидели ни следа волка – ни в тот день, ни через неделю. Тогда они оставили ружья дома, поскольку те требовались для другой цели. И вот прямо на следующий день волк снова был на берегу.

Кто мог предупредить его? Откуда у диких зверей такие сверхъестественные познания? Этого не знает никто. Чтобы это объяснить, придумали даже некоего Ангела-покровителя. Мало ли! Одно несомненно: звери получают предупреждения; главное – уметь к ним прислушиваться. А огромный волк всегда держал свои органы чувств настороже.

До скотоводов постепенно начало доходить одно обстоятельство. Большой волк остался один, хитрая белая волчица куда-то исчезла. Когда и как, неизвестно. Никто так и не явился за обещанной наградой, которую трижды удваивали. Все знали только одно – ее больше нет. А в образе жизни волка наметились странные перемены: он стал чаще убивать ягнят и всегда уносил их с собой, так что и следов не оставалось.

На возвышенностях Запада много диковинных фантастических пейзажей, но Пустынные земли, пожалуй, самый причудливый каприз природы: она словно бы создала его в настроении, граничащем с безумием, лихорадочно нагромоздила как попало несоразмерные цитадели, болота, соборы, башни, увенчанные облаками, радужные скалы, ловчие ямы и провалы, бесчисленные пещеры, западни, зловонные кратеры, тлеющие подземные печи, крошечные волшебные страны, неприступные утесы, адские бездны и чудесные долины – и все это перепутано, перемешано, перекорежено и разделено неимоверными обрывами или коварными участками топкой глины.

Разве что ученый или любознательный искатель приключений – или охотник – наведывается в Пустынные земли; ковбои не делают этого никогда, поскольку скоту туда не пройти. Охотникам на волков случается отважно пробраться за пределы разведанных территорий, но и только.

Охотник Далхаузи был больше чем волчатник. Он был азартный игрок. Мало что вдохновляло его на безумные предприятия, как уверенность в том, что это уже пытались проделать много раз, но успехов не достигли. И когда он узнал, что ниточка дыма на фоне закатного золота – это какой-то непонятный подземный пожар, которого пока никто не видел и даже не приближался к тем местам, он сказал: «Решено! Завтра в полдень я сварю на нем кофе».

Такова была непосредственная причина, заставившая его отправиться в Край Геенны с его незабываемыми красотами и ужасами.

Он оставил лошадь в небольшом овраге, после которого начинались нагромождения глиняных фантазий природы. Здесь были трава и вода. Затем, взвалив на спину заплечный мешок с провиантом и взяв ружье, он двинулся туда, откуда, по-видимому, исходило пламя. Он бродил по коварным тропам и съезжал с опасных склонов, но участок с загадочным дымом постоянно оказывался за непреодолимыми расщелинами. Настал и прошел полдень, а Далхаузи все не сдавался. И лишь ближе к закату признался себе, что до источника дыма, куда он стремился, еще очень далеко.

В тихом месте он развел костер из сухой полыни и приготовил себе пищу, которая была ему так нужна. Затем, когда он уже собирался отходить ко сну, его глаза уловили какое-то движение в ближайшей глинистой расщелине. Он осторожно приблизился, внимательно посмотрел в бинокль – и узнал серого волка Коди, в пасти у которого болтался только что убитый ягненок.

Волк явно куда-то направлялся и точно знал, куда ему надо попасть. Ягненка он нес точно так же, как волчицы носят добычу в логово. Но этот волк, как известно, был самец, а в это время года, осенью, не бывает волчат, которых нужно кормить в логове.

Далхаузи последовал за ним насколько мог, но вскоре потерял бегущего волка из виду. Отметив место – холм с красной вершиной – охотник разложил одеяла для ночевки. Наутро он поспешил обратно к своей лошади и помчался домой. Подземный пожар – это, конечно, любопытно, но тот факт, что волк Коди, которого все так давно искали, устроил себе логово в холмах, был намного важнее.

Найти это логово стало главной целью охотника, и она завладела всеми его мыслями, ведь тогда, несомненно, у седла Далхаузи появится новый скальп, а в его кошельке – десятикратная награда золотом.

Вот почему Далхаузи с напарником в тот день отправились в путь с необычным охотничьим снаряжением. Оружие и провиант – да. Лопаты и ломы – да. Но еще – длинный шест с волчьим капканом, привязанным к концу, и песик, бигль сомнительного происхождения, которого изгнали из чистокровной стаи за то, что он наотрез отказывался лаять на бегу.

Хотя они были проворными путешественниками и опытными охотниками, уже перевалило за полдень, прежде чем они оказались у подножия красного холма, где Бад Далхаузи видел волка накануне вечером. Очутившись на месте, они велели песику взять след:

– Ищи, ищи, Финт! Фас! Фас!

След уже остыл, пройти по нему было непросто. Кроме того, у песика не возникло всепоглощающего желания схватить того зверя, который, по-видимому, оставил его. Однако вокруг не было травы, и глиняная пыль между редкими кустами шалфея позволила людям самим найти след.

Да, он был – огромные отпечатки волчьих лап, след волка, крупнее которого не бывает. Люди шли по нему с полмили, а потом к нему присоединился еще один след – либо другого крупного волка, либо второй след того же самого.

Тут у бигля Финта впервые пробудился некоторый интерес. Запах был сильный, да и хозяин, очевидно, именно этого и хотел. Так что песик зарысил по следу, громко сопя, но не подавая голоса, – зарысил так быстро, что люди запыхались, пытаясь за ним угнаться. Но все же они не выпустили его из виду и через полчаса подошли к одному из тех диковинных образований, которое называют чашами или вулканическими кратерами. На краю они остановились, ибо кратер был глубиной в пятьдесят футов и скорее напоминал воронку, а в самом низу, ближе ко дну, виднелось углубление с отвесными стенками разной высоты с разных сторон. Никакой растительности в нем не было, кроме нескольких чахлых ив посередине, однако многочисленные расщелины и обвалившиеся склоны давали убежище от солнца и непогоды. В середине, как часто бывает в таких чашах, был пруд, куда стекала вся вода, – ясно, что в другие времена года он становился гораздо больше, но сейчас был размером всего с одеяло и служил водопоем разве что для всевозможных птиц.

След большого волка вел сюда. Очевидно, он спрыгнул в чашу. Но стенка была отвесная, в шесть футов высотой, поэтому охотники обошли кратер, чтобы найти более удобный вход.

Они искали напрасно, поскольку все остальные стенки по краю кратера были выше и круче. А когда они осторожно пробирались по дальней стороне, Далхаузи увидел такое, что у него волосы встали дыбом.

Там крался между холмами не кто-нибудь, а гигантский серый волк, тот самый, которого они искали, а в мощных челюстях он тащил, задрав голову, молодую овцу. Люди спрятались за ближайшей грудой камней. Волк, ведомый безошибочным чувством пространства, подошел прямо к краю кратера, к тому самому месту над шестифутовым обрывом, где они только что видели его следы.

Очутившись на этом месте, волк, не медля ни секунды, спрыгнул вниз, а там, положив овцу на землю, раз-другой негромко заскулил, словно подзывая кого-то.

В ответ из пещеры неподалеку показался вовсе не помет волчат, не радостная юная мать, а облезлая, слабая старуха-волчица, едва стоявшая на ногах. Охотники увидели, как весело она машет хвостом, с урчанием схватив тушу овцы. Увидели, как большой волк приветствует почтенную старушку. Он лизнул ее в морду, она лизнула его, после чего он сел на землю, а волчица с довольным рыком, который всегда сопровождает волчьи трапезы, набросилась на овцу.

Гигантский волк не стал есть. Даже видавшие виды охотники были тронуты этим зрелищем, но пришли они не ради сантиментов, а ради того, чтобы совершить убийство.

Обе винтовки нацелились на волка. Но с этой точки он был отчасти скрыт обломками камней. Охотники ждали в надежде, что он сдвинется с места, однако он положил голову на лапы и, похоже, был вполне доволен тем, что может лежать и смотреть, как пирует старая волчица.

Наконец охотники попытались переползти туда, где могли лучше прицелиться. По склону кратера со стуком покатился камешек. Гигантский волк вскочил на ноги, огляделся и ринулся к шестифутовому обрыву. Оба охотника выстрелили – бам, бам!

Однако волк был проворен, охотники слишком поторопились, и пули прошли мимо цели. И тогда волк одним мощным прыжком перемахнул через край чаши и исчез в каком-то овраге поблизости.

Старая волчица, которая чуяла нешуточную опасность, хотя ничего не видела, ретировалась в пещеру рядом и перетащила за собой остатки пиршества.

– Прекрасно, ее мы поймали! – обрадовались охотники. – И пожалуй, скоро поймаем и его.

Затем они сложили воедино все детали головоломки, которые у них скопились. Вот она, старая белая волчица, та самая! Да-да, вот и отверстие от пули в ее левом ухе. Вот же она, застряла в этом кратере, как в ловушке, – ведь единственным выходом оттуда стал бы вертикальный прыжок, который ей совсем не по силам. Здесь у нее есть и вода, и убежище, – но как же пища? И в пещере, и вокруг лежали овечьи кости, доказывавшие, что волчица пробыла здесь узницей целый год и что все это время преданный спутник кормил ее.

Убить старую волчицу было бы просто; впрочем, можно было даже взять ее живой: открыть капкан, привязанный к длинному шесту, сунуть его в логово, где волчица наверняка угодит в него лапой, а потом вытащить наружу.

Но нет же! Был у них и другой план, получше, более дерзкий – сделать из волчицы приманку и таким образом схватить ее верного спутника. Все равно она не сможет выбраться из кратера.

Вот почему Далхаузи и его товарищ со всех ног поспешили домой и вернулись, даже не передохнув, с шестью огромными волчьими капканами, чьи стальные челюсти были достаточно прочны, чтобы удержать даже льва.

Они установили эту ловушку под шестифутовым обрывом – единственным местом, где можно было спуститься в кратер. Натерли свои ноги и капканы свежей овечьей кровью, чтобы отбить запах железа. Зарыли ловушки с величайшим искусством, какого только могут достичь люди их профессии. Принесли лесенку, чтобы выбраться из кратера в другом месте. И наконец, засыпали капканы пылью с клочками ягнячьей шкуры.

Итак, с шестифутовой высоты не было заметно ни следа человека, ни намека на капканы, ни запаха капканов. Западня была безупречной.

Охотники выбрались из кратера в другом месте, забрали лестницу и заторопились в свой лагерь в миле оттуда.

Они знали, что большой волк вряд ли вернется той же ночью. Но нельзя было упускать случай.

Охотники засели в лагере и ждали целый день. На закате они осторожно заняли наблюдательную позицию. Но ловушка осталась нетронутой – ни малейшего беспорядка, ни следа старой волчицы.

Прошел второй день, настал третий. К этому времени старая волчица в пещере глодала кости, которыми когда-то побрезговала.

На третий день охотники рыскали вокруг в поисках подсказок и в пересохшем русле ручья обнаружили совсем свежий след очень большого волка.

Они не стали дожидаться темноты, как было у них в обычае, а быстро и бесшумно направились к кратеру. Снова обнаружили там крупные следы – крупные и свежие. Когда они приблизились к кратеру, до них донесся лязг железных цепей, который ни с чем не перепутаешь. Охотники бросились вперед – и перед ними предстал Шишока, гигантский рыжеголовый волк Коди, в смертоносных страшных тисках по меньшей мере трех капканов. Он бился, вертелся, грыз проклятое железо окровавленными челюстями, рвался на волю с силой, перед которой один капкан не устоял бы. Но его держали целых три.

А рядом скулила, выла и жалась к стенке кратера старая белая Уоска – отчаявшаяся, бессильная – охваченная безумным желанием помочь, но все же бессильная. Она грызла сточенными зубами капкан, лежавший поодаль, – он сработал вхолостую. Бесцельно металась, кусала собственную переднюю лапу, валялась в пыли и выла, задрав морду в небо.

Охотники бросились вперед с ружьями на изготовку. Большой волк сразу узнал своих недругов. Он напряг все силы, взревел и ринулся к ним. Старая волчица тоже грозно зарычала, несмотря на давний страх перед оружием, и подбежала поближе к гиганту, который так ее любил.

Прогремели выстрелы – и они упали рядом, прошитые пулями, в последнем мятежном порыве хватая зубами сталь, хватая зубами пыль. Две огромные звериные души, огромные, сильные, героические души покинули тела.

Охотники спрыгнули в кратер и остановились над еще трепещущей добычей. Перевернули убитых и узнали приметы – пробитое левое ухо, отсутствующие мизинцы. Узнали и большую рыжую голову, и медный ошейник на шее. Вспомнили и чужие рассказы, и свои.

– О боги! Ну и волк! Ну и схватка! Да, это точно старый волк Коди и волчица, за которую он погиб, – но она ему не подруга! Боже милостивый! Он погиб, защищая свою немощную слепую старую мать!

Много раз друзья просили меня рассказать какую-нибудь жуткую и увлекательную историю о столкновениях с опасными дикими зверями: как я спасался от волков на дереве, как едва не стал жертвой гризли, как несколько миль убегал от пумы.

Каждый раз я отвечал одно и то же:

– Дикие животные не опасны. Они тебя не тронут, если ты их не тронешь, – в Америке уж точно. Если бы возникла необходимость, я прошел бы пешком от Мэна до Калифорнии и спал бы один в лесу каждую ночь, и мне не понадобилось бы даже ружье – по крайней мере, для защиты от диких зверей. Ружье потребовалось бы мне только для обороны от человека, а дикие местные животные еще ни разу не представляли для меня серьезной опасности.

Так отвечал я много лет, но теперь вынужден заговорить иначе и признаться, что один раз в жизни на меня все-таки напало опасное дикое животное из тех, что водятся в Америке. И вот как это было.

В 1913 году, когда я был в Англии, наше семейство пригласили навестить лорда Танкервилла в его поместье Чиллингем-касл в Нортумберленде, где в парке содержатся знаменитые дикие быки. Эти быки – единственные сохранившиеся дикие потомки тех ури времен Цезаря, которые водились во всех лесах Северной Европы.

Они еще жили в изобилии в Каледонском лесу на севере Британии, когда в 1220 году барон Масчемп выстроил вокруг мест обитания небольшого стада стену, отгородившую площадь примерно в три тысячи акров, и таким образом основал Чевиот-Лингем-парк. И вот там-то и живут по сей день их потомки, единственные выжившие представители породы, от которой произошли наши обычные коровы.

Изначально они, вероятно, были разной масти – и дымчатые, и рыжие с более темными пятнами – но теперь, после столетий искусственного отбора, при котором планомерно уничтожались все особи, кроме белых, стандартом считается белый окрас с рыжими ушами.

Возможность изучить это знаменитое стадо была весьма соблазнительной, и не прошло и часа после нашего приезда, как я уже рыскал по парку в сопровождении главного смотрителя Ли, вооруженного двустволкой.

Посреди огромного участка леса, окруженного стеной, раскинулся открытый травянистый луг акров в четыреста. Его пересекает ручей. Эта прерия и есть любимое место дикого стада.

Я держался у кромки леса и смотрел – и вскоре понял, что уже прекрасно знаю этих животных: все их движения, голоса и повадки были совсем как у обычных коров с Западных равнин. А поэтому я знал, что сейчас, в мае месяце, мускулистые быки с морщинистой грудью и мощной шеей не так опасны, как бдительные энергичные коровы, ведь у тех рядом телята, и матери только и высматривают, не собирается ли кто обидеть их детенышей, готовые броситься в бой при малейшем намеке на опасность.

Общественное устройство стада напоминало принятое у бизонов и других быков: руководит всеми старая бабушка. Однако хозяин стада – царь-бык, и обычно в пути он держится позади. Быки поменьше должны сторониться его. Их места – по флангам, и они должны быть всегда готовы бежать прочь с его дороги.

Есть в стаде и другая заметная фигура – свергнутый монарх, тот, кто когда-то властвовал над всеми, пока его не победил более сильный бык. В случае наших бизонов средний срок царствования каждого монарха – года три, а затем, когда он терпит поражение, ему уже нет места в задних рядах стада, и он должен брести в стороне, как изгой, в полном одиночестве.

И вот однажды я увидел этого одинокого старого быка, который пасся на расстоянии пущенной стрелы от деревьев, и украдкой сфотографировал его с опушки. Затем, выбрав удобное дерево, которое послужило бы убежищем, если бы мне пришлось спасаться бегством, я не спеша направился к быку. В сотне футов от него я сделал второй снимок. Бык поднял курчавую голову и с любопытством посмотрел на меня. Едва он снова принялся за траву, я тихонько подошел поближе. В тридцати футах остановился. Бык опять поднял голову и пристально уставился на меня, а я тем временем сделал еще одну фотографию. Я не заметил в его взгляде ни страха, ни злобы, – ничего, кроме умеренного любопытства, – но он был всего в тридцати футах и все смотрел на меня. Тут позади послышался тихий свист. Я медленно повернул голову, не осмеливаясь делать резких движений, и краем глаза увидел, что смотритель жестами зовет меня назад. Я попятился, очень-очень медленно, держась лицом к быку. Он глядел на меня, пока я не приблизился к лесу, после чего снова стал щипать траву.

– Я бы не стал так поступать, сэр! Вы искушаете судьбу, – сказал смотритель.

– Да, – ответил я. – Зато я сделал свой снимок.

Назавтра в стаде царили воинственные настроения. Один из молодых быков «почуял силу» – то есть начал мечтать о великой радости и власти, которую можно завоевать, и даже поверил, будто способен прямо сейчас захватить престол царя-быка и стать султаном стада.

Бычий этикет в таких случаях весьма конкретен. Юный бык начал словно бы рокотать – издал тяжкий грохочущий рык, как принято у его сородичей, а потом неспешно, с достоинством вышел вперед на десять шагов и принялся рыть копытом землю, так что грязь полетела в воздух ему же на спину, и при этом продолжал рокотать, но вдруг остановился, поднял морду и испустил одну трубную ноту – «Му, му-у, му-у». Это был вызов на поединок.

Большой бык не повернул головы и не прекратил щипать траву.

Поэтому молодой бык продолжил глухо рокотать и прошагал еще десять шагов, чтобы снова вскопать землю и повторить вызов. Однако царь-бык продолжал щипать траву.

Тогда молодой бык прошел еще десять шагов, очутившись всего в двадцати шагах от царя, и, тщательно выбрав место, опять принялся демонстративно рыть землю копытом. Затем он опустился на колени, вонзил рога в дернину и резко вскинул голову, так что на его белую шкуру посыпался град черной грязи, и в завершение снова бросил вызов – «Му, му-у, му-у».

Тут царь-бык впервые отвлекся от еды и поднял глаза. На задиру он не смотрел – только на холм далеко слева. А молодой бык выбрал холм далеко справа и стал смотреть на него.

Они словно не сознавали присутствия друг друга и простояли так с полминуты. Потом – не знаю, кто и как подал сигнал, – они внезапно ринулись в атаку. Когда они сошлись, земля содрогнулась – и началась схватка. Головы опущены к самой земле, морды назад, ноги выпрямлены и уперты в дерн, могучие шеи бугрятся от усилий, громадные рога так и стучат – щелк, щелк! – норовя поддеть противника снизу, а тяжкое фырканье говорит о звериной ярости и напряжении всех мышц.

Некоторое время они боролись, но никто не побеждал. Потом большой бык начал одолевать соперника за счет веса. Юный бык немного попятился. Большой понял, что дело сдвинулось, собрал все силы, и юный бык был вынужден отступать быстрее. Они подошли к покатому берегу ручья, и молодой оступился – и поехал вниз. Тут большой бык воспользовался случаем: со всей мочи вогнал рога в молодого и со страшной силой толкнул его. Я увидел, как вспучилась кожа на боку, поддетая рогом. Я увидел, как бычок катится, катится кувырком вниз по склону. И я увидел – то есть мне показалось, – что у него вспорото брюхо – но тут, докатившись до самого низа, он вскочил на ноги и убежал, плача, словно теленок: «Ме-е-е, ме-е-е!», и ничего у него не было вспорото, насколько я мог судить.

На этом все было улажено. Царь-бык по-прежнему правил стадом, которое, кстати, продолжало мирно щипать траву и не выразило никакого видимого интереса к решающему поединку.

Назавтра мне пора было уезжать. Я сказал смотрителю:

– Ну, Ли, у меня в камере осталось три кадра. Хочу сегодня получить хорошие снимки.

– Превосходно, сэр.

И мы двинулись в парк.

Там царило некоторое возбуждение: все стадо собралось посреди луга, мыча и бегая по кругу, – «топталось», как говорим мы, жители равнин.

– Что-то стряслось, – сказал я. – Давайте подойдем как можно ближе, а вы держите винтовку наготове.

Смотритель похлопал по тяжелому экспресс-штуцеру[43] и слегка посмеялся, и мы вышли из леса на открытое пространство.

При нашем приближении стадо разделилось надвое. Быки и коровы расступились, но далеко отходить не стали и теперь дико фырчали, задрав хвосты и головы. А там, посреди луга, где они только что толпились, лежал вчерашний бычок.

– Хо-хо! На этот раз большой бык поквитался с ним! – воскликнул смотритель.

Да, очевидно, царь-бык убил соперника. Мы подошли поближе посмотреть. И должен сказать, я был удивлен, поскольку я еще никогда не видел быка в такой странной позе: он лежал на спине, подняв к небу все четыре ноги и неловко повернув голову набок так, что один длинный рог ушел глубоко в землю. Как он попал в такое положение, оставалось только гадать.

Когда я приблизился, быки и коровы по-прежнему бегали вокруг и фырчали, задрав хвосты и головы, с самым грозным видом, но я чувствовал себя в безопасности под защитой двуствольного экспресс-штуцера.

Мы подошли еще ближе и были, пожалуй, ярдах в сорока, когда «мертвый» бык вдруг бешено забил всеми четырьмя копытами в воздухе.

– Вот так та'к, он не мертвый – просто балакается, если вы слыхали такое выражение! – воскликнул я, использовав словечко, которое на севере Англии означает «валяться в грязи».

– Ах да, сэр, мне это известно, – сказал смотритель.

Между тем все скотоводы прекрасно знают, что, когда животное лежит вот так на спине, ему надо помочь подняться, поскольку оно может умереть от удушения: печень давит на легкие. Поэтому смотритель сказал:

– Давайте поставим его на ноги.

– Что ж, помогайте, если угодно, но я – ни за что, – сказал я.

– Почему? – спросил он.

– Потому что я знаю, что он сделает, как только встанет.

– Что?

– Набросится на вас и убьет.

– О, этого я не боюсь.

С этими словами смотритель зашагал вперед.

– Что ж, тогда держите оружие на изготовку; оно понадобится вам.

Он со смехом двинулся дальше.

– Постойте! – сказал я. – Становится интересно. Я хочу сделать снимок.

Так я получил следующий кадр.

Затем Ли положил свою винтовку возле быка, взял огромного зверя за хвост и как следует дернул. Он был крепкий молодой человек, способный сместить заднюю часть быка на фут или даже больше. Этого было достаточно, бык сдвинулся с мертвой точки. А потом бешено забился, перекатился, поднялся, пошатываясь, на ноги, развернулся и бросился прямо на спасителя.

Тот схватил винтовку и хотел бежать, но я закричал:

– Стреляйте! Вам не убежать!

Но он думал, что сможет, и бросился по траве, а бык мчался следом. Не успели они пробежать и двадцати пяти футов, как бык настиг его и злобно поддел рогами.

Смотритель покатился по траве кубарем, но винтовку не выпустил. Бык снова набросился на него, но человек, хотя и лежал на спине, в отчаянии ударил его винтовкой, и острое стальное дуло больно стукнуло зверя в нос. Бык отпрянул, но оббежал человека, поддел его сзади и отшвырнул на двадцать-тридцать футов.

Ли упал ничком, все так же держа винтовку.

Напрасно я вопил:

– Стреляйте! Стреляйте бога ради! Он вас убьет!

Смотритель стрелять не стал, а когда бык напал снова, лягнул нападавшего и умудрился попасть кованым ботинком прямо ему в глаз. Бык замотал головой, зафырчал и развернулся.

Тут он заметил меня, оставил первую жертву и бросился в мою сторону. Я был вооружен только фотокамерой, но понимал, что бежать сейчас было бы хуже всего.

Первой мыслью было снять пиджак, поскольку я видел корриду, и мулета давала мне надежду. Но нет. Я понял, что лучшим ходом сейчас будет сохранять полную неподвижность.

Зверь подбежал ко мне на расстояние футов десяти и остановился. И мы уставились друг на друга, не мигая. Я знал, что следующий миг может стать для меня последним. Но все равно застыл, всей душой надеясь услышать голос винтовки.

Тишина тянулась долго-долго, а затем безо всякой мыслимой причины бык развернулся, помчался прочь галопом и присоединился к стаду, которое, словно в панике, тоже унеслось, топоча копытами, и скрылось из виду.

Я подбежал к распростертому на земле смотрителю и спросил:

– Вы ранены?

– Нет, сэр, не особенно, – слабым голосом проговорил он, едва дыша.

– Что же вы не стреляли?

– Винтовка… не… заряжена, – выдавил он и добавил: – Я не думал, что они опасны.

Да, этот болван носил с собой оружие каждый день, потому что я этого потребовал, но он был так упрям, что даже не вставил в него патроны!

– Не опасны! – воскликнул я. – Ну что ж, теперь вы убедились в обратном. Говорю я вам, я знаю этих животных лучше вашего, хотя не пробыл здесь и недели, а вы прожили тут всю жизнь. Я знаю их потому, что они совершенно такие же, как старые техасские дикие быки.

Я помог ему встать, и хотя он твердил, что не пострадал, но тяжко опирался на меня по пути обратно в замок, а потом, ярдов через сто, осел на землю, совершенно обессилев.

Я привел его в чувство, и мы снова двинулись к дому. Не сразу, с перерывами, но мы прибыли на место, его уложили в постель, послали за врачом.

Тот доложил:

– Кости не сломаны, кожа цела, но он пережил ужасное потрясение.

Так и было; и смотрителю пришлось провести в постели больше месяца. По сути дела, он так и не оправился. Хотя ему было всего тридцать пять лет, он был вынужден уйти на покой, поскольку его признали инвалидом. А все потому, что он не пожелал выучить простой и мудрый урок: старайся все предусмотреть, и тогда опасность минует тебя.

Вот рассказ о том случае, когда я был как никогда близок к тому, чтобы расстаться с жизнью из-за дикого животного, и это было животное той породы, которая распространена в Америке, хотя, чтобы найти его, мне пришлось отправиться в Англию.

Лес Уэльгоа – один из тех громадных нехоженых лесов, которые покрывают центральную возвышенность Финистера, дальней западной оконечности Франции. На его солнечной опушке уютно пристроилась деревня Каре; здесь на крошечной ферме жил Жан Трефранк со своей женой Лили и единственной дочерью, очаровательной малюткой Мари, в которой мать с отцом души не чаяли. когда произошла эта история, ей было шесть лет, и она была наделена всеми милыми чертами, которыми только может быть одарен маленький ребенок на радость всем своим домашним.

Трефранк, как и его соседи, владел тремя акрами земли и старательно возделывал свои угодья, чтобы получить с них все, что возможно. Свой домик он выстроил собственными руками; свинья и несколько кур занимали важное место в его миропорядке. Супруги растили виноград и питались в основном со своего огорода, а дрова приходилось собирать в ближайшем лесу.

Кроме того, Жан исполнял обязанности лесника и полуофициального егеря, и это приносило ему некоторый доход. Ежегодную прибыль давало и время сбора урожая – тогда и Жан, и Лили зарабатывали дополнительные деньги за помощь соседям с жатвой.

Доходы из многочисленных мелких источников, полученные благодаря неустанному труду и скопленные благодаря чисто французской разумной бережливости и непоколебимому здравому смыслу, обеспечивали им вполне уютную жизнь, сулившую те же блага на много лет вперед, и в банке уже даже хранилось маленькое dot – приданое, дожидавшееся того дня, когда Мари станет чьей-то женой.

Их простая жизнь была очень счастливой, можно сказать, идеальной.

На расстоянии брошенного камня от их порога начинался лес, дикий и совсем нехоженый. Более того, там кишели волки – да, видели их редко, зато слышали едва ли не каждую ночь. Однако, как ни странно, эти хищники, еженощно выходившие на промысел, не тревожили мирных поселян из Каре, поскольку все говорили, и говорили часто, и никогда не отрицали, что ни один волк никогда не вредил и не пытался навредить человеку.

Что? Как такое может быть? А как же кошмарные послужные списки Курто и Жеводанского Зверя? Неужели это были просто легенды – или все же подлинные истории о волках?

Нет никаких сомнений в том, что это правдивые описания ужасных чудовищ-людоедов былых времен. Нет никаких сомнений и в том, что волки из леса Уэльгоа совершенно такие же, ведь они прямые потомки тех волков, которые когда-то были грозой всей Франции. И ни в коей мере не выродились с тех пор.

Такие же свирепые, такие же голодные, как их предки, наводившие страх на всех, – но без одной главнейшей черты. Современные волки усвоили важный урок, и урок этот состоит в том, чтобы бояться человека, страшиться его запаха: этот страх знаком всем, и матерым волкам, и подрастающим волчатам. Современный волк ни за что не пойдет против человека и не станет сражаться с ним. А самый мощный, самый убедительный и самый побудительный довод – это порох, современное оружие. Волки усвоили эту истину не сразу, но на самом горьком опыте: человек с дубинкой или с луком и стрелами – это одно, возможная добыча, нет, не легкая, но все же иногда пригодная в пищу, однако человек с современным оружием – это совсем другое дело. «Вы, волки, против них не выстоите. Так что избегайте столкновений, которые могут кончиться для вас только катастрофой». Запах человека – запах ужаса, это входит в школьную программу каждого волчонка, стоит ему научиться бегать, и навсегда запечатлено в его характере. Тут не может быть никаких возражений. Ни один современный волк не пойдет против человека и против того, что издает человеческий запах.

Таково общеизвестное кредо волков из всех уголков Франции – его знают и Пиренеи, и Вогезы, и огромный черный неприступный хребет Финистера, и сам лес Уэльгоа.

Волки в этой обширной сумрачной чащобе и сегодня водятся в изобилии. И именно от знаменитых финистерских волчатников, от Сен-При, де Керифана и лесников Каре, мы и знаем странную историю крошки Мари.

Недавно ménage[44] Трефранка – его стадо – пополнилось маленьким черным барашком. А поскольку лучшая и единственная бесплатная трава была на поляне в лесу, неподалеку от дома, барашка привязывали там каждый день безо всякого надзора, если не считать хрупкой шестилетней девочки. Однако волки, которые водились кругом во множестве, прекрасно понимали, что барашка нужно уважать, раз поблизости есть маленький человек.

Мари каждый день или играла у порога, или уходила на поляну погладить барашка. Иногда она приносила ему гостинцы из сада. А ближе к закату каждый вечер ходила в лес, отвязывала барашка и вела на поводке в хлев, под надежный замок.

Не было никаких сомнений, что запах барашка часто привлекал волков, и они подкрадывались поближе или наблюдали за ним, прячась в зарослях. Но присутствие ребенка действовало на них словно пугало, служило гарантированной защитой. Родители лишний раз убеждались в этом, даже когда замечали поблизости свежие следы матерого волка, вышедшего на промысел.

Волков видели редко, но их сигнальный вой по ночам, их следы, а иногда печальные признаки того, что какой-нибудь теленок или ягненок послужил им ужином, показывали местным жителям, что таящиеся в лесу грозные опасности по-прежнему близко. И все же родители не боялись ни за свою малышку, ни за барашка, когда девочка была поблизости и защищала его своими чарами человеческого присутствия.

Однажды вечером в июле мама Лили, как обычно, сказала:

– Ну, Мари, пора тебе вести барашка в хлев.

Девочка откликнулась издалека: «Да, мамочка», и мать отправилась готовить ужин.

Через полчаса ужин был готов, но Мари не появилась. Мать вышла на порог и позвала: «Мари! Мари!», а затем вернулась к домашним делам. Мари так и не ответила, и еще минут через двадцать за ней отправили Жана.

Он пришел на поляну, где был привязан барашек, но ни девочки, ни барашка нигде не было видно.

Жан все звал и звал девочку. Прибежала Лили, и они вместе принялись обыскивать все вокруг, но безуспешно. Да, они нашли следы Мари и барашка, а рядом следы волка, а может быть, и двух. Однако не было никаких признаков схватки – ни клочков одежды, ни ягнячьей шерсти, ни капель крови.

Родители в ужасе поспешили дальше по еле различимому следу. Он увел их в глубину леса, время от времени они кричали «Мари! Мари!», и их крики были слышны далеко-далеко.

Вскоре солнце село; наступившие сумерки застали их за поисками – и поиски были напрасны.

Жан был отправлен назад – оповестить соседей и уговорить всех принять участие в поисках; а Лили все спешила вперед и то и дело громко кричала: «Мари! Мари!»

После одного из таких лихорадочных воплей она прислушалась и уловила ответ – нет, то была не Мари, то был волк: дикий протяжный вой волка на охоте. Лили и раньше часто слышала его, но теперь у него появился жуткий смысл – вот ответ на ее зов, полный глумливой насмешки.

Вернулся Жан с компанией ближайших соседей, многие из которых были лесники и умелые следопыты. Уже стемнело, но они взяли с собой факелы и фонари. При них были и собаки-ищейки, и они оказались крайне полезными.

В полумиле от опушки, в чаще леса, собаки вывели их на место, где лежали останки барашка – шерсть, немного крови, осколки крупных костей, – но ни следа Мари. Назавтра с первыми проблесками зари поиски возобновились. В лес допустили только лучших следопытов, чтобы ничьи ноги не затоптали по неразумию красноречивые знаки и отпечатки.

Следопыты со всей дотошностью изучили землю от того места, где был привязан барашек, до его смертного одра. Рассказывают, что второй охотник, Кергурлас, прочитал следы и восстановил, как все было: Мари пошла за барашком, как обычно, перед закатом, однако, когда отвязала его, споткнулась о кочку и упала, и барашек вырвался и убежал, охваченный шаловливым настроением. Мари поспешила за ним, но каждый раз, когда она уже готова была схватить волочившуюся по земле веревку, барашек отпрыгивал – и получалось так, что с каждым разом он убегал все дальше в лес. Наконец в четверти мили от опушки Мари сумела схватить веревку и повела барашка – но куда? Она совсем растерялась и запуталась и поэтому пошла не к дому, а в лес, который, по-видимому, заманивал ее многообещающими просветами чуть впереди.

Потом начался вечерний вой волков – волков, вышедших добыть себе мяса. И возможно, иногда в их голосах проскальзывали человеческие нотки, и они словно звали ее. Так и получилось, что ее заманивали все глубже в лес и все дальше от дома.

Вскоре волки обнаружили потерявшихся, стали кружить вокруг и обнюхивать их, но из уважения к девочке либо из страха перед запахом человека не стали трогать барашка.

Девочка, не разбирая дороги, пробиралась в темноте в сторону дома, как она, несомненно, думала, и упала в овраг. Да, следы это показали. Она выпустила короткую веревку, на которой был привязан барашек, тот шарахнулся в сторону и мгновенно был схвачен волками, по-видимому двумя, и быстро сожран почти без остатка.

Таков был печальный рассказ о барашке – но следов девочки не обнаружили. В этом месте последние отпечатки ее ног терялись на каменистой тропинке, уходившей далеко в лес. И сколько ни искали Мари, даже с помощью собак, больше так ничего и не нашли. Можно было подумать, что девочку вознесли живой на небеса.

«Волки унесли», – таково было очевидное объяснение. Однако если так, почему нет ни крови, ни клочков ткани, ни отпечатков человеческих ног, которые можно было бы заметить? Поэтому опытные охотники считали, что Мари жива, что волки ни за что не сделали бы ей ничего дурного. К тому же все знали, что эта малютка, как и все крестьянские дети, прекрасно умела находить в лесу пищу – орехи, ягоды, корешки – и могла прожить на них много дней.

Весь день – и следующий, и следующий, и еще неделю – прошел в усердных, терпеливых, неустанных и бесплодных поисках. Затем начались прохладные дожди, смыли все возможные следы и положили конец всякой надежде, что девочка осталась жива в таком холоде и сырости вдобавок к голоду. Тем не менее каждую ночь на холмах разжигали костры, которые могли бы послужить маяками для потерявшейся малютки. И каждую ночь в каждом доме у леса Уэльгоа ставили на окно канифольную свечу, уповая на то, что это поможет заблудившейся девочке найти дорогу домой.

Соседи один за другим теряли надежду и лишь печально качали головами: «Даже если волки не тронули ее, она наверняка уже умерла от голода и холода».

Только Жан и Лили еще на что-то надеялись. Каждый день с утра до вечера они продолжали отчаянные поиски и углублялись все дальше в лес. И каждую ночь преклоняли колени и молились Тому, Кто больше всего на свете любит детей, и просили Его спасти их малютку и вернуть ее родителям.

Так прошел долгий тяжелый месяц. Все без устали искали Мари. Окрестные жители и даже убитая горем мать теперь понурили головы в отчаянии и сказали: «Да свершится воля Божья!»

Прошло два месяца. На лице Лили застыло скорбное выражение. Соседи уже причислили печальное исчезновение Мари к прочим трагедиям минувших лет, как вдруг пришли поразительные вести из Трегантеру, деревни милях в тридцати от Каре, по другую сторону леса Уэльгоа.

Два угольщика осматривали участок леса, поросший высокими деревьями, в поисках подходящего места, где можно было бы нарубить дров и сделать угольную яму, и тут в кустах заметили какое-то существо размером с собаку, но все покрытое длинными светлыми волосами. Странное животное уклонялось от всех их попыток приблизиться и бегало то на четырех ногах, то на двух, в полусогнутом положении. А когда угольщики попытались догнать его, оно зарычало и завизжало на них в дикой ярости.

Угольщики верили и в фей, и в диких гоблинов и были убеждены, что им попалось именно такое создание. Суеверия лесных жителей запрещали им проливать его кровь. Надо было изловить существо живым. И вот они, целый час пробегав и пропетляв по кустам, сумели вместе перехватить его и повалить на землю.

Существо визжало и бешено кусалось, пока они волокли его на солнечный свет. А там, к своему изумлению, угольщики обнаружили, что изловили девочку. Она была совсем обнаженная, если не считать покрывавшей шею и плечи гривы струящихся золотых волос, в которых застряли репьи и сухие ветки. Тело ее было загорелым до черноты.

По виду она была девочка, но во всем остальном – дикий лесной зверь, который отбивался, царапался, кусался и рычал на своих похитителей. Они затолкали ее в большую угольную корзину и притащили домой в деревню.

Слухи о странном существе распространились, как подобает таким слухам. Люди приезжали из дальних поселений, чтобы посмотреть на эту дикарку, на девочку-гоблина из леса Уэльгоа.

Ей предложили пищу, и воду, и одежду. Она сердито отказывалась от всего, пока ее не оставили одну, и тогда она набросилась на пищу и питье, словно изголодавшееся животное.

Поглядеть на Лесного Эльфа приходили и священник, и знатные охотники из окрестных мест, и вот слухи о находке достигли Каре.

Материнское сердце тут же жарко забилось. Они примчались, Лили и Жан, со всей быстротой, на какую только были способны лошади, запряженные в коляску. Новости об их утрате достигли Трегантеру уже давно, и приезд скорбящих родителей глубоко тронул всех, вызвав в душах ужасающую смесь горя и надежды.

Мать тут же ринулась в комнату, где держали под замком дикую девочку, и никто ей не помешал. Толпа жадно ждала – в напряжении, надежде, сострадании и молчании.

Один взгляд – и Лили бросилась вперед:

– Мари! Мари! Моя потерянная Мари!

Однако отклик потряс ее до глубины души. Бешеный рык, злобный визг – и дикое существо увернулось от нее и, забившись в дальний угол, принялось грозить ей и голосом, и зубами, и пылающими глазами.

– Боже! – вырвалось у очевидцев, охваченных ужасом от такой перемены.

– Оставьте меня! Оставьте меня одну с моей малюткой! – попросила потрясенная мать.

И тогда, оставшись в одиночестве, она опустилась на колени на пол и вознесла Богу молитву, чтобы Он вернул подлинную душу ребенка этому дикому существу, которое враждебно глядело на нее. Затем, нежно воркуя, она стала приближаться и, напевая колыбельную, подобралась так, что смогла дотронуться до девочки дрожащей рукой и погладить свалявшиеся светлые волосы и загорелую кожу. Она гладила, и рык стихал. А потом, когда дикарка стала издавать лишь тихие стоны, мать нежно обняла свою малютку и, прижав к груди, всхлипнула:

– Мари! Мари, сердце мое! Сердце мое! Неужели ты не узнаёшь свою мать?

Дикарка затрепетала в ее объятиях, пелена спала и была отброшена, и крошка Мари зарыдала:

– Мама, мама!

И уткнулась лицом в материнскую грудь.

Лет двадцать назад я гостил зимой у друзей, чье ранчо было в пустыне Мохаве. Огромная роскошная чаша, сформированная при подъеме гор Бернардино, в наши дни выровнялась и покрыта почти что сплошным слоем креозота, кактусами, мескитовыми деревьями и саркобатусом, и там и сям высятся царственные гигантские юкки, которые иногда называют деревьями Иисуса Навина.

Мы направлялись в город – в торговый городок Викторвилл – и на хорошем автомобиле катили по извилистой дороге, которая вела примерно в нужном направлении. Вдруг, к нашему изумлению, мы увидели впереди, ярдах в двухстах от нас, большого серого волка.

Водитель тут же нажал педаль газа в попытке подъехать поближе, чтобы разглядеть животное, пока оно не скрылось в густом колючем кустарнике. Но волк не ринулся в кустарник. Он галопом побежал прямо по середине дороги перед нами, посматривая на нас через плечо.

До этого автомобиль ехал со скоростью около двадцати пяти миль в час, что, пожалуй, предел скорости для волка на короткой дистанции. Так что, разогнавшись до сорока миль, мы догнали волка меньше чем через полмили. Однако и теперь он не сошел с дороги, а по-прежнему мчался галопом примерно ярдах в пяти перед нами.

Моему другу пришлось притормозить, чтобы не переехать волка. Почему тот не сошел с дороги? В чаппарале и между кактусами было достаточно просветов, но нет – он бежал и бежал, все так же посматривая на нас через плечо.

Примерно через милю этой гонки у волка появились признаки усталости. Длинный язык болтался снаружи, с него текла пена, хвост больше не был задорно задран, а дыхание стало тяжким и трудным, так что каждый выдох получался сиплым и прерывистым. Однако с дороги волк так и не свернул.

Еще четверть мили с этой убийственной скоростью – и волк уже едва выдерживал такой темп, чтобы не попасть под машину. Он был прямо перед радиатором, и его пыхтение перекрывало шум двигателя. Тогда я сказал водителю:

– Это совсем не честная игра. Колеса и бензин не могут соревноваться с плотью и кровью, с ногами и звериным дыханием. Тормозите!

Мы сбросили скорость до двадцати миль в час. Запыхавшийся, измученный зверь едва не попадал под колеса, но продолжал бежать по дороге.

Я был в полном недоумении. Потом я попросил водителя:

– Пожалуйста, держитесь ближе к обочине, может быть, мы его объедем.

Это оказалось непросто, поскольку дорога была очень узкая, с двумя глубокими колеями. Пустынные колючки едва не задевали борта. Но затем водитель выбрал относительно ровное место, сумел выехать из колеи и свернул к левой обочине.

Волк взял вправо и поравнялся с машиной; и вдруг, к моему изумлению, весь подобрался и одним огромным прыжком заскочил к нам на подножку.

Там он присел, поджав задние ноги и вытянув передние, и умостился на подножке как мог, упершись лапами изо всех сил. Язык свисал из пасти набок почти на фут, с него капала пена. Волк отчаянно пыхтел, сердце его колотилось так, что ребра ходили ходуном. Голова была низко склонена, все тело дрожало.

Я перегнулся через борт – волк был с моей стороны, наши головы разделяло меньше двух футов. Я смотрел в его сверкающие желтые глаза и не видел ни следа ни злобы, ни угрозы.

Я заговорил с ним.

– Я тебе ничего плохого не сделаю, дружок. Я просто хотел посмотреть на тебя поближе. Я не собирался тебя переезжать.

Я говорил, и склоненная голова понемногу поднималась. Слегка взъерошенная шерсть улеглась. Мало-помалу волку удалось отдышаться. Язык свисал из пасти уже не так сильно, и, пока мы с ревом катили дальше, все признаки отчаянной гонки сошли на нет.

Теперь его глаза были в каком-то футе от моих, и я чувствовал, что вижу в них родственную душу. Интересно, ощущал ли волк то же самое. Думаю, такое вероятно, поскольку он не выказывал ни страха, ни желания спрыгнуть с подножки, хотя его никто не удерживал.

Я хотел погладить его по голове, но мой спутник воскликнул:

– Вы с ума сошли! Он отхватит вам руку!

Я воздержался, хотя, думаю, он был не прав, а я прав. Но я продолжил разговаривать с волком и пытался заручиться его доверием. Думаю, мне это удалось.

Через двадцать минут, за которые мы одолели миль семь-восемь с волком на подножке, мы свернули с большой дороги. На нашем пути было несколько ранчо, и, когда подъехали к первому из них, волк тяжелым взглядом посмотрел на него, а потом на меня, спрыгнул с подножки, подбежал прямиком к хозяйскому дому и улегся на придверном коврике. Как дома, да-да, прямо как дома!

Тут я вспомнил, что на этом ранчо давно держат ручного волка – то есть помесь полицейской ищейки с волком, и что он ручной по характеру, но дикий по привычкам, а по виду ничем не отличается от волка. Наверное, он далеко не в первый раз катался на подножке автомобиля.

Почему собака виляет хвостом? Не случайно. Это часть древнего сигнального кода, и хвост служит белым флагом. Ведь нельзя забывать, что у любой собаки, у которой есть хотя бы одно белое пятно, непременно будет белый кончик хвоста или по крайней мере несколько белых шерстинок в этом месте. По этой и другим причинам мы заключаем, что дикий предок этой собаки тоже обладал белым кончиком хвоста. Мы знаем, что этот дикий предок был некрупный зверь желтой масти со светлыми кругами возле глаз и что на самом деле он был сродни шакалу.

Представим себе, что наша дикая собака-шакал видит, что к ней приближается незнакомое животное, а в дикой природе незнакомец всегда враг; разумно будет первым делом спрятаться и понаблюдать за ним, то есть прижаться к земле и скрыться в траве. Незнакомец подходит поближе, спрятавшаяся дикая собака видит, что это ее сородич, следовательно, не годится в пищу; а может быть, это даже друг. Вот незнакомец уже так близко, что прятаться невозможно, однако сейчас было бы весьма полезно произвести на него должное впечатление, поскольку тогда, вероятно, война сменится миром. Поэтому первая дикая собака встает во весь рост, насколько это удается на четырех лапах, и скованно и настороженно движется вперед, а опознавательная железа у нее работает во всю мощь, и запах разливается вокруг.

Собака номер два тоже встает в полный рост и старается выглядеть как можно крупнее; это вооруженный нейтралитет. Действия собак прекрасно согласованы, ни та ни другая не делают враждебных движений. Наступает пауза. Затем номер один, поскольку она не видит угрозы и стремится к миру, поднимает хвост, так что белый флажок на конце становится выше уровня спины, и машет им из стороны в сторону. Вторая, тоже не желая войны, отвечает таким же сигналом-вилянием. После отмены военных действий заключается мирный договор – и теперь они друзья.

Такие эпизоды издавна повторялись в дикой природе многократно, и сегодня вы, должно быть, видите их каждый день в городах, где встречаются бродячие собаки.

Когда наши солдаты воевали на французском фронте, их униформу раскрасили пятнами тех же цветов, что и земля вокруг, поэтому лежа они становились невидимыми. Но еще у каждого были свои знаки отличия, говорящие о его принадлежности к той или иной армии и подразделению, и свой личный жетон, который можно было предъявить в нужное время. Эти две идеи – униформа, помогающая спрятаться, и знаки, помогающие тебя отождествить, – объясняют окрас большинства диких животных. И знаки отличия у них всегда находятся на тех частях тела, которые особенно легко увидит незнакомец издалека. Именно поэтому у диких собак шерсть сплошь желтоватая с мелкими подпалинами, как сухая трава, – таков их камуфляж, который скрывает зверя, когда он прячется в траве, вжавшись в землю. Но его знаки отличия – блестящие глаза, белые губы и белый кончик хвоста – можно поднять повыше и в нужное время выставить на всеобщее обозрение.

А личный жетон – где он и что это такое? Он у животных не такой, как у солдат, и показать его невозможно. Мы должны помнить, что главный орган чувств у человека – зрение, однако собака в основном полагается на «зрение носа». Если глаза говорят ей: «Дела обстоят так-то и так-то», она думает: «Может быть»; если нос говорит: «Да, это так», тогда собака совершенно в этом уверена. В собачьем царстве лучше один раз унюхать, чем сто раз увидеть. Да, животный мир во всем ниже человека. Когда-то и у человека был отменный нюх, но, очевидно, ему пришлось отказаться от него, когда он переселился в города и многоквартирные дома.

Мир запахов и есть большой мир для собак и всех диких четвероногих. Именно о запахах и о власти запахов нам надо постоянно помнить, чтобы понимать почти все их поступки. Люди узнают друг друга глазами, а собаки – исключительно носом.

На этом важном обстоятельстве природа выстроила обширную систему опознавания по запаху и общения через запахи – то есть ароматические личные жетоны и ароматические беспроводные телефоны.

Важнейшие ароматические железы у собачьего племени – это, во-первых, хвостовые, по обе стороны хвоста у его основания. У большинства собак они отмечены черным пятном. По-видимому, эти хвостовые железы и есть личный жетон. Когда собака или волк желает заявить о себе, но при этом сохранять нейтралитет, хвост поднят у основания, а кончик, флаг, опущен. Шерсть вокруг железы раздвигается, и запах – несомненно, усиленный эмоцией, – разливается беспрепятственно. Его тщательно исследует и оценивает вторая собака, которая хочет как следует изучить незнакомца.

Вторая по важности ароматическая железа – протометра, или третий семенной пузырек, расположенный глубоко в теле таким образом, что его секрет выводится вместе с продуктом почек.

Точно так же как нет двух человек, которые выглядели бы одинаково, нет и двух животных, у которых железы производят совершенно одинаковый запах: по характеру он один и тот же, но у каждой особи свой. И не только это: как глаза могут считывать состояние и настроение каждой особи, так и нос «читает» секрет, вырабатываемый этими железами, и извлекает из этого самые разнообразные сведения. Так что волк, обнаруживший камень или дерево, на которых оставлен секрет желез другого волка, может нам сказать, кто этот другой волк: его личный друг или враг, самец или самка, больной или здоровый, голодный или насытившийся, довольный или затравленный. Сила метки говорит о том, когда она была оставлена, вот только что или несколько дней назад, а запах следов от лап показывает, откуда волк пришел и куда затем направился.

Чтобы такие примечательные доски объявлений приносили как можно больше пользы, их нужно регулярно обновлять, и они должны быть всем известны. Бесчисленные наблюдения над жизнью на равнинах показали мне, что целая страна, населенная волками, оплетена сетью регистрационных пунктов, они же центральные станции ароматических телефонов. Они расставлены с промежутком примерно в милю – то высокий валун, то бизоний череп, то кол в ограде, служащие общепринятым местом, где положено оставлять метки. Каждый волк, вышедший на промысел или просто прогуляться, подходит ко всем таким местам поблизости от своей тропы, и краткое изучение запаха дает ему гораздо больше, чем мы с вами получили бы, если бы просто видели живое существо, которое его оставило. Он сразу понимает, кто нанес предыдущий визит: другой волк, личный друг или враг, самец или самка и пр. – и, если предыдущий волк оставил запах обильной пищи и пришел с севера, голодный новичок получает весьма полезную подсказку.

Поведение волка, пришедшего к одному из таких стендов с ароматическими объявлениями, совершенно такое же, как поведение человека, пришедшего в свой клуб после долгого отсутствия. Он идет к регистрационной книге, бегло просматривает страницу, добавляет свою запись, потом более пристально изучает, кто пришел раньше, узнает друзей и знакомых, отмечает время прибытия – и так далее.

Так и волк, рысящий по равнине, подходит к ароматическому стенду, бегло обследует его, добавляет свою запись (а если это волчица, то она оставляет ее на земле поблизости), затем изучает все более подробно. Иногда, обнаружив метку врага, он заявляет об этом рычанием и бешено роет землю задними ногами, а шерсть у него на спине ощетинивается. Иногда он получает подсказку, где можно перекусить, а иногда запись говорит, что здесь была волчица, которая ищет пару, и это мгновенно переполняет его чувствами, заставляющими забыть о более мелких потребностях, поскольку такое объявление оказывается главным.

А наш лучший друг пес! Неужели мы узнаём все эти чувства и мотивы до единого в его повседневной жизни, нравах и обычаях? Внимание, которое оказывают наши городские собаки телеграфным столбам, – та же самая привычка, просто развита она у них избыточно из-за праздного образа жизни. Не сомневайтесь, никакие привычки не возникают у животных случайно, по прихоти. У любой укоренившейся привычки всегда есть причина – веская, древняя причина.

Дикая собака обычно спит там, где застало ее время сна, и свое одеяло она всегда носит на себе. Она выбирает сухое уютное место. Затем приминает траву или разгребает камешки и ветки, трижды крутанувшись на месте. А ее городская сестрица делает то же самое и сегодня – будь то бульдог на полу, мастиф в саду или избалованный чау-чау на шелковой подушке. Когда приходит время спать, они трижды крутятся на месте, а потом с размаху ложатся. Дикая собака напоследок оборачивает вокруг себя пушистый хвост: она складывает вместе нос и четыре лапы – единственные места, покрытые тонкой кожей, – и укутывает их шерстяным согревающим хвостом. И точно так же поступают и чау-чау, и мастифы, даже если хвосты им не очень нужны или если они такие тоненькие, что не считаются: все равно псы блюдут обычай своего племени, и если терьер не прячет нос под свой виляющий флажок, то только потому, что хвост у него отрублен.

У каждой привычки своя долгая история и своя причина. Но у домашних собак есть две-три привычки, которые до сих пор ставят в тупик всех натуралистов.

Почему собака лает на луну? Иногда я сомневаюсь, что это так. Да, собака и правда лает и воет лунными ночами – но на луну ли? Волки поступают точно так же. Думаю, дело просто в том, что это хорошая ночь для охоты и волки или собаки поют воодушевляющую охотничью песнь своего племени.

Почему собака воет, когда слышит музыку? Уж наверняка не потому, что она ей не нравится, ведь можно просто уйти. Однако она никогда не уходит, а, наоборот, приходит поучаствовать и, насколько мы можем судить, радуется и изо всех сил старается внести свой вклад в мелодию.

Почему – поистине загадка загадок! – чистопородный, упитанный, ухоженный пес, даже шелковистый избалованный чау-чау на бархатной подушечке, благоухающий безгрешностью, не упускает ни единого случая вываляться в самой зловонной тухлятине, предпочитая всему на свете оглушительный тошнотворный запах гниющей рыбы?

Сколько ни дрессируй, ни бей, ни отпугивай собаку – все это бессмысленно: для них нет ничего милее, чем пропитаться этой неописуемой вонью. Если она так сильна для нас, как же она должна действовать на их утонченный нюх? Какое-то безумие, собачья вакханалия, опиумная оргия китайцев. Должно быть, реакция собаки совсем другая, чем у нас, – и да, так и есть: настолько другая, что некоторые называют эту вонь «запах страсти», а если хочешь создать ее искусственно, нужно натолкать дождевых червей в бутылку и выдержать месяц на солнце, чтобы они сгнили, разложились и достигли последней степени тошнотворности. Эта жижа пользуется непостижимым успехом как приманка для волков и других животных, у которых главный ориентир – нюх. Единственное известное объяснение такого безумия – что оно каким-то образом играет на непреодолимом влечении к противоположному полу.

В наши дни считается, что все живое создано в процессе эволюции. Все, что мы есть, и все, что мы имеем, появилось в ходе развития живой природы и развивается до сих пор. Если мы хотим проследить происхождение цивилизации, нам нужно углубиться в прошлое еще до зарождения человечества. Будем считать, что общие очертания нашей цивилизации заданы десятью заповедями Моисея. Четыре из них определяют поведение человека по отношению к Божественной сущности, так что их нельзя применить к миру животных, но шесть, определяющих долг человека по отношению к человеку, очевидно, применяются и у зверей, поскольку они более древнего происхождения, чем человечество. Пять заповедей требуют уважения к властям, к праву собственности, к святости брака, жизни и истины. Шестая суммирует все остальные – как десятая Моисеева у людей[45].

Общение с человеком всегда пагубно сказывается на моральном облике животных, и домашние звери давно забыли о благородстве, принятом среди диких. Но законы собственности соблюдаются вполне зримо и послужат нам иллюстрацией.

К категории права собственности, помимо права на супругов и потомство, относятся также права на пищу, территорию и логово со множеством дальнейших подкатегорий, которые интересуют диких животных, но утратили значение для домашних.

Если вам захочется оценить собственнические инстинкты собаки, дайте ей большую кость, когда она не голодна. Я проделывал это много раз, и в одном достопамятном случае – в Петоски, в штате Мичиган, где жили пять крупных эскимосских упряжных собак, на самом деле на три четверти волки и со всеми чертами диких животных, но достаточно прирученные, чтобы я мог наблюдать за ними. Один из этих псов, вожак, был большой сильный зверь, настоящий задира, а другой, гораздо меньше, старался держаться от этого великана подальше. Как-то раз этот маленький пес оказался возле лагеря один, и я досыта накормил его, а потом дал большую симпатичную кость, на которой еще осталось много вкусных клочков мяса. Пес поступил в точности так, как делают все дикие звери из собачьего царства. Не сказав мне спасибо, он утащил кость и припрятал ее на черный день в болоте в сотне ярдов от нас. Вырыл ямку, затолкал туда кость, затем засыпал ямку носом, не прикасаясь к ней лапами. В заключение он задрал ногу и пометил это место побочным продуктом третьего семенного мешочка. Это была метка собственника, говорящая, что он владелец кости. К ней отнесутся с уважением все дикие звери, которые окажутся поблизости, и большинство собак не тронут кость – разве что они очень голодные или очень бессовестные.

Вскоре к нам не спеша подошел большой пес, задира; проницательный нос подсказал ему, что поблизости есть пища. Он повел этим носом туда-сюда и направился к тайничку маленького пса, который нервно наблюдал за ним из надежного укрытия. Наконец задира оказался меньше чем в десяти футах от тайничка, и стало ясно, что скоро он его найдет, – и тут маленький пес бросился к нему. Несколько прыжков – и вот уже он стоит над тайничком, шерсть дыбом, зубы сверкают. Обычно он боялся вожака до полусмерти, но теперь отважно выступил против него и сказал яснее ясного:

– Это моя кость, я ее спрятал, на ней моя метка, и ты отнимешь ее у меня только через мой труп.

И тогда большой пес – он был очень крупный – зарычал утробно и взрыл землю задней лапой, чтобы выразить презрение, а потом словно бы ответил, фыркнув:

– Да кому она нужна, твоя старая кость.

После чего медленно отступил к дереву в отдалении, где оставил о себе протометрическую запись, и исчез.

Неужели можно было наблюдать и обсуждать этот случай, не упоминая, что не только маленький пес, но и вожак признали закон о собственности и что уверенность в своей правоте придала маленькому псу сил, чтобы отчитать и прогнать собрата, которого он обычно очень боялся.

Наша домашняя овца – потомок дикого снежного барана, вероятно, из Азии. Его шерсть, как и у всех диких овец, состояла из двух слоев: верхняя шерсть была грубая, из остевых волос, предназначенная для носки в суровых условиях, а тонкий подшерсток служил для тепла. Человек в результате отбора и разведения получил овец, у которых нет остевой шерсти, зато прекрасно растет подшерсток. Иногда у некоторых пород овец снова появляется остевая шерсть. Дикие предки овец бродили по плоскогорьям, но для спасения от волков и прочих опасностей убегали в скалы. В этих скалах обитал их родственник дикий козел. Он жил там постоянно.

Когда в брачный сезон два барана устраивали поединок, они сначала расходились на ровной земле футов на пятьдесят, потом бросались друг на друга и сталкивались лбами, так что это было испытание на вес и силу, и в результате эволюция создала мощные рога и шею у снежных баранов. Когда дрались дикие козлы, у них не было места, чтобы разбежаться и наброситься друг на друга. Они встречались на каком-нибудь узком каменном карнизе и там, встав на дыбы и сцепившись рогами, пытались сбросить друг друга в бездну внизу. Потому эволюция и создала у них загнутые рога и чудесные способности драться, стоять и кружиться даже на одной ноге. Этих древних обычаев овцы и козы придерживаются по сей день.

Крупный рогатый скот произошел от диких быков, которые когда-то в изобилии водились в лесах и на равнинах Европы. Они были разной масти, но преобладали, вероятно, бурые быки с темными мордой и ногами и белым брюхом, а также с белой звездочкой на лбу. В остальном они напоминали длиннорогих быков с равнин. Стадо возглавляла старая корова, но распоряжался всеми большой бык. Новорожденных телят коровы прятали два-три дня, пока те не окрепнут и не смогут следовать за матерью. Главным их врагом был волк. Когда на кого-то из стада нападали, остальные сообща бросались его защищать. Когда кого-то одного серьезно ранили, все стадо набрасывалось на него и добивало. Такой калека был бы приманкой для всех опасных хищников, и те стали бы преследовать стадо, так что пришлось бы пожертвовать еще многими. Звучит жестоко, но главный долг общества – перед самим собой, то есть главный долг стада – безопасность стада.

Все то же самое мы наблюдаем сегодня на скотном дворе. Мало что приводит мать-корову в такую ярость, как пес – этот волк скотного двора.

Меньше всего из домашних животных изменилась кошка. Она ведет в целом тот же образ жизни, что и ее дикий предок с верховий Нила, не считая вопросов морали. Очень огорчительно, что одомашнивание у животных всегда приводит к падению нравов.

Другой обычный результат вмешательства человека – изменение установившегося окраса того или иного вида. Пестрому, пегому, несимметричному окрасу домашних животных нет места в природе. Дикие животные раскрашены по определенной схеме, практически симметричной, что помогает сливаться с окружением. У кошек нередко видны следы первоначальной масти, однако довольно часто их первобытная униформа меняется на свою полную противоположность: раньше кошки были желтовато-серые, с небольшими темными пятнами по всему телу, тигриными полосками на морде и черными кольцами на хвосте.

Недавно один приятель сказал мне:

– В моем лесу живет дикая кошка, то есть домашняя кошка, совершенно одичавшая. Она ведет охотничью жизнь и прячет котят в дупле.

Тогда я сказал:

– Позволь, я угадаю, какой она масти.

Я описал первобытную кошку, и он подтвердил, что моя догадка абсолютно верна.

У кошек есть один примечательный обычай, который нуждается в объяснении. Это манера постоянно дергать кончиком хвоста. Когда кошка подкрадывается к птице или подстерегает мышь, в самом деле представляется, что успех зависит от ее абсолютной неподвижности.

Окрас помогает кошке слиться с землей, ее движения идеально выверены, но хвост непрестанно дергается – и невольно думаешь, что это наверняка выдаст ее и пресечет любые попытки подобраться поближе.

Но это ей помогает, и вот как. Когда эта грациозная охотница крадется в траве, она использует все возможности для маскировки, и ее движения рассчитаны так, чтобы обмануть зрение жертвы. Она незаметна благодаря окраске. Всякий, кто ее увидит, различит в лучшем случае нечто пушистое.

Тут появляется другая кошка – либо ее привлекло нечто пушистое, либо она видит перед собой возможную пищу и начинает ее преследовать. Но задолго до того, как она обнаружит добычу, на которую нацелилась первая кошка, дергающийся кончик хвоста, отмеченный национальными цветами, подает ей знак: «Не подходи, я такая же кошка, как ты». Таким образом, виляющий хвост, невидимый для птицы впереди, поскольку его заслоняет тело кошки, становится сигнальным флажком национальных цветов, который прекрасно позволяет кошкам узнать друг друга, а доказательством, что это так, служит тот факт, что все кошки делают это постоянно и что никакой другой очевидной цели здесь быть не может.

Принято считать, что наши лошади произошли от двух разных пород. Одна – это косматые азиатские лошади с грубыми щетками над копытами и торчащими гривами, чалой масти, которым постоянно приходилось сталкиваться и бороться с волками, своими главными врагами, – нрав у них был бойцовский, и у жеребцов имелись мощные собачьи зубы.

Вторая – создания с гладкой шерстью, гладкими копытами и густыми гривами, невероятно быстроногие, мышастой масти, с темной полосой вдоль хребта и, возможно, поперечными полосами на передних ногах. Эти лошади водились в Северной Африке и Юго-Восточной Азии. Самым страшным их врагом был лев, а главной защитой – скорость. Они шарахались при малейшем подозрении, что рядом притаился недруг.

По сей день мы видим эти два характера у наших пород лошадей, какими бы они ни были смешанными. Быстроногая – та, которая шарахается и убегает, а медленная – та, которая набрасывается на противника и дерется, ибо именно так вели себя их предки давным-давно.

Несомненно, чистокровная скаковая лошадь – самое быстрое из всех живых существ, и четвероногих, и двуногих. Скорость была залогом безопасности ее предков, а сухие плоскогорья как нельзя лучше подходили для того, чтобы упражняться в беге. По механическим причинам бегать получается быстрее, когда на каждой ноге у тебя только по одному толстому пальцу, а не по четыре-пять маленьких, поэтому лошади больше не нужны пальцы, которые были у ее предков, и ради скорости их количество свелось к одному.

Однако тем самым она лишилась способности перемещаться по мягкой и болотистой почве и сырым низинам, которых в сельской местности полным-полно. Четырехпалые предки лошади, подобно свиньям и крупному рогатому скоту, чувствовали себя на болотах как дома, но для однопалой лошади это была настоящая западня. И по сей день мы видим, как радуется корова и как пугается лошадь, очутившись в низменности с мягкой почвой. Я наблюдал это бесчисленное множество раз, перегоняя коров и лошадей по западным тропам. Стоит стаду оказаться на каком-нибудь уступчатом склоне у развилки, где одна тропа ведет вниз, а другая вверх, а потом тропы сразу смыкаются, лошади, особенно старшие, идут по верхней сухой тропе, а коровы – по нижней сырой. Особой разницы нет, опасности тоже, но те и другие реагируют на врожденное стремление своего племени, зародившееся еще тогда, когда их предки свободно бродили по диким равнинам.

Если покинуть царство животных и перейти в царство птиц, мы обнаружим целый мир интересных обычаев, принятых в дикой природе, которые сохранились или иногда выходят на первый план у домашней птицы. Утки, гуси, индейки, куры, голуби, цесарки – все они бессознательно рассказывают нам, что они дикие существа и страдают от тягот приусадебной жизни; однако они всегда готовы вернуться к прежним нравам, восстановить у себя привычки и манеры забытых предков. Каждое пятнышко на оперении, каждая нота песни, каждая особенность движения лап и клюва – все рассказывает о давно минувших днях.

Все мы, мальчики, в детстве узнали, что нет никакого смысла следить за курицей, которая ищет себе уютное место, где отложить яйцо, – если эта курица из тех, кто откладывает яйца на открытом пространстве, а не в курятнике. При вас она просто не станет нестись. Так что вам за ней не уследить, разве что из идеального укрытия. Домашняя утка, ставшая белоснежной благодаря вмешательству человека, все равно устраивает гнездо в сухой траве и сидит там неподвижно, словно мертвая, уверенная, что окрас скрывает ее, – точь-в-точь как ее дикая прапрабабка. Голубь, который произошел от дикой каменной горлицы, никогда не будет строить гнездо на дереве, а только в таких местах, которые похожи на карнизы и норки в скалистых утесах его предков.

Видели ли вы, как голубь спасается от сокола, отмечали ли, как он внезапно падает вниз и разворачивается чуть ли не брюшком вверх, чтобы пикирующий враг промахнулся и не поймал его? Наблюдали ли вы, как молодые голуби тренируются под руководством взрослых и учатся этому трюку на их примере? Тогда вы поймете, как человек, отбирая тех голубей, которым этот трюк удавался лучше всех, вывел голубя-турмана.

Однако самые сложные и интересные из всех домашних животных, сохранивших обычаи диких предков, – это высокое голое двуногое существо с длинной шерстью на голове, у которого нет таких зубов и когтей, чтобы защищаться, и которое живет в логовах, нагроможденных друг на друга. Позвольте показать вам семейный портрет таких существ сто тысяч лет назад.

Вскоре после восхода солнца мать семейства выходит из пещеры, расположенной высоко в холмах. У ее груди младенец. За спиной скулят двое других – пяти и десяти лет; оба голодны и хнычут: «Есть, есть!» Один из них берет с каменного уступа сыромятную шкуру дикой лошади, убитой мужчиной, которую теперь используют как корзину. Самый младший ребенок принимается жевать ее край. Мать отнимает ее у него, дергает за ухо, и он заливается слезами. Женщина смотрит на шкуру и троих своих отпрысков. Ее мужчина уже несколько лун не показывался, – наверное, он погиб. В пещере нет пищи, и все голодны. Дичи вокруг предостаточно, но она крупная и сильная и держится вне досягаемости дубинки и копья. В это время года нет ни диких плодов, ни птичьих яиц, но женщина может поступать так же, как делали ей подобные уже миллионы раз до этого. Она может положиться на щедрость Матери Моря.

Она берет сыромятную корзину и говорит отпрыскам:

– Идите за мной, ставьте ноги туда же, куда и я.

Затем она начинает спускаться по каменистому склону, обнаженная, а за ней следуют обнаженные детеныши.

К их пещере ведет подъем из чего-то вроде каменных ступеней – череда грубых выступов, карабкаться по которым в дождливые сезоны опасно, но без них не обойтись, поскольку они защищают жилище от многих свирепых диких тварей.

Внизу тянется длинная полоса каменных обломков и валунов, скатившихся с утеса. Через нее ведет знакомая тропа из удобных плоских камней, так что можно переступать с одного на другой.

– Ставьте ноги, как я, – побуждает женщина детей, и они семенят следом и тихонько хнычут: «Есть, есть!», однако осторожно ставят ноги в точности туда же, куда и мать, посередине каждого плоского камня. Показываются огромные дикие звери – стада косматых лошадей на дальней равнине, северные олени с ветвистыми рогами, семейство мохнатых слонов, которые отламывают сучья в хвойном лесу, и крупный пещерный медведь, который выискивает что-то в камнях. С ними лучше не встречаться, но бояться их не следует, поскольку они не трогают пещерный народ. Но вот пара волков, чьи серые шкуры мелькнули на лесной опушке, – с ними надо считаться. Женщина подбирает хорошую дубинку, и десятилетний мальчик следует ее примеру, а пятилетний хватает большой камень. Они приседают и некоторое время прислушиваются. Потом женщина слышит волчий вой вдали, поэтому отваживается пойти дальше с дубинкой наготове, корзинкой и детьми и входит в полосу густого хвойного леса поперек их дороги.

Там темно и сумрачно, во все стороны ведут тропинки, протоптанные крупными зверями, которые водятся здесь в изобилии и проходят через лес цепочкой следом за вожаком.

– За мной, ставьте ноги туда же, куда и я, – повторяет мать. Когда они входят в сумрак, им попадается большое поваленное дерево, на которое удобно опираться в подлеске. По нему женщина ведет своих детей, а затем еще не раз пользуется такими же стволами. Это не просто удобная опора для ног и легкая тропа, но и залог того, что путник не свалится в какую-нибудь замаскированную ловчую яму; такие ямы пещерные люди часто рыли для оленей и носорогов.

Вскоре семейство сворачивает на звериную тропу, и мать следит, нет ли где-то признаков ловчих ям или опасных зверей. Затем десятилетний мальчик немного отстает, чтобы выдернуть занозу из ноги, а тропа огибает толстое дерево, и мальчик пытается срезать путь напрямик. Мать свирепо рычит и отвешивает сыну подзатыльник.

– Вернись и пройди там, где я.

Тогда мальчик следует по тропе, оставленной цепочкой зверей. Он не знает почему, а мать не объясняет ему то, чему научилась на опыте: «В лесу полно извилистых тропок, которые так или иначе ведут к гибели или в лучшем случае к тому, что ты заблудишься. Ребенок, который не идет след в след за матерью, обязательно свернет на развилке не туда и потеряется. А если ребенок пробудет в этом лесу ночь, да что там, всего час или два, это означает верную смерть. Следовательно, никогда не допускай, чтобы между тобой и матерью оказывалось дерево. Иди цепочкой и ставь ноги туда же, куда и мать».

Итак, оставив позади не меньше двух миль темного леса, семья наконец выходит на открытый берег моря. Сейчас отлив, и на берегу осталась широкая полоса обточенных морем булыжников, скользких, желто-зеленых от водорослей, а далеко за ними виднеется длинный черный риф. Именно туда мать и ведет свою голодную команду.

– Ставьте ноги туда же, куда и я, – приказывает она, когда они пускаются в опасный путь, поскольку оступиться значит сломать руку или ногу, а в те дни сломанная рука или нога сулила верную смерть. У калек не было ни единого шанса, кругом водилось слишком много врагов-людоедов, и выживали только быстрейшие.

Мать ведет детей по скользким обточенным камням, ступая только на плоские верхушки и на самую середину круглых булыжников. Затем они подходят к полосе глубокой воды, где еще колыхаются на волнах прибоя и скрежещут друг о друга оставшиеся с зимы льдины.

– Ставьте ноги, как я. – и она шагает вперед с младенцем на руках, корзиной и дубинкой, осторожно наступая на середину льдин поменьше и никогда – на трещины, и дети с поразительной ловкостью и грацией следуют за ней. Наконец они доходят до большого черного рифа. Он весь испещрен всевозможными моллюсками, а в лужицах, нагретых солнцем, осталась рыба, которую легко убить дубинкой, а потом можно так славно попировать!

С набитыми животами и набитой корзиной из сыромятной кожи они двигаются в обратный путь. Скрежещущие льдины стали еще опаснее, но путникам они не страшны благодаря долгим тренировкам. Они ставят ноги на середину каждой льдины, избегая любых трещин.

Затем они проходят по плоским верхушкам камней. Достигают черного хвойного леса. Солнце уже низко, волки воют, и мать вспоминает, как ее самый старший сын не смог угнаться за ней, попытался срезать напрямик, потерялся, и больше его не видели. Но она ничего не говорит, кроме: «За мной. Ставьте ноги туда же, куда и я». Они выходят из черного леса. Доходят до своего утеса и карабкаются наверх – в безопасную пещеру, где им предстоит поспать, а когда проголодаются, снова поесть.

И назавтра, и точно так же во все другие дни мать внушала детям древний закон тропы: никогда не наступай на трещину, никогда не допускай, чтобы взрослого заслонило от тебя дерево, иди по поваленным деревьям, не выходи из пещеры после захода солнца.

Здесь я привел полностью вымышленную главу из жизни наших диких предков, и все же такое, несомненно, повторялось миллионы раз; да-да, каждый день для каждого отпрыска человеческой расы в тот долгий пещерный период, все сто тысяч лет, пока он тянулся.

Чем же все это доказать? Доказательство – в нас самих. Взгляните, как двое маленьких детей возвращаются домой из школы. Посмотрите, как старательно они идут по водопроводной трубе, проложенной вдоль мостовой, как любят они балансировать на низком парапете. Как естественна и как распространена во всем мире старинная игра «Делай как я». Как тщательно дети следят, чтобы их не отделил друг от друга фонарный столб или ствол дерева. Нет! Они идут цепочкой и обходят его с одной стороны. И как стараются они никогда не наступать на щели между плитками мостовой, всегда ставят ногу на середину камня – и уж точно не на край.

Так поступают все дети. Почему? Их никто этому не учил. Я никогда не слышал, чтобы дети учили друг друга. Этот порыв всегда идет изнутри, потому что так научил нас многовековой опыт еще в те дни, когда подобная осторожность была необходима. Если это неверное объяснение, пусть кто-нибудь придумает лучше.

Есть и еще одна глава ужасного прошлого, которая вписана в наши сердца и память предков. Почему мы любим огонь? Почему боимся темноты?

В те далекие страшные дни не было на свете существа беззащитнее человека. Дикие звери были для него слишком сильными. Несомненно, вдоль границ обитаемых земель человека как вид снова и снова истребляли дикие звери, которые были жестоки, сильны и многочисленны.

Нас не было бы здесь сегодня, если бы наши предки не умели лазать по деревьям. Там они всю ночь сидели рядышком на ветках, дрожали и смотрели вниз, в горящие глаза зверей, которые только и ждали, когда кто-нибудь упадет и послужит им пищей. А если нашим соплеменникам удавалось забиться в пещеру, им все равно приходилось дрожать там всю ночь от страха и холода.

А затем произошла перемена – резкая перемена. Человек открыл огонь. Как? Несомненно, случайно, вероятно после грозы. Это было удивительное зрелище, нечто ужасное и необъяснимое. Огонь пожирал древесину, светил во тьме и отгонял самых страшных лесных тварей. Он служил маяком издалека, мог уничтожить человека – и при этом спасал его от зверей, согревал и утешал. Воистину великая тайна. И чтобы чудо не умерло и не покинуло их, самому мудрому и самому старому из племени поручалось беречь это благословенное ужасное нечто. Хранителем великой тайны, первым священнослужителем – вот кем он был.

Теперь – спасибо этой благодетельной силе – человек мог по ночам сидеть на земле и ничего не бояться. В такие минуты ему не нужно было думать об охоте, более того, темнота и хищники не позволяли ему далеко отходить от костра, и теперь он мог насладиться обществом собратьев. Поэтому речь, игры и социальные взаимодействия стремительно набирали популярность. Безусловно, это было рождение цивилизации – и религии тоже, поскольку огню поклонялись как утешителю, защитнику и великой тайне, покуда гораздо позже не зародилась мысль, что та штука в небе, солнце, делает то же самое, только в гораздо больших масштабах. Двух великих тайн быть не могло, поэтому та, что стояла за обоими этими явлениями, и стала Великой Тайной, единой великой Всеодолевающей силой.

Неопалимая купина Моисея, алтарный огонь большинства первобытных племен, огонь Гестии в Греции и Риме, персидское огнепоклонничество, алтарные свечи наших дней – все это реликты и доказательства этой древней истории.

А вот и другое доказательство. Когда нам требуется развести ночью костер на какой-нибудь поляне в лесу – это чудо, превращающее кошмарный сумрачный лес в ту благодать, которую мы называем домом, – разве не испытываем мы снова весь тот восторг, и ужас, и радость давних времен, когда именно огонь отпугивал диких зверей? О, как страшит само слово «зверь» – слово «животное» не содержит такого оттенка, это слово безобидное и пробуждающее любознательность, в самый раз для детской, но «зверь» – оно помогает все вспомнить, заставляет снова почувствовать эту отвратительную панику и мерзкий холод в крови, возникавший у нас некогда при одной мысли об этих существах. К тем далеким страшным дням восходят все наши суеверия, а также вся наша религия.

И если вы, застигнутые ночью в одиночестве в каком-нибудь уединенном месте, услышите шаги позади или вам померещится чей-то силуэт во мгле, горящий глаз в кустах или тихий глухой рык, от которого сердце останавливается, а волосы встают дыбом, это не значит, что вы трус, дурак или суеверный идиот. Нет – просто этот голос или шаги в темноте, эти глаза и очертания во тьме сыграли на струнах памяти ваших предков, заставили вас вспомнить с ужасающей силой ощущения тех давно минувших дней, когда глаза в ночи или шаги поблизости означали вовсе не какую-то воображаемую опасность, а могучего хищника, который идет за тобой по пятам и с большой вероятностью набросится на тебя через несколько мгновений – и утащит свою беспомощную добычу.

То было в мрачную пору, с 1650 по 1658 год, когда волки рыскали и наводили страх по всему Северу. Тот, кто пожелает познать этот ужас, пусть изучит красные анналы графства Тирон. Тем же, кто пожелает узнать лишь историю о подвиге, я расскажу ее такой, как мне ее передали.

Охотничьи угодья двух последних волков Северной Ирландии располагались в долине Баллиндерри. Это были два гиганта, которые не давали покоя ни одной овцеводческой ферме, собирали дань со всех коровьих стад от высоких холмов Карнтохер за долиной Гленелли до городка Онаклой и дальше на запад до самого Эннискиллена. Посреди лежали низины Баллиголи, где разводили самый лучший скот и куда волки чаще всего совершали свои набеги.

За их головы назначили королевскую награду, по деньгам того времени. Работнику за целый год тяжкого труда платили фунт. Щедрую награду в два фунта назначали за поимку разбойника с большой дороги. А когда за голову Бреннена О'Ша, знаменитого болотного убийцы, предложили целых три фунта, это было целое состояние, что и приблизило его скорую погибель.

Но за двух волков-великанов из окрестностей деревни Баллиголи сулили по пять фунтов за каждую жуткую голову – достаточная награда, чтобы какой-нибудь крестьянин мог безбедно прожить всю жизнь.

Вот какая это была награда, и многие доблестные джентльмены выходили на охоту, и множество собак и прекрасных лошадей принесли они в жертву – и все понапрасну. Ибо двое из Баллиголи были так же хитры, как и сильны, и опасное воинство охотников, псов и лошадей не могло их найти, а крестьяне, которые ночь напролет сидели в карауле с вилами, мушкетами, цепными псами и сигнальными кострами, ни разу не видели ни тени мрачных разрушителей. Нападали эти волки только на неохраняемые стада и именно тогда, когда пастухи ждали этого меньше всего.

Однако любимыми местами для охоты были у них низины вокруг Баллиголи. А между тем вот уже месяц там не было ни одной жертвы. Поперек болота протянулись две цепочки следов, точь-в-точь собачьих, только гораздо крупнее, чем у собаки; слышали и протяжный мелодичный вой, глухой и низкий, и отклик на него издалека. И все деревенские мудрецы поглядели вокруг и мрачно сказали: «Ну, теперь нам надо остерегаться, теперь надо готовиться к тому, что со стад Баллиголи возьмут неподъемную дань».

Рори Кара славился как охотник, истребитель волков, – его и позвал старый добрый лорд Фицуильям. Фицуильям был из ненавистных чужаков, из англичан, но отличался от соплеменников в лучшую сторону, всегда готовый прийти на помощь своим крестьянам. Двадцать засечек было на древке копья Рори, по одной на каждого волка, которого он убил, – а помогали ему в этом огромные угрюмые ирландские волкодавы.

Многих собак потерял он во время этих отчаянных вылазок, и не один его товарищ-охотник пал в схватке. Но Рори, юный великан со стальными мышцами и несравненной выдержкой, пока не знал поражений. Рори Кара был надеждой осажденной долины, и вот что пообещал Фицуильям, когда вызвал его:

– Я вознагражу тебя вдвойне, если ты избавишь нас от этой напасти, и помогу тебе всем, что только потребуется.

Тогда острые серые глаза Рори взглянули еще острее, а его красивые губы промолвили:

– Толпа мне не нужна. Люблю добрую охоту. Я пойду на волков в одиночку.

Той зимней ночью в 1658 году его привели на маленький постоялый двор в Баллиголи. Здесь собрались и скотоводы, и пастухи.

Раздали кружки с потином, и поселяне с восторгом и ужасом стали смотреть на юного атлета, который сидел у очага и спокойно расспрашивал их о набегах и потерях, о расположении высоких каменных стен на пастбищах и об овечьих загонах, которыми были снабжены все фермы.

Хмельное пойло в кружках быстро иссякало, языки понемногу развязывались. Фермер Каван пожаловался на тяжкие убытки в уходящем году – десяток бычков. А овцевод Арма – на то, что его стадо уничтожено полностью. Потом охотник Фойл, стяжавший некоторую славу за то, что изловил двух дерущихся барсуков голыми руками, под воздействием красного потина отпустил крепкое словцо, выпрямился и прорычал:

– Я бы отдал гурт овец за то, чтобы добраться до них. Мне не нужны ни копье, ни дубинка.

Так они шумно бахвалились и задирались, пока их не охватила невиданная жажда героического подвига. Но Кара сидел молча и наблюдал. А в дальнем углу сидел мальчик, тоже молча, и не сводил зачарованных глаз с неустрашимого волчатника, но робко опускал взгляд, когда ему казалось, будто волчатник посматривает в его сторону.

Потом вошел Дули Старк, владелец множества овец, который, как перешептывались иные, был «сассенах» – англичанин. Пришел он последним с самыми последними новостями.

Все его овцы укрывались в загоне за высокими каменными стенами, которые он выстроил. Перепрыгнуть эту стену не мог ни один волк, и ворота были мощные и прочные. Да, он все предусмотрел. Но когда он переходил пустошь, до него донесся с лесистого холма позади протяжный ровный вой, какой никогда не вырвется из горла собаки. И его пони насторожил уши, вскинулся и зафырчал – и поспешил вперед с такой быстротой, что Дули прибыл на место за час до назначенного времени.

Тяжкое молчание охватило разгулявшуюся компанию за столами и у очага. Все глаза устремились на Рори Кара. Раньше он и не прикасался к красному потину, но теперь отпил глоток, на щеках заиграл боевой румянец, и сказал он:

– Кажется, сам Господь дает мне эту попытку. Но огромных волков у вас двое, а у загона для овец двое огромных ворот. Это означает, что в одиночку мне не победить, ведь те ворота, у которых я встану, – к ним-то волки и не пойдут. Так кто готов быть моим спутником на этой охоте? Кто готов стеречь нижние ворота, когда я возьму на себя верхние? Такой спутник должен быть только один, поскольку зрение и чутье у волков отменные, и, если пойдет целая толпа, они и вовсе не покажутся. Кто со мной?

Тут в комнате воцарилась угрюмая тишина. Если бы вошел священник и сказал: «Мне нужен храбрец, который отправится со мной нынче ночью в преисподнюю», – даже на такую просьбу не последовало бы столь явного отрицательного ответа.

– Эй, Фойл, – позвал Рори. – Ты, который голыми руками взял бобра, – неужели у тебя нет желания нанизать волка на свое копье?

– Что-то мне нехорошо сегодня, – отозвался Фойл. – И я поклялся жене и детям святой Бригиттой, что вернусь домой к сроку.

На это Рори улыбнулся и еле слышно хмыкнул:

– Если мне придется идти одному, предсказываю, что успеха я не добьюсь. Если смогу найти себе достаточно смелого подручного, мы оба вернемся богачами.

И тогда раздался звонкий, еще детский голос:

– А я тебе подойду, Рори?

И с места поднялся Патрик О'Лахлан, четырнадцатилетний сын хромого пастуха Кантри О'Лахлана.

Все взгляды в изумлении устремились на него, тихий шепоток нарушил ошарашенное молчание – а Рори сказал:

– Конечно, если ты и правда обладаешь такой твердостью, как кажется, и жаль, что ты сам не так велик, как твой боевой дух. Но в отсутствие более крепких помощников я возьму тебя, какой ты есть. И если волки нападут, мы победим.

Тут языки снова развязались. И кое-кто попытался помешать мальчику. Но Рори только высмеял их и, показав на двух своих громадных волкодавов, сказал:

– Вот передний край нашего наступления.

То были могучие псы, размером и весом с волка, но не с такими мощными челюстями; верные и храбрые, какими могут быть только собаки, всегда готовые следовать за хозяином и бросаться в драку, не боявшиеся волков, поскольку знали, что с тыла их защищают копья, – собаки, отважные, как волки, но не одаренные такими челюстями.

Они поднялись с пола с понимающим видом и глухим рыком, как только Рори встал, а он натянул куртку из овечьей шкуры, и прихватил свой длинный черный кинжал-дирк, и скин-ду, который он носил в ножнах на ноге, и взвалил на плечо копье, отмеченное двадцатью засечками.

А юный Патрик поднялся, словно на него снизошло вдохновение, – дыхание его участилось, и глаза засверкали, и он встал плечом к плечу со знаменитым охотником, и сердце его преисполнилось гордости из-за того, что ему отведена такая благородная роль в свите героя, которого он боготворил. Он тоже был вооружен копьем и дирком и закутан в плащ из овечьей шкуры, ведь была зима и дул холодный ветер. Юный Патрик послужил Рори и проводником, поскольку знал, о каком загоне за стенами идет речь, они с отцом много раз пасли там своих овец, – и вот они отправились в ночную тьму, а бражники на постоялом дворе в холмах, распивавшие потин из кружек, проводили их похвалами и молитвами на удачу.

Но когда тьма поглотила отважную пару, пьянчужки нашли в новых кружках потина утешение – и своего рода забвение.

Прошел почти час, прежде чем охотники скорее почувствовали, чем увидели, впереди черную громаду стены вокруг загона, где толпилась тысяча овец, и двое прочных ворот, и услышали дыхание, топоток и тихое блеяние надежно укрытого за стеной стада.

Но ни шороха вражеских шагов, ни намека на волков, которые вышли на охоту, – даже псы с их острым чутьем не могли уловить в воздухе ни следа запаха своих недругов.

Затем, прежде чем подойти к загону вплотную, волчатник сказал:

– Ну, юноша со стальной душой, здесь двое ворот. На такие большие загоны волки всегда нападают с двух сторон. Может статься, ворота достаточно прочны, чтобы отразить нападение. Но наша охота пойдет иначе. Мы чуть-чуть приоткроем и те и другие ворота. Я буду защищать верхние ворота с моим великаном-псом Браном, а ты – нижние с моим Лутом, который еще крупнее. Если волки явятся, они нападут на нас между полуночью и рассветом. Они придут к каждым воротам по одному, если последуют своему обычаю. И придут они тихо, как тени, никакая кошка не может красться бесшумнее. Ты не услышишь, как они подбираются, но пес услышит и, когда истребитель овец решит войти, набросится на него. Пес первым повалит волка и сможет удержать его. Но недолго. Тут настанет твой черед. Пронзи копьем волку горло и пригвозди к земле. Если не сумеешь, волк наверняка вырвется, вскочит на ноги и убьет пса, а потом убьет тебя. И будь осторожен, когда бьешь копьем в темноте, чтобы пронзить нужное горло. Именно поэтому псам всегда надевают блестящий медный ошейник – даже в темноте можешь наносить удар уверенно. Ну, как ты себя чувствуешь, мой добрый юноша? – спросил Рори. – Не подводит ли тебя храбрость? Не хочешь ли вернуться? Или останешься и будешь биться?

Охотник положил руку на плечо мальчика. Тот ничуть не дрожал, хотя был еще по-детски хрупок. Охотник взял лицо мальчика в две широкие сильные ладони и, вглядевшись в него в темноте, спросил:

– Ну что же, ты жалеешь о своем решении?

Он не видел, но чувствовал решительный блеск в ясных глазах мальчика и, должно быть, ощущал, что в его душе было меньше охотничьей страсти, нежели благоговения перед героем.

У юного Патрика не было слов, чтобы это выразить. И он сказал – но для этого пришлось собраться с духом:

– Я сделаю… как ты говоришь… я пойду за тобой… до самой смерти.

Гигант-охотник нагнулся и поцеловал мальчика в лоб, подвел его к воротам и приоткрыл их, потрепал своего спутника по спине, велел своему огромному псу в медном ошейнике стеречь ворота и оставил их, растворившись во мгле, – могучий и молчаливый.

Ночь была темная, ненастная. Ветер все свистел, в роще шуршали сухие листья, иногда овцы вдруг пугались чего-то и начинали носиться кругами по загону за высокими стенами. Всякий раз при такой небольшой тревоге Патрик вздрагивал и настораживался, но помнил предостережение Рори: «Следи за псом. Он не ошибется».

Поэтому при каждом подозрительном звуке мальчик смотрел на пса и успокаивался.

Шли ночные часы, холод пробирал до костей, и Патрик уже совсем окоченел, когда при полной тишине и безо всякого предупреждения огромный пес взревел, словно молодой лев, и набросился на смутный серый силуэт, замаячивший у приоткрытых ворот.

Патрик мигом сбросил оцепенение. Он вскочил и нацелил копье, едва увидев, как огромный храбрый пес повалил огромного храброго волка, и, когда они схватились, яростно рыча и напрягая лапы, мальчик собрал все силы и вонзил крепкое копье в широкое белое горло под мощными челюстями, норовившими вцепиться в шею пса под медным ошейником. Несколько мгновений зверь боролся и, извернувшись, грыз прочное древко зубами, оставляя в стали борозды. Но удар был точным. Огромный пес держал волка, и, когда сиплое дыхание и жуткие судороги утихли, послышался крик:

– Эй, Патрик, держи его! Не бойся, я иду!

И к ним подбежал Рори с огромным псом Браном и головой второго волка.

– Славный юноша! Храбрый мальчик! Твой удар попал в цель!

И Патрик, дрожа от холода и пережитого ужаса, спрятал лицо на груди Рори, когда тот обхватил его великанскими руками, и заплакал, будто маленький. Во время напряженной схватки он был силен, словно прирожденный герой, но теперь, когда самое страшное было позади, плакал, как положено плакать ребенку.

Кто сумеет нарисовать картину, как эти двое возвращались на постоялый двор? Кто сможет выразить, какая неукротимая буря поднялась в тот час, когда они ворвались в зал и каждый нес по голове огромного страшного волка? Когда все осознали, что означает гибель этих зверей?

Награда была огромной, но Рори по-честному разделил ее с мальчиком поровну. И жители Баллиголи, которые знают свои края и историю о волках, могут и сегодня показать ту самую ферму, которую Патрик О'Лахлан купил для своего хромого отца на волчье золото, полученное в ту ночь, – ферму, на которой старик Лахлан, и его дети, и дети его детей жили и процветали и мирно оканчивали дни свои.

На нашем ранчо у подножия гор Бернардино жили два пса – Рашпер, большой сторожевой пес тигровой масти, окрасом и размерами приближавшийся к мастифу, и Ринкон, ищейка удивительной отваги и проницательности. Ринкон был меньше Рашпера и не бойцовской породы, но обладал настолько сильным характером, что единолично принимал решения всегда, когда это требовалось.

Общеизвестно, что на закате все собаки, если они на свободе, возвращаются к первобытным нравам и обычаям – они становятся охотниками, совсем как их предки до того, как попали в плен к человеку, были приручены и приучены к домашней жизни. Наблюдения показывают, что во время этого своего ночного промысла собаки предпочитают охотиться парами. Так что очевидно, что для Рашпера и Ринкона было легко и естественно отправляться на охоту и промысел почти каждую ночь.

О том, что они делали во время своих ночных вылазок, почти ничего не известно. Мы, обитатели ранчо «Колокольчик и крест», подозревали, что их нападениям подвергались овцы и телята с соседних ранчо, поскольку пес на ночной охоте не останавливается ни перед чем, что сулит пищу или развлечение. То, что наши собственные овцы и телята были в полной сохранности, а эти собаки преданно стерегли их, ничего не доказывало. Все собаки уважают и защищают скот своих владельцев, это одна из самых известных черт собак, которые охотятся по ночам.

Нередко по вечерам, едва сгустятся сумерки, мы слышали тявкающий хор койотов на каменистой гряде, которая проходила к востоку от дома. Эти дикие вопли всегда сердили собак, и они мчались в ту сторону – а может быть, койоты нарочно вызывали их на бой.

Койоты, естественно, не дожидались, когда на них нападут. Против собак у них не было ни единого шанса, а их тявканье с холмов было просто жестом неповиновения, попыткой заманить собак в бесплодную погоню, поскольку если койот что-то и умеет, так это бегать. Обычной собаке нечего и думать догнать койота.

Собаки почти всегда принимали вызов койотов, но, как правило, через несколько минут возвращались и ложились вокруг очага, пока люди не удалялись на покой. Затем, словно сговорившись, оба пса вставали и молча ускользали в ночь для дальних странствий во тьме.

Иногда – нечасто – из мрака доносилась другая нота, долгий протяжный вой, глухой зов, голос серого волка. Собаки отвечали на него, но редко уходили из дома принять вызов, если это был вызов. Ведь, как знает каждый скотовод и каждая собака, ни одной собаке не выстоять в схватке со взрослым волком один на один. Даже если собак будет две на одного волка, это не сулит им особых успехов. Бывали собаки, которые отважно выходили принять вызов, но они никогда не возвращались.

Так обычно текла жизнь на ранчо. Лето и осень прошли в частых повторениях таких «разговоров».

Миновало Рождество, которое мы отметили весьма скромно. Месяц Снегов шел на убыль. Настал сезон, когда волки ищут себе пару. Следы на снегу рассказывали о преследовании, кокетстве, любви. Однако самих животных мы никогда не видели, поскольку у волков в обычае прятаться днем. Но их многообразные крики были, несомненно, сигналами – сигналами, которые мы понимали, пусть и приблизительно.

Наши собаки обладали более глубокими познаниями в этих материях, и вариации волчьего воя в холмах производили разное впечатление на наших закадычных друзей.

Как-то ночью в конце января с далекого темного холма донесся протяжный ровный вой. Он был довольно высокий, и в нем не слышалось даже булькающего лая, как часто бывает. Собаки тут же поднялись, безо всякого злобного рычания, но с отрывистым «вуф-вуф». И направились в сторону холма, причем довольно проворно.

Через полчаса тишины из темного мира за дверью снова донесся протяжный высокий вой. Псы, едва успевшие вернуться, снова вскочили, и стоило нам открыть дверь, как они ринулись к холму, издавая такое же отрывистое «вуф-вуф».

Возвратились они, когда не прошло и получаса; насколько мы могли судить, встреча с диким существом, которое их вызывало, так и не состоялась.

Назавтра я сходил на то место и с достаточной точностью прочитал на снегу отчет об их занятиях минувшей ночью. На холме в одиночестве сидел волк – небольшой. Собаки пришли к нему, откликнувшись на его одинокий зов. Кругом были следы игры собак и волка – но никаких признаков битвы.

Прошла почти неделя, но инцидент не повторялся. Затем одной тихой лунной ночью, когда мы уже собирались разойтись по постелям, из лощинки за дальним холмом послышался нежный музыкальный призыв.

Оба пса в ответ вскочили на ноги и ринулись в открытую дверь. Но потом случилось кое-что странное. В каких-то двадцати футах от двери у всех на виду, прямо на залитом лунным светом снегу, Ринкон вдруг повернулся к Рашперу и, воинственно рыча, яростно набросился на своего давнего друга. Рашпер такого явно не ожидал, однако тоже зарычал и даже не попятился. Затем он попытался обойти Ринкона сбоку и двинуться дальше к холму. Но пес поменьше снова прыгнул ему поперек дороги и, щелкнув зубами, отдал Рашперу приказ «Назад» самым категоричным и очевидным образом.

Издалека опять послышался нежный волчий стон. Рашпер снова попытался обойти Ринкона. Псы схватились.

Ринкон тут же оказался на земле, поскольку Рашпер был гораздо тяжелее. Но оказаться на земле для него не означало, что он был побежден и обезоружен. Он часто, по-волчьи, щелкал зубами и так сильно покусал Рашпера за ноги и бока, что тот слегка отступил. Ринкон мигом вскочил, готовый снова ринуться в бой. На сей раз Рашпер не отступил, но и наступать не стал. А Ринкон медленно попятился – и затрусил в темноту в сторону холма, откуда звал его голос.

В котором часу он вернулся, мы не знаем, но утром Ринкон снова был дома и, по-видимому, заключил с Рашпером перемирие.

Весь день они вели себя как обычно. Когда на холмы спустилась темная ночь, мы не услышали никаких сигналов, однако собаки что-то слышали. Обе помчались туда. И тут же повторилась вчерашняя сцена, но без прежней ярости.

Очевидно, Ринкон по секрету сказал большому псу, что не желает брать его с собой в это путешествие и что если упомянутому большому псу дорога его шкура, он останется дома и займется своими делами.

Неизвестно, какие доводы он привел, но Рашпер и правда решил остаться дома. А Ринкон исчез, как накануне.

Назавтра вечером разыгралась совершенно другая сцена. На закате псам выдали по большой кости – побочному продукту варки супа. Рашпер набросился на свою порцию без промедления, а Ринкон схватил свою зубами и направился прямиком к холму, откуда его звал голос. Мы видели его примерно четверть мили, пока он пересекал открытое заснеженное пространство, а потом совсем стемнело, Ринкон углубился в кусты и пропал из виду.

В феврале мы не слышали волчьего воя, а Ринкон убегал со своей порцией всего раз или два. Он утаскивал только большие куски, удобные для переноски. А его пища часто состояла из миски варева, куда шли все объедки со стола, и тогда он уминал все сам, как и Рашпер.

Затем, в конце марта, началась новая глава. Прошло нескольких сильных снежных бурь, и все кругом было покрыто снегом. После затишья, когда не дул мощный ветер прерий, было проще простого идти по следам и читать их, и мы прошли по следу Ринкона и обнаружили, что он ведет не на холм за лощиной, а на далекую полосу каменистой земли с густыми кустами и глубоким каньоном. Здесь была метель, которая стерла все следы.

Мы не могли ничего разобрать, но Рашпер дал понять, что готов двигаться дальше. И двинулся – но получил категорический приказ «Стоять» от маленького пса, который снова развернулся к нему, как раньше, и на собачьем языке сказал ясно и недвусмысленно: «Иди домой и займись своими делами, а не то я…»

Так закончилась наша экспедиция. Мы все пошли домой.

Однажды утром Рашпер вернулся из каких-то дальних полуночных странствий – но один. Ринкон не пришел ни завтра, ни послезавтра. Только на четвертый день он приплелся, еле волоча ноги, – бледная тень себя прежнего. Задние лапы почти отнялись, бока ввалились, глаза налились кровью, пасть была разинута, и из нее текла слюна.

Когда нам возвестили о его возвращении, мы все кинулись за дверь, готовые помочь или посочувствовать, кто чем может. Наше первое впечатление было таково, что Ринкон схватился со слишком сильным для него врагом. Но на его дрожащем теле мы не нашли ни ран, ни царапин.

Тогда кто-то сказал:

– Он побывал в ловушке.

Но на лапах не осталось соответствующих следов.

Старый работник, убивший много волков, сказал:

– Ну, сдается мне, его отравили. Он схватил приманку, но успел ее выблевать, и она не подействовала. Вот и отлеживался где-то четыре дня.

Как все мы знали, у скотоводов на ранчо есть обычай: обнаружив обглоданную тушу, разбрасывать поблизости отравленные приманки. Они предназначены для волков, но собакам ничего не мешает съесть их.

Да, очевидно, дело было именно в этом. Мы принесли бедному псу воды. О, как он пил!

Потом мы принесли ему немного бульона с вареным мясом. Он полакал бульон, но интереса к мясу не выказал.

Весь день он лежал в будке, иногда постанывал и не обращал никакого внимания на дружеские приглашения Рашпера повозиться.

К вечеру ему немного полегчало. Он попил еще немного бульона, съел небольшой кусочек мяса. Дрожь в лапах потихоньку унималась. Но все равно, когда солнце склонилось к закату, это был еще совсем больной пес.

Наверное, было около семи вечера, поскольку вечерняя заря сменилась сумерками, когда мы услышали с дальнего холма зов, полный для нас глубокого смысла, – долгий протяжный волчий вой. Рашпер зарычал и стал рыть землю задними лапами.

Ринкон вдруг выскочил из конуры. Его шатало, и он тащил что-то в зубах. Я поспешил наружу и увидел удивительную сцену. Рашпер, весь напрягшись, шагал в сторону холма, откуда слышался зов, и вид у него был грозный. Ринкон следовал за ним на слабых, подгибающихся ногах и нес в зубах кость, которую дали ему на ужин. Снова послышался нежный волчий зов. В груди у Рашпера зарокотало, он зашагал быстрее. Но бедный больной Ринкон собрал все силы и, спотыкаясь, обогнал большого пса, а потом, бросив кость, снова развернулся к нему с таким грозным и задиристым видом, какой только мог состроить. Ноги его не держали, но дух был неколебим. Шерсть на загривке встала дыбом, а блестящие зубы так и щелкали – клац, клац, клац.

Рашпер мог бы повалить его в одно мгновение, но все мои симпатии были на стороне отважного больного пса. Я бросился к ним с арапником, раз-другой огрел Рашпера по голове и завопил: «А ну бросайте это дело!» Он повернулся и забился обратно в конуру. Для надежности я пристегнул ему цепь к ошейнику и сказал:

– Сиди тут!

Тем временем бедный больной Ринкон подобрал свою кость и, еле переставляя лапы, побрел прочь и скрылся в зарослях полыни вдалеке.

Первым моим порывом было последовать за ним и узнать разгадку тайны. Но почему-то эта мысль показалась мне недостойной. В жизни, даже собачьей, есть некоторые вещи, к которым мы должны относиться деликатно, и негоже нам совать нос не в свое дело. Поэтому я отпустил его, но поставил в его конуру пищу и воду к его возвращению и проследил, чтобы Рашпер был привязан как следует.

В котором часу вернулся Ринкон, неизвестно, но наутро, когда я вышел из дома, он был в своей конуре.

Весь день мы делали что могли для нашего доблестного больного, и он поправлялся на глазах. К ночи он заметно окреп. Но никакого сигнала не послышалось. Ринкон тихонько лежал у себя в конуре.

День-другой я держал Рашпера на цепи. Потом, на третий вечер, донесся зов дикого приятеля Ринкона, и он умчался с ужином, который ему лучше было бы оставить себе.

Всем нам теперь стало интересно, как же могла возникнуть эта очевидная дружба между псом и диким волком. Старые работники на ранчо, обсуждая это, припомнили один-два похожих случая. И у них зародилось и окрепло страстное желание посмотреть на приятеля нашего Ринкона.

В итоге решили устроить ночной дозор. Но беспроводной телеграф диких зверей, должно быть, доложил об этом, поскольку никто не показался на глаза нашим дозорным. И даже Рашпер, как и Ринкон, ничем не мог помочь нам в розысках.

Наступила весна во всей славе своей, а с ней к Ринкону вернулись силы. Теперь почти каждый вечер он уносил куда-то свою порцию – иногда в ответ на нежный зов издалека, а иногда без всякого сигнала, по крайней мере мы ничего не слышали.

Мы научились уважать союз, в который, по-видимому, вступил этот пес. Больше не пытались выслеживать его. Раз или два Рашпер, расхрабрившись от нашего присутствия, пытался принять участие в происходящем и даже отправиться на зов. В результате Ринкон становился воплощением ярости, а Рашпер уходил обратно в сарай, понимая, что люди на стороне маленького пса, по крайней мере морально.

В то лето мы слышали зов много раз. Затем, долгими июньскими днями, мы наблюдали, как наш пес со своим ужином в зубах бежит не на холм, а в каменистый каньон – тот самый, куда уходил когда-то его след, по которому мы прошли.

Да, именно в июне, в самый долгий день в году, мы наконец получили ответы на свои вопросы, над которыми тщетно ломали голову зимой. Ринкон унес свою порцию ужина – говяжью берцовую кость. Исчез в кустах, за которыми скрывался вход в каньон. И мы решили, что он вернется, как обычно, через час-другой.

Так и было. Он вернулся, но не как обычно.

Один из ковбоев забрался на мельницу, чтобы смазать механизм. И вдруг закричал:

– Да чтоб мне пусто было! Смотрите, кто идет!

Я поспешил к нему и посмотрел, куда он показывает.

– Целая стая волков! – воскликнул он.

Все вокруг бросились за лошадьми и оружием. Я схватил свой бинокль и полез на крышу ранчо.

И верно! К нам приближалась стая волков. Точно не койоты, слишком много в их окрасе было серого и белого. А один из них был заметно крупнее остальных.

Все мы были взволнованы, но держались так, чтобы нас не было видно, и взяли ружья на изготовку. Человек на мельнице вполголоса докладывал о перемещениях стаи, поскольку он видел ее, а мы – нет.

Вожаком был волк-великан, а стая держалась сразу позади. Сколько было волков, мы не могли разобрать. Они выскочили из кустов на открытое место, и теперь мы видели, что за крупным вожаком следуют всего трое.

– Не стреляйте, пока я не скажу! – приказал я. И все мы присели и попрятались кто где с оружием на взводе.

Они подбежали медленной рысью – и, когда приблизились на расстояние выстрела, меня – и всех нас – осенило, что вожак-великан – это не кто иной, как наш доблестный Ринкон. Он только выглядел гигантом по сравнению с остальными, поскольку теперь мы видели, что это всего-навсего щенки-подростки. Щенки? Да, белые пятнышки над глазами, белоснежные грудки и пушистые хвосты говорили именно об этом, но это были детеныши волка, дикие волчата. А когда они подошли поближе, стало видно, что у них уши и носы цвета опавшей листвы, черные полосы вдоль передних лап и дружелюбная манера держаться – и все это свидетельствовало, что перед нами, несомненно, дети Ринкона.

Оружие мы побросали на землю. И дружно встали, охваченные радостным изумлением.

– Ринкон, Ринкон, Ринкон! Иди сюда, старина, иди, хороший пес!

Щенки испугались. Припали к земле и задрожали. Ринкон подошел к ним, чтобы прикрыть и защитить. Ласковыми уговорами и щедрыми гостинцами мы убедили Ринкона отвести их в его конуру и понемногу наладили взаимопонимание.

В последующие дни щенки росли и процветали, и их первобытная красота стала отрадой для глаз.

Но их дикая мать-волчица – где она была? Ее мы так никогда и не увидели и так ничего и не узнали.

Ян Фиро был молодой человек кроткого нрава и ученых наклонностей, чьи предки происходили из Дании. Он отличался крайней чувствительностью и питал самую поразительную симпатию к животным; и даже не просто симпатию, а глубокое знание и понимание, граничившие с телепатией. Я видел, как он не спеша подходит к дикому оленю, пасущемуся на лугу, – к оленю, который от любого другого молниеносно умчался бы.

Как-то раз смотритель в зоопарке пытался заставить леопарда перейти в соседнюю клетку и ввязался в жаркую схватку. Леопард не стал его слушаться, и все старания смотрителя были напрасны. Ян возмутился при виде жестокости смотрителя, а затем, когда тот оставил попытки, предложил:

– Позвольте, я покажу вам, как это делается.

Он тихо разговаривал с леопардом минуту-другую, потом подобрал с земли веточку и сказал:

– А теперь откройте клетку.

Смотритель отказывался, пока Ян не заверил его:

– Я делаю это на свой страх и риск. Это не опасно.

Смотритель открыл дверь из железных прутьев, и Ян вошел в клетку, тихонько и ласково мурлыча, причем в его мурлыканье то и дело слышались слова: «Ну кисонька, ну кисонька! Не бойся, мы друзья, мы друзья».

Нет никаких причин предполагать, будто леопард понимал его слова, но он уловил дружеские флюиды. Шерсть у него больше не стояла дыбом, рычание стихло, глаза не сверкали, длинные белые усы, словно антенны, ловили добрые вибрации. Взгляд его перестал быть яростным, и Ян, продолжая ласково разговаривать с ним, протянул свою веточку и почесал леопарду темя. Голова пятнистого дикаря постепенно опустилась, зверь подался вперед, к юноше, и послышалось низкое, утробное, совсем кошачье мурлыканье. Оно становилось все громче, а Ян продолжал свою колдовскую песнь и подбирался все ближе, ближе, и вот уже его рука могла потрогать и погладить голову леопарда. Капитуляция свирепого хищника была полной. Ян спокойно перевел его в другую клетку.

Вот как я обрисовал бы вам юного Яна.

Я взял его в долгое путешествие на Запад. Он не захватил с собой оружия – не хотел ни охотиться, ни убивать, ни даже ставить ловушки. Мечтал он только об одном: побыть с дикими лесными животными, пообщаться с ними, узнать об их жизни. То, что произошло потом, могло случиться только с таким человеком, как Ян.

Мы были на реке Ред-Дир, милях в тридцати от Калгари. Однажды вечером Ян возвращался в лагерь и вдруг увидел каких-то зверей, спешивших в его сторону, – похоже, это были койоты, которые решили пробежаться наперегонки. Он застыл неподвижно. Звери мчались к нему, и теперь он увидел, что это два койота гонятся за рыжей лисицей. Лиса спасала свою жизнь и явно была очень напугана. Ян замер, словно окаменел, но завел свою колдовскую песнь – мягко и тихо постанывал, словно ветер, и эта песнь не выражала ничего, кроме нежности, доброты и дружеских флюидов.

Койоты уже почти настигли лису и вскоре должны были поймать ее и сожрать. Но ветерок донес до отчаявшейся лисы нежное послание, она его уловила, настроила на него свои чуткие усы и побежала прямиком к Яну, а потом проскочила мимо, за его спину. Койоты попятились, а Ян все напевал себе под нос свою волшебную песнь. Лиса поползла к нему, вся дрожа. Койоты присели на хвосты в пятидесяти футах поодаль. Лиса, все так же прячась за Яна, подобралась так близко к певцу, что потерлась о его ноги, и, когда Ян наконец двинулся дальше в лагерь, лиса следовала за ним по пятам. Койоты тоже потянулись было за ним, но держались в отдалении, а затем, увидев наш лагерь, зарысили к ближайшему холму и исчезли. Лиса осталась на некоторое время, потом ускользнула в противоположном направлении.

Все это я упоминаю для того, чтобы показать, какой сверхъестественной чуткостью обладал Ян во всем, что касалось дикой природы. И это дает некоторое представление о тех чарах, достойных Орфея, которые он умел насылать.

Во время нашего путешествия по Британской Колумбии у нас было много таких небольших соприкосновений с дикими зверями, и Ян имел возможность показать свои таланты. Однако самое большое впечатление на нас произвело последнее приключение с волками. Для нас было честью видеть происходившее и ощущать его глубокий смысл.

Наша экспедиция пересекла Британскую Колумбию сначала по реке Фрэзер, потом по побережью до бухты Джервис. В полосе низкого леса вдоль линии прилива волкам живется лучше, чем в непроходимой гористой местности, которую мы только что миновали, и теперь мы слышали волчий вой не от случая к случаю, а каждую ночь.

Следуя своим наклонностям, Ян поздно вечером уходил в какое-нибудь тихое место, обычно на невысокий холм в лесу, и там «знался» с волками, как выражались некоторые из нас. У него была восхитительно точная память на голоса животных, и вскоре он научился различать сигнальные крики самцов, самок и детенышей, а также охотничий клич и протяжные стоны, которые у волков играют ту же роль, что песни у птиц, – выражение радости и веселья, не адресованное другим волкам, хотя другие волки могут и ответить.

Когда Ян заводил свою колдовскую песнь, обращаясь к волкам, это был чудесный опыт по изучению одновременно и животной души, и человеческой психологии, – и нельзя ни на миг забывать, что он считал их не грозными дикими зверями, а своими дикими собратьями.

Он выбирал себе в лесу место, где сесть, и шептал: «Сейчас узнаем, здесь ли сегодня та старая волчица». А потом, сложив руки рупором, поднимал голову и издавал нежный, низкий музыкальный стон в тональности, которая ему была хорошо знакома, но я бы не мог назвать ее.

Не получив ответа, он менял высоту – снижал на ноту или слегка повышал к концу. Обычно ответ подтверждал, что метод был выбран правильно, и после обмена двумя-тремя сигналами слышался краткий низкий вой с рычанием, который возвещал, что волк пришел и изучает запахи неподалеку.

Яну и в голову не приходило, что волки могут быть опасными. А когда во время таких ночных вылазок я видел блеск в его глазах и понимал, что он сейчас всей душой с волками, мне невольно думалось: «Должно быть, это правда; в прошлой своей жизни на этой земле он был волком и теперь, прежде чем покинуть нас, научит лучше понимать душу этих диких созданий».

Видели мы волков редко. Но однажды ночью после такого «разговора» мы заметили, как из кустов вышла темная фигура и медленно направилась к нам.

Ян прошептал:

– Оставайтесь здесь.

Потом он поднялся и, негромко проскулив по-волчьи раз-другой, медленно двинулся к волку. Зверь замер. Он опустил голову, а хвост приподнял крючком у основания. Позже Ян рассказал мне, что это делается для того, чтобы выделить мускус из хвостовой железы, поскольку именно так волки заявляют о себе: «Брат, я такой-то и такой-то, а ты кто?»

Ян замер, но продолжил творить чары своей песней, то есть изображать тихое повизгивание молодого волка.

Чужак не ответил, но через некоторое время подошел к белому камню прямо перед ним и, по своему обыкновению, спрыснул его продуктом своих почек, а потом спокойно и бесшумно растворился в лесу.

– Он оставил дружескую запись. То, что вырабатывают почки, – это просто растворитель для мускусной сигнальной метки. Увы, прочитать ее не могу. Наши чувства слишком притупились с тех пор, как наше племя покинуло леса, зато каждый волк в лесу может ее прочитать и узнать, кто ее оставил. В лесах полным-полно таких камней.

И когда он вернулся к костру, в его глазах блестел зеленоватый огонек.

Через день-другой после этого Ян прошел по берегу изучить следы в иле, оставшемся после отлива. Осторожно пробираясь вперед, он обнаружил в одном месте на дальней стороне бухты занятный бугорок на скале. Потом бугорок зашевелился, поэтому Ян подкрался поближе, и оказалось, что это тюлень, причем отличный экземпляр. Тюлень нежился на вечернем солнце и почесывался ластами.

Ян никогда раньше не видел таких животных и так сильно заинтересовался, что не заметил приближения другого зверя. С той же стороны от тюленя, только гораздо выше и под прикрытием кустов, затаился матерый волк. Очевидно, волк выследил его по запаху, по-кошачьи бесшумно прокрался по берегу и остановился над тем местом, где лежал ничего не подозревающий тюлень.

Ян весь напрягся, сосредоточился и задержал дыхание. Оскалил зубы и подобрался для прыжка, словно сам был волком.

Ближе, ближе подкрадывался волк, вот он уже всего в двадцати, пятнадцати, десяти футах от беспечного жирного тюленя – а потом он одним мощным прыжком пронесся по воздуху, и не успел тюлень и дернуться, как волк пригвоздил его к скале и стал рвать ему горло, пока оттуда ярко-алым не брызнула жизнь.

Волк стоял над жертвой, положив на нее одну лапу, и ждал, не шевельнется ли она. Но тюлень, конечно, был мертв, и волк знал это.

Затем волк провел удивительную церемонию. Он спрыснул свою добычу мускусом, поставил на нем метку собственника, чтобы объявить всему волчьему миру: «Это мое». Затем, не съев ни кусочка мяса, он потащил тюленя с мокрой скалы наверх, на более сухой песчаный берег, и там старательно закопал в песок и забросал ветками и травой, опять поставил метку собственника и скрылся в лесу.

Ян бегом вернулся в лагерь. Увиденное глубоко взволновало его. Мы с ним отправились в бухту на каноэ и, высадившись, достали тушу тюленя из тайника. Погрузили ее в каноэ, переплыли бухту, устроились на том месте, откуда Ян наблюдал за происходившим, и стали смотреть, что будет дальше.

– Мы поступили гадко, – сказал Ян. – Это была по праву его добыча. По всем законам леса это была его добыча – и больше ничья. Потом я верну ему ее. Но мне очень хотелось бы знать, что он затеял, когда оставил ее здесь и не отъел ни кусочка.

С полчаса мы наблюдали. Потом, уже на закате, до нас донесся далекий волчий стон, затем тявканье. Шум быстро приближался. Кусты расступились, и оттуда вышел тот самый матерый волк.

– Глядите! Глядите! Вот он! – выдохнул Ян. – Но он не один.

С ним было еще с десяток волков.

Он повел их прямиком к своему тайнику – и, по-видимому, был полон гордости. Но… Но туша исчезла! Волк оглядел все вокруг, поискал след, который вел бы прочь. Ничего. Остальные волки держались поодаль, кольцом, и нетерпеливо поскуливали. Потом они тоже поискали вокруг – нет ли следов, уходящих в сторону: это объясняло бы, куда исчезло угощение.

Следов не было, поскольку прилив покрыл камни и смыл все свидетельства нашей высадки и наших действий.

Затем, когда до матерого волка дошла вся безнадежность его затеи, он явно испугался. Низко присел, поджав хвост, склонил голову, ноги у него словно подломились. Стая разразилась целым хором отрывистого лая и воя – и не успели мы ничего сообразить, как они все вместе набросились на него и разорвали в клочья прямо у нас на глазах.

Нас тут же осенило, какой во всем этом был смысл. Матерый волк пригласил собратьев на пир и привел к туше, а ее не оказалось на месте. Причем все улики говорили, что ее там никогда и не было. Собратья обвинили его во лжи и предательстве и привели в исполнение приговор, вынесенный по неписаному первобытному закону. А наш волк был так же невиновен, как и доблестен, но не сумел ничего объяснить.

Когда Ян понял, что произошло, он бросился на землю, терзаемый горем и раскаянием.

– Господи! Я предал его! Я выставил его лжецом и мошенником! Если бы я только мог все исправить! Господи, прости меня! Я убил невинное безупречное создание! Я убил своего брата по крови!

Его прозвали Морковкой за колючую рыжеватую шерсть, покрывавшую голову, грудь и брюхо, словно кустики толокнянки на безлесных предгорьях. Когда он стал членом семейства Бендер, его фамилия, само собой, тоже стала Бендер. А если бы у него было второе имя, уверен, его звали бы Крепкий орешек.

Эрдельтерьеры считаются охотничьими собаками, которые слепо преданы человеку, а к маленьким детям относятся как к простительному недоразумению. Морковка обрушил всю силу своей привязанности на шестилетнего Сая Бендера Третьего и едва терпел его долговязого папашу Сая Бендера Второго. Сай Бендер Первый, то есть дед, был в прошлом золотоискателем и в конце концов отошел в мир иной в компании одного отъявленного негодяя, посягнувшего на его участок. Его сын Сай унаследовал могучее телосложение, сильные мышцы, спокойную отвагу и неуемный дух золотоискателя-первопроходца.

Вот почему он оказался в Высокой Сьерре со своей энергичной женой, такой же голубой крови, что и он сам, шестилетним сыном и этим ощетиненным комком отваги и доблести, известным как Морковка.

Участок Сая Бендера располагался на проселке, который, по всем признакам, рано или поздно должен был превратиться в шоссе, ведущее в Страну красных кедров. Согласно плану Бендера, ему предстояло расчистить достаточно земли, чтобы хватило и на фураж для лошадей, и на огороды и пастбища, и тогда у его домашних всегда будет вдоволь овощей, молока и яиц. А тем временем можно выжидать, не подвернется ли великая удача, которая позволит устроить на этом месте придорожную гостиницу.

В горах было полно дичи, и Сай-отец всегда держал под рукой верную полумагазинную винтовку, чтоб без лишних хождений обеспечивать семье столько дичи, сколько требуется.

Впрочем, все это второстепенно и не имеет особого значения по сравнению с тем, что леса вокруг дома изобиловали белками и бурундуками далеко не одного вида. Это была крупная добыча для Сая-млашего с его луком и стрелами и для Морковки с его скоростью и умением рыть. Они часами охотились на неуловимых и насмешливых золотистых бурундуков, и, если добыча как таковая была невелика и попадалась нечасто, нам следует помнить, что охотились они не ради мяса, а ради азарта, и азарта у них было вдоволь – каждый солнечный денек они упивались им до головокружения и были счастливы сверх всякой меры.

Между ними завязалась сердечная дружба, и эти узы были так прочны и полны такого взаимопонимания, что достаточно было нескольких едва различимых кивков и жестов, едва слышных шепотков и урчания, чтобы передать поразительно много сведений об их единственной страсти в жизни – об охоте. Так, несколькими энергичными кивками Сай-младший мог сказать:

– Морковка, вон там, на пеньке, крупный жирный бурундук. Он распевает боевую песню, чтобы покуражиться над нами.

А Морковка, читавший этот шифр безо всякой шифровальной книги, вскакивал, настораживал уши – левое на три четверти дюйма выше правого – и трижды коротко вилял своим куцым хвостом, что означало:

– Да, я его слышу, и, как только мы выскользнем из дома, мы изловим его.

Выскальзывать тайком им требовалось не всегда, но в определенных случаях без этого было не обойтись. Однажды утром, в тот день, когда произошла история, которую я хочу рассказать, политическая ситуация в доме сложилась так, что выскользнуть тайком было жизненно необходимо. Во-первых, предполагаемое поле битвы располагалось на участке с молодыми саженцами, где тираны и самодуры родители категорически запретили всяческие бесчинства, а во-вторых, Сай-младший был посажен под домашний арест в наказание за то, что бросил в родник дохлую крысу.

Однако коварные планы бесстыдных напарников удалось осуществить: они убежали из дома, и мама их не видела, а отец был далеко – вырубал лес под будущее поле.

Нюх у Морковки отличался необычайной остротой, и когда сообщники встретились в запретном саду, там и в самом деле был бурундук – он сидел на корне дерева и тараторил свое стаккато «чип-чип-чип», однако основную мелодию – напористое «Джейкоб, Джейкоб» – вел десяток дятлов, которые сообща нападали на что-то на стволе далекого дерева.

Крики дятлов – это всегда громкое оповещение, что они загнали какого-то зверя в угол, так что пес с шерстью цвета морковки и мальчик с волосами цвета пакли ринулись на место событий. Целая стая дятлов сновала и мельтешила над густым переплетением ветвей в кроне молодой сосны. Это переплетение было интересное на вид, но хранило свою тайну, пока Сай-младший, взобравшись на пень неподалеку, не приметил длинный черно-белый полосатый хвост. Такие хвосты он уже видел. Однажды Сай-отец принес домой зверюшку с таким хвостом и сказал, что это катта, или кольцехвостый лемур.

Лук с тупыми стрелами – хорошее средство против бурундуков, белок и птиц, однако лемур – крупная добыча. Сай-младший доблестно, но тщетно стрелял в него раз за разом – только для того, чтобы увидеть, как все стрелы до единой отскакивают от крепкой шкуры, не причиняя лемуру никакого вреда. Морковка громогласно нахваливал хозяина и грозил взобраться на дерево, если лемур не спустится сию же секунду, а в доказательство серьезности своих намерений взбегал по стволу на высоту в три-четыре фута, причем не раз.

Сай-младший никогда не ходил в воскресную школу, поэтому выражался грубо, прямо и слишком крепко, чтобы можно было напечатать здесь его слова. Научился он им в основном у отца. И хотя мама иногда говорила: «Послушай, детка, рот у тебя еще маловат для таких слов!», не было никакого смысла запрещать ему брать пример с отца, поскольку больше рядом никого не было.

Поэтому я не стану передавать, чтó он сказал о лемуре и положении вещей в целом. Впрочем, и не важно, поскольку слышали его только лемур, который ничего не понял, и пес, который от души согласился.

Эти бесчинства продолжались без малейших признаков успеха, и в конце концов Морковка, который обладал не только необузданным пылом фанатика, но и практической сметкой, отсел в сторонку, посмотрел, как Сай-младший еще три раза стреляет в лемура своей тупой стрелой, тихонько гавкнул, что значило: «Слушай, парень», наклонил голову в сторону, что ясно говорило: «У меня есть мысль», а потом с тоской посмотрел в сторону дома. Сай-младший замер, приготовившись к очередному выстрелу, а Морковка гавкнул еще раз и направился к дому.

– Гав-гав, – сказал он.

Сай-младший отпустил несколько возмутительных замечаний, стрельнул еще раз, потом упорство коллеги произвело на него должное впечатление, и он пошел посмотреть, что тот имеет в виду. Первой его мыслью было, что вернулся Сай-отец и их ждет скорое возмездие за многочисленные нарушения закона и порядка. Но нет – отец был по-прежнему далеко, на вырубке, и матери тоже рядом не оказалось, когда пес поскребся в дверь.

Малютка Сай открыл дверь, и тут Морковка изложил свою идею: он встал на задние лапы у стены под ружьем, которое висело на паре оленьих рогов, и с убедительностью, не допускавшей иных толкований, прогавкал: «Вуф, вуф, вуф», чем и сообщил Саю-младшему ясно, как по писаному, что лук со стрелами хорош для мелкой дичи, но для большой необходимо ружье.

Ружье висело там и днем и ночью, сколько Сай-младший себя помнил, не считая тех случаев, когда отец брал его, чтобы добыть мяса, а в магазине, как он слышал, было всего шесть патронов, ни больше ни меньше, поскольку Сай-отец часто говорил:

– Человек, который не сумел добыть нужное количество мяса за шесть выстрелов, пусть останется голодным.

Саю-младшему было строго-настрого запрещено прикасаться к драгоценному ружью, и ему прекрасно была известна буква закона. Но мы знаем, а он чувствовал, не зная, что отчаянная нужда и великая опасность перевешивают все мелочные подробности закона. Одно дело – законы мирного времени, и совсем другое – законы времени военного. А сейчас нужда была величайшего масштаба, и Морковка проголосовал за крайние меры. Морковка высунулся посмотреть, не видны ли поблизости правоохранители. Их нигде не было. Дятлы скандалили вдвое громче, а это доказывало, что добыча зашевелилась и, возможно, норовит убежать. Это все решило. Сай-младший пододвинул свой высокий стул к стене под ружьем, осторожно взобрался на него, снял оружие с отростков рогов, где оно висело, спустился, направился к двери и выскочил наружу – и наткнулся на мать.

– Эй, маленький паршивец, куда это ты собрался с ружьем?

Она схватила ружье и хотела было отвесить сыну подзатыльник, но тот увернулся с ловкостью, порожденной давним опытом. Сай отбежал на безопасное расстояние, Морковка растерялся. Тогда Сай начал:

– Да там, в лесу, крупный лемур, вот я и решил добыть его.

– Я тебе сто раз говорила – оставь ружье в покое! Тебе можно будет доверить ружье лет через десять, не раньше!

Так что мальчик и пес ушли побежденные, продолжая кричать на лемура и оскорблять его и жалеть, что отца нет дома.

Мать унесла ружье в дом, а потом, подумав про себя: «Никогда не знаешь, что он затеет», вытащила шесть патронов и поставила их в ряд на верхнюю полку от греха подальше, где отец, несомненно, увидит их, когда понадобится; повесила незаряженную винтовку на место и отправилась собрать ведерко черники к ужину.

Сай-отец мерно рубил деревья, но один раз, когда он остановился передохнуть, его острые серые глаза заприметили, как рядом в лесу кто-то пробежал – шелковая шкура, белый проблеск. Инстинкт прирожденного охотника заставил его на миг застыть; затем мелькнули рога. Этого было достаточно. Сай-отец большими бесшумными шагами заспешил в хижину, схватил верное ружье и пошел добывать мясо.

Олень исчез, но следы читались легко, и охотник пошел по ним и крался с четверть мили. Снова заметил белый флаг, но олень был за деревом. Сай-отец переместился, чтобы лучше видеть, и не забыл о ветре, но тут красная белка заметила его и разразилась такой тирадой, что потенциальный трофей понял намек и хотя и не ускакал, но поспешно удалился.

Сай Бендер заторопился за ним, и вот впереди мелькнул отличный, крупный, жирный олень – отменная добыча. Теперь он уже не хотел упускать его. Следы указывали, что олень идет спокойно и едва ли убегает, и Сай знал, что наверняка увидит его на открытой поляне совсем недалеко впереди. Тогда один короткий резкий свист превратит оленя в статую, а один короткий резкий выстрел – в мясо.

Поэтому он шел по следу. Но по ближнюю сторону поляны он обнаружил, что дальше олень помчался со всех ног: копыта глубоко взрыли землю, расстояния между отпечатками стали больше, и налицо были все признаки бегства, поначалу необъяснимого, пока Сай не прочитал на тропе другие следы – отпечатки лап пумы, доказывавшие, что хищник прыгнул на оленя из засады и промахнулся. Казалось бы, это сулит конец любой надежде на успешную погоню, но тут Саю подумалось, что можно вместо оленьего мяса добыть шкуру пумы.

Теперь он шел по следу осторожно. Олень скакал вперед, однако никаких следов пумы Сай не видел. Олень быстро пробежал примерно милю – как видно, он лишь немного испугался и был совершенно цел, – а затем перешел на шаг. Потом, как ни странно – однако след говорил об этом, – олень повернулся на холмике и поглядел назад, словно с любопытством искал врага. Это было многообещающе, и Сай двинулся по следу быстро, но крайне осмотрительно, время от времени напряженно прислушиваясь. Охотник прошел еще милю, пока не услышал, как ругаются белки и вопят стеллеровы сойки – эта их манера обычно означает: что-то происходит.

Затем на сыром грунте Сай отчетливо увидел следы оленя, а за ними – отпечатки лап не одной пумы, а сразу двух, большой и маленькой, несомненно пары. В оленьих следах еще не читалось ни малейшей тревоги, а значит, опасность только возрастала.

Красноречивый след вел за границы хвойного леса. Сойки и белки здесь молчали, а это могло лишь означать, что дальше расстилалось открытое пространство, однако идти по нему было труднее, поскольку толокнянка и снежноягодник тянули свою колючую проволоку по острым камням и узким уступам на склонах холмов. Сай бросил след, чтобы поискать удобную тропу в обход, а затем, поднявшись на гребень холма, заметил оленя – тот легко спрыгнул вниз и скрылся из виду. А потом Сай заметил и промелькнувший золотистый силуэт длиннохвостого зверя, который исчез там же, где и олень, и тут сойки завопили с удвоенной силой.

Настал решительный момент погони. Сейчас пума, несомненно, повалила оленя, и Сай Бендер ловко и бесшумно подошел к самому краю расщелины. Перед ним был обрыв высотой почти десять футов, а нижний конец расщелины внизу терялся за немногочисленными деревцами, и нигде не было видно никого живого. Сай мягко спрыгнул на дно и тут же, всего в тридцати шагах, увидел, что искал: поверженного оленя и не одну, а двух пум, пару, которые прижимали к земле его трепещущее тело и лакали горячую кровь.

Они увидели человека одновременно, и в них вспыхнула бешеная ярость, подпитанная жаждой крови, голодом и чувством собственника. Прижав уши и наморщив оскаленные морды, они двинулись в его сторону. Сай преспокойно вскинул ружье и, переместившись немного вбок и вперед, чтобы лучше видеть, словно вызвал их на бой. А они, гордые и бесстрашные, поскольку сознавали свою силу, приняли его вызов и пошли на него, грозно подняв головы. Верное ружье нацелилось между глаз более крупного зверя. Сильная рука охотника не дрогнула, когда он нажал на смертоносный спуск. Ударник щелкнул впустую.

Что?! Патронник пуст, а пумы приближаются! Сай передернул затвор, чтобы подать в патронник следующий патрон. И снова ударник щелкнул, а выстрела не последовало. Сай передернул затвор еще раз, и еще – ничего; и теперь он понял, что у него незаряженное ружье, он в тупике и его судьба зависит от милости двух кровожадных хищников, а он ни за что на свете не мог бы одолеть их даже каждого по отдельности. Сай выхватил нож и перехватил незаряженное ружье, как дубинку: он понимал, что его ждет смерть, но не желал погибать в одиночестве.

Пумы разделились и зашли с обеих сторон; по крайней мере одна из них собиралась напасть сзади. Но Сай прижался спиной к неприступной стене, сжал в руке ружье и закричал в надежде, что человеческий голос поможет удержать пум на расстоянии. Сначала единственным ответом был рокочущий рык приближавшейся неминуемой гибели. Затем заверещали сойки, а в лесу раздался мощный лай своры собак – и в узкую лощину смерти огромными прыжками ворвался с оглушительным тявканьем рыжеголовый пес.

– Гав! Гав! Гав! – лаял он на пум, как бешеный, словно это были просто бурундуки, а между тем даже пумы, существа отважные и свирепые, иногда почему-то пугаются таких внезапных вспышек ярости у собак и их безудержного лая.

Звери отпрянули, и каждый запрыгнул на низкое дерево – не от страха, а чтобы лучше видеть, что происходит. А Морковка, бесстрашный и неуемный маленький Морковка с лаем заметался по расщелине, описывая восьмерки вокруг двух деревьев, и именем всех сил смерти и разрушения на свете требовал, чтобы пумы спустились на землю, и тогда он разорвет их в клочки своими маленькими бесстрашными зубами.

На миг Саю показалось, что это лишь минутная отсрочка. Лай Морковки только звучал так, словно по лесу мчится целая свора, но теперь стало ясно, что это просто один рыжий пес. Еще секунда – и чудовища спрыгнут с деревьев и растерзают его, а потом прикончат охотника. Однако Морковка при всем своем безумии был очень мудр. Он бросился к обреченному охотнику, чтобы поприветствовать его, прыгнул на него – и что же? Охотник увидел, что на косматой шее пса висит мешочек. Он схватил его, дрожа от изумления, и вспорол ножом. Там было шесть пропавших патронов. Охотник мигом затолкал их в ружье.

– Бах! Бах!

И на землю с тяжким стуком упали два огромных, страшных золотистых зверя. Они расцарапали землю могучими когтями, оставили глубокие борозды на поваленном стволе – и жизнь покинула их с последним хрипом, и они содрогнулись и замерли.

Морковка радостно затявкал и принялся доблестно теребить вялые неподвижные трупы неприятелей, а потом сел на пенек поодаль, пока Сай отрезал от оленя лучшие куски, после чего они зашагали домой. Стоит ли мне рассказывать, что было дальше? Когда они вышли из расщелины, на этого огромного, сильного человека напал приступ слабости, руки и колени у него задрожали, перед глазами потемнело. Тогда Морковка подошел, сунул щетинистый нос в ладонь хозяина и произнес несколько слово на эрдельском, которых Сай-отец не знал, но Сай-младший мог бы перевести на крепкий горный английский.

Приступ слабости, эта реакция на пережитое, миновал. Сай-отец направился к дому. Сойки верещали, и белки стрекотали ему вслед. Морковка некоторое время шел рядом, потом, словно сказав: «Я тебе больше не нужен», затрусил к хижине, где, увидев пустой мешочек у него на шее, все совместными усилиями восстановили детали этой истории со счастливым концом.

Это было словно чудо, словно дело рук ангела, всеведущего и всесильного, но Сай-отец не до конца понимал это, пока не пришел домой. Жена обнаружила, что ружья нет, а шесть патронов по-прежнему стоят на полке. Увы! Ее муж ушел с незаряженным ружьем и не подозревает об этом! Тут ей пришла в голову счастливая мысль отправить патроны с гонцом – с тем единственным, кто мог бы пройти по следу быстро и уверенно, – и вот к нему явился Морковка, успев в самый последний момент.

Когда отважная женщина услышала, как все было, на глаза у нее навернулись слезы – слезы радости, ужаса и благодарности.

Но все их попытки сделать из Морковки героя потерпели крах. Он просто смотрел на них со скучающим видом и говорил внятно, как только мог, на прекрасном сильном эрдельском:

– Подумаешь! Я старался не ради вас. Я старался только для того, чтобы вы не ругали ребенка за то, что он брал ружье.

– Щелк-щелк-щелк-пощелк! – звал он снова и снова с безопасной верхушки тополя. Так он в сотый раз дразнил и высмеивал пса, который гонялся за ним с утра. Пес то сердито таращился на дерево, то, не удостоив неприятеля ни единым «Гав», отходил и ложился на землю.

На верхушке тополя Чикари совсем не чувствовал себя как дома. Дерево стояло одиноко посреди пастбища, никаких орехов на нем не росло, и поживиться было нечем, зато это был удобный перевалочный пункт на те случаи, когда Чикари устраивал набег на птичий двор, чтобы наворовать себе там кукурузных зерен. Теперь он сидел на дереве, поскольку его загнал туда заклятый враг. Чикари не раз и не два обрушивал на него свое презрение, но вполне удовлетворился, когда пес перестал обращать на него внимание, – поскольку тщательно обдумывал опасный переход по открытой местности, который нужно было предпринять, прежде чем оказаться в родном лесу.

После этого он долго бесшумно выжидал. Пес все спал. Тогда Чикари бесшумно соскользнул по дальней стороне ствола и помчался через пастбище.

Он не добежал и до середины, когда обнаружил чудесную находку: редкий гриб – красную сыроежку.

Красная сыроежка – не просто пища, это еще и деликатес и восхитительное укрепляющее средство. Ее едко-сладкая мякоть для рыжей белки – примерно то же самое, что персики в коньяке для человека: вкус нравится всем, но для некоторых это настоящая страсть.

Чикари обожал красные сыроежки до самозабвения. Он не мог пройти мимо красивой розовой шляпки примерно так же, как старый пьяница не может отказаться от бесплатной выпивки из своей любимой пивоварни. Чикари взялся за ножку лапами, крутанул и отломил у корня, а затем, зажав гриб зубами, поскакал в родной лес. Однако широкая шляпка закрывала ему обзор, и он со всей силы налетел на корень; ему самому это не причинило никакого вреда, но его добычу раскрошило на кусочки.

Ох, как же он разъярился! Он накричал на корень, брызжа слюной, словно это был деятельный злобный враг. Пышный рыжий хвост, который Чикари на бегу держал низко к земле, теперь развевался в воздухе у него над головой и дергался, когда Чикари трещал. Это сочетание сослужило ему дурную службу: гвалт разбудил пса, а хвост ясно и очевидно показал ему, откуда этот гвалт доносится. Враг был уже в двадцати пяти скачках, прежде чем рассерженный маленький эпикуреец осознал, в какой он опасности, и помчался прочь со всех ног, а пес последовал за ним, восторженно тявкая на каждом прыжке, поскольку теперь наконец-то настала его очередь.

Будь то честная гонка, у белки не было бы ни малейшей надежды на победу. Никто не знал этого лучше самого Чикари. Он не успел преодолеть еще и половины расстояния до гостеприимного леса, когда пес догнал его. Но Чикари прошел подготовку к таким нападениям. Собрав все силы, он отпрянул вбок и немного назад, и белые зубы пса щелкнули в воздухе, не причинив вреда. Затем началась восхитительная череда зигзагообразных прыжков. Туда-сюда, вперед-назад, но все ближе и ближе – нет, не к опушке, а к низкому холмику в нескольких десятках скачков от них. Чикари стремился туда, как только мог. У пса никакого плана не было – только схватить и сокрушить своего ярко-рыжего маленького врага. Какой защиты искал Чикари у низкого холмика? Он-то это знал – и еще через миг оказался там. Этот холмик принадлежал сурку, а под ним, разумеется, была сурочья нора. Чикари молнией юркнул туда – и спрятался. А огромный зверь, который так стремился уничтожить его, сунул уродливую голову в логово поглубже, докуда только мог достать. Он рыл землю когтями и зубами, чтобы расширить вход, и выкопал у дверей некрасивую воронку. Что же Чикари? Что он делал? Дрожал от страха? Вовсе нет – он знал правила игры. А еще он превосходно знал планировку сурочьей норы.

Каждый сурок строит свой дом с двумя входами, причем первым делают тот, через который потом выгребают почти всю землю. После этого им почти не пользуются, и иногда он закрывается сам, а вокруг него, как правило, густо растет высокая трава.

Так вот, эта задняя дверь и стала спасением для Чикари. Нора, давно оставленная владельцем, находилась глубоко под землей. И Чикари прошел по ней, не особенно спеша, – прошел себе по коридорам и поднялся к выходу, в двадцати футах поодаль, и снова увидел небо.

Чикари передохнул немного, отдышался, потом осторожно высунул голову из задней двери. Пес у парадного входа тяжко, ужасающе пыхтел и время от времени разражался взрывами оглушительного лая, так что едва не извергал недавний обед. До чего же смешно – вот и Чикари весело захихикал – было глядеть, как этот огромный тупой зверь роет и роет, прямо-таки закапывается в землю, то есть, по сути, играет в игру Чикари. И теперь Чикари осторожно и весело глядел, как пес мало-помалу забирается все глубже. Когда на виду не осталось ничего, кроме его кудлатого виляющего хвоста, Чикари понял, что настал его звездный час.

Он тихонько выскользнул из норы под прикрытием травы и помчался прочь в сторону леса. С высокой ветки полюбовался, как пес все роет и лает у входа в нору, и испустил звонкий мятежный клич на весь луг: «Щелк-щелк-щелк-чикари-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!»

Пес об этом и не подозревал и продолжал свою бешеную атаку на сурочью цитадель. Зато на зов Чикари отозвалась другая белка: «Ри-и-и-и!», и он поскакал к ней с ветки на ветку – это была его подруга. Они потерлись носами и подергали усами в знак нежного приветствия. Но при этом чуткие ноздри подсказали белке, что Чикари нашел свой соблазнительный клад, редкую красную сыроежку, – изо рта у него сильно пахло грибом. У белки потекли слюнки: она тоже любила этот знаменитый деликатес. Белка завертела головой, жадно высматривая, не принес ли он и ей кусочек. Но Чикари так внимательно следил за псом, что не ощутил ее алчного интереса к запаху их самого редкостного лакомства. И даже не заметил, как подруга принюхивается и оглядывается. Белка решила, что он забыл о ней, и обиделась, ведь аромат сыроежки, которой он, по-видимому, полакомился, так манил ее, а угощения ей не досталось. И она поспешно покинула его, чтобы показать, как она оскорблена.

Он последовал за ней и попытался ублажить ее ласками. Она ускакала еще быстрее, и затем, стоило ему приблизиться, всякий раз лишь яснее показывала, что возмущена его бросающейся в глаза самовлюбленностью.

Наконец она оказалась возле родной норы – старого дупла высоко в стволе дуба – и, очутившись внутри, конечно, не хлопнула дверью, поскольку двери у нее не было, но обернулась и грозно оскалила зубы, что на беличьем наречии означает: «Не подходи! Не желаю тебя здесь видеть!»

Бедняга Чикари! Он едва спасся от смерти – а теперь ввязался в совершенно необязательную семейную ссору.

Несправедливость нависла над ним, словно туча. Он пробежал через лес к ручью и там напился вволю; огляделся вокруг в поисках пищи, обнаружил в изобилии самую обычную – орехи, семена, плоды, поскольку был конец лета. Но самого желанного лакомства он не нашел. Похоже, на всей земле больше не осталось ни одной красной сыроежки. Чикари побрел прочь и взобрался повыше, чтобы оттуда было видно поле битвы. Враг был на месте, но, судя по всему, устал, поскольку уже не рыл землю, а сидел и смотрел на нору, явно не понимая, что к чему.

Перед таким искушением Чикари устоять не смог и снова испустил протяжный боевой клич на весь луг. Пес покосился в сторону леса, но от норы не отошел, так как был уверен, что загнал белку в западню.

Чикари решил, что к этому времени приступ дурного настроения у его подруги, несомненно, уже миновал. Он взобрался к дуплу. Она услышала, как скребут его коготки, и встретила его на пороге с тем же свирепым оскалом. Поэтому Чикари запрыгнул на дальнюю ветку, пробежался по ней до конца и разлегся там погреться на солнышке.

Через некоторое время он сорвал отменный зеленый орех гикори в стадии сочной мякоти и вскарабкался на родное дерево. Сунулся в дверь со своими мирными подношениями. Подруга ответила ему сердитым фырканьем, которое так его напугало, что он едва не свалился с дерева – и поспешил прочь.

Теперь ему нечего было делать, кроме как наблюдать за псом у норы. Солнце опустилось совсем низко, и наконец пес медленно побрел к ферме.

Тогда Чикари составил план. Он осторожно подобрался к опушке, а очутившись на последнем дереве, пристально осмотрел ферму. Увидел, что пес уже у кухонной двери, и, еще раз внимательно оглядевшись, соскользнул на землю по дальней стороне ствола. И двинулся туда, где утратил свое судьбоносное угощение, изо всех сил стараясь держаться незаметно.

Гриб лежал на прежнем месте – слегка подсохший по обломанным краям, но Чикари все равно торопливо набил себе полный рот. Затем, схватив самый большой красноватый кусок большой сочной шляпки, поскакал обратно в лес, прямиком к родному дереву и родному дому. Громко заскреб коготками по стволу – он хотел, чтобы подруга знала, что он идет. Сунул голову в дупло, держа перед собой подарок.

Сердитое краткое «Кр-р-р!» внутри оборвалось. Чикари забрался в дупло рядом с подругой, она схватила сладкое подношение и насладилась его ароматными радостями. Некоторое время не было слышно ничего, кроме чавканья, а затем – низкое нежное «Ку-у», и вот они уже уютно устроились рядышком и уснули.

Мне очень нравится старинная индейская манера говорить не просто о волчицах и медведицах, а называть их «женщина-волчица» и «женщина-медведица»; краснокожий, несомненно, несколько ближе нас знаком с идеей о братстве всех живых существ, фундаментальной, как скала.

Жаль, что у меня не хватит смелости описать любовное свидание медведей – их тяжеловесные ласки, невообразимое милование на горном склоне – описать так, как снова ощущаю все это в моих воспоминаниях. Гулкое урчание, ярость, угроза, экстаз… Напряженность, пыл, страсть, животное начало…

Когда луна умирает, а затем возрождается, мы замечаем, если случится нам быть в лесу, что след большого медведя тянется одиноко и что могучий зверь поменьше тоже идет одиноко по склону чуть ниже.

Только взгляните на эти огромные отпечатки – вот пятки, вот пальцы, но когти редко увидишь. Совсем редко – пока мы не найдем разорванное вдоль бревно, ободранное высокое дерево.

Только взгляните на глубокий след от муравейника к зарослям лилий, от свинарника к улью, от мышиной норы до пшеничного поля, от овечьего загона до яблони, от реки, кишащей лососем, до черничника, от дикого виноградника до ползущего жука – извилистый след, петляющий, скрытый, беспечный, но всегда целеустремленный. Пища, пища – вот единственное и неутолимое желание!

Пища, пища – чтобы расти и расти с каждой луной.

Рассеянная, довольная, радостная, одинокая, слепая, грязная, земная. Одинокая, одинокая – и только счастливая своим одиночеством, как Агарь[46] бродила одиноко, когда приближалось важнейшее событие в ее жизни.

О божественное жало, о священная мука – которая в боли и корчах возвышает и прославляет!

О блаженный, давно забытый экстаз, исподволь нарастающий!

О крошечное зерно великих свершений!

О трижды священная неписаная литания!

Я слышал ее в ночи, когда она принюхивалась, пробуя воздух.

Я видел зигзагообразный след круглых лап, когда она разведывала лес, и, наверное, узнáю то дерево, которое она пометила, хотя и не знаю, зачем она пометила его.

О огромная, косматая Женщина-медведица, кто подсказал тебе, что скоро падет снег? И что вот-вот настанет тот перелом, когда свинец твой обратится в золото?

Могучая выкорчеванная сосна, пещера под берегом реки, случайный вырытый течением куст, наледь на снегу, смутное ощущение необычности, замерзающее дыхание – все это, все это шепотом рассказывает свои сказки.

О, я это видел – и немного научился читать.

Древне'е, чем буквы, древне'е, чем речь, – бессловесный шепот.

Великое грянуло, чудо свершилось, которому не исчислить цены. Так же было, когда наш мир оторвался от солнца.

Хрустально-белый чертог блаженства был избран, и весь свинец ее обратился в золото. Если бы наши глаза видели это сияние, мы узрели бы ореол света вокруг выкорчеванных корней. Дикие звери видят все это и читают, и лось сворачивает в сторону, и волк на охоте тихо скользит мимо, сверкая глазами, и певчие птицы смолкают в смущении и испуге.

Художникам Средневековья хватало смелости переносить это на холст – это сияние.

Но мощные корни скрывают свои вести, и существам, разносящим слухи, приказано не покидать вершину сосны – пусть они ждут.

Сугробы, сугробы – мороз и сугробы. Два дерева могут заслонить целый лес, как одна туча может заслонить дневной свет, но дневной свет никуда не исчезает во всей своей разъедающей лучезарности. Дневные обитатели чувствуют его близость и знают, что в конце концов он завладеет всем.

Острые снежинки больше не жалят на ветру, деревья не трескаются по ночам от мороза, этого громогласного разрушителя.

Синица ерошит свой угольно-черный хохолок и поет: «Весна идет!»

Проседающий снег исходит слезами по своей короткой белой жизни.

Великая мать являет свой лик, весь бурый.

Меховая гора в пещере, так долго лежавшая, свернувшись над чем-то священным, над чем-то вдвойне священным, вздымается, восстает, услышав зов, принесенный ветром, зов, обращенный к лесу и призывающий пробудиться; и вот она поворачивается, и вот она смотрит. Но тоненькие голоса заглушают все остальные порывы, требуют любви и бесконечного подчинения – и получают его, и она повинуется со страстью и с живостью. И снова сворачивается вокруг них, посвящая им всю себя, полная любви в своем рабстве, полная стремления к великой жертве.

Много раз должно взойти солнце, и снег должен исчезнуть из самых глубоких лощин в тени, прежде чем она отважится поставить своих милых детенышей на ноги. Бывало ли на свете что-то столь же нежное и драгоценное, столь же хрупкое, как эти два комочка, такие круглые и гладкие?

Как она пугается, когда их лапы ступают по опасным местам, холодным и мокрым!

Как бдительно старается отгораживать детенышей от всех опасностей, даже мнимых, собственным телом!

С какой готовностью закрывает медвежат от солнца, и ветра, и дождя!

А когда тропа становится крутой или каменистой либо скорый бег утомляет их короткие толстые ножки, мать с радостью садится спиной к дереву и, совсем как женщина, сажает своих отпрысков на могучие колени, и они забираются туда поесть и попутно согревают и лапы, и тело.

И эта священная животная любовь только крепнет, только растет вместе с ними – пока они не начнут исследовать мир, полный другой пищи.

Возможно, это и есть тот пик, за которым следует долгий спуск, но даже когда они станут слишком большими, чтобы держать их одной лапой и даже сажать на колени и греть, для женщины-медведицы нет большего блаженства, нет другого блаженства, чем это – прислониться к стволу и, подняв морду, испустить нежный стон, прижав их к себе, а потом устремить на них взгляд, полный любви, прижать их крепко, по одному под каждой лапой, стиснуть так, чтобы им даже стало больно, и, снова запрокинув голову, подставить им свою грудь, чтобы испытать эту радость – ощутить, как они тычутся носами, утолить их желания, одарить их всем, что у нее есть, и передать их телам лучшее, что только есть в самом ее существе.

Животное?

Грубое?

Может, и так.

Но это, должен вам сказать, – то самое чувство, наполовину эгоистичное, наполовину жертвенное, которое обретают наши женщины в страстной тоске материнства: та же радость обладания, то же счастье обнимать и питать крошечные существа, рожденные из их тел.

Черные колья и мачты деревьев, временами проблескивающая между ними вода, шорох и шелест с дальней опушки, нежное тихое теньканье певчего воробья где-то в непроглядной тьме, снова какие-то шорохи, легкое «чирр-чирр», свист крыльев над головой, оставшийся необъясненным, – и опять шорохи на опушке. Кряканье какой-то водоплавающей птицы в дальнем сумраке – и шорохи погромче на близкой опушке, и чирикающий диалог; зигзагообразные отблески на движущейся воде, и сливающиеся тени ближних черных древесных стволов, и вот уже шорохи у самой опушки становятся громче.

Затем – тишина, и ночной путник чует непрошеного гостя.

Затем – мертвая тишина.

Громкое «уф-ф-ф».

Мудрее будь, о непрошеный гость! Будь нечеловечески осторожен, о человек, пришедший понаблюдать! Не испускай ни малейших флюидов страха, будь спокоен. Расслабься, будь неподвижен, как камень. Даже воздух не должен колебаться вокруг тебя – нельзя пошевелить рукой, нельзя повернуть голову – будь словно заледенелый.

Хищник может уловить твой запах. Он может решить, что ты для него не опасен, однако сочтет тебя врагом, если твой запах окрашен не теми чувствами.

Плеск, плеск!!! Как же ударяет это по напряженным нервам – словно по струнам арфы, словно книга, упавшая среди ночи на клавиатуру рояля, словно топор, перерубающий веревки гамака. Думаешь, это бегемот прыгнул в реку – но нет, всего-навсего ондатра, ростом гораздо меньше кролика. Черный грохот в огромной безбрежной ночи.

А потом воцаряется глухая тишина.

Знаете ли вы первый закон, о котором говорят лесные мудрецы: если у тебя возникают сомнения, превращайся в статую, замри. Замереть – значит защититься. Видел ли ты, как избегает почти всех опасностей мудрый кролик? Тогда ты видел, что игра его в этом и состоит – замри, замри. Если у тебя возникают сомнения, прижмись к земле; если ты в опасности, молчи. Таков закон подлеска, таково искусство следопытов.

Эта скала весом в тонну, которая обрушилась в озерцо, – всего-навсего ондатра трех месяцев от роду, ондатра размером с котенка.

Жди, замри, жди.

Необъяснимо просвистели мимо крылья, теперь воцарилась глухая тишина – но замри.

Длинные дрожащие тени от частокола сучьев становятся короче. Все равно замри. Или ты не чувствуешь буравящий взгляд, не ощущаешь, как тебя оценивает всеми органами чувств другой мыслительный центр? Ты силен сознанием и слаб чувствами. Твои глаза не светятся во тьме – так замри же, замри и жди.

Он изучил тебя. Они изучили тебя. Ты принадлежишь к презренному племени, но, пожалуй, лучше своих соплеменников, поскольку ждешь, замер и ждешь.

Что это?

Никаких чудес. Чудеса канули в прошлое, в этом нас заверяют слепые глаза и отупелый ум. О диво небесной тверди – что в ней божественного? То, как она золотит благословенную земную твердь лучезарным светом. То, как ее сияние заливает все вокруг, воцаряется, подчеркивает все черты. О это мерцание, сладость для глаз! О благое сияние! О тлеющее предвестие явления мощной силы, пылающей за холмом! Как хорошо быть живым и обладать глазами, чтобы увидеть это. Вот! Грядет эта сила! Его зовут Луной – это достославное сияние. Такой может быть только Луна! Она восходит. Как же я рад такому красивому чуду. Только взгляни, как ее свет проедает дыры в кронах деревьев на востоке. Как она прожигает их, уничтожая попутно тонкие ветви!

Тише! Чувствуешь? Чувствуешь, что тебя чувствуют? Теперь совсем близко.

Брось свои дешевые умствования, приглуши эти струны, по которым с размаху колотят молотком, добейся затишья в мыслях – ты все забыл.

Эта благословенная сияющая сила восходит все выше, а ее сестра-близнец уже в воде – та поднимается, а эта опускается.

Дыры в кронах теперь окружены разбитым стеклом – и трещины сверкают и расползаются.

Взгляни, как переплетена длинная проволока красной ивы, словно шутовская темница для Сияющей силы. Она сжигает ее, и темница забыта.

Линии мерцают и расползаются. Когда встречаются грязь и хрусталь, они сверкают, где вялость встречается с прозрачностью, они расползаются.

Но жди, замри и жди.

Кто там жмется к земле на дальнем берегу? Нет, никого. Кто скребется на стволе, стоящем так, что Луна слепит тебя? А, это всего лишь маленькая Шака Скандауэй, летучая белка. Когда ее убьют и отдадут череп в музей, ее назовут sduropterus, но здесь она Шака Скандауэй.

Тише!

«Чирр-чирр!»

Они беседуют.

Стучит ли у тебя сердце? Еще бы. Они говорят о тебе. Они решают. «Чирр-чирр!» Тебя в этом соглашении не примут в расчет. Ты отрицательная величина, ты пренебрежимо мал.

Другие шорохи. Все вдали. Другие существа, которые живут своей жизнью. В переговоры вовлечены только те, что поблизости.

Жди, замри и жди.

«Чирр-чирр-гирр».

Замри, источай дружелюбие.

Огромная дуга золотого света взмывает все выше.

Почему же в ее золотом свете весь мир становится таким синим?

Только взгляни на этот синий берег у текучей синей воды!

Только взгляни на великолепную упругую синеву этой скунсовой капусты!

Тише! Что это за сумрачная громада, которая заслоняет скунсовую капусту? Какая большая! Какая сумрачная! Синевы в ней немного. Но взгляни! Эта тусклая громада движется сюда, и горят две алые фары. Словно приближается автомобиль. Да, это ее ты слышал, только не знал этого. Для тебя это были будто пустые слова.

Теперь ты знаешь: это фары хищника. То они скрываются, то появляется одна, то обе. Вот они исчезли.

Но смотри – их четыре. Как?! Вот они разошлись Тусклая громада разошлась надвое – две глыбы, мягкие, огромные.

Они останавливаются у воды. Разбивают ее сероватую синеву на пламя и отблески. Пьют – и вода рассыпает свет, крошечные молнии, слабые светлячки.

Подходят ближе.

Прижавшись к стволу, ты, сам грубый и шершавый, словно ствол, стоишь – и ждешь, замерев, и ждешь.

Как же тебе хочется прогнать комаров от лица. Немногочисленных, зато кровожадных. Но шевелиться тебе нельзя. Поднятая рука – знак враждебности.

Огромные сумрачные хищники разворачивают к тебе свои алые фары. Глядят. Отворачивают головы, смотрят искоса. Что они делают? Передают сигналы. Черная маска, полосатый хвост – знамя их племени, стяг енотового народа.

Вот что они сигналят: «Кто ты? Друг или враг?»

Тише, жди! Ты уже ответил – и сам того не знаешь, но излучаешь ответ: «Я друг». Этого достаточно.

Жди. Они направляют на тебя свои фары, они рассыпают искрами тусклую воду; с шелестом и шорохом скользят вдоль берега, медленно тают. Прыгают на лягушку, душат ее. (Жди, не шевелись, не оттаивай.) Большой поймал лягушку. Маленький недоволен. Большой бросает мясо. Маленький моет его и ест. Маленький что-то бурчит и роется в грязи, что-то выхватывает – малютку-ужа – и жует его, смывает ил, пирует, а большой все смотрит. Потом в зеленовато-синей слизи прихлопывает рака. Маленький требует его. Большой уступает без малейших протестов. Маленький недоверчиво принюхивается – «уф-ф-ф-ф» – и движется на тебя с красными глазами. Утробно рычит. Почему?

Вот что он говорит:

– Не вздумай даже прикоснуться к ней, иначе смерть.

О, теперь ты разгадал их тайну. Разве не прекрасна эта тайна – не жестока и не прекрасна?

Но жди, замри и жди.

Два больших размытых пятна исчезли, мягко растаяли в переплетении ветвей. Очень тихо.

О, радуйся же Луне. Ведь теперь еще долго ты будешь помнить, как ярко сияла она этой ночью. А поутру увидишь следы у кромки воды, не очень крупные – но все же следы чьих-то лап, общим числом восемь.

Крыса – о, как же мы все ненавидим ее, коварную, непокорную, с ее двумя острыми резцами, которые целую ночь напролет точат все вокруг, пилят, пилят, пилят – и пищу, и дерево, и балки, и металл; крыса, которая все пачкает, все портит, прогрызает даже свинцовые трубы, сеет заразу, ужас и вонь.

Как же она пугает детей и их матерей! Как кишит ее племенем каждый зверинец! Как боятся ее слоны, как она грызет их огромные беспомощные ноги, пока они спят, и объедает несчастные хоботы! Она даже забирается внутрь хобота, и тогда огромные звери сходят с ума от боли и ужаса.

Какая прорва паразитов в ее шкуре! Как беспощаден ее неутолимый голод! Как бесстыдна она в своем каннибализме!

Как же мы все ненавидим ее!

Так неужели у нее нет ни одного драгоценного дара, чтобы заставить человека почитать ее?

Разумеется, есть. Превыше всего мы, люди, ценим вот какой ее дар: непревзойденную отвагу; а уж отваги крысе отмерено гораздо больше, чем любому зверю, с которым она сталкивается.

Так что можно поступить вот как – страшиться невидимого ночного странника, питать отвращение к его нравам, но склониться в почтительном восхищении его даром, его мужеством, которое никогда не иссякнет, его сердцем, которое никогда не дрогнет, его маленькой черной душой, которая без малейшего страха выступит против миллиона врагов.

В нашем дровяном сарае кишели крысы – как и везде. Я был мальчиком с наклонностями охотника-зверолова, которые все крепли в моем жестоком детском уме.

Я выпилил в доске дырку, а вокруг этой дырки прикрепил проволоку с длинными острыми шипами; потом сделал из этой доски донце для бочонка, причем так, чтобы все шипы на проволоке смотрели внутрь, а в бочонок положил приманку. Во втором донце бочонка я тоже выпилил отверстие и закрыл его решетчатой дверцей, очень прочной: теперь пленник, попавший в бочонок, первым делом бросился бы на эту решетку, не обратив внимания на другие части ловушки, не такие крепкие.

Рано поутру отец прервал мой сон криком:

– Что за тварь ты посадил в бочонок?

Дрожа в одной рубашке, я бросился к нему – и задрожал еще сильнее от охотничьего рвения, когда увидел, что колючую проволоку яростно и неустанно грызут сточенные окровавленные зубы.

В какого же зверя я превратился! Я хотел раздавить пленницу, выпустить ее на волю, снова поймать, разорвать зубами, нежно погладить шерстку и снова разорвать. Я сам себя не понимал. И тогда, и много лет спустя – когда увидел, как норка рвет трепещущее тело кролика, потом гладит его, потом снова терзает зубами.

Что же мне делать со своей пленницей? Она моя, моя, моя!

Да, теперь я вспомнил Гремучку Таблеточника. Я хорошо знал его, этого чудака. Он торговал пилюлями и ядами – но полусонно, поскольку сердце его всегда было в пустыне. Был он грубый и потрепанный. За его жалким домишком располагался жалкий садик. Я и сейчас чую этот запах – ящики и мусор, груды безымянного хлама, относительно безвредные газеты, башмаки и устричьи ракушки, великолепный, пышно разросшийся куст зловонного дурмана, роскошный в своей мощной вонючести, царственный в своей ядовитости, по-цезаревски зловещий, цветущий, сиятельный. А сразу за ним – глубокая квадратная яма, обшитая досками, в котором Таблеточник держал своих любимиц, четырех большущих гремучих змей, зримое выражение того, как необычно, словно в обратную сторону, загибались извилины в его удивительном мозге со сбитым прицелом.

Я частенько заходил к Таблеточнику.

Один раз я рассказал ему про садового ужа, который проглотил целиком маленькую лягушку, и та пищала, пока опускалась вниз. Таблеточник выслушал меня внимательно, глаза его сияли – но он не сказал ничего.

Я притащил ему мертвого детеныша скунса. Он отрезал его мускусную железу и сохранил как драгоценность, но все равно промолчал.

Я убил камнем птичку-феба, и его глаза засверкали от ярости, но он и теперь не проронил ни слова.

Я рассказал ему про жаворонка, который взмывал высоко-высоко, чтобы вложить всю душу в могучий ветер – так переполняло его счастье бытия. Лицо Таблеточника заиграло, глаза закатились, он выдохнул:

– Боже мой!

По-моему, в другой жизни он был орлом.

Я нередко свешивался подбородком за кромку его змеиной ямы и много раз негигиенично обсасывал край доски, подолгу наблюдая, как копошатся его змеи.

Я знал, что он кормит их живыми зверьками, поэтому притащил к нему в лавку свой бочонок с пленницей.

Таблеточнику это понравилось: он коротко то ли фыркнул, то ли засмеялся. Приподнял дальний торец бочонка и подставил к выходу старый башмак. Крыса выбралась туда, чтобы спрятаться. Таблеточник потыкал ее палкой, чтобы та развернулась, и тогда ее хвост выпал из дырки в носке башмака. Таблеточник клещами взял свою жертву за хвост и поднял, так что она повисла в воздухе вместе с башмаком.

Скрежещущие зубы были яростны, маленькое сердце, полное боевого духа, было бестрепетно, и Таблеточник сказал:

– Чего доброго, она убьет кого-нибудь из моих крошек, прежде чем они убьют ее.

Поэтому он притащил из лавки щипцы из тех, которыми пользуются зубные врачи. Крепко взял башмак, чтобы Крыса никуда не могла дернуться. Вырвать ей зубы Таблеточник не мог, но он их выломал, а пеньки отшлифовал до гладкости.

После чего направился к яме с гремучками. День был знойный. Гремучки жужжали и ползали, их языки танцевали. Они очень проголодались, поскольку настала пора кормиться, и четыре длинные, скользкие пестрые ленты с тусклыми пятнистыми радугами по всей длине все двигались, все шевелились, бросали друг на друга неприязненные взгляды, извивались и что-то выискивали.

Они узнали шаги хозяина. Четыре плоские злобные головы приподнялись, раздвоенные языки заплясали, глаза были полны адской муки.

Бум – и беззубая Крыса оказалась среди них, словно гладиатор со свинцовым копьем, которого выставили против самого Коммода[47].

Быстрая реакция бойца подсказала ей юркнуть в угол, где ее наполовину прикрывали доски, и развернуться к врагам лицом.

Перед ней были четыре огромные гремучие змеи, ободренные ярким солнцем, которое разогнало их улиточью кровь.

«Пища, пища!» – и головы поднялись еще выше, когда их склизкое кольцо сомкнулось – они чуяли добычу, тянулись к ней, но не спешили в смутной тревоге. А крыса вертелась туда-сюда, моргала на ярком солнце, пятилась, а потом, дождавшись, когда один из врагов приблизится к ней, бросилась на него, ощерила беззубые десны и мятежно завизжала.

Змея отпрянула.

Остальные текуче подтянулись ближе, сторонясь лишь своих соседок, словно головорезы, которые не доверяют друг другу. Сползлись со всех сторон. Яд словно проступал у каждой в глазах, и двойные клыки-шприцы были до отказа заполнены отвратительной пеной, которая быстро превращает красную кровь в желчь и зеленую гниль прямо в жилах.

И вот они сомкнулись; и движения, и блеск чешуи, и глаза неизменно сулили разрушение, холодное, верное, безжалостное.

Крыса стояла на месте.

Они подались к ней шеями, потом, остановившись, будто гусеницы, чтобы подождать, когда подтянется хвост, подняли головы – боевые рубки и заскользили вперед, постоянно словно пробуя пляшущими языками воздух вокруг.

Они надвигались на Крысу полукругом.

Неустрашимая беззубая Крыса поглядывала то туда, то сюда.

Четыре длинные шеи тянулись к ней, учетверенная смерть была неизбежна. Теперь они приблизились уже на расстояние укуса. Крыса ринулась вперед и издала боевой клич. Одна Змея отпрянула, и Крыса вылетела в образовавшийся проход. Вторая Змея сделала выпад, но промахнулась, поскольку не успела свернуться пружиной.

Тогда Крыса развернулась к ним, как раньше, в другом углу. И снова надвинулся, надвинулся упрямо полукруг ее врагов. Снова выпад, снова Крысе удалось спастись, снова она перебежала в следующий угол квадратной змеиной ямы.

Но все должно было кончиться, никакого спасения для Крысы без резцов быть не могло. Силы ее во время этой затянувшейся охоты быстро истощались, и, когда она прыгнула уже не так быстро, одна Гремучка сумела укусить ее. Зубы угодили в цель, и быстрая отрава брызнула в рану. Смерть схватила Крысу в свои удушающие объятия.

Последняя надежда рухнула – но утратила ли Крыса самообладание? Ни на крошечную долю секунды. Теперь она была обречена, но в ней пробудился дух ее племени. Обреченная – да, но не побежденная. Поскольку все, что она могла сделать, – это умереть, она решила умереть во славе, насколько получится.

Больше она не страшилась этих чешуйчатых плоских голов с пастью как щель – и ринулась прямо на ближайшего врага. И стиснула его со всей силы в том самом месте, где голова переходила в более тонкую шею. Вцепилась в ненавистную чешуйчатую веревку всей мощью своих больных беззубых челюстей и давила, пока голова с разинутой пенистой пастью не обмякла, а хвост не прогремел предсмертную песнь.

Тогда Крыса кинулась на следующую змею. Получив второй смертельный укус и не обратив на него никакого внимания, она со смертоносной силой вонзила коренные зубы в хребет змеи. Рептилия задергалась и забилась, но страшная боль в переломленной спине скрутила ее, а Крыса набросилась на следующую. Но яд уже растекался по жилам, уже губил и разъедал, и кровь превращалась в густое зеленое варево. Задние лапы подкашивались, но Крыса еще скрежетала искалеченными окровавленными челюстями. Помогая себе передними лапами, из которых уже уходила жизнь, она разодрала дыхательное отверстие у следующей змеи, оторвала издевательскую вражескую погремушку и снова перешла в наступление – теряя силы, со стекленеющим взглядом, волоча парализованные задние лапы. И в этой отчаянной атаке Крыса сомкнула окровавленные зубы на горле последнего недруга и в последний раз пропищала свой боевой клич; и, уже умирая, стиснула и сломала длинную тонкую шею и сама обмякла, повиснув на ней. Мертвая лежала она, мертвая на поле брани, где не осталось никого.

Таблеточник фыркнул, словно конь, и набросил себе на спину медвежью шкуру; был он словно кабан, загнанный в тупик. Глаза у него сверкали, костлявые руки сжимались в кулаки:

За что ее называют пустыней? Принято думать, будто пустыня – это голая выжженная земля горячих ветров и удушающих песчаных бурь, где и в самом деле пусто – нет ничего живого, даже растений; земля безрадостная, унылая, устрашающая, сулящая смерть.

Трудно представить себе что-то более далекое от истины, чем мысль о том, что пустыня Мохаве – это пустыня в буквальном смысле слова. Представьте себе просторную и довольно гладкую песчаную равнину, всю густо испещренную низким кустарником, в основном шалфеем и ларреей; но кое-где растут и кактусы, а местами виднеются рощицы юкк, похожих на пальмы, и проплешины зеленой травы, достаточно густой, чтобы окрашивать недалекие окрестности зелеными или желтоватыми, как у винограда, цветками, которые сливаются в золотистую дымку. Эта дымка заливает все дальние дали до тех самых мест, где равнину огораживают неприступные гранитные пики, лиловые, расцвеченные золотым огнем. Пики, которые вздымаются всё вверх, вверх, отвесно вверх, туда, где каждый несет на своих царственных плечах в нежно-голубой выси белый венец – венец, без которого никакая гора не будет причислена к царскому роду, шапку сверкающего снега, которая, словно герольд, трубит людскому племени, что и на этот год оно не будет лишено благословенной воды.

Да, на поверхностный взгляд это пустыня – пустыня в самую убогую свою пору, в пору холодных и пыльных зимних ветров. Но весна настанет и здесь, как и всюду. И когда скупой дождь прибьет пыль, когда ларрея облачится в более темные зеленые одежды, когда шалфей, совсем мертвый с виду, снова оживет, а кактус, эта рептилия среди растений, тоже притворится живым, что выразит на наречии усыпавших его орхидей, – тогда весь смертоносный песок откликнется на это, и вся равнина покроется покрывалом из цветов. В языке не хватит слов, чтобы описать эту красоту. Пустыня расцветет такими цветами, что мозг откажется воспринимать все это изящество и многообразие, всю эту дивную непредсказуемость и безудержную радость весны, которую цветы выражают так деликатно: цветы эти не пышны, не роскошны, не густы, но покрывают всё полянками, островками, семейками, и с их вездесущим весельем не сравнится ничто на свете, кроме, пожалуй, горных лугов в июле. Ничто на земле не сравнится по нежности и изяществу с каждым из этих изысканных скромных цветов – даже просторные нехоженые поля пустынных арктических равнин в летнюю пору.

Тем не менее это лишь рама для картины, лишь оправа для самоцвета, который на самом деле привлекает все внимание. Дело в том, что пустыня – приют и для существ более высокого порядка, чем растения, и каждая песчаная проплешина между россыпями немофилы и низкой стелющейся кроталярии испещрен бесконечным изменчивым лабиринтом следов, оставленных четвероногими живыми существами и прочими свидетельствами их присутствия.

На нашей земле нет ни одного дикого островка, который мог бы сравниться с пустынной зоной невероятным обилием безобидных и прекрасных живых существ. Может быть, в Африке, в некоторых областях ее тропического пояса, фауна богаче, но это только в далеких землях. В Америке же от Арктики до тропиков и от Атлантики до закатного моря не найдется места, способного сравниться с великой пустыней Мохаве по обилию и разнообразию ясноглазых существ, одетых в меховые шубки. Под корнями каждого из миллионов низких кустов прячется чей-то дом, большой или маленький, по обычаю своего владельца, и на каждом значится, кто там живет и как, – письменами, которые знает каждый охотник в пустыне.

Твердая или покрытая опавшей листвой почва в лесах других краев надежно прячет следы мыши или лисы, прошедших всего час назад, но тонко просеянный песок пустыни поведает обо всем. Здесь мы видим их со всех сторон – цепочки следов, охотничьи метки, стекающиеся вместе отпечатки, которые говорят о том, где у маленького народца проходят улицы, разбегающиеся к истоптанным порогам их распахнутых дверей. Большие и маленькие, мелкие и очень мелкие, эти извилистые тропки ведут к норам и кормушкам – или рассказывают какую-то историю об их жизни, их любви, их трагической кончине.

В этих хрониках, написанных следами, упоминаются кролики, зайцы, бурундуки, суслики, древесные крысы, мешотчатые крысы, кенгуровые крысы, полевые мыши, оленьи хомячки, ящерицы – безобидные дети солнца, – а также их властители – койот, барсук, пустынная лисица, ястреб, ворон и сова, – и их большевики – скорпион, чаквелла и смертоносная гремучая змея.

Но рядом с этими следами – реже и четче всех – тянется извилистая цепочка, оставленная широко расставленными лапками двуногого существа, обладающего притом длинным солидным хвостом: это следы кенгуровой крысы, большого кенгуру пустыни.

Как речная форель для горного ручья, как серна для Альп, как цветок для колючего кактуса и буревестник для безбрежного соленого моря, так и кенгуровая крыса для сухой, мерцающей, неуловимой пустыни дальнего Юго-Запада. Она проворна, словно текучий песок, разукрашена серебром и золотом, словно присыпана сверкающей пылью, полна радости открытых просторов, довольна своей пищей и не протестует против своей жажды. Ей не нужна вода, ей не нужно ничего, кроме жаркой пустыни. Жесткие сухие растения служат ей пищей, открытые уступы – площадкой для игр и всем миром. Ее дом, ее спальня, ее крепость – нора в земле глубоко в утробе пустыни.

Царство ее народа – миллион квадратных миль жаркого сухого Запада, но самый жаркий, самый сухой его участок – великая пустыня Мохаве и ей подобные края – вот в каком горниле выплавлено это порождение раскаленного песка.

Только взгляните на этот длинный низкий холм, в сотню шагов в окружности, на округлой вершине которого там и сям растет колючий мескит и с десяток кустиков ларреи. Эта вершина и сеть крыша домика Дипо. Вокруг холма так и вьются цепочками следы двуногих существ, красноречиво множатся ближе к входу. Входов может быть десяток – одни открыты, другие засыпаны свеженарытым песком, но все ведут в одну и ту же нору-лабиринт, которая в случае, который был избран для исследования, строилась много лет и много поколений разных Дипо. Ее запутанные коридоры – семьдесят пять футов в общей сложности – начинались у десяти входов и поворачивали туда-сюда, пока не доходили до самого нижнего уровня в три с половиной фута вглубь земли. В норе было семь разных залов и комнат, двенадцать кладовых и три маленькие уборные, чтобы соблюдать все законы гигиены и здоровья.

Среди этих помещений была только одна детская – в самой глубине, на низшем уровне этого подземного жилища, сильнее всего защищенная песком, дарованным Матерью-пустыней, наиболее удаленная и от жары, и от холода, и от топота тяжелых ног, и от опасных гостей. Это была круглая камера, в ладонь шириной и высотой, выложенная по стенкам разжеванными до мягкости волокнами из окрестных растений, так что получалась большая полая сфера, изнутри еще и устланная изогнутыми перьями индейки, цесарки и курицы, добытыми на далеком ранчо, с добавлением ярко-красных перьев багряной коноплянки – вклад со стороны диких птиц. Отсюда тянулись три коридора, которые обеспечивали путь к спасению в случае вторжения врага, однако было предусмотрено и множество других мер: тупики, коварные повороты, ложные ходы, ловчие ямы с рыхлым песком. А в самом конце, поодаль от детской, была устроена уборная для всей семьи – чтобы не пачкать такой роскошный дом.

Двенадцать маленьких кладовок для запасов пищи обустроены и частично заполнены на случай грозовой погоды или лютого мороза – да-да, мороза, поскольку он приходит с началом зимы на эту возвышенность, – так что Дипо и ее семья могли оставаться дома на всем готовом. Для развлечений и упражнений были отведены две большие комнаты: зимний зал и под мощными защитными корнями мескита – просторное помещение, где могли разместиться с десяток кенгуровых крыс, а полдесятка – во что-нибудь поиграть. Вертикальный ход – вентиляционная шахта – поблизости, запас пищи с одной стороны, уборная с другой и шесть пожарных выходов довершали планировку и оборудование этой карусели для маленького народа песков. Из десяти выходов семь были открыты и только три завалены недавно вырытым песком.

Таков дом Дипо – продуманный, сложный и, как и все дома, отражающий характер своей хозяйки. Пищей ей служат любые пустынные растения из тех сотен, что растут в местах ее обитания в четверти мили вокруг холмика, кроме одного: вонючего ярко-зеленого креозотового куста. К нему не прикоснется ни один обитатель пустыни.

Что же она пьет? Ничего, насколько мы можем судить. Однако поутру в низинках виднеются в песке сотни крошечных ямок, вырытых лапами этой грациозной ночной охотницы. Они не могли появиться случайно, поскольку слишком многочисленны и регулярны. Те, кто копал их, не искали ни семена, поскольку семена лучше всего искать на поверхности, ни коренья, поскольку ямки расположены на открытых местах вдали от растений, у которых есть коренья. Нет никаких сомнений, что эти маленькие разведывательные ямки сделаны в поисках насекомых, которых на глубине в дюйм-другой водится великое множество, и эти большие жирные сочные существа в твердой оболочке для пустынного кенгуру – как банка томатов для ковбоя, у которого пересохло в горле: и пища, и освежающее питье, но в основном питье. Поэтому Дипо и роется в земле – не ради пищи, а ради питья, своего единственного питья. Хотя земля здесь суха, суха, как кость, ее любимый и единственный напиток – жучиный сок, густой и терпкий.

Это дитя пустыни располагает двумя необычными приспособлениями для своего особого образа жизни. На спине, между лопатками, Дипо носит батарею беспроводного телеграфа вместе с резиновой печатью и чернильной подушечкой, при помощи которых она оттискивает свое имя, когда его повторение может чем-то помочь ее друзьям. Это просто большая круглая железа, которая испускает в воздух слабый мускусный запах, и тот, разносясь в ночи далеко-далеко, рассказывает всем ее родственникам, что это существо куда-то направляется и находится близко или далеко с наветренной стороны. А если крыса мягко прижмется лопатками к низко нависшему корню или выступу камня над головой, для всех ее утонченных, разборчивых соплеменниц это будет простым, легко читаемым извещением, что здесь была такая-то.

Открытые пространства на сухой возвышенности очень велики. На много миль вокруг нет никаких ориентиров. Только все тот же шафран и рассеянный по песку мескит – везде одинаковые, и если вдали и покажется верхушка величественной юкки, это просто одна из тысячи таких же величественных верхушек. Поэтому, если Дипо случается отправиться в странствия звездной ночью в поисках соблазнительной новой пищи или из желания поиграть в чехарду со своим веселым кланом – либо, что хуже всего, если ей приходится бежать домой в отчаянной спешке, спасаясь от разбойников-койотов или тихокрылых сов, – она легко могла бы сбиться с пути, когда бы не метки. Но у нее есть восхитительный дар, компас, который, по-видимому, никогда ее не подводит. Ее золотисто-коричневая головка между ушей очень широка, и эту дополнительную ширину дают не ушные хрящи, которые у нее больше обыкновенного, а пара проводников – механизмы из чутких нервов и костных полостей, заполненных удивительными жидкостями, в которых плавают иголочки-стрелки, своего рода гироскоп, дарованный этой ночной страннице, чтобы она никогда не заблудилась на неразмеченной равнине.

Итак, мы изучили места обитания и жилище этой грациозной ночной хищницы, этого живого цветка суровых пустынных равнин, изучили ее дом и ее пищу, ее невиданное и удивительное оружие в битве за жизнь, в битве, которую Дипо ведет изо дня в день. Но кому дано достоверно описать изысканную маленькую душу, скрытую в ней, дикий и нежный дух, который смотрит из этих больших ласковых глаз? Кенгуровая крыса лишена и зубов, и когтей, и ярости, драться ей нечем, поэтому единственное спасение от сонма врагов – ее невероятное проворство, а кроме проворства – добрая Мать-пустыня, которая всегда готова принять ее и спрятать на своей груди. Больше у нее ничего нет – и вот доказательство, что этого достаточно: ее племя живо и процветает и по сей день, как и было испокон веку. Даже человеку, который вечно всем мешает, во все вторгается, все портит, – и тому не удалось сместить равновесие так, чтобы навредить ей.

В поисках покоя в пустыне – ибо в пустыне есть покой – пришел сюда человек, странник с Востока, и нашел его и полюбил пустыню. Ее дружеский дух вошел в него и овладел им, поэтому он полюбил и всех пустынных зверей.

Затем он пришел к холму, который поведал ему затейливую историю о таящейся под ним жизни. Полуночный ветер пригладил песок. Множество следов, испещрявших землю вокруг каждую ночь, стерлось, но маленькие двери остались, и к ним вели еле различимые тропы. И вот этот человек смотрел на это все и дивился, словно тот, кто впервые видит прекрасную вещь или драгоценный свиток, который прочел много лет назад и с тех пор мечтал о нем. Да, и такое маленькое существо может глубоко тронуть душу достаточно чуткую и давно подготовленную.

Человек опустился на колени и уставился на землю. Он искал и там, и здесь, но почти ничего не узнал, кроме того, что это и в самом деле нужное место, дом самого изящного живого существа в пустыне. Но больше он ничего не увидел, ведь вся жизнь духа пустыни неизменно протекает только при лунном свете.

Был только один способ узнать больше, и человек избрал его, ощущая себя чуть ли не злодеем. У двери, засыпанной песком, он поставил большую клетку-ловушку на пружине с приманкой из овсянки, изюма и сыра, поскольку он не знал, что придется по вкусу ночному зверю.

А когда странник вернулся поутру, его ждало потрясение – в сущности, три потрясения, почти что удара, и он не знал, какое было сильнее – счастье кладоискателя, радость удачливого охотника или стыд святотатца. Ведь там, в углу его клетки, сидело самое изысканно-прелестное создание из всех зверей – носителей меха, каких он только видел. Мантия его была из ярко-желтого плюша, с белыми атласными перчатками, туфельками и жилетом. Глаза – огромные, влажные, словно у газели, а длинный полосатый хвост кончался белым штандартом.

У странника имелись некоторые книжные познания о внешности этого дикого зверька, и все же для него она стала сильнейшей неожиданностью. Почему книги дают нам описание тела и ничем не намекают на его красоту? Почему они приводят измерение всех лапок и хвостов и закрывают глаза на их силу и грацию?

Но вот они вернулись на ранчо – странник, ловушка и дух. В самом дальнем углу ловушки сжалась Дипо, и ее большие невинные глаза впитывали каждое движение странника со страхом, изумлением, мягкостью и трогательной детскостью. Странник просунул в клетку неторопливую сильную руку и схватил духа с оленьими глазами. Дипо немного подергалась, но не попыталась укусить его и не издала ни звука. Он перенес ее в клетку, где хватило бы места и человеку, и там у дикого создания стало больше свободы – словно у заключенного, который выходит из камеры, чтобы погулять в тюремном дворе.

Дипо запорхала по клетке туда-сюда, оббежала ее, высоко подпрыгивая на двух задних лапках, – белые ручки прижаты к белой грудке, хвост свернут позади. Она обследовала клетку раз-другой, оставив на присыпанном песком полу знакомые цепочки из двойных следов, которыми каждую ночь пестрит пустыня. Затем, не обнаружив выхода, она подпрыгнула вертикально вверх, и не один раз, а в полдесятке мест, но лишь ударилась головой. Побег был невозможен. Тогда она устроилась в углу, чтобы наблюдать за страшным чудовищем, во власти которого оказалась. Как же она ненавидела его, как боялась! Откуда ей было знать, что он любит ее?

Был он мудрым чудовищем и мудрым странником, поскольку, твердо решив приручить ее, начал, как говорят индейцы, «творить чары ртом». Он разговаривал с пленницей нежно, воркуя, и медленно-медленно протягивал к ней руку. При малейших признаках страха, при первом же ее порыве убежать он замирал, но продолжал тихонько говорить дикой пленнице, что он ее друг.

Они не понимали языка друг друга, но за языком всегда стоит дух, то живое чувство, которое воплощается в языке, и оно у всех одинаково, даже если звучат языки по-разному.

Странник давно уже изучал разум животных и знал, что Дипо, дух пустыни, перенимает то живое чувство, которое он передает ей, через слова, которые сами по себе для нее ничего не значили. Она чувствовала его полнейшее дружелюбие. И когда оно преодолеет и развеет страх, она примет странника как друга. Это произошло гораздо скорее, чем со всеми другими его знакомыми дикими существами. Влажные глаза утратили искру дикого страха, упругие усики наконец перестали дрожать, когда странник нежно погладил пленницу по голове, воркуя над ней «Ку-у-у-у, ку-у-у-у», – хотя в этом ворковании и не было смысла, зато именно оно передавало всю ту нежность, которую он к ней чувствовал. И тогда она сдалась – очень медленно, но целиком и полностью. Больше она не отстранялась от него. Голова слегка склонилась, чтобы ему было легче гладить ее золотисто-коричневый мех. Большие глаза, напоенные ужасом, смягчились, а веки сонно опустились.

По этим признакам странник узнал, что они достигли дружеского взаимопонимания. Но ему требовалось еще одно доказательство: примет ли она его дары? Станет ли есть с его руки?

Ничего съестного поблизости не нашлось. Он не осмелился звать друзей, чтобы они принесли ему то-то и то-то, поскольку грубая, резкая перемена тона и стоявшего за ним чувства свела бы на нет все его достижения. Оставалось только одно – медленное плавное отступление. Она вздрогнула, когда его рука оторвалась от ее головы. Усики у нее задрожали, словно беспроводные щупальца, по которым вдруг пустили слишком сильный ток. Странник замер и подпустил немного волшебства своим еле слышным «Ку-у-у-у» – и медленно убрал руку из клетки. Все его действия были медленными-медленными. Честерфилд учит нас: «Нельзя быть вежливым в спешке». Вежливость сродни мягкости, а эта грациозная обитательница подземного мира не должна была видеть от того, кто пленил ее, ничего, кроме самой изысканной вежливости, иначе их дружескому знакомству мгновенно пришел бы конец.

Странник постарался не задеть ни клетки, ни стула, ни двери, когда выходил. Он возненавидел свои ботинки за то, что они так немелодично скрипели, когда он возвращался с образчиками всего съестного, что только мог найти; эти образчики он медленно поднес своей пленнице, словно разнообразное угощение, но не на блюдце, а в горсти, поскольку, решил он, она должна запомнить, что его рука – дарительница хорошего.

Оттого, что он уходил, и оттого, что клетка покачнулась, когда дверь открывали, приручение пришлось проводить заново, но волшебство добрых намерений в сочетании с нежным голосом одержало еще одну маленькую победу над ее испугом. Вскоре странник снова гладил бархатную спинку, а через несколько минут пленница уже ела его мирные подношения, которые он протягивал ей второй рукой.

Дело зашло далеко, но оставался еще один шаг, еще более надежное доказательство. Придет ли она на его зов? Удастся ли сделать так, чтобы звук его голоса не пугал, а манил ее?

Этому он не сумел научить пленницу, ибо всю ту ночь слышал, как она топочет туда-сюда по клетке или прыгает в бесплодных бесконечных попытках выбраться. Маленькое утешительное волшебство, которое он смог создать своими нежными словами, рассеялось, едва он отошел; поэтому, когда настал следующий закат, он осторожно вынес свою пленницу подальше, туда, где росли кактусы и шалфей, и опустил на песок. Дипо изумленно смотрела на новообретенную свободу. Он прикоснулся к ней. Она неподвижно сидела на горке золотого песка, не веря своему счастью. Он хлопнул в ладоши, как волшебник, когда надо прервать транс или развеять чары. Она подпрыгнула на высоту своего роста, а потом поскакала прочь через шалфей и песок и скрылась из виду в своем милом родном краю, чтобы снова броситься в объятия матери и прижаться к ее груди, встретиться с друзьями и возлюбленным и вернуться к своей пустынной жизни.

Огненный шар солнца спустился за горы Бернардино. Пурпур восточного неба растекся, словно поток вина, и залил широкую чашу пустыни – сначала низины, потом равнинные участки, а затем, один за другим, и возвышенные места, пока не победил все.

Поющий койот и пляшущая сова уже вышли на промысел, хотя и причисляют себя к ночному народу, а отсветы заката еще ярко сияли за пиками. Но пурпур побеждает золото, и звезды уже зажжены – из тех крупных и ярких звезд, каких не увидишь в иных краях. Ночь.

Многие дети пустыни созданы для ночной жизни, но Дипо, по-видимому, особенно любит самую темную ее пору. Она не готова мириться даже с мизерными остатками сумерек. Из всех тысяч ее собратьев, чьи следы находят в пустыне каждый день, в дневные часы не показывается даже один из пятидесяти. Те, которых встречают в прерии, бывают замечены только после заката во внезапном свете автомобильных фар. Немало их погибает в такие минуты, поскольку ослепительный свет так ошеломляет их и парализует их волю, что лишает возможности быстро убежать. Не раз и не два наблюдатели отмечали, что свет привлекает их и что иногда их можно поймать при помощи сочетания охотничьего фонаря и сети. Этой слабости подвержены, безусловно, все подлинно ночные жители.

Народы подземного мира в мудрости своей, похоже, знают, когда жителей верхнего мира накрывает тьма, которую они так любят, и пустынная крыса выбирается из своей глубокой норы как раз в нужное время – сопровождаемая, подталкивая или ведомая сердечным другом. Затем прорывается и протискивается наружу сквозь баррикаду из рыхлого песка.

Сначала они осторожно выглядывают из норы. Робко выпрыгивают. Изучают ночной ветерок, прислушиваются, принюхиваются, присматриваются. Рядом, прямо за кустом, под корнями которого они устроили дом, может оказаться дикая кошка или койот. Корявый сук может обернуться гремучей змеей. Но горизонт чист. Тогда они откапывают дверь, разбирают песчаный заслон и разбегаются промышлять – каждый в свою сторону.

Когда мальчишка устраивает набег на сад, он начинает грызть отборное яблоко, но торопится затолкать как можно больше в карманы и готов удрать, как только его вспугнут. Таков и метод нашей прыгуньи, когда она отправляется искать свою добычу. Она прыгает высоко-высоко, словно кенгуру, на двух ногах, балансирует хвостом, иногда подпрыгивает особенно высоко, чтобы осмотреться: «Остановись, посмотри и послушай» – вот ее девиз, – и вот наконец оказывается на своих охотничьих угодьях, которые с каждым днем располагаются все дальше от дома, поскольку ближние запасы уже израсходованы. Вместо рыбы у нее пустынные креветки – что-то вроде кузнечика с половиной ракушки, – а в качестве мясного блюда плоский жук-гладкотелка с энотерой и огуречником на гарнир и давленые гусеницы. Листья дикой горчицы и водолюба – восхитительный салат, всевозможные ягоды и бобы – непревзойденный десерт.

Дипо уже отведала и мяса, и фруктов, когда ее заставляет остановиться подозрительный запах, доносящийся из песка. Крошечные передние лапки мечут горстки песка назад, между расставленных задних ножек, и Дипо с радостной уверенностью выкапывает еще одного жирного кузнечика и уминает его, причмокивая, отчего кровь начинает быстрее бежать по ее жилам. Порядок трапезы нарушен – кузнечик для нее словно устрицы, а она уже приступила к десерту. Впрочем, меню никто не печатал. Раз или два ей кажется, будто она снова чует зарытые сокровища, и она копает разведывательные ямки, но безуспешно. Однако она легко скачет дальше, нюхает ствол высокого креозотового куста, трется о него своей чернильной подушечкой на спине, чтобы ее друг знал, что она здесь побывала, прыгает высоко в воздух, чтобы осмотреться, – и, увы, привлекает внимание сипухи, вылетевшей на охоту. Миг – и эта большая бесшумная воздушная разбойница пикирует к ней. Но прыгунья настороже. Два скачка – и она уже под прикрытием кактуса, где ей ничего не грозит, и тут же принимается барабанить по песку задними лапами, передавая сигнал опасности своему другу и родне, сигнал, который спасает их всех, поскольку предупреждает обо всем вовремя. Сипуха улетает прочь ни с чем, чтобы попытать счастья на более благоприятных угодьях.

Этот случай тревожит Дипо не сильнее, чем встревожился бы посетитель зоопарка, если бы леопард в клетке тщетно щелкнул на него зубами из-за далекой решетки. Прыг-скок – скачет она дальше на двух длинных ножках, а изогнутый хвост служит ей балансиром. Изящные ручки в белых перчатках она крепко прижимает к груди во время прыжков, поскольку они служат ей именно как руки и как инструмент для рытья, но не как ноги – кроме тех редких случаев, когда ей, будто мальчишке, вздумается побегать на четвереньках. Ее взгляд привлекает какой-то колосок среди травы. Пахнет он соблазнительно. Вот удача! В нем еще есть зерна. Подвижный нос и губы трудятся сообща с зубами и изящными лапками, и ей удается намолотить себе маленький урожай, причем зерна, кроме тех, которые служат для пробы, отправляются во вместительные защечные мешки. Там уже лежат другие зерна и несколько вкусных листочков, однако, насколько нам известно, туда никогда не кладут насекомых, ягоды и все то, что может помяться. Во что превратится меховая подкладочка, если допустить подобную неопрятность?!

Дипо совершает далекую вылазку за новой добычей, высоко подпрыгивает, чтобы все разведать, и вдруг видит что-то странное – вроде луны на земле, ослепительный ком, из которого поднимаются какие-то волнистые листья вроде травы, а вокруг него ходят или лежат большие живые существа.

Ее влечет туда, она заворожена незнакомым сиянием костра. Она подбирается поближе – и ее влечет еще сильнее. Она смотрит на огонь и подходит все ближе, забыв обо всяком чувстве опасности, и тут на глаза ей попадается огромный зверь, похожий на койота-переростка. Он смотрит на это ослепительное чудо – костер. Затем койотоподобное существо поднимается и случайно направляется в ее сторону. Чувство опасности рассеивает чары ослепительного чуда. Дипо поворачивается и легко скачет прочь, пока костер не скрывается из виду окончательно.

Теперь ее заставляет насторожиться далекий топот – барабанная дробь ножек кого-то из сородичей. Она приникает к земле под колючим кустом – словно просто бугорок на песке. Слышится легкий шорох, и через прогалину скользит и исчезает в темных зарослях шалфея огромный силуэт пустынной лисицы.

Прыгунья отскакивает на пол-ярда против ветра, чтобы сбить лисицу со следа. А потом на дальнем краю проплешины мелькает что-то белое. Друг или враг? В пустыне в основном враги. Снова мелькнуло что-то белое, словно фонарь путевого рабочего, описало широкий полукруг – национальный стяг ее народа, белый кончик хвоста, который вертится, чтобы оповестить остальных. Дипо тоже машет хвостом, потом топочет. Приходит ответ – такой же. Она трется подушечкой на спине о низкую ветку, по-кроличьи скачет вокруг – второй поступает так же. Теперь они меняются местами, не приблизившись друг к другу. Каждый нюхает свежую печать другого. Должно быть, затем они смеются, поскольку узнают друг друга. Дипо скачет навстречу приятелю, они щекочутся усиками, облизывают губы и трутся щеками в радостном приветствии.

Но стоит парочке начать резвиться и ласкаться на песке, как они слышат тяжкую поступь и сопение – и из ближайшего куста шафрана выскакивает койот, такой огромный, что заслоняет все небо, проворный и быстрый, как сова.

Приятель Дипо отскакивает назад и юркает под брюхо чудовищному врагу. Сама она прыгает под гостеприимный куст. Увы! Это всего лишь кочка. Койот это знает и наваливается сверху, но Дипо прыгает, уворачивается от него и мчится прочь. Начинается погоня по открытой местности, и теперь видно, как ловко Дипо прыгает – на три фута вверх, на пять футов вперед, по пять прыжков в секунду. Койот поначалу следует за ней по пятам, однако крупный зверь вынужден бежать более или менее прямо, а Дипо на каждом прыжке закладывает резкий зигзаг – вправо, влево, туда, сюда, но в целом в сторону дома. Как бы ни была черна ночь, насколько бы одинаковыми ни были кусты шафрана, с пути она не собьется. Койот не сдается и гонится за ней еще ярдов сто, а потом теряет прыгунью из виду. А она, мудро воздерживаясь от высоких прыжков, скачет, будто кролик, под кустами и кактусами, пока не оставляет врага далеко позади. Затем она прибавляет ходу, но прыгает только так, как прыгала, когда искала пищу, без высоких разведывательных прыжков и не пользуясь никакими ориентирами, а все благодаря двойному гироскопу, который подарила ей мать, и он безошибочно ведет ее домой.

На краю зарослей высокой ларреи, в десяти прыжках от норы, она останавливается и барабанит по земле задними ножками. На низкой ветке, в их гостевой книге, оттискивает свое имя при помощи подушечки на спине, хорошенько осматривается и быстро мчится домой. Нет, ее друга пока нет. Она закрывает дверь, подгребая песок, затем опорожняет защечные мешки в кладовой и немного закусывает в тишине и уюте, прежде чем удалиться на покой.

Подобные приключения случаются с ними каждую ночь их жизни. Друг Дипо опаздывает, но она не волнуется: он умеет постоять за себя.

Она сворачивается клубочком и устраивается спать. Вдруг ее будит какой-то шорох под дверью – кто-то скребется. Она бежит в коридор, трижды ударяет в землю задними ногами. Ответ получен. Она роет изнутри, ее друг – снаружи. Он входит. Они щекочутся усами, лижут друг другу губы, потом закрывают дверь песком. После этого, свернувшись вместе, мирно и в полной безопасности засыпают глубоко под землей на уютной постели из нажеванных волокон юкки.

Компания охотников расположилась у костра, и вот один предложил поменяться с другим собаками, как меняются иногда лошадьми или коровами. Тогда тот, кто прежде молчал, воскликнул:

– Никто еще не отдавал другому свою собаку, если только это и вправду его собака!

Его слова затронули струны памяти в моем сердце, и я рассказал эту историю такой, какой пришла она ко мне давным-давно.

То было в дикие романтические дни восемьдесят лет назад, когда река Огайо текла по славным нетронутым лесам, когда Кентукки был сплошными охотничьими угодьями. Здесь, в низовьях реки, в одинокой хижине жил Джефф Гарвин, старый седой охотник, и не было у него иных спутников, кроме крупного пса-медвежатника, которого звали Хэнк.

Джефф и Хэнк были очень близки. День и ночь размеренно текла их жизнь. Они делили и пищу, и опасности. Не раз и не два, когда случалось дрогнуть руке охотника, старый верный Хэнк брал удар на себя и спасал хозяина. Ни разу не разлучались они с того дня, когда Гарвин принес Хэнка домой из материнской будки – еще неуклюжим щенком.

Они добывали себе пропитание в лесу и в реках; олени, медведи и дикие индейки здесь водились в изобилии. Когда им хотелось мяса, Гарвину нужно было просто взять верное ружье, кликнуть Хэнка, и в пределах мили-другой их аппетиты бывали с избытком удовлетворены. Зимой в ловушки попадалось много пушных зверей. Их шкурки вместе с медвежьими и оленьими шкурами подлежали обмену в лавке, в двадцати милях вниз по реке, на порох, табак, чай и то немногое, в чем они нуждались и чего лес не мог им предоставить.

Осенью, когда в лесах было вдоволь пищи и медведи были жирные, по обычаю Гарвина полагалось убить голов двадцать этих красивых черных зверей и накоптить окороков в запас, чтобы продержаться следующие зиму, весну и лето.

Гарвин был большой мастер коптить окорока. Окорока его изготовления охотно принимали на обмен в лавке. Но медвежий окорок тяжел – и становится вчетверо тяжелее, когда ты вынужден быть сам себе вьючной лошадью и тащить его двадцать миль по каменистой тропе через непроходимый лес. Поэтому окорока пригождались дома – в качестве коронного блюда, когда заходили редкие гости, или прекрасной основы рациона для самого Гарвина и его пса.

Дело было осенью 1848 года. Гарвин набил свою коптильню двадцатью окороками, в основном маленькими, поскольку они вкуснее. Коптить нужно было не меньше месяца, но сейчас, когда ночи стояли прохладные, мясо не должно было испортиться. Гарвин гасил огонь и любовался зрелищем коптящихся окороков, которое радовало его глаз, едва он открывал тяжелую дверь. Очень тяжелой была эта дверь из горбылей орешника-гикори и прочной, как и стены коптильни, поскольку в ту пору надо было считаться с ворами – не двуногими, ибо человек был в здешних краях самым редким животным (точнее, мужчина, поскольку женщины не встречались вообще), – а с четвероногими грабителями, ни много ни мало как с самими медведями.

Когда Хэнк и Джефф находились поблизости, не было резона опасаться воров, но охотник и его пес нередко отлучались на целую неделю. Поэтому Хэнк устроил коптильню наподобие дока в порту, с тяжелыми запорными бревнами и вверху, и внизу, и вокруг. На крыше он проделал дымоход с заслонкой, которая была приблизительно уравновешена на оси и снабжена веревкой. Если ее не трогать, она некоторое время оставалась на месте, но потом постепенно провисала. Когда окорока не коптились, ее закрывали, чтобы не впустить мелких мародеров, а стены и односкатная крыша защищали от медведей.

Было начало ноября, когда Гарвин зашел взять окорок на ужин. И с удивлением обнаружил, что один из крючков пуст. Пересчитал окорока – их было только девятнадцать. Внимательно осмотрел все вокруг. Ни следа взлома; двери, стены и крыша в идеальном виде. Поискал следы – но ничего не нашел.

Гарвин позвал Хэнка. Пес увлеченно глодал старый медвежий череп и пришел не сразу.

– След, Хэнк. Ищи. Где он?

Пес послушался, обнюхал всю хижину и побегал вокруг, затем без особого интереса вернулся к медвежьему черепу. Гарвин удивился и спросил себя, действительно ли окороков было двадцать, может быть, он обсчитался. Но ведь все нормальные, приличные медведи снабжены двумя окороками, а тут остался непарный.

По ночам они не запирали дверь в хижину. Хэнк спал на медвежьей шкуре у кровати хозяина. При малейшем шорохе он вскакивал, лапами открывал дверь и призывал к порядку или атаковал любое существо, хоть зверя, хоть человека, в тех редких случаях, когда они оказывались поблизости. Чтобы грабитель забрался в коптильню, которая стояла совсем рядом, – нет, такое было невозможно. Загадка осталась без ответа.

Три дня спустя Гарвин вошел туда и обнаружил, что исчез еще один окорок. Он снова поискал подсказки, снова они с Хэнком обшарили все в поисках следов. Ничего не нашли, и вскоре Хэнк вернулся к старой медвежьей шкуре, которую жевал за домом.

Прошло еще несколько дней, и Гарвин и Хэнк отправились в горы разведать, где ставить капканы, и успеть наладить несколько ловчих ям, чтобы потом дожди смыли с них запах человека и чтобы они обветрились прежде, чем начнется холодная зима, которая обеспечит прибыль от ловушек.

Когда они той ночью собирались укладываться спать у костра, им помешал вой пантеры неподалеку. Они были знакомы с этими замогильными воплями и не то чтобы испугались. Но в этом вое слышалась странная новая нота – он временами казался полным муки стоном безумной женщины.

Хэнк бросился туда, громко лая на врага. И вскоре лай собаки и визг пантеры стихли вдали.

Хэнка не было так долго, что Гарвин уснул. Утром пес вернулся, по-видимому невредимый, но какой-то вялый и скучный. Джефф предложил ему оленины, часть собственного обеда, но пес не был голоден и едва прикоснулся зубами к сочной вырезке.

Во всем этом было что-то неприятное и тревожное. Гарвин невольно вспомнил, что в этих холмах, по слухам, рыщет индейский демон, а таких воплей он еще не слышал ни от одной пантеры.

Вместо того чтобы углубиться в холмы, он повернул домой и после полудня был уже в своей хижине. Генеральная инвентаризация показала, что исчез еще один окорок. Теперь Гарвин был в бешенстве. Поискал следы – безуспешно. Они с Хэнком прочесали всю землю вокруг – но ничего необычного не нашли. Дверь в коптильню была нетронута, дом тоже, и все же исчез еще один окорок. Поблизости не нашлось следов ни медведя, ни человека, а Хэнку было гораздо интереснее мусолить старый медвежий череп, скрежеща зубами и закатывая глаза, чем искать какой-то непонятный след.

Тем вечером Гарвин впал в глубочайшее уныние. Он почистил ружье и сел курить – и курил долго, но так ничего и не надумал. Ему часто доводилось слышать, что в горах Кентукки неподалеку водятся всякие страшилы и ведьмы. Доводилось слышать про индейских дьяволов, про кугуаров-оборотней, про медведей-колдунов. И он едва не поверил во все эти потусторонние явления в свете последних событий. Ведь только так можно было объяснить и постоянные убытки, и этот жуткий голос.

По-видимому, и Хэнка глубоко будоражили такие же мысли. Он свернулся всем своим мускулистым каштановым телом на медвежьей шкуре, как обычно, и уснул. Но его сон прерывался отрывистым поскуливанием, и у него дергались ноги. Раз или два он взвизгнул, словно от боли. Поэтому Гарвин в конце концов пробурчал:

– Может, эта клятая пантера все-таки задела его, а может, напоролся на колючку.

Он изучил туловище и лапы пса, но никаких ранений не нашел. В ответ на такую заботу Хэнк лизнул руку хозяина, а потом снова свернулся и задремал.

Но сон его был таким же неровным и беспокойным, как раньше. Сам Гарвин не спал. Он сидел на своей койке и смотрел, как старый пес-медвежатник неудержимо дрожит и поскуливает во сне, и им овладевал суеверный ужас.

Гарвин сидел и смотрел на собаку в тревоге, и ему пришла в голову одна мысль: «Тот старый знахарь-индеец в Скиото научил меня колдовской уловке, которая покажет, что снится собаке: я знаю, как увидеть тот же сон».

Он потянулся за своим большим красным шейным платком, который висел на паре оленьих рогов, осторожно накрыл им голову спящего пса, оставил так минут на пять-десять, а потом улегся на спину и накрыл тем же платком себе лицо.

И вот он уснул, и приснилось ему, что он пес, что он и в самом деле Хэнк, спутник охотника на медведей. Приснилось ему, что ночью он встал со своей медвежьей шкуры, тихонько подошел к постели хозяина, потыкался влажным носом в лицо спящего человека, прислушался ненадолго, потом тихонько направился к двери хижины. Ловко открыл ее и побежал в коптильню.

В шести футах от нее стоял высокий сосновый пень. Он забрался на него, потом мощным прыжком перескочил на крышу коптильни. На самом верху была заслонка. Он сунул нос под край и приподнял ее, потом вытянул длинную сильную шею и схватил с крючка ближайший окорок, вытащил его через дымоход, спрыгнул на землю и был таков.

Заслонка закрылась под собственным весом. А он оттащил награбленное на кедровое болото ярдах в двухстах от дома и там вволю попировал мясом, которое любил больше всего. Доесть окорок он не мог и закопал остатки в черной грязи – разрыл ее лапами, а потом носом набросал поверх земли, чтобы закрыть свою добычу.

Гарвин проснулся поздно. Когда он открыл глаза, пес лежал на шкуре. Дверь была приотворена, и это могло означать, что пес выходил из дома, чтобы прогнать какого-нибудь хищника. Ведь открывать дверь Хэнк умел, но ни разу, насколько было известно Гарвину, не закрывал ее сам. И иногда дверь стояла нараспашку всю ночь, так что это ничего не доказывало.

Гарвин прекрасно помнил свой сон и вышел наружу. Открыл коптильню и увидел, что пропал еще один окорок. Губы у него были поджаты, подбородок выпячен, когда он поглядел в сторону дома и отметил, что Хэнк снова грызет старый медвежий череп, словно это он был во всем виноват. Гарвин отправился на кедровое болото один. Он видел, что Хэнк смотрит на него, хотя притворяется, будто грызет череп.

Каждый пень и каждое дерево были знакомы Гарвину по его сну, и он отправился прямиком к нужному кусту. Там виднелись следы недавнего вмешательства. Он стал яростно рыть землю руками. И вскоре извлек кость, потом еще, – медвежьи кости, кости от окороков – и кусок последнего окорока!

Он поднялся во весь рост и выдохнул: «Боже мой». Свирепо взглянул в сторону хижины и издал знакомый свист. Но никто не помчался к нему, радостно подскакивая, ни следа Хэнка. Тогда Гарвин быстро зашагал обратно – и увидел, как пес исчезает в кустах.

– А ну иди сюда! – закричал он. Пес подошел, поджав хвост и поскуливая. – А ну быстро за мной!

Он зашагал обратно к яме на болоте, а Хэнк поплелся позади. Там Гарвин повернулся к псу и, показав на кость, прогремел:

– Видишь? Значит, это все время был ты. Ты, который был моим товарищем. Ты, кому я доверял. Ты предатель, Хэнк. Ты не просто вор, ты предатель.

Пес припал к земле, заскулил, стал лизать ему сапог. Джефф оттолкнул его.

– Ты треклятый предатель!

Хэнк приподнял свою массивную голову, самую малость, и взвыл, как воют перед смертью. Хотел дотянуться до ног хозяина. Джефф пинком прогнал его, пробормотав проклятие.

– Ты предатель! Теперь ты получишь по заслугам!

Он двинулся к дому. Хэнк потащился следом, держась подальше и сгорая от стыда и унижения.

Гарвин снял со стены ружье, которое у него было всегда заряжено, и вышел. Хэнк лежал ничком в двадцати ярдах и подвывал от стыда и горя.

– Ко мне! – взревел охотник.

Огромный пес медленно поднялся на лапы и, моргая, взглянул в лицо, которое любил так долго и так глубоко.

Джефф опустил ствол, нацелился в голову своему компаньону, прямо между больших карих глаз, тех самых ясных, отважных глаз, которые всегда встречали его с любовью и никогда не боялись взглянуть в лицо смерти, если хозяин был в опасности. И когда охотник посмотрел в них, в нем что-то переломилось.

– Нет, не буду, – выдохнул он. – Не могу. Ты мой пес. Но у нас с тобой все кончено. Ты сжульничал. У нас с тобой все кончено.

Он бросился на свою кровать, покрытую шкурами, и заплакал, как ребенок.

Старый пес медленно, дюйм за дюймом, подполз к нему, не отрывая брюха от земли. Дюйм за дюймом волочились по пыли его бархатные уши, а отвисшие губы оставили мокрый след на пороге. Тихий-тихий стон – и то лишь один. Медленно добрался он до знакомой медвежьей шкуры. Рука хозяина свисала с кровати.

Пес униженно потянулся к ней и отважился лизнуть. Рука тут же отдернулась, охотник сел. Хрипло прорычал «Предатель!» и яростно пнул пса. Не издав ни звука, кроме невольного вздоха, пес пополз за дверь и, подняв нос, взвыл тем скорбным предсмертным воем, какой издает собака, когда знает, что все потеряно.

Гарвин молча пролежал целый час, потом посмотрел на полоску солнечного света на полу, которая служила ему часами, встал, взял ружье, затолкал в сумку сушеное мясо и вышел. Хэнк лежал пластом, униженно опустив в пыль благородную голову. Поднял большие карие глаза и застонал. Он не стал ни поднимать голову, ни вилять хвостом.

– Пошли, предатель, – свирепо процедил Гарвин – и два долгих часа шагал прочь, а его униженный товарищ плелся далеко позади.

В конце концов они добрались до реки Огайо, до пароходного причала. Туда как раз зашел за грузом древесины «Генерал Джексон». На это Гарвин и рассчитывал. Негры вовсю трудились, таскали бревна. На верхней палубе стояли пассажиры, состоятельные плантаторы, их жены и дети. Высокий южанин, опершись на перила, заметил эту живописную парочку – охотника в кожаной одежде и великолепную собаку. Он сказал:

– Какой у вас отличный пес, любезнейший.

– Лучший медвежатник на весь Кентукки, – был ответ.

– Продаете? – спросил плантатор.

– Нет, – свирепо отозвался охотник.

– А мне он пришелся по душе. Я вам щедро заплачу.

– Ни за какие деньги, – был ответ.

– Мне бы очень хотелось заполучить его.

Охотник некоторое время мрачно смотрел на плантатора через полоску воды, а потом отрывисто спросил:

– Вы будете хорошо с ним обращаться?

– Да. Я люблю охоту, люблю хороших собак. Сколько возьмете за него?

– Я его не продаю! – с бешеной непреклонностью прорычал Гарвин. – Но… если вы будете с ним хорошо обращаться, я отдам вам его даром.

Такого плантатор не ожидал, но пса взяли на поводок и провели по сходням, вложили поводок в руку плантатора, и Гарвин вернулся на причал.

– Меня зовут Ла Пайн из Нью-Орлеана, – сказал плантатор так, словно это имя было гарантией благородного поведения.

Пароход отчалил. Высоко на верхней палубе стоял Хэнк со своим новым хозяином. А на причале спиной к столбу стоял Гарвин и смотрел на расширявшуюся полосу открытой воды между ним и его псом. Лицо старого охотника было перекошено от внутренней борьбы, глаза застилали слезы, так что он ничего не видел, но слышал – и протяжный вой, исполненный муки, который донесся с верхней палубы, проник ему в самую душу.

Он замахал рукой, чтобы просигналить «Назад». И крикнул:

– Отпустите его! Это мой пес!

Но пароход поплыл себе дальше.

Гарвин повернулся и двинулся туда, где раньше бывал редко, – напрямик через лес вниз по течению реки. Он знал, что в двадцати милях отсюда есть другой причал. Пароходу нужно пройти сорок миль, чтобы оказаться там. Гарвин не щадил себя. Эти двадцать миль по бездорожью он прошел всего за три с небольшим часа.

И когда он сбежал по склону, измученный, запыхавшийся, и закричал слабым голосом, он только и успел, что увидеть, как «Генерал Джексон» отходит от причала со всем нужным ему грузом.

Мальчишки с пристани, услышав его, сначала решили, что он спятил. Однако потом они подумали, как всегда в таких случаях: «Опоздал на пароход, вот и бесится», и это предположение их вполне удовлетворило.

– Где он теперь пристанет? – таков был вопрос, который задал Гарвин, едва успокоившись.

– Теперь уже пойдет до самого Мемфиса, – вот и все, что он сумел вызнать.

Он вернулся в хижину с разбитым сердцем. Пытался убедить себя, что через месяц-другой все забудется. Он найдет себе другого пса. Но сама мысль об этом была отвратительна.

– Нет никакого другого пса, – сказал он себе и скрыл свои подлинные чувства в потоке грязных слов.

Неделю Гарвин кое-как протянул один. Однажды ясным утром он препоясал тощие чресла и пустился в путь на своих длинных ногах охотника, и шел, пока не добрался до лавки. С собой он принес все меха, какие только смог собрать, и все, за что могли дать хотя бы немного денег. Но планы его были смутны.

Он сидел у огня, курил и молчал, пока Калберсон, лавочник, не улучил минутку и не присел рядом с ним по другую сторону от камина.

– Вот что, Джек, – сказал Гарвин, – а когда «Генерал Джексон» пройдет здесь на обратном пути?

– О-хо-хо, – сказал Джек. – Да вы многого не знаете. Больше он не придет.

– Как это?

– А вы не слыхали? Налетел на корягу в первую же ночь после того, как отошел отсюда, чуть ниже Мемфиса, и потонул вместе со всеми, кто был на борту. Ни единой души не спаслось, один только кок-черномазый.

Гарвин тупо уставился на него. А потом бесстрастно произнес:

– Жалко, меня на борту не было.

Его невысказанное намерение состояло в том, чтобы отправиться в Новый Орлеан искать своего пса, но теперь холод и бессмысленность всего на свете ошеломили его.

Никаких планов у него не было. Он не мог продолжать жить жизнью охотника без своего пса, а «никакого другого пса» не могло быть.

При мысли о своей одинокой хижине у него с души воротило. Он остановился в гостинице «Уголок», которая вместе с лавкой, салуном и двумя-тремя домишками и составляла поселение. Через месяц деньги у него кончились, а кредит был под угрозой.

Целыми днями он сидел в мрачном молчании или что-то бормотал себе под нос. Его начали сторониться. Поговаривали, что у него «что-то не то на уме – наверное, убил кого-то».

На второй месяц безделья Калберсон сказал:

– Джефф, найдите себе работу. Ищут почтальона, который разносил бы почту на сорок миль между Карролтоном и Франкфортом.

Бродить по одиноким лесам с почтовой сумкой было Гарвину больше по вкусу, чем какой-нибудь монотонный труд. Так и вышло, что однажды он отправился в еженедельное путешествие, и так и вышло, что он оказался в окрестностях карролтонских доков и узнал наконец все о крушении «Генерала Джексона».

– Нет, сэр, – сказал один голос из тех, кого он подслушал. – Не все там утонули. Там был один с большой собакой. Так вот эта собака вытащила его на берег.

– А как его звали?

– Пайн или Лавайн, вроде того.

– Он потом поехал в Новый Орлеан? – спросил Гарвин с интересом, который даже напугал его собеседника-негра.

– А я почем знаю? Вроде да.

Гарвин нанялся в палубные матросы и через две недели все-таки попал в Новый Орлеан. Мало-помалу имя Ла Пайн привело его к цели. И вот наконец Гарвин очутился в большом доме, где его любезно принял высокий плантатор.

– Где мой пес? – с этого прямого вопроса началась их беседа.

И тогда Гарвин услышал простую историю.

Рассказы о «Генерале Джексоне» и его крушении были совершенно правдивы. Погибли все пассажиры, кроме одного. Большой пес Ла Пайна благополучно доставил его через бурные полуночные воды реки на гостеприимный берег.

По прибытии в Новый Орлеан пес очень полюбился детям и отвечал на их дружбу. Но они много раз теряли его, а потом снова находили в доках, где он смотрел, как подходит какой-нибудь пароход, и обнюхивал каждого, кто спускался по сходням, или воем провожал отходящее судно.

Прошло два месяца. Хэнк стал членом семьи и баловнем у детей. Ведь он спас от гибели их отца. Теперь он уже реже ходил в доки повыть.

Но вот однажды какой-то друг, живший в холмах, прислал Ла Пайну корзину. Когда ее открыли, там оказалось шесть копченых медвежьих окороков.

Хэнк вошел в комнату, где их положили на виду. Основательно принюхался, коротко взвизгнул и ринулся прочь из дома. На лужайке он остановился, душераздирающе взвыл и убежал. Когда его видели в последний раз, он мчался в доки как безумный.

Ла Пайн оседлал коня и последовал за ним. Он опоздал и ничего не видел, но очевидцев было достаточно.

– Этот здоровущий пес взял да и прыгнул прямо в воду, когда увидел вон там пароход. Люди на борту хотели вытащить его, но он их покусал. Такой был упрямый – и заплыл прямиком под пароход, его ударило лопастью, и вот он теперь лежит вон там.

Да, там он и лежал, весь переломанный, еще теплый, с разбитым телом и проломленным черепом.

Указав на место под кипарисами, Ла Пайн продолжил:

– Теперь он покоится здесь. Мы все любили его.

Гарвин посмотрел на него взглядом дикого зверя. И медленно, по слову, просипел:

– Это… был… мой… пес. Зря… я… так. Надо… было… простить… его… как… он… меня. Это был мой пес. Это был мой пес!

Он повернулся и исчез.

На почетном месте среди кипарисов и мхов Нового Орлеана лежит маленький белый камень. Полгода спустя в двух тысячах миль оттуда на тропе золотоискателей появился безымянный холмик, ныне давно забытый. Но никто не знает, что истории этих могил тесно связаны. Это могилы Хэнка и Джеффа.

Второе место после Курто, осаждавшего Париж, в списке выдающихся исторических фигур в мире животных занимает свирепый и ужасный волк из Жеводана. Среди своего племени он был настоящим великаном, вселявшим страх, и звали его Жеводанский Зверь, Луп-Гару, то есть Волк-Оборотень, гигантский волк, но из всех имен чаще всего в истории встречается именно Зверь.

Когда после трех лет кровопролитной войны с людьми он пал в сражении с армией почти из пятидесяти тысяч охотников, оказалось, что он вовсе не демон с рогами и копытами, а обычный волк огромных размеров, три фута в холке, выше любого мастифа или дога, а главное – с челюстями, достойными гиены или льва.

О его ранних годах известно мало. А все, что известно, можно назвать легендами и домыслами. Один охотник, braconnier Пьер Келлак из Лодева в Мерсуаре, рассказывал, что долго, искусно и хитроумно выслеживал волчицу и нашел ее логово, и вот, как ни удивительно, оказалось, что там обитают сразу две волчицы, которые объединили свои дома и свои выводки. При приближении охотника волчицы убежали, поскольку он пришел с собаками и вооруженными людьми, а Пьер, самый храбрый из всех, взобрался на каменистый уступ – и там нашел не меньше дюжины волчат, двойной выводок, и эти волчата дрожали перед ним, но кое-кто мятежно рычал. Пьер помнил, что за каждого убитого волка полагается награда, и убил их всех, одного за другим, кроме последнего. Тот был немного крупнее, немного темнее, немного мятежнее остальных.

В тот миг Келлак остановился из-за древней традиции лесных охотников: «Не бери все яйца из гнезда, не истребляй весь выводок до единого, оставь на разведение и утешение». И вот, завершив свое кровавое дело, он увидел – да-да, он готов был поклясться! – как последний несчастный волчонок из злополучного выводка, забившийся в дальний угол, поднял переднюю лапу и осенил свою черную плутоватую морду крестным знамением. Факелы вспыхнули ярче, и Келлаку все было видно как на ладони. Келлак клянется, что так все и было, а что означал этот священный жест и кому служил этот волчонок, дьяволу или Богу, было неизвестно, однако охотник поклонился христианскому символу и, пятясь, вышел из пещеры, держа в охапке одиннадцать мертвых волчат.

А этот, лучший из двойного выводка, остался в живых, и, поскольку у него были две ласковые матери, которые кормили и растили его, он вырос таким, каким еще не вырастал ни один волк. Три года спустя, как полагают лесные жители, именно он и прославился как Луп-Гару, Зверь, гигантский неуязвимый демон, Севеннский Волк, Оборотень, явившийся в мир ради мести, ради отмщения за гибель своих братьев, ради возмездия за страдания своих матерей, родной и приемной, – и за каждого сородича, которых убили люди, он требовал не меньше десяти человеческих жизней.

Дело было весной 1763 года. Старик Келлак, пастух, отец Келлака-браконьера из леса Мерсуар, того самого, который разорил волчье логово, пас своих овец на ближней стороне Ардеша, там, где его тучные пастбища спускаются к величественной Роне. А были это те самые овцы, которых семья купила на кровавые деньги, на награду, выплаченную за каждого убитого волчонка в давно минувшие дни.

Старика Келлака в его кругу считали состоятельным, поскольку в награду он получил по десять ливров за скальп; одиннадцать раз по десять будет сто десять, и на это можно было купить, ни много ни мало, пятьдесят пять овец, а за три прошедших года стадо размножилось до ста голов, хотя семья владельца еженедельно взимала с него дань для своего стола.

И вот Келлак-отец, разлегшись на берегу в компании верной овчарки, с огромным удовольствием разглядывал округлившиеся животы овец, сулившие новый приплод.

Он пожевывал корешок аира, поскольку его народ не знает радостей табака. И как раз снял сабо, чтобы вытряхнуть попавшие туда камешки, когда черный Фидель тревожно зарычал, отчего старик разинул рот. Картину всеобщего ужаса довершили овцы, которые вдруг заблеяли и бросились врассыпную, потому что в стаде беспомощно блеющего скота и вокруг него кружили два угрюмых волка, один громадных размеров, второй поменьше. Они убивали овец, как человек с дубинкой убивает кроликов в клетке, – но тут на них бросился храбрый Фидель, которому правота придавала отваги.

Двум громадным чудовищам хватило минуты, чтобы схватить бедного верного пса и разорвать его в клочки. Потом они снова набросились на овец, но Келлак подбежал к ним и своим кованым пастушьим посохом принялся бить круживших вокруг разбойников направо и налево. Они накинулись на него. Он встретил их лицом к лицу, прижавшись спиной к валуну, и бил их, и швырял, и звал на помощь условным сигналом пастухов: «Aux secours! Aux secours! Le Loup! Le Loup!»[48]

Однако удар его слабел. Много раз он промахивался, и это изнурило его, и хотя до него доносился сначала издалека, а потом все ближе ответ охотников – «Venons! Venons!»[49] – волки все же добрались до него, и Келлак пал. Горло и туловище были защищены курткой из овечьей шкуры, но получилось так, что он лежал лицом вниз, головой под каменный выступ, и грозный волк, щелкая зубами, рвал куски плоти с его ляжек и ног, когда послышались охотничий рожок и заливистый лай волкодавов. Тогда грозные волки насторожили уши, развернулись и скрылись из виду, словно поднятые бурей клубы пыли.

Миг – и примчались собаки и охотники. Молодой Келлак тоже был с ними – и какая же сцена предстала их глазам! Не меньше десятка овец лежали мертвые, по меньшей мере два десятка были ранены, а остальные метались в тупом ужасе, и посреди всего этого – преданный Фидель, мертвый, совершенно мертвый, и старик Келлак, готовый последовать за ним по той же темной тропе.

Сын приподнял его, дал отпить вина из охотничьей фляжки, и старик прерывающимся голосом рассказал, как все было: «Огромный волк! Волк в три раза больше обычного, mon Dieu! Черный, совсем черный спереди, и три светлых полосы на боках, словно полосы солнечного света! Чудовище! Волк Гару, волк-оборотень! Mon Dieu! Воды! Воды! Помоги мне, Святая Дева! Mon Dieu! Mes Moutons! Sacré – parbleu! Mon fils! Oh-h! Dieu!»[50]

И старик Келлак умер.

Насколько известно, то было первое нападение Зверя на человека. Однако теперь ему приписали некоторые случаи в недавнем прошлом. Одно можно сказать с уверенностью: в тот самый день чудовище узнало, что человечье мясо приятно на вкус, и с тех пор ужасный Жеводанский Зверь стал людоедом.

Прямо на следующий день, без промедления, все окрестные жители собрались на битву «не на жизнь, а на смерть» – так они сказали. Близкие родственники клялись отомстить, люди безответственные делали самые смелые заявления, а сеньор де Флорак публично объявил, что за скальп Зверя положена двойная награда, двадцать ливров, целое состояние.

В округе были и охотники, и собачники не хуже Пьера Келлака, однако все решили, что будет только правильно и справедливо, если он возглавит охоту.

Они направились на то самое место, где произошла трагедия. Пестрой толпе велели держаться позади, а Пьер с тремя-четырьмя лучшими людьми – louvetiers[51], которые умели обращаться с собаками, – двинулись по вчерашнему следу.

Не прошли они и двух миль, как перед ними оказалось болото, и вот что прочитали они в грязи: вчера здесь побывали два волка, один – огромный сильный великан с лапами не меньше медвежьих, второй – гораздо меньше, возможно волчица, поскольку волки ходят парами, и этот второй волк подволакивал изувеченную лапу. Как же это воодушевило и людей, и собак!

Охотничий рожок прозвучал словно фанфары, гласившие «Вперед!», и толпа, поджидавшая их на месте встречи, ответила приветственными криками.

Продвигались они медленно, поскольку след остыл. Но охотники шли за limiers[52], старыми породистыми бладхаундами с восхитительным нюхом, и те бежали все быстрее, пока не очутились у открытой поляны, где волки, похоже, нежились на солнце несколько часов. После этого запах стал сильным, а погоня – жаркой.

Близился полдень, когда к рыку собак, становившемуся все громче, прибавилась новая громкая нота, трубная нота – «та-ра-ра-ра», – возвещавшая всему миру, что добыча уже видна – два волка, гигант и серый поменьше, те самые виновники вчерашней трагедии.

Охота вышла на диво короткой – и вот уже лай собак, а затем и охотничий рожок возвестили, что добыча загнана. Где? Как? Что произошло?

Более мудрые охотники двинулись вперед – и узнали, как все было на самом деле. Погоня была недолгой, поскольку волчица была слишком тяжело покалечена и не могла бежать, а большой волк не хотел оставлять подругу.

Грозные разбойники выбрали хорошее место для последней схватки – между двумя валунами в густых кустах. Собаки окружили их со всех сторон, но большой волк смотрел вперед, а волчица – назад.

Собаки много и громко лаяли, но ни одна так и не осмелилась напасть на волков. Эти зубы сулили верную смерть – по крайней мере той, что нападет первой.

Теперь вперед вышел Келлак. Он пробрался между своих псов, а с ним и охотники с луками и стрелами, кое-кто и с кремневыми ружьями, а один – с коротким толстым мушкетоном. Однако стрелять было нельзя – так они могли поранить не волков, а собак. Поэтому Келлак прокрался с тыла, надеясь там занять выгодную позицию на высоте. Как следует рассмотрел волчицу, которая отважно сражалась на трех лапах. Взобрался на скалу, потребовал себе лук – и насквозь пронзил волчицу стрелой сверху и с близкого расстояния. Крик боли заставил великана Гару ринуться к ней на выручку, и он зубами выдернул стрелу, а потом набросился на собак.

Охотник закричал:

– Бей его, а не то мы потеряем всех собак!

Толпа надвинулась, послышались крики, замелькали копья, загремели выстрелы, затрубил рожок. Охотники наступали спереди. У Гару остался один путь – назад, – и огромный волк перепрыгнул тела своих врагов и своей возлюбленной и умчался, целый и совершенно невредимый; он был по-прежнему полон непоколебимой отваги, но его дикая яростная душа пылала от ненависти и алкала скорой мести.

Охотники столпились вокруг и принялись лечить своих могучих собак – кого-то перевязывали, кого-то мазали бальзамом. Немало псов погибло, разорванные мощными зубами, а вдали лежало тело подруги Гару, волчицы, которую где угодно сочли бы чудовищем, но по сравнению с Гару она выглядела совсем маленькой.

Стрела пронзила ей сердце. Сломанная лапа наверняка была делом рук старика Келлака с его охотничьим посохом.

– Да, – сказал Пьер Келлак, – уверен, это он и есть. Этот злобный зверь, который убил моего отца, тот самый черномордый волчонок, который три года назад в том логове спасся от смерти, потому что нечестиво прикрылся священным знаком и заставил меня отступить, – этот демон, этот волк-оборотень Гару! Тогда я это почувствовал, а теперь знаю точно! Но клянусь тем самым священным знаком, который он осквернил, – я этого так не оставлю! Я буду преследовать его, преследовать, покуда хватит сил, пока кто-то из нас не погибнет, либо он, либо я!

Еще не настал вечер, однако у охотников уже не хватило храбрости продолжать погоню, и они, взяв с собой труп подруги Гару в качестве маленького трофея, отправились восвояси. Одни клялись, что больше они в такой охоте не участвуют, другие обдумывали, как защитить свои стада, а сам Келлак готовил новую охоту, посильнее, и размышлял над тем, что ему понадобится и более мощное оружие, и более свирепые псы, и всякие церковные запреты и амулеты, чтобы сражаться с волком-демоном и развеять чары, оберегавшие Волка Гару.

Между тем волк Гару все мчался, мчался, мчался по лесам и пустошам и безо всякого страха прислушивался, не гонится ли за ним лающая свора. Но никто не гнался – они дорого́й ценой заплатили за свою маленькую победу. Ни псы, ни люди и не думали снова испытывать судьбу в схватке с ним.

О том, какой доро́гой он шел, известно мало, но это удалось установить гораздо позднее по всевозможным следам зверя и по тем случаям, когда его кто-то видел мельком: он достиг окрестностей маленького прихода в Марвежоле и, хотя наверняка был голоден, не тронул ни овец, ни телят – легкую добычу, – а перепрыгнул забор и набросился на низенького толстенького кюре Мюрата, который вместе с собакой направлялся домой в приятных размышлениях об ужине. Собака успела лишь тявкнуть пять-шесть раз, и все. А затем, угомонив спаниеля, огромный волк схватил кюре за горло и загрыз его насмерть.

После чего, по-видимому, преспокойно улегся рядом с добычей, словно лев, разодрал церковное облачение и принялся пировать теплой, трепещущей человечиной – слизывал и смаковал кровь, лакал ее, чтобы текла вольнее, пока кровь не унялась, пока его брюхо не наполнилось. Тогда он бесшумно перепрыгнул через изгородь и направился прочь.

Уже стемнело, когда встревоженные слуги кюре нашли его истерзанный труп. И лишь через два дня опытные охотники смогли свести воедино все догадки, все факты, все свидетельства: в этом преступлении повинен гигантский волк с черной мордой; и кто-то добавил: «Да, и с тремя светлыми полосами поперек ребер». Так и стало достоверно известно, что это работа волка Гару, Жеводанского волка-людоеда.

Вести о трагической гибели Келлака породили волну ужаса. Затем прокатилась следующая волна ужаса, когда к списку прибавился кюре. Одни говорили: это доказывает, что волк – воплощение дьявола; другие считали, что это доказывает противоположное, поскольку добрый кюре был в своем церковном облачении, под защитой распятия и все такое прочее. И вот каков был конечный результат в денежном выражении: церковь увеличила наградной фонд, и за голову Зверя предлагали уже тридцать ливров.

Повсюду распространились слухи о большой охоте. Явились несколько аристократов со слугами и собаками. Призвали весь приход из Марвежоля и прочесали все окрестности на много миль. Однако ни следа волка Гару так и не обнаружили.

В таких судорожных стараниях прошел месяц. Волчицу и вправду убили, но волк-великан, по всем признакам, как сквозь землю провалился, и все утешались мыслью, что он не просто существо из плоти и крови, а демон, оборотень, настоящий Loup Garou[53].

Прошло лето, а волки не понесли почти никаких потерь. Но под конец сбора урожая появились новости – ужасные новости. Гигантский волк, тот самый, напал на поле близ Ле Вежин, где работали жнецы, устроил там бойню, насытился и исчез, словно нечестивый дух, который приходит и уходит, не оставляя следов.

Снова устроили безрезультатную охоту – никто ничего не достиг; удалось лишь заключить, что обычай волка-людоеда таков: убить жертву, потом убежать миль на пятьдесят-шестьдесят, там повторить свои приключения и оставить в слезах очередную деревню.

Так прошла осень и началась зима. Теперь было достоверно известно, что Зверь – настоящий людоед, что он убил и съел не меньше десяти людей и никогда не возвращается на место преступления.

Зима была в разгаре – суровая снежная зима 1764 года. Нагрянуло много волков, гораздо больше обычного, поскольку глубокий снег в горах вынудил их спуститься в долины. И из Вогезов, и из Севенн стянулись голодные стаи, которые преследовали овец и даже убивали пастухов, но, если пастуха съедали, а овец не трогали, все знали, что это работа Зверя.

В городе Ниме жила в то время богатая наследница. Ее отец был главой марсельских торговцев. Принадлежавшие ему корабли бороздили Семь Морей[54], и все восхищались их успехами, а шелковые фабрики низвергали золотой водопад в его сундуки. Эти фабрики находились в Марселе, но поместье, угодья и роскошный дом – в Ниме.

Его считали богатейшим человеком на Юге, и ходили слухи, что за содействие во время Голландской войны король был готов выписать ловкому провансальцу дворянскую грамоту. На вершине успеха его поразил смертельный недуг, и торговец скончался, оставив все свое имущество единственному ребенку – прелестной Ивонне.

У нее был десяток преданных поклонников среди молодых людей того времени, в том числе и придворные тогдашнего короля. Она считалась первой красавицей Прованса, поскольку отличалась не только красотой и мудростью, но и обаянием. Однако сердце ее до сих пор было свободно.

Аристократы, которые ухаживали за ней, были учтивые молодые люди, и, когда они вились вокруг нее в бальных залах, она привечала всех. Однако, когда однажды на балу они принялись громогласно умолять ее о благосклонности, она лишь заявила с веселым смехом:

– Я смогла бы немного полюбить, а со временем, возможно, и сделать своим мужем человека, который принесет мне голову Зверя. Но добыть ее должен он сам, а не какой-нибудь охотник, не толпа наемников.

Вот почему доблестный юный Руссильон протолкался вперед, упал на одно колено и пылко воскликнул:

– О прекрасная принцесса! Я требую дать мне право первой попытки. На рассвете я отправлюсь на охоту и не вернусь, пока не смогу принести вам голову чудовища!

Сеньор де Руссильон был весьма приличный молодой человек, образованный и великолепно обученный и военному искусству, и venerie[55], храбрый как лев, – словом, образец настоящего рыцаря.

На рассвете он отправился в путь – верхом, в сопровождении конных охотников, со сворой верных собак. Он твердо решил сразиться с волком-великаном в одиночку, но обет не мешал ему заручиться сторонней помощью в поиске врага. Они проскакали много лиг на север и запад от Нима, пока не очутились у каменистых подножий Севеннских гор, где, согласно дошедшим до них слухам, местные жители видели ужасного Гару в последний раз.

И да, в деревушке Тарн по эту сторону от Флорака слухи подтвердились. Зверь заявился сюда, убил человека, справил свой дьявольский пир и исчез – неделю назад.

В Лозере живут хитрые braconniers – почти что изгои общества, зато обладатели глубоких познаний о лесной жизни. По большей части они называют себя угольщиками, чтобы скрыть свой браконьерский промысел. К ним-то и обратился Руссильон. Немедленная награда за любые сведения – и втрое больше, если они окажутся правдой!

Так он узнал то немногое, что знали они: огромный волк нагрянул с юга и вряд ли придет сюда снова. На запад, в Эспальон, он тоже не пойдет, поскольку там открытые равнины, и на север в Марвежоль – тоже, поскольку там все собрались охотиться на него. А следовательно, он, скорее всего, отправится на восток, через Севенны в Ардеш. Больше никто ничего не знал – да и это были лишь догадки.

Поэтому вышло так, что юный Руссильон, невзирая на зимнюю непогоду и непроходимые дороги, решил двинуться дальше, руководствуясь одними лишь слухами. За неделю он в поисках новостей обошел все деревни в Ардеше.

Затем примчался вестник с новостями, которых он так ждал. Гигантский волк совершил убийство близ Исенжо в Верхней Луаре. Это было в пятидесяти милях к северу, и путь туда лежал по земле, изрезанной каменистыми оврагами и поросшей непроходимыми лесами. Но Руссильон со свитой отправились туда – и были на месте, не прошло и сорока восьми часов.

Они застали там рыдающую семью и изувеченный труп пастуха, но все произошло уже два дня назад. Где же чудовище сейчас?

В лесах было мало снега, поэтому охотники смогли пройти даже по остывшему следу. Они двигались по нему весь день, почти все время пешими, а когда настала ночь, перебрались за лесистые холмы и очутились близ Турнона-на-Роне.

Там они разбили лагерь и поутру снова пошли по следу. Затем их limiers, бладхаунды, впервые почуяли нужный запах и возглавили погоню.

Через десять миль след вывел их на берег полноводной Роны, и все улики, которые они смогли там найти, рассказали вот о чем: гигантский волк прыгнул в воду, преодолел ледяной поток и перебрался в Дром. Никаких мостов не было, однако нашлись лодки. Собак посадили туда и переправили, а доблестный Руссильон вскочил в седло и направил коня вплавь через зимнюю реку.

След снова нашелся, псы отважно залаяли, и все помчались дальше.

Прямо на север от Валанса есть городок Ди, пристроившийся у отрога, который образует западную оконечность Верхних Альп. Ди – город пастухов и земледельцев; горы к востоку от него сплошь покрыты хвойным лесом.

Здесь охотники обнаружили все, что искали, причем даже больше, чем надеялись. Огромного волка видели в этих краях прямо при свете дня. Голова у него была очень темная, а по бокам под углом расходились три палевые полосы. Охотники в восторге поспешили на указанное место. Нашли след – горячий, словно раскаленные угли, – и охотничья партия, ликуя, помчалась по нему, полная надежд, через Гран-Пре, вверх по долине речушки и в открытое поле, где за решетчатой оградой загона теснились овцы.

Собаки повели их через поле, но вскоре подняли заливистый лай, а потом отпрянули назад, собрались в круг, подняли морды и взвыли в небо. Охотники поспешили поближе и обнаружили, что псы окружили не что-нибудь, а труп, труп пастуха, который лежал лицом вниз в луже алой крови, растерзанный, переломанный, а плоть с его горла и шеи была сожрана.

Показались люди с близлежащих ферм, они подбежали с криками. Все столпились вокруг ужасной находки. Каждый след, каждая деталь указывали, что это была последняя жертва Гару.

Итак, боги даровали охотникам все, о чем те просили, – возможность помериться силами, вступить в последний бой, отважно сразиться один на один. Собаки помчались по следу на полной скорости, охотники галопом поскакали за ними.

Потом подоспел местный охотник и предложил помочь. Он знал эти холмы, и, когда собаки повели их в каменистую расселину по эту сторону Монтегриффе, альпиец воскликнул:

– Он попался! Отсюда нет выхода, ему не спастись!

Охотники радостно закричали, рожок победоносно запел, собаки храбро залаяли.

– Но тогда, – сказал доблестный Руссильон, – я должен идти один.

Своих товарищей он расставил по окружности долины, везде, где можно было взобраться на скалы. Собак отозвали, их дело было сделано. Вместе с храбрым юным рыцарем отправилась лишь небольшая свора бойцовых ищеек. Он намеревался сразиться с волком один на один, вооруженный лишь шпагой, но собаки были нужны ему, чтобы выследить врага.

Руссильон вошел в расщелину тихо, как мог, со шпагой наготове, и все его чувства были обострены. Два отважных пса пошли вперед, нюхая след и наблюдая за каждым кустом. И вот они скрылись из виду – так бесшумно, что становилось страшно.

Полчаса прошло в жуткой тишине. Затем послышался яростный взрыв – боевой клич ищейки, человеческий крик, еще один, визг, жалобный вой – и снова мертвая тишина.

Охотники, расположившиеся на скалах вокруг, не дрогнули и стояли на страже еще полчаса, как им было предписано. Затем они сошлись в долину.

Они добрались до середины долины и там обнаружили юного Руссильона – мертвого, в луже крови. Горло у него было перегрызено, а рядом с ним лежали ищейки – обе мертвые и выпотрошенные.

Но волк? Где же он? Исчез – и не оставил ни следа, который человек мог бы заметить, а собака – взять.

Пятна крови и отпечатки ног рассказали, как все было. Кошмарный Гару ловко вернулся по своим следам, взобрался на высокую скалу и притаился там, глядя на тропу, по которой пришел, и, когда по ней прокрался доблестный рыцарь, волк прыгнул на него сзади и сверху, одним укусом прервал его жизнь, после чего легко избавился от собак. А теперь исчез. Куда? Охотники этого так и не узнали, и никто не видел волка несколько недель – по крайней мере, так говорили, пока его алый-алый след не был обнаружен в Рурке в далекой Оверни, в ста милях оттуда.

Таков был конец доблестного Руссильона, и таков был конец всех попыток сразиться с демоном в одиночку. Каждую неделю приходили вести, знаменующие все более и более жуткие вехи на ужасном пути людоеда. Его ежедневной пищей были мужчины, женщины и дети, и с того трагического дня у леса Мерсуар в июне 1763 года он убил и сожрал не менее восьмидесяти человек и избежал всех попыток уничтожить его.

Начался новый год, но в гористом Жеводане не воцарилось новогоднее веселье. Грозный волк рыскал по окрестностям, словно сама смерть, – сам он был неуязвим, а его след алел от человеческой крови.

Тогда добрый епископ Мандский, понимая, какое огромное бедствие обрушилось на них, 7 февраля 1765 года отслужил в Мандском соборе особый молебен.

Там собралась вся знать – поистине ни один пират из тех, кто высаживался на здешние берега, не вызывал такого ужаса и не удостаивался такого внимания, как этот волк. Награда, назначенная за голову демона, была удвоена, потом удвоена еще раз, а правительство Лангедока предложило за жизнь Гару в десять раз больше – две тысячи четыреста ливров.

Деятельный старый епископ даже отправился в Париж, чтобы привлечь к делу самого короля и заручиться его царственной помощью. Людовик Пятнадцатый интересовался в основном собственными удовольствиями, однако согласился дать епископу аудиенцию и прислал шесть тысяч ливров в дополнение к награде.

Теперь награда составляла десять тысяч ливров. Многие знаменитые разбойники были выслежены и убиты за десятую долю этой суммы.

Затем по настоянию, вдохновению и одобрению доброго епископа была устроена огромная охота. Для нее выбрали центральную область Лангедока, где, как было известно, чудовище рыскало в последний раз, и седьмого марта 1765 года всем мужчинам, способным держать оружие, было приказано явиться в охотничьем снаряжении в ближайший пункт сбора. Названо было около пятидесяти таких пунктов, так что в то мрачное, ненастное зимнее утро места обитания волка были окружены словно бы ожерельем из вражеских лагерей, не считая бесчисленных собак; собралась целая армия из двадцати тысяч человек, вооруженных до зубов и твердо решивших бросить все силы на одну задачу – убить ужасного волка.

Окруженная область была в поперечнике миль двадцать, а это означало, что в цепочке охотников все должны были стоять на расстоянии в семь шагов друг от друга – должны были, но каждый опасался оказаться в одиночестве, когда появится зверь. Так что поначалу между тесными группами в цепочке зияли просветы в двадцать-тридцать шагов, однако они быстро сокращались; а под вечер, когда кольцо было уже всего две мили в поперечнике, не больше, огромный волк вдруг возник из ниоткуда, словно молния. Как всегда, он безо всякого предупреждения выскочил из надежного укрытия, убил первую жертву, повалил вторую и прикончил бы ее, если бы какой-то крестьянин с мотыгой не обрушил на голову чудовища свое оружие и не ссадил кожу, после чего грозный волк ринулся на него, мгновенно перегрыз ему горло одним щелчком зубов, а потом выскочил за пределы кольца и скрылся в сумерках, пропал, исчез. Большая охота обернулась полной неудачей.

Среди охотников поднялся громкий недовольный ропот. Теперь-то они поняли, что были всего лишь толпой крестьян, которым помогали какие-то дворняги. Им не хватало ищеек-бладхаундов и бойцов-волкодавов. А кроме того, ими не руководили опытные волчатники.

Побуждаемые воинственным епископом, они привлекли на свою сторону владельцев всех близлежащих замков и поместий, и те отчасти удовлетворили их нужды. Люди не сдавались – они считали это своим долгом, поскольку выпал легкий снег, а это давало редкую возможность выследить и найти волка, даже если запах успел выветриться.

Охотники простояли в цепочке уже два дня и снова разошлись широким кругом. Потом был найден след гигантского волка – его узнали по размерам, – и, когда нашли место, где он остановился прилечь, охотники возликовали, поскольку там, где он положил голову, снег был весь в темно-красных пятнах.

Никто не сомневался, что рана была пустячная и совсем не тяжелая. И все же она причиняла чудовищу достаточно неудобств, чтобы помешать убежать, как было у него в обычае, подальше от места очередного убийства.

Снова применили ту же тактику окружения, что и в прошлый раз. Прочесали все окрестности – большие следы попадались снова и снова. А потом они исчезли – и ни один охотник из партии не видел их и не представлял себе, куда они могли пропасть. Находились и такие, кто утверждал, будто демон может по своей воле появляться и исчезать, не оставляя следа, словно те колдуны, которые способны, если захотят, избавляться от собственной тени. Однако опытные охотники, которые понимали в таких материях лучше всех, полагали, что чудовище, столь же хитрое, сколь и жестокое, прошло с милю по какому-нибудь незамерзшему ручью и таким образом ускользнуло от всех.

Вот что было известно наверняка: теперь волк орудовал в пятидесяти милях от этих мест, и убивал он не раз-другой в неделю, а каждый день – поистине ужасающие человеческие жертвоприношения. Чем больше распространялись страшные рассказы о нем, тем чаще обращали на него внимание прославленные охотники. Они съезжались со всех сторон – и из Прованса, и из Лангедока, из Виварака, Конта, Дофина, и с высоких Альп, где живут, как считаются, волчатники, которым нет равных во всем мире. Они хотели попытать удачи, но, когда отправлялись на охоту большими партиями, волк не попадался им, а когда пытались сразиться один на один, их кости догладывали потом волки помельче.

Мрак сгущался.

Волк убил и сожрал уже не меньше ста двадцати человек. Крестьяне, жившие у опушек леса, снялись с мест и уехали, все дома, стоявшие на отшибе, были заброшены, и запуганные поселяне устремились в города за высокими стенами, так что фермы по всему нижнему Жеводану опустели, и всем угрожал голод. Огромная долина Роны, пятьдесят на сто миль, погрузилась в пучину ужаса и обезлюдела – все ее жители бежали при первой же возможности.

И снова старый добрый епископ Мандский отправился в Париж на аудиенцию к королю.

До ушей короля дошло множество историй о воцарившемся ужасе, и при пересказе они ничего не теряли, поэтому теперь он был расположен выслушать.

Людовик Пятнадцатый был не чужд романтике. Печальная повесть тронула его – она напомнила древние героические сражения с драконами. Побудить короля к действию было нелегко, но, когда это удавалось, он обычно приводил в движение других людей и все вокруг.

– Несомненно, это страшное бедствие постигло вас в наказание за какой-то тяжкий грех, который совершил ваш народ, – сказал король епископу. – Возможно, это было святотатство, скорее всего, измена короне, пусть даже в мыслях, а не на деле: ведь это, в сущности, предательство, а в глазах Божиих нет греха более отвратительного. Посему мы отведем особый день на покаяние в этом грехе и во всех церквях проведем торжественную мессу и молебны за избавление от этого зверя. Пусть это будет, скажем, двадцать первое июля. Далее, мы приказываем провести по всей стране охоту, чтобы загнать этого адского пса. Далее, мы поручаем провести ее нашему дорогому маркизу де Энневалю, знаменитейшему волчатнику из числа наших придворных, – тому самому, который искоренил в Бретани черных волков и убил страшного серого волка из Суассона, когда все остальные потерпели крах. Перед его мастерством и его собаками не устояла тысяча волков. Отправляя его на охоту, мы, несомненно, можем быть уверены в успехе. Каждый seigneur, владеющий землями в пределах ста лиг, обязан участвовать в охоте со всеми своими охотниками и собаками. Каждый крестьянин в пределах двадцати миль обязан явиться со своим оружием и своими собаками. Мы отправим всю нашу регулярную армию, чтобы обеспечить порядок и надежную поддержку; а чтобы задействовать все человеческие слабости, мы удвоим награду. Говорите, пятнадцать тысяч ливров? Приказом короля мы назначаем тридцать тысяч ливров, которые будут распределены между всеми, кто поучаствует в убийстве зверя, сообразно их титулу.

Такими в общих чертах были королевские планы и обещания, и так началась самая большая охота, какую только людям приходилось вести, выслеживая одного-единственного дикого зверя.

Вот какие события привели к началу великой охоты на Жеводанского Зверя. В тот легендарный день, первого августа 1765 года, они сошлись – не в одном месте, а в пяти-шести назначенных местах в центральной части долины Роны, от Авиньона до Сент-Этьена, от Изера вниз до самого Гарда, по сто миль в обе стороны, поскольку таковы были размеры угодий Гару, и никто не знал, где и когда можно встретить недруга.

И вот кто был среди собравшихся охотников: доблестный рыцарь маркиз де Энневаль, истребитель тысячи волков, уже не молодой, зато мудрый и умеющий руководить, его кузен сеньор Антуан, лучший фехтовальщик Франции, считая Пюи-де-Дом, Альер, Изер, Эро и множество других прославленных охотников. Наконец, был с ними и капитан Ренар, смотритель волкодавов самого короля, с тремя сотнями отборных псов, каждый весом с обычного волка, – псов, которых в современном мире называют датскими догами. Триста закаленных быстроногих грейхаундов, известных как северные волкодавы, – и каждый гораздо быстрее самого быстрого волка.

Двести limiers, то есть чистокровных бладхаундов, которые без труда идут по следу трехдневной давности. Множество свор всевозможных пород – их привели с собой аристократы и охотники из окрестных краев, подвергшихся напасти, и, наконец, разношерстный сброд – овчарки, бульдоги, цепные псы, дворняги, сбежавшие из крестьянских домов, – благодаря которым общее число возросло еще на целых две тысячи.

Король прислал всю свою регулярную армию, которая насчитывала лишь десять тысяч человек, зато состояла из одних только опытных солдат, приученных бесстрашно следовать за командиром, исполнять приказы и не возвращаться, пока не выполнят задание.

К аристократам примкнули охотники с гор, фермеры, слуги и крестьяне – не меньше двадцати трех тысяч человек.

Кроме того, следует учесть, что при таком огромном скоплении народу было много лошадей и повозок с необходимыми припасами, а также старый добрый неунывающий епископ Мандский, который гарцевал на своем муле, молился, уговаривал и руководил.

Какая же картина предстала глазу в тот ясный тихий день на берегах блистающей Роны – в тот знаменитый день первого августа 1765 года! Здесь собрались сорок три тысячи вооруженных людей и не менее четырех тысяч собак – и все ради охоты на одного-единственного крупного волка, и все поклялись гнаться за ним до самого конца. Можно было надеяться, что при такой поддержке это будет легче легкого.

Но их ждали неудачи – длинная череда неудач.

Охотники отправились в путь на заре под руководством великого маркиза. Охотничьи рожки пронзительно трубили, конные адъютанты скакали туда-сюда с донесениями, на далеких холмах пылали сигнальные костры.

Огромная цепочка должна была, по плану, двигаться от Севеннских гор полукругом, между концами которого было сто миль.

В первые несколько дней допускалось много мелких оплошностей; видели нескольких обычных волков, но никого не убили. Убийство должно было знаменовать конец охоты.

На пятый день, когда крыльям полумесяца был дан приказ сомкнуться, примчался гонец на покрытом пеной коне с криком:

– Здесь вы его не найдете, он вернулся и только что убил аббата ле Пюи!

Ничего не оставалось – лишь перестроиться, разойтись в цепочку и двинуться на север, к горам – и идти, идти, идти.

Прошло еще три дня – и едва охотники, как им подумалось, нашли обнадеживающие следы, как снова примчался гонец, словно сама смерть на белом коне:

– Здесь его нет! Он в Дроме и только что истребил всю семью Монтелимар!

И снова им пришлось перестроиться, разойтись в цепочку и идти, идти, идти, день за днем, неделя за неделей. Да что там, счет уже пошел на месяцы.

Бесконечные переходы и недостаток сна и пищи изнурили охотников. Однако им было приказано преследовать волка, пока они не убьют его. И вот они брели вперед устало и покорно – шли, шли, шли.

Семь долгих недель длилась охота – и они шли, шли, шли. Наконец, в чудесный день восемнадцатого сентября, рожки и сигнальные костры распространили радостную весть: круг замкнулся – замкнулся в пятнадцатый раз, – и огромного волка видели внутри.

Чтобы окружить этого волка, недостаточно было расставить людей в десяти футах друг от друга. Надо было сойтись плечом к плечу, выставив на изготовку пики, причем в три ряда – иначе с волком было не совладать. Во всем этом было много суеверного страха, который, несомненно, мешал охотникам, но ведь нельзя отрицать, что этот волк и в самом деле умел пробудить адский ужас. Он никогда не упускал случая. Говорят, что за эти долгие трудные недели он убил двенадцать охотников, которые пытались добраться до него. Так что он питался своими врагами и ничего не боялся.

Но теперь они точно знали, что взяли его в кольцо. Его видели снова и снова – гигантского волка с черной мордой и тремя поперечными палевыми полосами на боках. Погоня продолжалась еще два дня.

Потом, двадцатого числа, цепочка все смыкалась и смыкалась – победоносная, кровожадная, – и вот уже вооруженные люди стояли в десять рядов, окружив волка со всех сторон. Кольцо все равно было большое, и лай обезумевших от радости собак гремел в горах, и сами небеса звенели от раскатистого тявканья.

Погибло множество волков поменьше, и казалось, что долгая-долгая охота вот-вот завершится великой битвой. Но гигант был еще силен и яростен, а кровопролитная война полыхала вовсю.

Кольцо сужалось. На последнем лесистом участке зверь оказался в осаде, и его исполинский силуэт стал прекрасной мишенью.

Тут все рожки запели, запели оглушительно: «Стой! Arret! – тара-та-ра-та-ра-та-та-та! Стой, стой! Молчать всем постам! Стоять, молчать!»

Охотники замерли, но удержать собак было трудно. Однако в почти полной тишине, последовавшей за сигналом, командор де Энневаль пропел, а его глашатай повторял за ним:

Нашлось много доблестных людей – слишком много, – кто был готов к атаке. Тогда великий де Энневаль взмахнул рукой и указал на Антуана, Ренара и Обюссона и еще десяток испытанных охотников. По большей части это были аристократы, но тут один охотник, крестьянин с пылающим взглядом и с душой благородного дворянина, вышел вперед и воскликнул:

– Сударь, я требую поставить и меня в цепочку! Я – Келлак из Лодева! Я первым узнал его и встречу его последним. Он убил моего отца. Я готов сражаться с ним не на жизнь, а на смерть, – сударь, вместе со мной дух моего отца! На это у меня есть распоряжение Повелителя битв и диких зверей. Умоляю, пошлите меня!

И вот команда отборных охотников двинулась в лес, где им предстояла последняя битва. И впереди, и справа, и слева оглушительно ревели рожки и лаяли собаки, рвавшиеся в бой, но эти десять неустрашимых отправились в лес молча.

Волки, сбитые с толку их молчанием, вышли навстречу избранным храбрецам, готовым вступить в последнюю славную схватку. То и дело на них бросались обычные волки – блестели зубы, блестела шерсть, и блестел в ответ клинок.

С десяток волков удалось загнать, и они погибли, сражаясь. Затем во время затишья в темных зарослях показался силуэт более крупного зверя.

– Берегись! En garde! Он идет!

И он бросился на них – Аякс волчьего племени, громадный волк, маячивший в лесу, – бросился, поскольку неверно понял, почему они молчат, эти лучшие из лучших.

– En garde! En garde! – И все они застыли и уперлись ногами в землю, словно готовые встретить разъяренного быка.

Ренар был вооружен тяжелым мушкетоном, приклад которого надежно упирался ему в плечо. Он наклонил дуло и выстрелил в правый бок волка. Заряд попал в цель, однако стрелок упал из-за отдачи. Волк мгновенно кинулся на него и начал терзать. Но Келлак со своей рогатиной бросился между ними. Волк был огромен и могуч и напоролся на рогатину, но успел опрокинуть волчатника на распростертого Ренара, который еще корчился в судорогах, и разорвал Келлаку руку, и шею, и оторвал голову, и лишил его жизни; а в это время де Энневаль, Антуан и Обюссон сбежались к ним с обнаженными клинками и пронзили волка – и раз, и другой, и третий.

Так погиб волк-великан, так пал он в яростной битве; мятежно грыз он зубами железную рогатину, и смерть его была победой – ведь то была смерть на целой горе трупов тех, кого он сумел убить. Да, он был мертв – но погиб триумфатором. Он был мертв.

Это история о Курто Великом, короле волков, который правил всей Центральной Францией, словно свирепый деспот-самодур, о волке, перед которым бежала в страхе тысяча человек, о волке, который три тяжких снежных года осаждал Париж, заставив жителей попрятаться по домам, о волке, который вынудил короля Карла трусливо запереться за каменными стенами своего замка, о волке, который каждый день сжирал по человеку, как пес обгладывает ежедневно полагающуюся ему кость.

В те дни Господь насылал на Францию суровые кары. Английские войска опустошали всю Нормандию, охваченные бессмысленной яростью разрушения; Бургундия, Бретань, Люксембург и Прованс стенали под гнетом собственных тиранов, враждовавших с французским престолом; безвластие, голод и болезни свирепствовали по всей стране; беспомощных крестьян истребляли, словно кроликов, а богатые пахотные земли лежали в запустении.

И вот в такое время разбойничьи шайки оголодавших волков, которых больше не сдерживали охотники со своим героизмом, силой и рыцарской доблестью, вышли из леса и принялись опустошать заброшенные поля, устраивать набеги на города и деревни – совсем как разбойники-люди с волчьими повадками. По всему нижнему течению Луары не осталось ни одной овцы – их перебили и сожрали. Оставшийся скот крестьяне обороняли, как могли, подручным оружием. Ночью стада прятали в хлевах или в загонах за высоким частоколом.

Но все равно стада таяли, а стаи голодных волков только росли и смелели. Вокруг каждой деревни вилась своя шайка волков, которая весь день шныряла вокруг, дожидаясь, когда кто-нибудь, человек или корова, отобьется от своих, а по ночам хищники беззастенчиво прочесывали улицы.

Париж, королевская резиденция на Сене, в те дни находился словно на острове, со всех сторон омываемый Сеной и окруженный каменными стенами. Париж был самым крупным рыночным городом во всей Франции, и маленькие стада скота сгоняли сюда каждый день. Охраняли их вооруженные люди, но голодные волки в те дни не особенно боялись людей. Топот и мычание стада коров были для них не более чем приглашением на пир.

Поскольку в Париж тогда доставляли больше скота, чем на все другие рынки, на подступах к городу собиралось особенно много волков, чтобы поживиться. Способствовали этому и другие обстоятельства. На северном берегу реки, к западу от дороги, которая подходила с севера к мосту, была каменистая лощина, непроходимый участок скал и пещер, укрытый за зарослями колючих кустарников, вьюнков и молодых деревьев. Высокого леса здесь не осталось – горожане давно вырубили его на дрова. Но густая молодая поросль в сочетании с лабиринтом пещер сделали из этой лощины настоящую волчью цитадель, куда собаки проникать не осмеливались, всадники не могли, а охотникам это было настолько не с руки, что место оказалось заброшено и получило печальную известность как Лонвриер, или Волчье убежище.

Все знали, что здесь многие волки устроили свои логова и каждый год рождались новые выводки волчат, чтобы сеять ужас на дорогах, которые вели в великий город. Немало поколений сменилось, прежде чем этот участок был расчищен, и единственной памятью о его свирепых обитателях в наши дни служит лишь название здешних мест – прежнее, просто сокращенное: Лувр.

Однако в страшные дни правления Карла Седьмого огромное волчье поселение было в самом расцвете и ежегодно выпускало в мир голодные стаи, чье право пожирать королевские стада было для них неоспоримым, как майорат.

От Сены на север до Монмартра, на много лиг к востоку и западу тянулись дикие заросли чахлых дубков и покрытые вьюнками болота. Среди них извивались три большие дороги, по которым окрестные жители приходили в город по делам, и, укрытые этими зарослями, вокруг шастали и промышляли волки.

Весной и в начале лета волки редко собираются в стаи: пара растит детенышей и в эти месяцы прячется в логове. Но когда в сентябре молодняк выходит изучать мир, а еще позднее становится все труднее находить пищу, – тогда и образуются стаи. В самые тяжкие времена, в непогоду, когда земля покрыта снегом, стаи разрастаются и рыщут по округе в поисках добычи, причиняя ужасные разрушения.

По закону естественного отбора во главе каждой стаи оказывается вожак, отличающийся от остальных размерами, силой и мудростью. Многих таких вожаков знали, причем знали слишком хорошо, и пастухи, и горожане, которые иногда встречались с голодными стаями, когда дела вынуждали их покинуть надежные стены и пуститься в путь через лес. То были Черный волк из Суассона, Рыжий волк, убивший сеньора д'Арлу, Серебряный Зверь, La Bete Argentee, прославившийся своим серебристо-серым окрасом, а также тем, что в одиночку победил и убил троих вооруженных людей, которые пытались отогнать его от породистого жеребенка.

Но самым страшным из всех этих волков-героев было огромное грозное чудовище, впоследствии прославившееся под своим историческим именем Курто.

Согласно монастырским хроникам, Курто родился на просторной пустоши, которая, как известно, простиралась на парижском берегу реки, на север и на запад от моста, который вел в город. Здесь, в Лонвриере, Курто, его подруга и его племя и обрели безопасное убежище.

Не приходится сомневаться, что родился Курто в 1424 году, поскольку впервые появился в расцвете сил и стати летом 1427 года. Его было легко заметить издалека благодаря огромному росту и царственной осанке – был он великаном среди волков. Говорят, ростом он мог потягаться с пони, а его свирепость и отвага в полной мере соответствовали размерам.

Тем летом его видели и узнавали много раз. Часто он промышлял один и обладал поразительным талантом замечать и обходить людей, вооруженных луком и стрелами. Этих он боялся, а пастухов с их вилами и секачами глубоко презирал. Он просто пробегал мимо таких беспомощных охранников и резал молодых бычков, сначала перегрызая им сухожилия, а затем горло. Если пастухи торопились увести уцелевший скот дальше, он отпускал их, а если они пытались биться с ним, он обращал на них свою дикую ярость и быстро пополнял свой список жертв среди людей еще одной или двумя. В тот год это случалось много раз, и вскоре пастухи поняли, что надо придерживаться простого правила: «Отдай ему одного быка, или он заберет тебя» – то есть плати разбойнику дань, чтобы он пощадил твою жизнь.

Примерно так все и шло до конца лета. В это время вокруг гигантского волка сплотилась небольшая стая – возможно, его же выводок.

У одного крестьянского семейства по фамилии Дюбуа была жирная овца, которую они намеревались продать в Париже. Поскольку до зимы было еще далеко, волки не собирались в большие стаи, более того, можно было очутиться в Париже уже к полудню, если выйти из дома спозаранку. Поэтому глава семьи решил, что они перевезут овцу в своей телеге, запряженной одной лошадью, и обойдутся без особой защиты, не считая секача, который Жан прихватил с собой, а также множества звенящих колокольчиков, бубенцов и птичьих пугал, которыми были обвешаны и лошадиная сбруя, и телега.

В те дни поездка в Париж была такой же заманчивой, как и сейчас, и жена потребовала, чтобы ее взяли с собой. Попросился с ними и Жан-младший, двенадцатилетний мальчик. Так что в тот погожий сентябрьский денек в 1427 году в Париж отправились все трое, то есть вся семья, а также пони и овца.

Путешествие получилось богатым на события, поскольку во главе волчьей стаи, которая встретилась семейству Дюбуа, был гигантский волк. Пони Луа убежал, овцу волки стащили с телеги и мгновенно сожрали, после чего пал и пони, которому они перегрызли сначала сухожилия, а потом тут же и горло. Жан Дюбуа, стоя на телеге, словно в крепости, доблестно сражался кривым секачом, но волков было много. Битва вышла краткой, а за ней последовал разнузданный пир: эти волки не обратили внимание на пони, зато принялись лакомиться мясом убитых людей.

Гибель крестьянской семьи сама по себе не могла привлечь ничьего внимания, однако оказалось, что важность этого происшествия в другом: в тот день гигантский волк и его растущий выводок отведали и оценили человечину, и она им несказанно понравилась. С тех пор все они до единого стали людоедами, до одержимости алкавшими человечьего мяса.

Огромный волк не просто сам стал людоедом: его влияние как вожака было настолько сильным, что этот обычай распространился, и через несколько месяцев все, к ужасу своему, узнали, что волки из Луврского леса оставляют стада нетронутыми, а питаться предпочитают плотью людей, которые эти стада охраняют.

Хроники того времени прямо-таки пропитаны алым – так много в них рассказов о том, как гибли люди, чтобы волки могли попировать. В основном такие истории щедро сдобрены ужасными эпитетами, однако один хронист выражается более определенно: в первый месяц той тяжкой зимы в небольшой лощине, которая пролегает между нынешним Монмартром и воротами Сен-Антуан, волки убили и сожрали четырнадцать человек, причем во всех этих случаях они пренебрегли соблазном отведать вместо этого говядины.

Во время многих таких нападений видели гигантского волка, и считалось, что это он подстрекает остальных. По-видимому, он был заговоренный, поскольку все попытки ранить его оказывались напрасными. Больше не оставалось никаких сомнений, что главное его логово располагается в Лувре. Там, близ ворот Парижа, он со своей шайкой разбойников в любое время мог нападать на путешественников и скот, которые входили в город и выходили из него, и дерзко взимать дань при свете дня, словно главарь шайки или капитан пиратского корабля, курсирующего у гавани большого торгового порта.

По большей части нападения совершались днем, так как на закате все городские ворота запирались, решетки полностью опускались, а наверху стояла стража до тех пор, пока солнце снова не взойдет. Обычно огромный волк сторонился стен и башен, поскольку там были люди с арбалетами и им нередко удавалось застрелить какого-нибудь волка. Даже сам король волков и то был ранен – ранен достаточно тяжело, чтобы это послужило ему предостережением.

Но вот пришел январь, месяц Снегов, а значит, и путешественников стало меньше, и стада оставались в хлевах, и дичь в лесу перевелась. Разбойничья шайка короля волков прирастала день ото дня, поскольку, хотя в дальних холмах пищи стало недостаточно, в городе-острове всегда можно было найти пропитание и там заманчиво пахло съестным. Осмелев от голода и своей многочисленности, кровожадная шайка подкрадывалась все ближе, подбиралась к самым воротам.

Провизия в Париже была на исходе, и, когда пронесся слух, что в город гонят большое стадо коров, окруженное конной охраной, жители очень оживились. Огромные ворота у моста распахнули настежь и впустили стадо со всей возможной поспешностью. Но волки столпились позади, воодушевленные тем, что их так много, и во главе с королем волков ворвались в город следом за коровами.

Началась паника, сумятица и давка. Все стремились укрыться за закрытыми дверями. Коровы, топоча, помчались по главным улицам, простые горожане бросились по домам, стража ринулась на свои башни. Волки ворвались в город в распахнутые ворота, следуя по пятам за стадом и за охраной. Погибло несколько человек, нескольких волков пронзили стрелами, десятка два отцов города кричали, отдавая распоряжения.

Король волков вошел в город впереди своей свиты. Когда послышался лязг цепей подъемной решетки, которую опускали на мост, люди кинулись закрывать тяжелые ворота под свист стрел, грохот молотков и топот коней.

– Закрывайте ворота! Ловите их! Скорее! Мы их поймали! – раздавались взволнованные возгласы.

Король волков не понимал всего этого, но, увидев, что огромные ворота вот-вот закроются, он почуял ловушку и, хотя был во главе своей шайки, повернул назад, проскочил между еще открытыми створками и помчался по мосту подальше от ворот. В двадцати шагах впереди еще опускалась мощная решетка. Вся шайка успела проскочить под ней. Но когда под подъемной решеткой проходил король волков, она вдруг обрушилась в мгновение ока, и ее острый край отсек ему хвост. Однако волк помчался дальше, даже не остановившись, совершенно невредимый, не считая того, что хвост его был отрезан от тела и остался в пределах городских стен. С той поры у короля волков появилась новая особая примета, помимо гигантского роста. У него не было хвоста, только обрубок, и с той поры он для всего мира стал Курто – «Куцехвостый», – король волков с берегов Сены.

Было самое начало зимы 1428 года, когда Курто и его шайка устроили свой знаменитый набег на Париж. Эта авантюра едва не стоила ему жизни, так что с тех пор он старался не приближаться к стенам, за которыми стояли лучники. Необычайная суровость той зимы привела к четырем следствиям. Весь оставшийся скот не выпускали на поля и надежно запирали в стойла, где коровам и овцам по крайней мере было тепло и не грозили волки. Все знатные люди на сто миль вокруг, если у них была возможность переехать, стеклись в Париж, чтобы укрыться за его стенами от разбойников – и людей, и волков. Скот на мясо каждый день проводили в городские ворота маленькими стадами под надежной охраной. И наконец, во всех лесах вокруг Сены стаи волков постоянно росли.

Снег ложился все глубже, пища становилась все скуднее, а волки – все голоднее и смелее. Одинокому путнику, да что там, даже небольшой компании путников нечего было и думать остаться в живых, если они входили в полосу леса вокруг Парижа, где кишели волки.

Всю ту зиму затравленные парижане и вечно голодные волки провели в состоянии войны. Нет никаких сомнений, что сотни слабых и раненых волков были убиты и сожраны своими более сильными собратьями. Но даже такие потери с лихвой возмещал естественный прирост, а из всех мест, где волки растили детенышей, ни одно не могло сравниться с Лувром – домом и прибежищем для детенышей великого короля волков Курто.

Много раз видели его и дозорные, и отряды конных путешественников, но он, похоже, был неуязвим для любого оружия, а имя его с ужасом передавали в этой части Франции из уст в уста. Когда какой-нибудь путник собирался из Парижа в дальние края, его было принято провожать напутствием: «Ну что ж, прощай, и пусть Господь хранит тебя, а Курто не тронет».

Лето 1428 года прошло без особых событий, кроме того, что волк-разбойник, вечно шнырявший в окрестностях Лувра, взимал свою обычную дань – коров, лошадей и людей. То был год кровавой резни во всей Франции: и враги из соседних стран, и свои же предатели и мятежники словно сговорились разорить ее прекрасные земли.

Осень принесла еще более тяжкие испытания, а поскольку вся пища теперь сосредоточилась в Париже, волки тоже сосредоточились на берегах Сены. И когда в холмах настали самые мрачные дни, на Сене все стало еще мрачнее – мрачно до черноты.

С конца января до марта город был словно в осаде, за запертыми воротами, осажденный великим королем волков и его отчаянными голодными шайками. Никто не осмеливался покидать Париж, и, только когда растаял снег и это дало лошадям опору под ногами, а всадникам – защиту, отряд вооруженных людей отправился в путь с королевским приказом, который обеспечил долгожданный подвоз продовольствия из далекого Прованса.

Когда конвой приблизился к огромным воротам со стороны Сены, король волков держался позади него, готовый напасть, однако рожки и бубенцы отпугнули его, и он не приближался, пока обоз не вошел в город, ворота не заперли, а колокола Нотр-Дама не начали веселый перезвон, возвещая миру: «Слава Тебе, Господи, наконец-то стало легче!»

Летом 1429 года в тех краях распространились еще более ужасные вести. Война, война – война с соседними державами, война междоусобная, гражданская война и разбой во всех уголках страны. Сам король был мрачен, как смерть, и кто бы ни вздумал править от его имени, это лишь сулило новую смерть, болезни и запустение. В то лето сотни человек погибли, чтобы послужить пищей для отощавших серых волков; как мрачно, с безнадежным юмором выразился один житель острова на Сене, «чем меньше у нас останется голодных ртов, тем нам же лучше».

Большинство городских стражников и те, кто отправился охранять обозы, видели громадного волка на расстоянии полумили. Его было легко узнать по размерам и отрубленному хвосту.

В то время на южном берегу реки, в углу второй городской стены, стояла башня Тур-де-Миль – городской дом одного прославленного знатного семейства. Графиня де Миль, хотя уже овдовела, была женщина молодая и прекрасная, полная огня, настоящая Иезавель[56].

И вот ради своих удовольствий и исполнения своих замыслов она построила через реку тайный ход. Нижний конец хода вел к небольшой неприметной дверце снаружи в стене, верхний выходил в опочивальню графини; в двери между спальней и ходом было сделано оконце. Посередине коридора в полу был устроен потайной люк – западня, совершенно незаметная; эта ловушка приводилась в действие при помощи пружины, которую нужно было нажать в комнате графини. Люк вел в узкую шахту, стены которой были утыканы наточенными ножами, а в двадцати футах внизу мчались бурные воды реки. Поговаривали, что многие кавалеры, не сумевшие угодить этой даме, были с улыбкой отправлены по короткому тайному проходу к поджидавшим их лошадям, привязанным неподалеку, и больше их никто не видел.

Как-то тихой лунной ночью осенью того же 1429 года эта высокородная дама ожидала возлюбленного. Она выглянула из своего двустворчатого окна и увидела, что приближается его конь. Только конь – без всадника. Дама всмотрелась пристальнее. Конь был вроде бы меньше обычного и двигался осторожно, пригнув голову, а потом вышел из-за деревьев, которые отчасти скрывали его, и остановился на виду – и был это волк, чудовищный волк, волк с отрубленным хвостом.

Коварная дама мигом придумала план. Она собственными руками принесла из кладовой говяжий филей. Изрезала его ножом, чтобы приумножить его притягательное благоухание. Привязала к нему веревку и быстро и бесшумно пробежала по длинному темному подземному коридору. Внешняя дверца была распахнута. Графиня потерла мясо о порог и проволокла окровавленный ком на веревке обратно до самой верхней двери, которая вела в ее опочивальню, а затем стала смотреть в оконце, что будет.

Огромный волк все принюхивался и принюхивался. Осторожно подошел поближе. Он был голоден – он всегда был голоден. Смакуя запах крови, он подкрался к входу и пробрался внутрь, и как только графиня увидела, что тускло-серая тень уже в коридоре, между ее спальней и ловушкой, она прикоснулась к пружине. Послышался только щелчок, но даже этот щелчок послужил королю волков предостережением. Он насторожился. Миг – и он понял, что очутился в западне. Если бы он повернул назад, в ту сторону, откуда пришел, то наступил бы на люк и его ждала бы унизительная смерть, но он одним огромным прыжком перескочил предательский люк, выбежал за дверь и умчался, целый и невредимый – и к тому же заметно поумневший.

Затем наступили тяжелые снежные месяцы. Рождество, которое должно было принести столько радости и веселья, стало временем нарастающего уныния. В столице бушевало моровое поветрие, от которого погибли многие горожане, а поскольку ничего лучше придумать не удалось, в обычай вошло бросать трупы с башен, чтобы волки могли попировать всласть.

Все отчаянно надеялись, что моровое поветрие распространится среди волков, однако этого не произошло, а почему – неизвестно. Так что у этого обычая было только два следствия: он укрепил волков в любви к человечине и лишний раз убедил их, что под стенами Парижа они всегда могут попировать и повеселиться.

С того дня, когда на Курто упала подъемная решетка у больших ворот, он сторонился даже моста, который вел к этим воротам. Однако наступил Волчий месяц – февраль, – снега с каждым днем становилось все больше, а пищи все меньше, и это придавало волкам храбрости и даже безрассудства.

Осада началась снова, совсем как предыдущей зимой, и возглавлял ее Курто. Теперь едва ли не каждый день со сторожевой башни видели короля волков и его шайку – но они никогда не приближались на расстояние арбалетного выстрела.

Зима снова выдалась суровой. Сена была покрыта толстым льдом, а утром по следам нередко становилось понятно, что волки пользовались этим и рыскали вокруг городских стен в поисках места, где можно было бы проникнуть в город.

Но высоки и крепки были стены, и о приеме подобных гостей не шло и речи, так что дозорные даже не провожали взглядами эти смутные серые тени. Они не пытались прогонять волков со льда, разве что иногда пользовались случаем испытать свои луки и стрелы в сумраке.

Потом все изменилось.

В Сену стекаются воды из Марны, Верхней Марны, Оба и с Золотого Берега.

На этих высоких холмах и горных плато морозы были настолько суровее, чем в низинах, что все ручьи замерзли и даже источники иссякли. В отсутствие притоков вода в Сене опустилась гораздо ниже самого низкого летнего уровня.

Перед дворцом короля Карла на берегу реки имелась пристань для его судна. У этой пристани были железные ворота, которые уходили на фут под воду, и эти ворота всегда запирали, когда пристанью не пользовались. Но теперь вода стояла так низко, что между решеткой и льдом на реке зиял зазор в три фута.

Рыскавшие у реки волки нашли его, и Курто, забыв, что прежде в городе удача ему не улыбалась, собрал огромную стаю. Волки пролезли в зазор и по десятку окольных троп пробрались на огромную паперть перед собором. Несколько святых отцов, отправив свой долг перед алтарем, как раз расходились по домам, когда на них набросилась стая волков. Жертвы к такому не подготовились и были без оружия. Не прошло и двадцати минут, как все были мертвы. Целый час пировала волчья стая, а потом, насытившись человечьим мясом, убежала через тот самый зазор на реке, который впустил их. Пока перепуганные горожане трубили тревогу и собирали хоть какую-нибудь помощь, волки успели загрызть сорок человек и сожрать почти все трупы. Ни один из волков не погиб.

Это была величайшая победа в жизни великого волка. Это было самое мрачное время в мрачной печальной истории страны. Однако темнее всего бывает перед рассветом, и так и оказалось.

Волчий набег на некоторое время вверг жителей столицы в оцепенение. Среди жертв было много священников и сам архиепископ. Черное тупое отчаяние охватило и лишило сил того, кто, поскольку его называли королем, должен был в эти дни бедствий своего народа взять управление в свои руки. Но этот король не был достоин ничего, кроме презрения.

Зато на улицах города храбрецов было предостаточно, и Буасселье, капитан городской стражи и главный дозорный, бесстрашно выступил против напасти. И если чин и не давал ему права говорить за всех, то личная доблесть и мудрость – давали.

– Неужели французы пали так низко и стали такими беспомощными, что волки могут входить в столицу, когда им заблагорассудится, пировать человеческой плотью и кровью в святом месте и уходить целыми и невредимыми? Они вызвали меня на бой – и я принимаю вызов. Мой выбор таков: я встречусь один на один с королем волков на этом самом месте. Таковы мои намерения, если вы позволите, о мой король!

Слабый, трусливый король склонился, дрожа, и склонил голову.

Отважный Буасселье созвал отцов города на совет и рассказал им, что задумал. Были те, кто испугался, были те, кто посмеялся. Однако сам король благословил его доблестное начинание. И когда совет завершился, Буасселье получил полную свободу и полную власть.

Буасселье был не только воином, но и охотником. Он знал и нравы городских улиц, и обычаи лесных волков. Вот что он задумал – во всех подробностях.

В течение двух недель ни человек, ни зверь не войдет в Париж и не выйдет из него; запрещается сбрасывать мусор со стен, чтобы полностью лишить волков источников пищи. Железную решетку на королевской пристани следует поднять и закрепить в трех футах надо льдом, который был еще крепок и нарос до обычного уровня. Весь мусор следовало рассыпать на паперти перед Нотр-Дамом. Весь скот, который предстояло зарезать на мясо, следовало резать на той же паперти, а отходы разбрасывать вокруг. Все улицы, выходившие на паперть, надлежало перегородить высокими воротами или стенами, а проход на паперть с королевской пристани оставить открытым, но сделать там ворота, которые можно было бы открывать и закрывать из высокого окна. По льду с дальнего берега до королевской пристани и далее до паперти следовало протащить бычьи потроха.

Такова была задуманная Буасселье засада во всех подробностях. Более того, он распорядился, чтобы никто не смел ни стрелять в волков со стен, ни кричать на них, ни отпугивать, и чтобы в городе по возможности стояла такая тишина, словно все его жители вымерли.

В ту самую ночь дозорные увидели черные тени волков, которые обнюхивали полосу бычьей крови, что вела к королевской пристани. Однако, как ни удивительно, ни один волк не вошел в город: они заподозрили неладное.

На четвертую ночь нагрянуло еще больше волков; двое или трое осмелились пройти по проулку до самой паперти, где торопливо насытились и вернулись восвояси. Короля волков среди них не было.

Поскольку пищи вне городских стен стало мало, волки приходили снова и снова, и было их все больше и больше. И вот, через десять дней, паперть превратилась в место еженощных пиршеств, – и тогда Буасселье приказал забить двадцать быков и коров, которые были у него в запасе. Их зарезали перед собором, и всю паперть вокруг облили кровью и завалили потрохами. Вонь стояла сильнейшая и распространялась далеко.

Той ночью волков явилось целое воинство. Весь проулок, который вел от пристани, превратился в длинную быстроногую процессию бурых силуэтов. Но пришел ли с ними король волков, в темноте было не различить. Паперть кишела волками – они насыщались, дрались, лаяли, грызли кости и рычали друг на друга, набивая желудки.

Буасселье собственноручно закрыл ворота – те самые роковые ворота, единственный путь к спасению. А затем всех горожан призвали смотреть со стен, с высоких крыш и из окон и ждать, какое откровение принесет им грядущий день.

Видели ли вы когда-нибудь, как встает солнце за Нотр-Дамом, из-за восточного участка реки? Тогда вы видели самое настоящее чудо. Эта картина неизменно вызывает сердечный трепет.

И все же не было ни до, ни после картины столь дикой, столь безумной и вызывающей столь сильный трепет, как та, которая предстала перед глазами горожан в то утро, когда город велел всем идти и смотреть. Мужчины и женщины, аристократы и крестьяне столпились на крышах, на подходящих стенах и у верхних окон, – встревоженные, взволнованные, победоносные, ликующие. А на просторной паперти внизу были десятки, сотни страшных бурых волков – пойманные, плененные, в ловушке, и всех этих разбойников ждала казнь.

Одни метались и прыгали на безжалостные стены в надежде сбежать. Другие прятались, жались по углам или под арками величественного фасада собора. Третьи дрались друг с другом. Кто-то просто лежал с угрюмым видом, вопреки всему. А у самых ворот мимо всех своих подданных преспокойно расхаживал Курто, страшный король волков, – расхаживал, принюхивался и присматривался к воротам.

Когда над этой душераздирающей сценой взошло солнце, громкий ропот пронесся по рядам смотревших на паперть людей. Ропот перешел в крики, и бешеные «vivas!» разорвали утреннюю мглу. А затем на крыше ризницы у собора появился хор в белых рясах и запел «Te Deum»[57], предвещая победу.

Потом Буасселье отдал приказ, и лучники, расставленные на всех позициях, выпустили свои крылатые стрелы. Волки гибли один за другим, но редко погибали от одной стрелы. Раненых было больше, чем мертвых, и многие волки зубами выдирали стрелы и снова кидались в бой, хотя дело их было безнадежно. Даже жалкий трусливый король Карл и тот преисполнился охотничьего пыла и дергал тетиву, пока не израсходовал все свои стрелы.

И все же волки продолжали метаться по паперти. Не прошло и часа, как их погибло несколько десятков. Еще больше были ранены, но все равно перед собором бурлило целое море бурых спин, на которых не было ни царапины.

А Курто? Где же он был?

Посреди площади стоял фонтан, его широкая чаша покоилась на четырех высоких каменных колоннах. Здесь, у всех на виду, и устроился король волков – он преспокойно лежал на земле под чашей, надежно защищенный и от стрел, и от любых других метательных снарядов. Курто пристально наблюдал за бойней, и ничто не ускользало от его взгляда, однако он не шевелился, а крики и вой, по-видимому, совершенно его не беспокоили.

За ним под защитой колонн прятались и другие волки, а если присмотреться, было видно, что волки засели и в трех арках Нотр-Дама, где им не грозили стрелы.

Был уже почти полдень, когда пал последний из волков, еще стоявших на ногах. Земля была вся бурая от волчьих тел, их были сотни. Казалось, бойня позади, однако великий король волков так и остался невредимым, а с ним и горстка приспешников, и те, кто спрятался на ступенях собора, – общим числом, пожалуй, около полусотни.

Тогда Буасселье поднялся, созвал свою стражу и сказал вот что:

– Господь даровал нам великую победу. Он привел наших врагов прямо нам в руки. Здесь мы поймали их в западню и убили сотни. Но самый великий, самый свирепый волк еще цел, он засел там, где стрела его не достанет. Он вызвал меня на бой, когда только пришел сюда, – вызвал на бой меня, капитана городской стражи. Я принял вызов и теперь как воин, встретивший достойного противника, должен пойти и сразиться с ним не на жизнь, а на смерть. Однако же, поскольку осталось еще два десятка волков, с которыми нужно биться, я возьму с собой два десятка бойцов. По крайней мере, наш король увидит добрую схватку.

В помощь ему вызвалось несколько сотен добровольцев. Но Буасселье был благородным охотником, и ему хотелось честного поединка. Он выбрал двадцать самых стойких, прекрасно владевших и клинком, и копьем. Они спустились на арену по лестницам и выстроились в шеренгу под королевским окном, отсалютовали своему монарху, а затем развернулись и двинулись маршем на угрюмо затаившегося врага.

Вдруг произошло нечто удивительное. Главный охотник, повинуясь приказу короля, открыл боковую дверь и, трубя в рожок, вышел на арену, а перед ним с лаем выбежала свора огромных волкодавов. Числом их было столько же, сколько волков, и они, воодушевленные всеобщим волнением и сочувствием, рвались в бой.

– Назад! – крикнул Буасселье своим людям. – Пусть королевский двор увидит сегодня добрую схватку, пусть получит возможность сравнить собаку и волка.

И тут разыгралась сцена, которая могла бы потрясти весь мир. Король волков поднялся, коротко и мощно взвыл, подавая сигнал к общему сбору – боевой клич своего племени, и волки бросились на собак. Битва продолжалась полчаса, и все собаки пали. Великий Курто самолично убил в этом бою не меньше десяти волкодавов. А из волков не погиб ни один и лишь несколько были ранены.

– Хорошо! – сказал Буасселье. – Теперь наша очередь.

И доблестные стражники ринулись вперед. Волки гибли один за другим, ведь копья были длинны и остры. Но многие люди были ранены, а пятеро погибли – им перегрызли горло.

Приветственные крики с переполненных крыш и взмахи королевского стяга вдохновляли бойцов, и они сражались все жарче. Древки у них были длинные, стражники доставали даже под фонтаном, и пронзали волков, и убили почти всех. Но некоторые, с Курто во главе, прорвались и бросились в другое укрытие – к дверям собора. Там, под каменными арками, они развернулись – Курто и пятеро волков в кольце людей. Последовала кровавая схватка, людям отрывали руки и перегрызали шеи, но и волки гибли один за другим, и вот остался только один – огромный страшный король.

Тогда Буасселье, человек доблестный, любитель честного боя, воскликнул:

– Назад! Раз остался только он и раз он вызвал меня на поединок, мы сразимся один на один.

И он бросился на волка с копьем, как рыцарь на рыцаря.

Огромный волк встал на задние лапы и прыгнул ему навстречу, и копье пробило ему грудь. Но он прыгнул со всей силы, скользнул по древку, и Буасселье упал. Тогда Курто своими ужасными острыми клыками рассек кожаный камзол, разорвал ремень шлема и перегрыз горло упавшему противнику. Они покатились, сцепившись, и их алая кровь так и хлестала – огромный страшный волк и отважный сильный человек. И погибли они вместе.

Тогда зазвенели громадные колокола Нотр-Дама, и сначала веселым был их перезвон, а потом перешел в похоронный. Затем колокола запели «Gloria in Excelsis». Толпа принялась прыгать через заграждения. Волков – было их три сотни – выложили рядами. А на высоком катафалке, покрытом красным и черным, лежало тело Курто – высоко-высоко, чтобы все его видели.

Герольд протрубил в трубу перед королем и пропел, обращаясь ко всему свету:

И весь город потянулся смотреть – все хотели собственными глазами увидеть, что Курто и вправду мертв.

Отслужили и печальную службу по доблестному Буасселье, по избавителю. Однако город был охвачен ликованием, а не печалью.

Так началась для Франции прекрасная новая пора. Именно тогда в Орлеане появилась Дева[58], ниспосланная Господом. И что сделал Буасселье с парижскими волками, то небеснорожденная Дева вскоре сделала с волками английскими.

Чудесная новая пора началась для Франции – ценой благородной жертвы.

У рассказа «Любовь пантеры» своя неповторимая история. Лет пятьдесят назад я прочитал об удивительных приключениях в пустыне, о дружеском союзе между заблудившимся солдатом и самкой леопарда. Это произвело на меня глубокое впечатление.

Недавно я попытался найти этот рассказ, но не мог вспомнить ни автора, ни названия. Поэтому я записал его по памяти и назвал «Любовь пантеры». А затем, завершив свою версию, я все же нашел первоначальную историю. Это «Страсть в пустыне» Оноре де Бальзака. Однако мой пересказ настолько мало напоминает бальзаковский сюжет, не считая основной мысли, что я все же решил опубликовать свой вариант, принеся подобающие извинения выдающемуся французу.

Это был старый, закаленный в боях французский солдат – тот, кто рассказал мне эту историю. Его лицо покрывали морщины и пятна от ветра и непогоды, его широкие плечи сутулились, одной руки недоставало, одна нога была короче другой. Но его глаза, это зеркало души, пылали отвагой и стойкостью, которые, должно быть, лет пятьдесят назад сделали из него идеального солдата. В его манере держаться сквозили простота и достоинство, а когда я посмотрел в его доброе, волевое лицо, то сразу понял, что он говорит мне правду.

Родом он был из Прованса и встал под знамена Наполеона в том злосчастном походе в верховья Нила. Было ему тогда двадцать два года, и, когда он это сказал, я тут же нарисовал себе истинного Адониса.

А потом я сыграл с ним ловкую шутку. Я заказал vin champagne. О, как играет оно на струнах жизни, как развязывает язык, как бряцает на арфе памяти.

Я не ошибся. И эту историю рассказываю такой, какой она дошла до меня.

Я был тогда молод и порывист. Страдал после тяжкого разочарования в любви. Потому я и пошел в армию, ведь колдовское имя Бонапарт завоевывало в то время восхищение всех сильных и храбрых людей. И вот мы отплыли в земли Сфинкса, и я был немало удручен, когда обнаружил, что завербовался под командование не самого Наполеона, а генерала Дезе, которому приказали разорить Верхнее Царство.

Однако арабы-магрибианцы, скакавшие все до единого на легконогих конях и чувствовавшие себя дома на песчаных просторах, были совсем не то же, что вялые домоседы-феллахи по берегам Нила. Они нападали на нас нежданно-негаданно, угоняли наших верблюдов и тем самым буквально добивали нас, когда мы были и без того слабы, а если мы шли на них в наступление, они уносились на своих пустынных жеребцах быстрее пустынного ветра, поднимая целую бурю песка и пыли, которые слепили нам глаза.

Однажды ночью, когда они напали, я стоял на посту. Остальных наших часовых перебили, а меня взяли в плен. Погрузили на вьючного мула и увезли. А после долгого двухдневного перехода, когда я уже решил, что мне не спастись, они остановились в оазисе у источника под пальмами; все до единого люди, все лошади падали с ног от усталости. Там они улеглись спать.

Часовых не выставили, на страже в ту ночь не было ни одного араба. Я был поглощен беспокойными мыслями о побеге, и это не давало задремать. Руки и ноги у меня были связаны веревками, и, увидев, какое глубокое оцепенение напало на наш отряд, я подобрался к ближайшему из своих спящих похитителей. Зубами вытащил ятаган и после бесконечных бесшумных мучений зажал его между колен. Им я перепилил веревки, связывавшие руки. Освободившись таким образом, я разрезал путы на ногах и выпрямился во весь рост.

При тусклом свете звезд я тихо и быстро прихватил себе ружье, ятаган и кинжал, вдоволь патронов, а еще мешок овса и сумку сушеных фиников.

Кони были привязаны рядом. Все были чистокровные, так что я взял первого попавшегося и, проворно и бесшумно вскочив в седло, направил коня прочь. Сначала я пустил его шагом, чтобы не поднимать шума, но едва мы очутились достаточно далеко от лагеря, как я пришпорил его, и мы пустились галопом – великолепным галопом, поскольку впереди маячила свобода.

Той ночью луны не было, а Полярную звезду скрывал туман. Мы, солдаты, слабоваты в астрономии, но я был уверен, что вон та яркая звезда – Утренняя, а по ней всегда находят восток. Поскольку я знал, что все подразделения моих товарищей сейчас далеко на востоке, я направлял скакуна именно в ту сторону и без устали пришпоривал его – и мчался, и мчался. Эта звезда стала для меня путеводной.

Наконец моя звезда склонилась к горизонту далеко впереди – и по какой-то удивительной причине, которую я не понял, полоса света разгорелась над горизонтом с противоположной стороны, далеко позади меня.

Увы мне с моей глупостью! Та звезда и правда была Венера, но на западном небе. Я часто задумывался: была ли то простая случайность или же тогда Венера в самом деле была моей путеводной звездой, истинной звездой моей души?

Я не щадил ни себя, ни коня. Он был слишком деликатного сложения для моего веса. Надорвался от усилий, галоп сошел на нет. Теперь мой скакун едва плелся шагом, спотыкаясь и подволакивая ноги, а когда звезды на небе поблекли и исчезли, бедняга рухнул и больше не поднялся.

Пока я сидел возле него в печали и отчаянии, разгорелся день. Солнце встало не с той стороны моего мира, и я был совершенно ошеломлен – это было больше, чем отчаяние. Ведь это означало, что я двигался не в сторону своих соплеменников, а все дальше и дальше в огромное безбрежное море песка.

Я оглядывал окрестности от горизонта до горизонта в тупом бессилии и заметил в утреннем свете далекую тонкую полоску деревьев, возможно пальм, но до них надо было еще идти и идти. Взяв все свое оружие и припасы, я отправился искать свой обетованный край – теперь уже пешком.

Хотя пройти мне предстояло всего несколько миль, я весь день тащился по унылым пескам, прежде чем добрался до манивших меня деревьев. Я пришел туда сразу после заката. Эта небольшая рощица, как оказалось, состояла из нескольких сотен прекрасных финиковых пальм, росших в беспорядке по краям низинки, в середине которой было углубление, а в нем сверкал родник.

Я собрал последние силы и добрался до родника – и напился, и какая же это была великолепная, живительная влага! А затем в каменистой выемке, которой ветер придал подобие колыбели, я уснул тем сном, какой дарует крайняя усталость.

Разбудило меня солнце; оно стояло еще не очень высоко, однако лучи его жгли вовсю, а вышло так, что моя каменная постель не была ничем укрыта от него и поблизости тоже было негде спрятаться.

Я стоял на этой небольшой возвышенности, и передо мной открылся тот страшный мир, который меня окружал, – во всех его удручающих подробностях. Пустыня, ужасная и величественная, расстилалась во все стороны, словно огненное море или сверкающее стальное зеркало, где там и сям ослепительно блестели озера, а над ними плыла дымка, словно над костром, и вилась на неуемном ветру, который иногда грозит породить – и часто порождает – кошмарный самум. Поднимавшееся солнце заливало все вокруг этой огненной дымкой, пока медный небосвод и красно-коричневый песок не сливались и не сплавлялись – страшные, смертоносные.

Я громко закричал, чтобы успокоиться, но пустота неба и окрестных песков словно поглотила звук, и я не услышал никакого эха – только насмешливый стук своего печального сердца.

В полдень я пошел к источнику напиться, а когда приблизился, увидел небольшую стайку пустынных антилоп. Они тоже пришли на водопой и разбежались при виде меня. Утолив жажду, я хорошенько осмотрелся и различил не только следы антилопы и многих других мелких пустынных созданий, но и отпечатки лап, принадлежавших, несомненно, какому-то крупному хищному зверю. Был то лев, гепард или леопард, я не понимал. Но я внял предостережению и принялся строить себе убежище на ночь, которое обеспечило бы какую-то защиту, поскольку костра, увы, я развести не мог, а при этом не знал, сколько мне придется здесь пробыть.

Я весь день трудился над хижиной: срубил ятаганом несколько пальм поменьше и притащил их вместе с большой грудой камней на выбранное место. До ночи мне удалось построить низкие стены, а также прочную крышу из пальмовых стволов, переплетенных широкими листьями. Затем, поужинав финиками с водой, я улегся в своем новом жилище, испытывая отрадную усталость, каковая всегда наступает у молодого мужчины, положившего все свои силы на благое дело.

В своем доме я устроил дверь, но окна делать не стал. В длину хижина была примерно в мой рост, а половину ширины занимала постель, которую я сделал из пальмовых листьев.

Посреди ночи меня разбудил незнакомый зловещий звук. Это был словно рык, но при этом он немного напоминал храп. Однако исторгали его легкие куда более емкие и мощные, чем у любого человека.

Я вспомнил следы, которые видел у ручья, и у меня волосы встали дыбом от ужаса. Кем бы ни было это создание, теперь оно лежало у входа в мою хижину. Я приподнялся на локте и постепенно различил в темноте большой темный силуэт, а ближе к одному его концу – два тусклых желто-зеленых огонька. Поначалу я решил, что это какие-то дикие иллюзии, порожденные мозгом, но потом помотал головой и замер неподвижно. Огоньки приподнялись, но оставались на прежнем расстоянии. Храп немного утих, точнее, сменился глухим рокотом, и в этот миг на меня, словно туман, накатила волна терпкого, всепроникающего животного запаха, заполнившего мою хижину. Теперь я окончательно понял, что меня запер в моем собственном жилище какой-то огромный хищный зверь. Какой именно, я не знал. Но этот зверь поймал меня и наблюдал за мной, а рокот – это был злобный предостерегающий рык животного, знающего, что я в его власти.

У меня было и ружье, и два клинка, и я утешил себя мрачной мыслью: «Ну что ж, без боя я не сдамся». Будь там достаточно света, я бы и сам приблизил финал, но тьма была для меня непроницаемой, зато зверю едва ли мешала. Я знал, что, если просто раню его выстрелом, он разделается со мной в два счета. Поскольку я мог ждать, я ждал – и чувствовал в темноте, как бдительно вглядываются в меня эти сверкающие глаза, которые видят и ночью.

Наконец взошла луна и залила все вокруг своим тропическим сиянием. В ее свете, который становился все ярче, я отчетливо увидел продолговатый изящный силуэт пятнистой пантеры, блистательной в своей кошачьей красоте, но устрашающей своими размерами.

Я учился рукопашному бою с холодным оружием и медленно вытащил ятаган, поскольку он надежнее ружья. Но крыша была слишком низкая, чтобы замахнуться, и встать было негде, а для колющего удара ятаган не годится. Дотянуться до зверя я не мог, а если бы попытался наброситься на него, он был бы предупрежден, причем я дал бы ему большую фору. Нет, безусловно, мой план состоял в том, чтобы по возможности дождаться рассвета, а тогда уже полагаться на единственный выстрел из ружья.

Наконец взошло солнце, и я смог беспрепятственно изучить своего врага – это была необычайно крупная пантера с пятнами свежей крови на морде, лапах и белоснежном горле. «Ну что ж, – подумал я, – она недавно хорошо отобедала, так что не очень голодна. Это дает мне некоторую передышку».

Через некоторое время пантера встала, довольно лениво, повернула голову – довольно медленно, – приподняла длинный хвост, затем прислонилась к косяку моей двери и потерлась о него шеей, словно кошка о ножку стула.

Теперь у меня появилась возможность рассмотреть ее подробнее. Это была самка, хотя и крупная; шерсть на ее шее, груди и брюхе была белоснежная, испещренная красивыми чернильно-черными пятнами: они выглядели словно куски угля на лебяжьем пуху. Пятна опоясывали ее лапы, будто браслеты, которые слегка лоснились, словно самый черный бархат. Остальная шерсть была золотисто-коричневая, короткая и блестящая, украшенная повсюду бархатно-черными розетками. По обе стороны от пасти, точь-в-точь яркие серебряные струи, торчали усы, белые и упругие. А под широким лбом ослепительно сверкали самоцветы глубоко посаженных глаз – то аметисты, то топазы, но с неизменным отблеском переливчатого пламени.

Она была красива и не выказывала никаких признаков враждебности. Но вид у нее был до того грозный, что я понимал: стоит ее разозлить, и она превратится в настоящую дьяволицу.

«Что ж, – подумал я, – в живых останется кто-то один, или я, или ты. Каждый из нас ждет подходящего момента, чтобы напасть».

И я медленно развернул ружье так, чтобы дуло было нацелено ей в сердце. Я чувствовал, что она в моей власти, и все же не мог нажать на спуск. Она подошла еще ближе и потерлась о дверь плечом. Я собрал все силы, чтобы покончить с ней. Она обратила на меня свой огненный взгляд, желто-зеленые глаза мерцали на фоне золотисто-рыжей шерсти, – и тут меня, словно молния, пронзило старое воспоминание.

У меня была когда-то возлюбленная – то веселая фея, то беспощадная воительница; настоящая тигрица. Она была так же прекрасна, как и коварна, волосы у нее были огненно-рыжие, а глаза – зеленые, как топазы, что часто бывает у рыжих. Она была красива, она была очаровательна. Но еще она была безумно ревнива и жестока, более жестока, чем вампир. Не раз и не два угрожала она мне ножом. Я любил ее до умопомрачения, но она измучила меня, а потом выгнала с позором. Я завербовался в солдаты, а она – недели не прошло – покончила с собой. Да, таков был конец моей ослепительной, пламенной Миньоны. Она прислала мне прощальную записку: «До свидания, мы еще встретимся».

Она так долго была царицей моих грез, да и теперь не давала мне покоя во сне. И вот, когда я смотрел на эту прекрасную пантеру перед собой – с золотисто-рыжей шерстью и рыже-золотистыми глазами, – сердце у меня сжалось от тоски по старой любви – умершей любви, которая не умерла.

Пантера обратила на меня свои удивительные глаза-самоцветы – и в них не было никакой угрозы, в них было понимание, в них была любовь. Я ахнул – и у меня невольно вырвалось:

– Миньона!

Не стану выдумывать, будто она поняла это слово, но мой тон был добрым и располагающим. Она скользнула в хижину и, когда принялась тереться о мои колени спиной и шеей, совсем как кошка в знак привязанности, я положил ружье и стал гладить ее голову, шею, спину. Она содрогнулась от краткого электрического удара, и потерлась в ответ о мою ладонь, и замурлыкала – замурлыкала протяжно, тихо, замурлыкала так, как в кошачьем мире говорят о любви. «Я люблю тебя, я жду твоей любви».

С тех пор она оказывала мне всевозможные знаки внимания, повсюду следовала за мной, терлась о мои ноги, требовала моих ласк. Но у меня нет-нет да и возникало чувство, что все это не более чем прелюдия к смертельной атаке, игра в кошки-мышки и кошка прекрасно понимает, что мышка будет целиком и полностью в ее власти, когда настанет пора убить ее.

В тот же вечер неподалеку от источника села наземь большая хищная птица. Я подошел поближе со всей осторожностью, чтобы лучше рассмотреть ее, и тут моя пантера бросилась вперед и развернулась ко мне со свирепым рычанием – и на ее морде, в ее глазах, во всей ее позе безошибочно читалась ярость.

«Ого, – подумал я. – Моя госпожа ревнива». Я попятился и вернулся в нашу хижину, где она тут же снова принялась играть со мной, словно котенок.

Ночь прошла так же, как и предыдущая. Миньона лежала на страже напротив моей постели. Ночью она на какое-то время отлучалась, но к рассвету была на месте.

За эти дни я заподозрил, что она питается трупом моего павшего коня. Это подтверждали и направление, куда она уходила, и пятна на морде и белоснежной шерсти. Поначалу так могло быть, но оказалось, что у нее есть и другие источники пропитания.

На третье утро, когда я проснулся, ее не было, но вскоре она вернулась с отличной жирной антилопой, которую, как видно, убила сама. Она положила добычу к моим ногам, а потом замурлыкала и весело запрыгала. Я взялся свежевать тушу. Пантера пристально наблюдала за мной и, когда я разделал антилопу, принялась за еду, довольно громко рыча и облизывая еще теплое мясо.

Я не любитель сырого мяса, но в походе мы много раз вялили дичь, чтобы пополнить запасы, – резали мясо тонкими полосками и оставляли сушиться на солнце. После такой подготовки мясо хранится долго и вполне пригодно в пищу.

Я нарезал мясо, после чего мне пришло в голову, что и от шкуры будет польза. Можно сделать из нее мех для воды на тот случай, если я решу двинуться дальше. Я набил шкуру песком и перевязал отрезанной от нее лентой так, чтобы придать форму бутылки. Горлышком послужила шкура с ноги. Когда кожа высохла, я высыпал песок – теперь у меня была водонепроницаемая фляга.

Моя новая приятельница наблюдала за моей работой, не выражая никаких эмоций. Но потом я предпринял кое-что другое, и это возымело совсем иное действие. Мысль о побеге, о спасении не покидала меня, и, чтобы поспособствовать этому, я решил пожертвовать своей красной рубахой. С большим трудом взобрался на высокую пальму и на самой верхушке прикрепил рубаху в качестве сигнального флага. Моя прекрасная пантера смотрела на меня не мигая и тихо рычала, а стоило мне спуститься, как она проворно вскарабкалась на пальму и одним бешеным ударом сломала флагшток, отчего он грохнулся наземь, – после чего так же проворно спустилась обратно.

Мы начали понимать друг друга. С каждым днем наша дружба крепла. Я обнаружил, что всегда могу добиться ее деятельного расположения, если поглажу ей спину, голову, морду. Она любила прикосновение дружеской руки, и нескольких поглаживаний хватало, чтобы она начинала тереться о меня головой и громко мурлыкать или в экстазе кататься по земле у моих ног.

За несколько дней страх, что она собирается убить меня, развеялся. Через две недели мы стали близкими друзьями и не разлучались ни на день и ни на час. Она сама раздобывала себе мясо и воду и неизменно делилась со мной. Много фиников, сухое мясо и вода обеспечивали мне неплохое пропитание. Я все больше проникался мыслью, что за этими глазами-самоцветами прячется душа, душа женщины, и я все чаще звал свою пантеру Миньоной.

Иногда по утрам ее не было в нашей хижине, но стоило громко и протяжно позвать ее – «Миньона!» – как она неизменно прибегала обратно огромными скачками – радостными скачками. Да, мы были друзья, и становились все ближе и ближе друг другу. Мысль о том, чтобы убить ее или что она может убить меня, совершенно рассеялась. Мы были с ней честными и равными компаньонами в нашей пустынной жизни.

Однако моя надежда воссоединиться со своими соплеменниками никак не желала умирать. И я приготовился к походу – запасся сушеным мясом и финиками. В назначенную ночь я наполнил свой мех водой и повесил снаружи на стену хижины.

Миньона, как это было у нее в обычае, встала до рассвета и исчезла. Я знал, что ее не будет по меньшей мере час. Поэтому я повесил мех с водой на шею, на два ремня, которыми крест-накрест обмотал грудь, схватил оружие и провиант и отправился в путь со всей возможной скоростью, бесшумно двигаясь на восток, где через три-четыре дня надеялся найти свой народ.

Меня обуревали самые разные мысли, которые вскоре довели меня чуть ли не до помешательства: надежда на спасение, страх погони и мести, решимость биться за свободу, немалые угрызения совести и нежные воспоминания о ясноглазой царице пустыни, которая спасла меня и полюбила.

Взошло солнце, и я шагал вперед вслепую, без нужды изнуряя силы и поглядывая то вперед в поисках признаков надежды, то назад в поисках причин для страха. Я спускался по каменистому склону и в самом низу оступился и по длинной гранитной расщелине скатился в колючие заросли – оглушенный, весь в ссадинах и в крови – и, когда пришел в себя, обнаружил, что я повис на ремнях от меха с водой, которые застряли в развилке прочной акации. Я был совершенно беспомощен. Сколько я там пробыл, не знаю. Но через час после того, как очнулся, я услышал громкий сиплый рык – и вмиг ко мне примчалась моя пантера, перескакивая с камня на камень.

Ее морда была искажена яростью. Она встала надо мной, рыча и урча. Я жалобно позвал ее: «Миньона!» Миг – и она оказалась рядом со мной, в голосе и в глазах больше не сквозило злости. Она вскочила на колючий ствол и перегрызла зацепившиеся за него ремни от меха с водой. Тогда я упал, а она спрыгнула за мной и выволокла меня из каменной западни обратно на ровный песок.

Я от души напился воды. Она немного полакала, а потом в ярости разодрала мех на бесполезные ошметки.

Она дождалась, пока я достаточно оправился, чтобы погладить ее по голове в знак благодарности и в качестве просьбы о прощении. Теперь я уже не сомневался, в какую сторону мне идти, и поплелся назад в наш оазис, а моя дикая возлюбленная шла рядом со мной.

Обратно мы добирались целый день, зато нас ждали ужин и отдых.

Я полностью выздоровел только через три дня. Пантера была на страже у моей постели. Приносила мне пищу, когда охотилась. Но чтобы попить, мне нужно было ползти к ручью. Я больше не сомневался в глубокой привязанности моей пустынной возлюбленной. И не в последнюю очередь потому, что она бешено ревновала при любом намеке на разрыв нашей «любовной» связи. Я стыдился собственной неверности, и все же мое сердце страстно тянулось обратно к моим сородичам. Стремление воссоединиться с ними было непреодолимым.

Однажды утром Миньона отправилась поискать себе завтрак, а я придумал новый план. Я оторвал длинную ленту от подола красной рубахи. К каждому концу привязал по камню. Посередине я прикрепил рукав – но один конец оставил свободным и обмотал рукав вокруг ленты, сделав подобие свитка. Затем после нескольких попыток я забросил все это на верхушку тонкой пальмы у гребня холма. Лента с камнями, словно бола[59], обвилась вокруг ветви пальмы и повисла на ней. Ветер развернул мой свиток, и флаг из красного рукава затрепетал в вышине.

Когда моя пантера вернулась домой, она обнаружила меня в хижине. Но вскоре развевающийся красный флажок попался ей на глаза. Она с подозрением посмотрела на него, обошла дерево, понюхала ствол, убедилась, что я туда не забирался, и постепенно привыкла к сигнальному флагу. В последующие дни я несколько раз видел, как она рассматривает его с подозрением и интересом, но в конце концов она о нем забыла.

Прошло в общей сложности два месяца, а я все еще был в плену у моей пустынной царицы. Никогда в жизни не видел я более прекрасного создания, прекрасного и в гневе, и во сне, но особенно великолепного во время игры. Я научился любить Миньону – глубоко и искренне. И хотя по-прежнему мечтал о том дне, когда смогу сбежать, эти мечты всегда сопровождались болью, пониманием, что для меня, как и для нее, это будет страшная мука, настоящая пытка печалью, возможно даже смертельная.

Однажды Миньона устроила какую-то вылазку, а я отправился на холм, где стояло дерево с моим флажком. Далеко-далеко в песках я увидел низкое темное облако пыли. Оно стремительно росло, и наконец стало ясно, что это всадники. Но кто? Недруги-арабы или собратья из Франции? Я поспешил к себе в хижину захватить оружие и постарался спрятаться.

Отряд быстро приближался. Тут я понял, что всадники заметили мой красный флажок. Расстояние сокращалось, и я смутно различил французскую военную форму.

Всадники придержали коней, перешли на шаг, пристально рассмотрели флаг и изучили все лощины, где мог спрятаться противник.

В душе моей все пылало; я вышел к ним с приветственным криком. Но тут же вмиг очутился нос к носу с Миньоной. Она встала между мной и всадниками, кипя от ярости, клыки ее блестели, морда исказилась, а из груди вырвался громоподобный рык, от которого вся она содрогнулась. Я хотел обойти ее. Она поднялась на задние лапы, поставила передние мне на плечи, и я, глядя в ее горящие глаза, понял, что смотрю в глаза женщине, обезумевшей от ревности.

Она ударила меня лапой по лицу – жестоко ударила, так, что потекла кровь. Я приставил ружье к ее сердцу – и выстрелил.

Миньона испустила протяжный крик боли и опрокинулась навзничь. О, этот крик, этот женский крик! Я уронил ружье и упал на колени рядом с ней. Теперь она только стонала. Я громко воскликнул:

– Миньона, Миньона! Прости! Прости меня!

Она попыталась приподняться, но жизнь покидала ее. Тогда она потянулась ко мне белоснежным носом, лизнула мне лицо и руки и застонала. Я знал, что означает этот стон: «До свидания».

Теперь уже я обезумел от горя и только и мог, что выть: «Миньона, Миньона! Моя возлюбленная Миньона! До свидания, мы еще встретимся! Минь-о-на-а-а-а!»

Так и нашли нас солдаты – в объятиях друг друга.

Когда Дарвин в 1859 году выпустил в свет свою эпохальную книгу «Происхождение видов», это вызвало настоящий фурор в мире науки и религии. Даже то, что он возглавил человечество на пути к свету, меркло по сравнению с тем ужасом, который он посеял, пошатнув устоявшиеся идеи и предрассудки.

Те, кому было удобно придерживаться устарелых взглядов, не стеснялись на все лады чернить нового пророка. Все попытки опровергнуть его представления при помощи надежных научных фактов были хуже чем тщетны: все они оказались словно бумеранги и были обращены против самих нападавших, что и привело к их полному разгрому.

Научный триумф Дарвина свершился. Люди религиозные вернулись к своим догмам, оскорбленные и недовольные, но совершенно побежденные, невзирая на жалкие попытки кричать: «Мы победили».

Но теперь нужно было иметь дело с сентименталистами. Как это ужасно – говорить, будто человек родня обезьянам! Причем даже кровная родня! Неописуемо! Отвратительно!

Ученым Дарвин дал научный ответ, а теперь, разговаривая с сентименталистами, дал ответ сентиментальный. Он рассказал им три истории, имевшие место в действительности, и каждая со своей моралью.

Когда Брюс, знаменитый исследователь Африки, шел через Абиссинию в самом конце восемнадцатого века, его сопровождал целый караван носильщиков, солдат, кули, охотников и прочая и прочая – и множество собак. Войдя в каменистую долину, они неожиданно повстречали стадо павианов, пасшееся на поляне. Несколько собак и охотников бросились в погоню. Павианы взобрались на скалы и вскоре сумели укрыться на высоком утесе – все, кроме одного, совсем еще маленького. Он решил, будто нашел короткий путь, и влез на ближайший выступ – а оказалось, что тот отстоит слишком далеко от остальных.

Миг – и детеныша окружила стая собак, которые прыгали на него, уверенные, что вот-вот разорвут его в клочки, поскольку он был всего в нескольких футах выше.

Попав в такую ужасную беду, маленький павиан поднял крик и стал звать на помощь – это входит в лексикон павианов. Компания его родных высоко на утесе металась и хором испускала громкий отрывистый лай – боевой клич на свой манер. Некоторое время они только кричали и свирепо смотрели на собак.

Потом их вожак, могучий старый воин, соскочил с утеса, галопом подбежал к стае собак и принялся их раскидывать направо и налево – рвал их, ломал и хлестал четырьмя мощными лапами и крепкими челюстями, пока они не стали отступать, а тогда он прыгнул в образовавшийся просвет, перемахнув через раненых, и взобрался на выступ, где укрывался детеныш.

Здесь он немного отдохнул, бережно усадил детеныша себе на шею, глубоко вздохнул и снова спрыгнул к воющим собакам. И бил их, и рвал – снова и снова. Сильные челюсти оставили на нем немало яростных укусов, но его отвага, его мощь, его великолепные зубы помогли ему пробиться. Свора – пятьдесят крепких псов – была разгромлена, а достославный старый герой добежал до утеса и благополучно добрался наверх – израненный, оглушенный, окровавленный, но несломленный – и принес туда детеныша целым и невредимым.

Такова была история номер один – подлинная история, благородная правда.

В Лондонском зоопарке, в самом большом обезьяннике, содержится множество особей самых разных видов, и среди прочих – маленький макак, крошечное создание из Африки, а также чакма[60], огромный свирепый павиан из тех же мест.

Как-то раз макак заболел, но смотритель преданно выхаживал его и спас ему жизнь. С тех пор обезьянка прониклась глубочайшей привязанностью к смотрителю. Чувство это было взаимным, они были преданными друзьями.

Раз в неделю смотрителю нужно было входить в клетку для генеральной уборки, а поскольку он внял предупреждениям тех, кто знал павиана, он всегда носил с собой короткие тяжелые вилы с острыми стальными зубьями.

Павиан прекрасно знал, зачем они нужны и на что способны. Он до смерти боялся этих вил, и едва смотритель входил, вооруженный вилами, как павиан старался вскарабкаться повыше и оттуда бормотал жуткие угрозы, исходившие из самой глубины его могучей груди, щелкал устрашающими клыками, словно дикий кабан, и глядел на смотрителя с невыразимой злобой.

На протяжении нескольких недель павиан ничего другого не предпринимал. Но вот однажды хранитель, забыв об осторожности, оставил вилы в углу большой клетки и, орудуя метлой, отходил от них все дальше, и вот уже ему стало до них не дотянуться. Павиан прекратил свои шумные угрозы и теперь смотрел на него с безмолвной ненавистью, явно вынашивая какой-то план.

Как только смотритель беспечно очутился под павианом, тот прыгнул на него. Он приземлился человеку на плечи, повалил его на землю, лицом вниз, и кошмарные челюсти вмиг сомкнулись на шее беззащитного человека. Помощи от людей ждать не приходилось.

Зато на выручку, словно молния, примчался малютка-макак. Он ужасно боялся огромного павиана, но сейчас опасность грозила его другу.

С воинственным кличем он прыгнул прямо в морду огромному зверю, со всей силы вонзил коготки в глаза чудовищу, вцепился зубами ему в нос, бесконечно терзал его везде, куда только мог дотянуться, и неумолчно верещал, зовя на помощь хоть кого-нибудь.

Чакма отпустил человека, чтобы сохранить глаза. Смотритель вскочил на ноги, схватил вилы и загнал четвероногого демона обратно на самый верх.

Но, увы, слишком поздно! Крошечный макак был смертельно ранен; он держал смотрителя за руку, заливался слезами, трясся всем своим щуплым тельцем, но жизнь уходила из него. Смотритель поцеловал своего маленького друга, как поцеловал бы ребенка в щеку, и отважная маленькая душа покинула тело.

Это была история номер два, и она совершенно точно истинна, поскольку я своими глазами видел на теле того человека шрамы от давно заживших ран, оставленных клыками павиана.

Когда лорд Байрон в самом начале девятнадцатого века отправился в кругосветное путешествие, он посетил Огненную Землю, южную оконечность Южной Америки, и там имел много случаев понаблюдать за убогими туземцами и их убогими нравами и обычаями.

Он видел, как могучий сильный мужчина, настоящий зверь, взобрался на утес и там набрал корзинку чаячьих яиц, вероятно, любимое блюдо своего племени. Он видел, как дикарь вручил корзинку мальчику, своему сыну, чтобы тот отнес ее на стоянку, где собралось остальное семейство.

На мокром камне ребенок оступился, яйца высыпались из корзинки и побились все до единого.

С поистине звериным ревом ярости могучий дикарь, увидев, что его пища пропала, набросился на сына, схватил его за ноги и размозжил ему голову о скалу, а потом отбросил в сторону изувеченный труп.

Прибежала робкая мать ребенка, подхватила трепещущее тельце, склонилась над ним нагой грудью, положив его себе на колени, и застонала, заплакала – а огромный дикарь зарычал от злобы и отправился искать еще яйца.

– Боже милостивый, – сказал Байрон, в ужасе глядя на все это издалека. – И это человек?!

– Ну что ж, – заключил Дарвин, рассказав эти три абсолютно подлинные истории. – Вы, чувствительные создания, которые ахают от ужаса, когда я говорю вам, что вы с обезьянами родственники, – с кем из этих троих вы претендовали бы на родство с особой гордостью? С героическим старым павианом, который оставил безопасное убежище и, рискуя собственной жизнью в борьбе с противником, сокрушительно превосходившим его числом, пришел на помощь детенышу, вероятно даже не своему, а просто из его стаи, детенышу, оказавшемуся в отчаянной опасности и кричавшему от страха за свою жизнь? Или с отважным маленьким макаком, который любовь к другу поставил выше страха за себя и спас смотрителя ценой собственной смерти? Или же вы предпочтете назваться родичами этому дикарю со звериной душой, который убил собственного сына за несколько чаячьих яиц?

Я знаю, каким был бы мой выбор, и не сомневаюсь, что его сделают все те, кто принял мои рассказы к сведению и выслушал их непредвзято.

Эта книга посвящается памяти дней, проведенных в Таллакском Бору, где я услышал у костра это эпическое сказание.

Добрая память и сейчас оживляет передо мной эту картину – ясно, ясно, как наяву: я вижу, как они сидят у костра – один маленький и легкий, другой большой и кряжистый, вожак и ведомый, испытанные обитатели гор. Они и рассказали мне эту историю – но по капле, по фразе зараз. Говорили они охотно, просто были не мастера говорить. Слова их были скудны, а на бумаге показались бы пустыми, потеряли бы смысл без поджатых губ, без случайного вздоха, без свирепого полурыка, сдержанного высшим человеческим началом, без щелчка пальцев и резкого взмаха ладони и блеска в серо-стальных глазах – это они на самом деле рассказали мне сагу, а произнесенные слова служили лишь названием для нее. Мои друзья избрали себе той ночью другую тему, тоньше и сложнее, и она раскрывалась не в строках, а между ними, и я, слушая простой рассказ охотника, слышал, как поет, не таясь, под грозовым небом ночная птица, и видел проблески золота в искрящейся слюде, ведь они рассказывали мне притчу о силе, которая рождается в горах и гибнет, попав на равнины. Они рассказывали мне, как прорастает исполинская секвойя из крошечного зернышка, как лавина, рожденная одной-единственной снежинкой, собирается и громоздится на вершинах лишь для того, чтобы рассыпаться и умереть на плоских землях внизу. Они рассказывали мне о реке у наших ног, о том, как она зарождается ручейком, узеньким, словно нить, далеко отсюда на склоне Таллака, и как растет – превращается в полноводный ручей, в речку, в реку, в могучий поток, несущий свои воды вниз, на равнину, навстречу судьбе столь странной, что верят в нее лишь мудрецы. Да, я все это видел, она и сегодня там – эта река, дивная река, которая течет привольно, но не достигает моря.

Поэтому я расскажу эту историю такой, какой она явилась мне, и все же мне не удастся ее рассказать, ведь язык моих собеседников не ложится на бумагу – я приведу лишь смутный перевод, смутный, но во всех отношениях бережный, созданный с великим уважением к неукротимому духу горцев и с благоговейным почтением к могучему Зверю, которого создала природа как монумент силе, и с любовью и почтением к их столкновению, которое я наблюдал своими глазами, к страшной героике битвы, неизбежной, когда они встречаются.

История Монарха основана на материалах, собранных из множества источников, а также на личном опыте, поэтому образ медведя с неизбежностью собирательный. Столпом сюжета стал гигантский гризли Монарх, который и по сей день меряет шагами пол своей тюрьмы в зверинце «Золотые Ворота».

В своем рассказе я допустил две вольности, которые, как мне думается, уместны в подобного рода истории.

Во-первых, в главные герои я избрал личность незаурядную.

Во-вторых, я приписал одному животному приключения нескольких представителей его племени.

Цель моего рассказа – описать жизнь гризли, прибавив ей блеска, и для этого в центре повествования будет медведь с неповторимым характером. Моя задача – передать известную истину. Но поскольку я позволил себе вольности, наша история выходит за рамки чисто научного каталога. Ее следует считать скорее историческим романом из жизни медведей.

Приключения, о которых идет речь в начале и в середине книги, выпали на долю множества разных медведей, но последние две главы – о пленении и отчаянии гигантского медведя – изложены так, как рассказывали мне несколько свидетелей, в том числе двое моих друзей-горцев.

Далеко над пиками Сьерры возвышается мрачная гора Таллак. На десять тысяч футов над уровнем моря вздымает она свой пик, чтобы взглянуть на север, на просторную, чудную бирюзовую гладь, которую люди зовут озером Тахо, и на северо-запад, за море сосновых ветвей, на свою заснеженную сестру Шасту – дивная красота и яркие краски окружают гору со всех сторон: сосны, прямые, как мачты, и увешанные драгоценностями, реки, которые любой буддист объявил бы священными, горы, которым поклонялся бы каждый араб. Но острые серые глаза Лэна Келлиана высматривали не это. Детская любовь к жизни и свету как таковым у него угасла, что неудивительно для человека, которого приучили ни в грош их не ставить. За что ценить траву? Травы полно повсюду. За что ценить воздух, если он есть везде и его неизмеримо много? За что ценить жизнь, если сам охотник как живое существо отнимает жизнь у других, чтобы прожить самому? Все его чувства были обострены, но не потому, что его окружали радужные горы и озера, яркие, как самоцветы, а потому, что живые существа вот-вот должны были столкнуться в ежедневной схватке, в игре, где каждый ставил на кон свою жизнь. Все в нем говорило, что он охотник: и кожаная одежда, и обветренное лицо, и вся его жилистая, гибкая фигура, – и в ясных серых глазах светился охотничий дух.

Он мог не заметить раздвоенного гранитного утеса, но от его внимания не ускользнула бы легкая вмятинка в дерне. Даже циркуль не показал бы, что с одного конца она чуть расширялась, но глаз охотника это приметил, скользнул дальше – и высмотрел и нашел другой такой же след, а рядом поменьше, и охотник понял, что здесь прошла огромная медведица с двумя медвежатами и далеко уйти они не могли: притоптанная трава еще не распрямилась. Лэн направил по следу своего охотничьего пони. Пони принюхивался и нервно бил копытом, поскольку не хуже всадника знал, что поблизости семейство гризли. Они очутились на скальном карнизе, с которого можно было перебраться на открытую возвышенность. Отойдя от края на двадцать футов, Лэн соскользнул на землю, бросил поводья – пони прекрасно знал, что это ему приказ стоять на месте, – взвел затвор винтовки и вскарабкался по крутому склону на равнину. Там он двинулся дальше – еще осторожнее – и вскоре увидел старую медведицу-гризли с двумя медвежатами. Она лежала в полусотне ярдов от него – не лучшая мишень; Лэн наугад прицелился в плечо и выстрелил. Он не промахнулся, но пуля пронзила только мышцы и ничего важного не задела. Медведица вскочила и помчалась на дымок. Зверю нужно было покрыть пятьдесят ярдов, а человеку только пятнадцать, но все же Лэн еще не успел вскочить в седло, а медведица уже сбежала по склону, и сотню ярдов пони мчался, охваченный ужасом, а старая медведица едва не настигала его, норовила ударить лапой и каждый раз промахивалась едва на волосок. Но гризли не могут долго сохранять большую скорость. А пони как раз разогнался, и косматая мать отстала, прекратила погоню и вернулась к медвежатам.

Это была приметная старая медведица. На груди у нее была большая белая подпалина, щеки и плечи тоже были белыми, и эта белизна постепенно переходила в бурое, поэтому Лэн с тех пор мысленно называл ее Пеструшкой. В тот раз она едва не поймала его, и охотник, разумеется, считал, что теперь обязан с ней поквитаться.

Случай представился через неделю. Лэн двигался по краю Карманной долины – небольшой и глубокой, почти везде окаймленной голыми скалами, и увидел вдали старую медведицу Пеструшку с ее двумя маленькими бурыми медвежатами. Она переходила долину с одной стороны, где скалы были низкими, на другую, где нетрудно было взобраться. Когда она остановилась попить из прозрачного ручья, Лэн выстрелил. При первом выстреле Пеструшка повернулась к медвежатам и шлепнула сначала одного, потом другого, чтобы загнать на дерево. Второй выстрел попал в цель, и медведица в бешенстве бросилась вверх по откосу: как видно, она сообразила, что нечто подобное с ней уже было, и твердо решила уничтожить охотника. Рыча, взбежала она по склону, раненая, разъяренная, но получила смертельную пулю в мозг, скатилась на дно Карманной долины и замерла там. Охотник выждал для верности, потом прошел немного дальше по краю и выстрелил в труп старой медведицы еще раз, затем перезарядил винтовку и осторожно подобрался к дереву, на котором так и сидели медвежата. Они смотрели, как он приближается, с серьезностью диких зверей, а когда он полез на дерево, перебрались повыше. Там один жалобно заскулил, а другой грозно зарычал, и чем ближе подбирался охотник, тем громче они протестовали.

Охотник достал прочную веревку, по очереди заарканил медвежат и стащил их на землю. Один бросился на него, хотя размерами был не больше кошки и наверняка серьезно покусал бы Лэна, если бы тот не придержал его раздвоенной палкой.

Лэн привязал медвежат к прочной, но гибкой ветке, сходил к пони за торбой, потом сунул туда добычу и отвез к себе в лачугу. Дома он надел на детенышей ошейники и посадил их на цепь, привязав к шесту, по которому они тут же взобрались и сели наверху, скуля и рыча – каждый в соответствии со своим характером. Первые несколько дней приходилось следить, чтобы медвежата не удушили сами себя и не умерли с голоду, но со временем их удалось хитростью заставить попить молока, в большой спешке добытого у коровы с пастбища, которую пришлось поймать арканом для этой цели. Еще через неделю медвежата, похоже, смирились со своей участью и с тех пор просто извещали своего тюремщика, если хотели есть или пить.

Так текли поначалу два ручейка – они уже немного спустились по склону, но пока держались поближе друг к другу, хотя и стали глубже и шире: вместе спрыгивали с порогов, вместе грелись на солнышке, когда их задерживала какая-нибудь природная запруда, но потом переливались через нее и бежали дальше, образуя озерца и омуты, где таились существа покрупнее.

Джек и Джилл – так назвал медвежат охотник, и Джилл, маленькая фурия, ничуть не пыталась повлиять на первое впечатление, которое она оставила у Лэна: характер у нее был скверный. Когда охотник приходил покормить медвежат, она забиралась повыше по шесту и рычала или сидела молча, напуганная и сердитая; а Джек слезал вниз и натягивал цепь – так он стремился навстречу своему тюремщику, тихо поскуливая, и вмиг глотал угощение: аппетит у него был превосходный, зато манеры отвратительные. У него было много странных привычек, и он служил самым наглядным опровержением расхожего мнения, что у зверей будто бы нет чувства юмора. Через месяц он стал таким ручным, что его пускали побегать на свободе. Он следовал за хозяином, будто собака, и его шалости и забавные выходки были источником нескончаемого восторга и для самого Келлиана, и для его немногочисленных друзей с гор.

На дне лощины, где стояла его хижина, был луг, и там Лэн за лето накашивал вдоволь сена, чтобы прокормить зимой двух своих пони. В этом году, когда пришла пора сенокоса, Джек стал ежедневным спутником Лэна и то вертелся вокруг него в опасной близости от свистящей косы, то лежал, свернувшись калачиком, чтобы охранять хозяина от страшных чудовищ вроде сусликов и бурундуков. Главным развлечением дня бывали моменты, когда косарь обнаруживал гнездо диких пчел. Джек, разумеется, обожал мед и прекрасно знал, что такое пчелиное гнездо, поэтому не бывало случая, чтобы он не прибегал вразвалочку на крик: «Джеки, мед, мед!» Подергивая носом от удовольствия, он подбирался к лакомству весьма осмотрительно, поскольку знал, что у пчел бывают жала. А потом, выждав время, ловко сшибал насекомых лапами, пока они все до одного не падали наземь, где он давил их, после чего, основательно обнюхав гнездо для сбора самых свежих данных разведки, осторожно встряхивал его, пока не выманивал оттуда на погибель последних пчел. Когда удавалось таким образом истребить десяток пчел, составлявших рой, Джек бережно выкапывал гнездо и сначала выедал мед, потом личинок и соты, а напоследок всех убитых пчел, работая челюстями, словно поросенок у корыта, а длинный, как у змеи, красный язык настигал и отправлял в жадную пасть все крошки и кусочки.

Ближайшим соседом Лэна был Лу Бонами, бывший ковбой и овцевод, а теперь старатель. Он со своим псом жил в хижине примерно в миле ниже по склону от лачуги Келлиана. Бонами видел, как Джек «разбирается с пчелиной бандой». Как-то раз он пришел к Келлиану и предложил:

– Лэн, веди сюда Джека, позабавимся.

И двинулся вдоль ручья в лес. Келлиан последовал за ним, а Джеки ковылял по пятам и то и дело принюхивался, чтобы убедиться, что это именно та пара ног.

– Иди сюда, Джеки, мед, мед! – И Бонами показал на дерево, где висело огромное осиное гнездо.

Джек наклонил голову в одну сторону и повел носом в другую. Жужжащие твари и в самом деле были похожи на пчел, но ему еще не приходилось видеть пчелиное гнездо такой формы и в таком месте.

Однако же на дерево он полез. Люди ждали – Лэн сомневался, стоит ли подвергать своего медвежонка такой опасности, а Бонами твердил, что устроить «сюрприз» маленькому гризли будет отменной шуткой. Джек забрался на ветку, на которой висело огромное гнездо, но ветка тянулась над глубоким ручьем, так что продвигался он все осторожнее и осторожнее. Он впервые видел подобное гнездо, да и пахло от него как-то не так. Медвежонок сделал еще шажок по ветке – сколько же тут пчел, с ума сойти, – потом еще шажок – нет, это пчелы, это точно; робко переставил лапу – ведь где пчелы, там и мед, – прополз еще чуть-чуть – и вот уже до огромного бумажного шара оставалось не больше четырех футов. Осы сердито гудели, и Джек засомневался и отполз. Люди засмеялись, а затем Бонами негромко и театрально окликнул его:

– Мед, Джеки, мед!

Малютка-медвежонок, к счастью для себя, полз медленно, поскольку сомневался, и не сделал никаких резких движений, а надолго замер, пусть его и уговаривали двинуться дальше, и дождался, когда все осы вернутся в гнездо. Потом Джеки задрал нос и плавно подтянулся еще чуть-чуть вперед, к самому роковому бумажному шару. Протянул лапу и по счастливому случаю зажал леток ороговелой подошвой; обхватил гнездо второй лапой и, спрыгнув с ветки, плюхнулся прямо в воду, утащив добычу за собой. Было видно, как он, едва очутившись в ручье, треплет гнездо задними лапами и раздирает в клочки, а потом он выпустил гнездо и погреб к берегу, а растерзанное гнездо поплыло вниз по течению. Джек бежал за гнездом вдоль ручья, пока его не прибило к берегу на мелководье, а там еще раз притопил его, так что все осы или утонули, или так намокли, что стали уже не опасны, и победоносно вытащил свой трофей на берег. Меда в гнезде не нашлось, и это, конечно, была большая досада, зато в нем было полным-полно жирных белых личинок, почти таких же вкусных, и Джек ел, пока брюхо у него не раздулось, будто воздушный шарик.

– Ну надо же! – смеялся Лэн.

– Сами над собой подшутили, – скривился в ответ Бонами.

Джек подрос и окреп и теперь уже следовал за Келлианом до самой хижины Бонами. Как-то раз, когда они смотрели, как он кувыркается в порыве бурного веселья, Келлиан сказал другу:

– А вдруг кто-нибудь увидит его в лесу, примет за дикого медведя да и застрелит?

– Так, может, тебе его пометить? Повесь ему бирки на уши, как овцам вешают, – таков был совет бывшего овцевода.

Потому бедняге Джеку, как он ни сопротивлялся, прокололи уши и украсили его серьгами, будто племенного барана. Намерения у Дэна были самые добрые, но серьги не послужили ни красоте, ни удобству. Джек несколько дней маялся с ними, а когда в конце концов притащил домой целую ветку, застрявшую в кольце в левом ухе, Келлиан потерял терпение и снял метки.

У Бонами медвежонок познакомился с двумя новыми персонажами: во-первых, с буйным, задиристым старым бараном, которого Бонами взял «на передержку» у знакомого овцевода и от общения с которым Джек навсегда проникся враждебностью ко всему, от чего пахло овцами, а во-вторых, с псом Бонами.

Это был непоседливый, шумный, невоспитанный беспородный пес, который считал редкостным весельем кусать Джеки за пятки, а потом спасаться бегством. Шутка есть шутка, но этот кошмарный зверь не знал меры, и самодурство пса заметно омрачило первый и второй визиты Джека к Бонами. Если бы Джек мог добраться до пса, то уладил бы дело, к полному своему удовольствию, но ему не хватало проворства. Оставалось искать убежища на дереве. Вскоре оказалось, что Джека совершенно не тянет к Бонами, и с тех пор стоило ему понять, что его покровитель сворачивает к хижине старателя, как он красноречивым взглядом показывал «нет, спасибо» и искал себе развлечений дома.

Однако его враг частенько приходил в хижину охотника вместе с Бонами и там снова развлекался тем, что донимал медвежонка. Это была настолько интересная игра, что пес находил дорогу и самостоятельно, как только ему хотелось повеселиться, и в конце концов Джек стал жить в постоянном страхе перед рыжей бестией. Но внезапно этому настал конец.

В один прекрасный жаркий день, когда друзья курили перед домом Келлиана, пес загнал Джека на дерево, а сам разлегся вздремнуть в тени его ветвей. Пес уснул, а о Джеке все забыли. Некоторое время медвежонок сидел тихо-тихо, но потом в очередной раз взглянул блестящими карими глазами на ненавистного пса, которого нельзя было ни поймать, ни удрать от него, и в его маленьком мозгу зародилась мысль. Он начал медленно и бесшумно продвигаться по ветке, пока не оказался над врагом, который сладко спал, подергивая лапами и попискивая – ему снилась погоня, а скорее, снилось, как он мучает беспомощного медвежонка. Джек, естественно, об этом не подозревал. Думал он, несомненно, только об одном: как он ненавидит этого пса и как можно дать волю своей ненависти. Он остановился прямо над своим притеснителем, тщательно прицелился, прыгнул и приземлился точнехонько на ребра псу. Это был крайне грубый способ разбудить, однако пес даже не взвизгнул, поскольку у него перехватило дух. Все кости остались целы, хотя пес едва уполз, молча признав поражение, а Джеки на прощание весело побарабанил по его крупу лапами с когтями, похожими на крюки для мяса.

Очевидно, план был просто превосходный, и с тех пор, когда пес приходил к Лэну или Джек навещал Бонами с хозяином – а он вскоре набрался храбрости и возобновил визиты, – медвежонок более или менее успешно «держал пса на мушке», как выражались Лэн и Лу. Пес быстро утратил интерес к медвежьей травле, и вскоре этот спорт был забыт.

Джек был смешным, а Джилл – нелюдимой. Джека ласкали и давали ему свободу, поэтому он становился все смешнее, а Джилл били и держали на цепи, поэтому она становилась все нелюдимее. У нее сложилась дурная репутация, и теперь ее постоянно за это наказывали: так часто бывает.

Однажды, пока Лэна не было дома, Джилл сорвалась с цепи и присоединилась к брату. Они вломились в сарайчик, где Лэн держал провизию, и учинили там разгром. Набили животы лучшими деликатесами, а обычные припасы вроде муки, масла и соды, которые приходилось возить на лошади за пятьдесят миль, пригодились лишь для того, чтобы рассыпать их по земле и всласть поваляться. Джек как раз вспорол последний мешок муки, а Джилл с недоумением рассматривала ящик шахтерского динамита, и тут в сарайчике потемнело: на пороге стоял Келлиан, являя собой аллегорию изумления и гнева. Медвежата ничего не знали об аллегориях, но с гневом были отчасти знакомы. Брат с сестрой, похоже, понимали, что согрешили или, по крайней мере, что теперь им несдобровать, и Джилл съежилась, надулась и забилась в темный уголок, откуда непокорно глядела на охотника. Джек склонил голову набок, а потом, совершенно забыв, что напроказничал, восторженно заурчал и заковылял навстречу хозяину, заскулил, дернул носом и поднял липкие грязные передние лапы, чтобы его взяли на ручки и погладили, ведь он самый хороший медвежонок на свете.

Увы – как часто бывает, что не по хорошу мил, а по милу хорош! Нахмуренный лоб охотника мигом разгладился, когда нахальный негодник-медвежонок начал карабкаться по его штанине.

– Ах ты, чертенок, – пробурчал Лэн. – Шею бы тебе свернуть, пропади ты пропадом.

Однако же это так и осталось на словах. Он поднял на руки противного, липкого маленького проказника и приласкал его, как обычно, а все ужасы своего гнева обрушил на Джилл, простить которую было бы не труднее, чем Джека, и даже легче, ведь ее никто ничему не учил, и приковал бедняжку к шесту двойной цепью, чтобы у нее не было никакой возможности повторить свой проступок.

У Келлиана выдался неудачный день. Утром он упал с лошади и сломал винтовку. А теперь, вернувшись домой, обнаружил, что все его запасы попорчены, после чего его ждало новое испытание.

Вечером к нему заглянул незнакомец с маленьким обозом и остался переночевать. Джек был в самом что ни на есть шаловливом настроении и веселил обоих своими выходками – то ли щенячьими, то ли обезьяньими, – и утром, прощаясь, незнакомец заметил:

– А если я предложу двадцать пять долларов за обоих – что скажешь, дружище?

Лэн ответил не сразу – он подумал об испорченных запасах, пустом кошельке, сломанной винтовке, – а потом ответил:

– Только если пятьдесят.

– По рукам.

Сделка свершилась, деньги были выплачены, и не прошло и четверти часа, как незнакомец ушел, увозя в каждой седельной сумке по медвежонку.

Джилл была угрюма и молчалива, а Джек все скулил, да с таким укором, что у Лэна сердце кровью обливалось, но он одернул себя: «Лучше от них избавиться: если они опять разорят кладовую, это мне не по средствам». И вскоре сосны сомкнулись за незнакомцем, его тремя вьючными лошадьми и двумя медвежатами.

– А я даже рад, что его больше нет, – свирепо процедил Лэн, хотя прекрасно понимал, что уже раскаивается. И начал прибирать в хижине. Пошел в сарай и собрал остатки провизии. Оказалось, что ее не так уж и мало. Прошел мимо ящика, где обычно спал Джек. Как стало тихо! Поглядел на то место на косяке, где обычно скребся Джек, когда хотел домой, и вздрогнул при мысли, что больше никогда этого не услышит, и напомнил себе, что «рад, да еще как», щедро сдобрив эту фразу проклятиями. Битый час он слонялся туда-сюда и занимался… занимался чем угодно, лишь бы не сидеть сложа руки; а потом вдруг вскочил на пони и помчался как бешеный по следу обоза. Он гнал пони во всю мочь и через два часа перехватил обоз у переправы.

– Слушай, дружище, я передумал. Не хочу продавать медвежат, особенно Джеки. Я… ну, в общем, отменяю сделку. Вот твои деньжата.

– А меня все устраивает, – холодно отозвался незнакомец.

– Ну а меня нет, – с жаром повторил Лэн. – Хочу отменить.

– Если ты с этим пришел, мы только время зря тратим, – ответил тот.

– А это мы еще поглядим.

Лэн швырнул во всадника золотые монеты и двинулся к седельной сумке; сидевший в ней Джек при звуках знакомого голоса радостно завизжал.

– Руки вверх, – сказал незнакомец резко и твердо, как человек, которому уже приходилось это произносить, и Лэн, обернувшись, обнаружил, что в него нацелен морской кольт сорок пятого калибра.

– Так нельзя, – проговорил он. – Я не при оружии, но посуди сам: этот медвежонок – мой единственный друг, он всегда со мной, мы с ним живем душа в душу. Слов нет, как буду тосковать без него. Вот, смотри: забирай свои полсотни, отдавай мне Джека, а Джилл можешь оставить себе.

– Если у тебя есть пятьсот золотых, ладно, забирай его, а если нет, встань вот к тому дереву и не опускай руки и не дергайся, а то выстрелю. Пошел!

Правила хорошего тона в горах соблюдаются неукоснительно, и поскольку у Лэна не было при себе оружия, он был вынужден подчиниться неписаным законам. И под прицелом револьвера отошел к далекому дереву. Ему было больно слышать, как скулит маленький Джек, но он очень хорошо знал обычаи горцев и не стал поворачиваться, чтобы предложить еще что-нибудь, – и тогда незнакомец ушел.

Многие охотники тратят тысячи долларов на попытки поймать какого-нибудь дикого зверя и считают, что дело того стоит – поначалу. А потом готовы продать свою добычу сначала за полцены, затем – за четверть и, наконец, отдать даром. На первых порах смешные медвежата донельзя забавляли незнакомца, и он ценил их за это, но с каждым днем утомительной возни с ними становилось все больше, а радости от них все меньше, так что, когда неделю спустя на ранчо «Колокол с крестом» ему предложили выменять на них лошадь, он тут же согласился, и тяжкое путешествие в седельных сумках, где было и не пошевелиться, для медвежат закончилось.

Хозяин ранчо не отличался ни мягкостью, ни воспитанием, ни терпением. Джек при всем своем добродушии отчасти усвоил это, как только его достали из седельной сумки, но когда дело дошло до того, чтобы извлечь и посадить на цепь с ошейником злобную маленькую Джилл, последовала до того безобразная сцена, что ошейник не понадобился. Хозяин две недели носил руку на перевязи, а Джеки на цепи мерял шагами двор в одиночестве.

Следующие полтора года в биографии Джека не принесли ничего ни интересного, ни приятного. Его доля поверхности земного шара составляла двадцатифутовый круг во дворе с шестом в центре. Голубые горы, взморье, ближайший сосновый бор и даже хозяйский дом были словно звезды – неподвижные, далекие; не слишком зоркие медвежьи глаза могли уловить лишь намек на их великолепие. Даже люди и лошади находились за пределами его маленькой сферы и имели к нему не больше отношения, чем кометы к Земле. А веселые проказы, за которые Джека и начали ценить, были забыты, пока Джек рос в оковах.

Будку для него сделали из бадейки из-под масла, и поначалу это было просторное логово, но затем медвежонок быстро прошел разные стадии – бадейка из-под масла, ящик из-под гвоздей, бочонок для муки, бочка для нефти, – и вот уже его пришлось считать крепким средним медведем, хотя в огромную бочку-хогсхед[61], из которой сделали его последнюю берлогу, он пока помещался без труда.

Постоялый двор при ранчо выстроили там, где предгорья Сьерры с их зелеными дубравами переходили в золотые равнины Сакраменто. Природа щедро осыпала этот край чудесными дарами. Здесь было все – и луга, усеянные цветами, и плодоносные деревья, и тень, и солнце, и сухие пастбища, и быстрые реки, и задумчивые ручейки. Разнообразие в пейзаж вносили высокие раскидистые деревья, а дальше, на востоке, высокие вершины Сьерры нависали над роскошными хвойными лесами, словно синий мрамор, обтесанный рукой скульптора. За домом протекала величественная река, бравшая начало в горах, – ее сдерживала плотина со шлюзом, и вода в запруде цвела, но все равно это был величественный поток, чей источник-прародитель журчал по склону угрюмого старого Таллака.

Этот постоялый двор стоял в краю, полном красоты, жизни и ярких красок, но обитали в нем настоящие отбросы рода человеческого. Посмотришь на них, понаблюдаешь за их нравами и обычаями – и не скажешь, что такие видят «Всевышнего в природе». Ни в каких городских трущобах не сыщешь столь мерзкого сброда, и если бы Джек был способен отвлеченно мыслить, он ставил бы двуногих тем ниже, чем ближе их узнавал.

Жестокой была его участь, а ответом на жестокость стала ненависть. В запасе у него остался только один забавный трюк: он умел самостоятельно пить пиво. Пиво он обожал, и слонявшиеся у таверны бездельники частенько давали ему бутылку, чтобы полюбоваться, как ловко он откручивает проволоку и вытаскивает пробку. А как только пробка вылетала, Джек брал бутылку обеими лапами, переворачивал и осушал до последней капли.

Разнообразие в его монотонную жизнь вносила только собачья травля. Его мучители приводили своих собак, натасканных на медведя, «чтобы потренировать на медвежонке». Людям и собакам этот спорт, очевидно, приносил много удовольствия, пока Джек не понял, какой прием нужно им оказывать. Поначалу он яростно бросался на ближайшего мучителя, и натянутая цепь тут же дергала его обратно, после чего он был совершенно беззащитен перед нападением других собак. Но прошел месяц-другой, и Джек изменил метод. Теперь он научился сидеть, привалившись спиной к своей бочке-хогсхеду, спокойно наблюдать, как тявкают вокруг собаки, и всем своим видом демонстрировать безразличие, не шевелиться, как бы они ни наскакивали, пока они не сбивались в кучу. И тогда он бросался на них. Собаки в задних рядах с неизбежностью мешкали и не давали отпрыгнуть передним, поэтому Джек всегда доставал кого-нибудь из них, и в итоге игра утратила популярность.

Когда Джеку было около полутора лет и он достиг уже половины роста матерого медведя, произошел случай, не поддававшийся никаким объяснениям. Джек завоевал себе звание опасного зверя, поскольку одного человека искалечил ударом лапы, а другого, дурачка-пьянчужку, который вызвался с ним подраться, едва не убил. Случилось так, что один безобидный, но недалекий овцевод, который вечно слонялся возле постоялого двора, как-то вечером сильно напился и повздорил с компанией драчунов. Они решили, что, раз при нем нет оружия, можно забить его прикладами в свое удовольствие, вместо того чтобы изрешетить пулями, как требовал их кодекс чести. Фако Тампико добрался до двери и, шатаясь, вышел в темноту. Его преследователи были даже пьянее его, но не хотели упускать злую забаву и пустились в погоню, а Фако удрал от них за дом, во двор. Горцы принялись его искать, и при этом у них все же хватило разумения не соваться к гризли; не найдя Фако сразу, они взяли фонари и обшарили двор уже с ними, но убедились, что его там нет, и вполне удовлетворились мыслью, что он свалился в реку за сараем и, конечно, потонул. Обменявшись несколькими грубыми шутками, они вернулись в дом. Когда они проходили мимо логова гризли, его глаза вспыхнули огнем в свете фонарей. Наутро повар, приступив к работе, услышал во дворе странные звуки. Они доносились из бочки гризли: «Эй, ты, лежи спокойно», – сонно промямлил чей-то голос; потом кто-то глухо, недовольно зарычал.

Повар опасливо подошел поближе и заглянул в бочку. Тот же сонный голос пробурчал:

– Смотри, куда прешь, карамба![62]

В отверстии бочки показался человеческий локоть – он дергался и отбивался, – а в ответ снова донеслось раздраженное медвежье урчание.

Взошло солнце, и изумленные бездельники обнаружили, что пропавший овцевод лежит в логове гризли и преспокойно отсыпается после ночных похождений. Его попытались вытащить, но гризли ясно дал понять, что это можно сделать только через его труп. Он с мстительной яростью бросался на всякого, кто осмеливался подойти, а когда бездельники оставили попытки, улегся на страже у входа в берлогу. Наконец овцевод проспался, приподнялся на локтях и обнаружил, что очутился в плену у молодого гризли, после чего осторожно пролез за спиной стража и удрал, не сказав даже спасибо.

Приближалось Четвертое июля, и владелец таверны, устав от присутствия во дворе могучего пленника, объявил, что отметит День независимости великой битвой между «лучшим боевым быком и свирепым калифорнийским гризли». Слухи и сплетни разнесли эту весть по всей округе. На крыше конюшни устроили трибуны по пятьдесят центов за место. У загона поставили телегу, нагруженную сеном до половины, – там располагались лучшие места, откуда все было прекрасно видно, и их продавали по доллару. Старый загон починили, поставили, где нужно, новые шесты, и уже с утра туда поместили злобного старого быка и принялись дразнить его и мучить, пока он наконец не «взъярился», по выражению ковбоев, так что к нему стало опасно приближаться.

Тем временем Джека связали, «усмирили», затолкали в хогсхед и заколотили вход. Его ошейник был намертво приклепан к цепи, поэтому его сняли: «после того как бык поднимет его на рога, связать его будет пара пустяков, а может, и вообще не потребуется».

Хогсхед откатили к калитке загона – и приготовления закончились.

Со всех окрестностей прибыли ковбои, разряженные в пух и прах: калифорнийский ковбой – настоящий павлин среди ковбоев. Ковбои захватили с собой своих красоток, а фермеры и владельцы ранчо приехали за пятьдесят миль, чтобы порадовать себя зрелищем боя быка с медведем. Пришли и рудокопы с гор, и овцеводы-мексиканцы, и лавочники из Плейсервиля, и чужаки из Сакраменто, были представлены и город, и деревня, и горы, и равнины. Билеты на телегу с сеном разошлись так хорошо, что на продажу выставили места на вторую. Места на крыше распродали. Зловещий треск бревен привел к некоторому снижению цен, но пара крепких подпорок восстановила ситуацию на рынке, и вот уже все постояльцы были готовы и не могли дождаться, когда же начнется великая битва. Ковбои, знавшие повадки крупного скота, ставили на быка.

– Говорю тебе, никто на всем белом свете не выстоит против хорошего быка!

Но горцы стояли за медведя.

– Да что такое бык против гризли? А я тебе говорю, я видел, как гризли одной левой перебросил коня через Хетч-Хетчи! Бык! Да он до второго раунда не продержится!

Так они препирались и делали свои ставки, а дородные женщины кокетничали и жеманничали – «ах, как все это страшно, ой, смущаюсь на людях, боюсь, а вдруг будет кровавое зрелище», – но на самом деле их обуревало такое же жадное любопытство, что и мужчин.

Все было готово, и хозяин прокричал:

– Выпускайте их, ребята, зрители собрались, пора!

Фако Тампико умудрился привязать быку к хвосту пучок колючего чапареля, так что могучий зверь буквально довел себя до исступления самобичеванием.

Тем временем бочку-хогсхед с Джеком катали по земле, пока он не разъярился из-за такого отвратительного обращения, и Фако по команде начал отдирать дно. Бочку положили торцом к загону, дно сорвали, и Джеку ничего не оставалось, кроме как выбраться и растерзать быка в клочья. Но он не вылез. Шум, гомон, незнакомая толпа так оглушили его, что он решил остаться на месте, и сторонники быка разразились насмешливыми воплями. Их чемпион шагал по загону, раздувая бока, фыркая и то и дело приостанавливаясь, чтобы взрыть копытом сухую землю. Голову он держал очень высоко и неспешно приближался к бочке гризли, пока до нее не осталось футов десять, не больше, а затем, громко фыркнув, развернулся и побежал на противоположный конец загона. Теперь уже завопили сторонники медведя.

Но толпа жаждала битвы, и Фако, забыв, в каком он долгу перед Гризли Джеком, бросил в бочку через отверстие для затычки несколько петард, припасенных к Четвертому июля.

– Бах! – И Джек подпрыгнул. – Бзз-з-крак-кр-р-рак-бам-кр-к-к-к! – И Джек от неожиданности выскочил из своего логова на арену. Бык красовался посередине в царственной позе, но, едва завидев мчащегося на него медведя, дважды мощно фыркнул и под свист и улюлюканье забился в дальний угол загона.

Пожалуй, два главных отличительных свойства гризли – это скорость, с которой он составляет планы, и страсть, с которой он их воплощает. Бык не успел добежать до дальней стороны загона, когда Джек уже придумал, как разумнее всего поступить. Его свинячьи глазки мигом оглядели ограду и нашли самое низкое место – там, где посередине к ней была приколочена крестовина. В три секунды он очутился у перелаза, в две – перебрался через ограду и еще секунду спустя ворвался в толпу, которая бросилась врассыпную, и помчался в горы со всех ног – пружинистых и сильных. Визжали женщины, кричали мужчины, лаяли собаки, бешено метались лошади, которых нарочно привязали подальше от места битвы, чтобы поберечь их нервы, однако у гризли была фора в триста ярдов, даже в пятьсот, и пока собравшиеся на праздник возмущенные гуляки вскочили на коней и очертя голову кинулись в погоню, вытянувшись в колонну, гризли уже бросился в реку – в бурный поток, куда собаки соваться не осмеливались, – и добрался до чапареля и непроходимой каменистой полосы, окаймлявшей поросшие соснами горы. Через час постоялый двор на ранчо с его цепью, унижениями, жестокостями и человеческой черствостью остался в прошлом, отделенный от Джека грядой гор его юности и отрезанный рекой его детства – рекой, разросшейся из ручейка, который зародился на родине медведя среди сосен Таллака. То Четвертое июля стало великим праздником – Днем независимости Гризли Джека.

Раненый олень обычно пробирается вниз, а загнанный гризли карабкается наверх. Джек не знал эти края, зато знал, что хочет оказаться подальше от толпы, поэтому нашел самый непроходимый участок и упорно забирался все выше и выше.

Уже несколько часов он бродил здесь в одиночестве. Равнина была укрыта от посторонних глаз. Со всех сторон его окружали гранитные валуны, сосны и ягодные кусты, и он, не сбавляя хода, набирал себе пищи с низких веток ловкими лапами и языком, но остановился, лишь очутившись на каменистом склоне, где полуденная жара скорее приказывала отдохнуть, нежели располагала к этому.

Когда он проснулся, была темная ночь, но темноты медведи не боятся, скорее уж их страшит дневной свет, и он зарысил дальше, как и прежде движимый порывом забраться от опасности повыше, и вот наконец очутился на самом верху – в окрестностях родного Таллака.

Образования, полагающегося молодому медведю, Джек не получил, но у него были инстинкты, голос крови, который никогда не подводил его в главных вопросах, а нос служил отличным проводником. Так что он выжил – и стремительно набирался опыта лесной жизни, а это развивало его ум.

Джек неважно запоминал лица и события, но запахи оставались в его памяти навечно. Он забыл пса Бонами, но запах пса Бонами мгновенно будоражил в нем старые чувства. Он забыл сердитого барана, но запах «старых шерстистых морд» неизменно пробуждал в нем злобу и ненависть, и как-то вечером, когда ветер принес густой овечий запах, к гризли словно вернулась прежняя жизнь. Несколько недель он жил на ягодах и корешках и теперь ощутил тягу к мясу, время от времени с опасной силой настигающую даже самого убежденного вегетарианца. Овечий запах словно бы ответил на нее. И вот той же ночью гризли отправился в путь (ни один медведь в здравом уме и твердой памяти не станет путешествовать днем), и запах вывел его из сосняка на склоне горы в открытую каменистую долину.

Он был еще на полпути туда, когда вдруг засиял странный свет. Медведь знал, что это, он видел, как двуногие разводят огонь возле ранчо, где витали злые запахи и воспоминания, и потому не боялся. Джек бесшумно и стремительно прыгал с уступа на уступ, поскольку запах с каждым прыжком становился все сильнее, и когда очутился над самым костром, поморгал, высматривая овец. Запах совсем сгустился, кругом прямо-таки воняло овцами, но их самих видно не было. Зато медведь различил в долине полосу серой воды, где вроде бы отражались звезды, но они не мерцали, и не было никакой ряби, а шепоток, доносившийся оттуда, был совсем не похож на плеск озерных волн.

Звезды в основном сосредоточивались у костра и напоминали даже не звезды, а пятнышки светящейся древесины, рассыпанные по земле там, где кто-то разворошил гнилой пень, чтобы слизать обитавших в нем лесных муравьев. Поэтому Джек осмелился приблизиться настолько, что разглядел все своими подслеповатыми глазами. Оказалось, что огромное серое озеро – это стадо овец, а светящиеся пятнышки – их глаза. А то ли бревно, то ли низкая грубая скамья у самого костра – это пастух и его собака. Медведь с неприязнью относился и к людям, и к собакам, но овцы далеко опережали тех и других в этом смысле. Джек понял, что нужно заняться ими.

Он подобрался к самому краю и обнаружил, что овцы окружены низкой живой изгородью из чапареля, но какими же они были маленькими по сравнению с огромным ужасным бараном, которого он смутно помнил! Его охватила жажда крови. Он ударом лапы смел низкую изгородь в сторону, бросился в самую гущу овец, которые отпрянули от него, мелко топоча и придушенно блея, свалил одну, схватил, повернулся и бросился обратно вверх, в горы.

Пастух вскочил на ноги, выстрелил, а его пес бешено залаял и помчался сквозь плотную массу овец. Но Джека и след простыл. Пастух ограничился тем, что развел еще два-три костра, пострелял в воздух и помолился.

Это была первая овца, которую добыл Джек, но не последняя. С тех пор, когда ему хотелось овцу, а это превратилось в регулярную потребность, он знал, что достаточно просто пройтись по горам, пока нос не скажет ему: «Поверни и иди туда-то и туда-то»: ведь для медведя лучше один раз учуять, чем сто раз увидеть.

Педро Тампико и его брат Фако занимались овцеводством отнюдь не из сентиментальных соображений. Они не шагали перед своим возлюбленным стадом, потрясая посохом, словно скипетром, и не пробуждали чувство прекрасного у своих идеальных последователей игрой на тимпане и свирели. Они отнюдь не стремились вести свою паству к священной цели, а гнали ее камнями и дубинками, которых у них наготове всегда было вдоволь. Это были не пастыри, а погонщики. Они не считали своих подопечных возлюбленными и любящими последователями – для них это были просто четвероногие деньги: каждая овца равнялась долларовой банкноте. Заботились о них ровно так же, как заботятся о деньгах, и пересчитывали всякий раз, когда случалось что-то чрезвычайное, а также в конце каждого дня пути. Пересчитать три тысячи овец – непростая задача для кого угодно, а для овцевода-мексиканца – непосильный труд. Но у овцевода есть простой прием для этой цели. Обычно в стаде приблизительно на каждую сотню овец приходится одна черная. Если часть овец отбивается от гурта, среди них, скорее всего, окажется и черная. Поэтому Тампико в общем и целом следил за численностью стада, ежедневно пересчитывая тридцать черных овец.

Гризли Джек той ночью убил только одну овцу. При следующем визите он убил двух, а на третий раз – тоже только одну, но по воле случая – черную, и когда Тампико обнаружил, что овец такого окраса осталось всего двадцать девять, он логически заключил, что теряет овец, причем по этому показателю лишился уже сотни.

Древняя мудрость гласит: «Если пахнет жареным, уноси ноги». Тампико набил карманы камнями и, браня своих подопечных за все их прегрешения в прошлом и настоящем, повел прочь из краев, где, как видно, свирепствовал какой-то овцеед. Вечером он набрел на узкое ущелье с высокими стенами – естественный загон, – и рассеянная шерстяная масса сбилась в плотный войлок и потекла в ущелье, подгоняемая умными приказами пса и идиотскими – человека. Сбоку от входа Тампико развел костер. Футах в тридцати от него высилась отвесная скала.

Десять миль – это далекий дневной перегон для плохо налаженной фабрики шерсти, но не больше двух часов пути для гризли. Невооруженным глазом так далеко не видно, зато невооруженный нос прекрасно чует на подобном расстоянии, и Джек, которому захотелось баранины, последовал за своей добычей безо всяких затруднений. Поужинал он позднее обычного, зато и аппетит был лучше. В лагере все было спокойно, и Тампико уснул. Разбудил его рык собаки. Он вскочил – и увидел такое страшное чудовище, какого не видел никогда и даже не мог вообразить: исполинский медведь стоял на задних лапах и высился на добрых тридцать футов. Пес в ужасе удрал, что было воплощением доблести по сравнению с Педро. Он до того перепугался, что не смог даже выговорить молитву, рвавшуюся из груди: «Блаженные святые, пусть забирает всех грешных овец из этой стаи, но не тронет меня, смиренного страдальца», и только закрыл голову руками, поэтому так и не узнал, что видел вовсе не тридцатифутового медведя в тридцати футах поодаль, а семифутового медведя, который стоял у самого костра и отбрасывал черную тридцатифутовую тень на гладкую скалу за спиной. Обессилев от страха, бедный Педро рухнул ничком в пыль.

Когда он поднял голову, гигантского гризли и след простыл. Зато среди овец царило смятение. Несколько из них отбились и торопливо семенили из ущелья в ночь, а за ними гнался обычных размеров медведь – несомненно, детеныш того чудовища.

Педро уже не первый месяц пренебрегал молитвами, но впоследствии заверил отца исповедника, что в ту ночь наверстал все упущенное и еще до рассвета набрал солидный избыток. На заре он оставил пса сторожить стадо и отправился искать беглянок, поскольку знал, во-первых, что при свете дня опасности почти нет, а во-вторых, что хоть какая-то из овец уцелеет. Пропало довольно много, причем, по его подсчетам, получалось на два порядка больше, чем на самом деле, поскольку среди них были две черные. Как ни странно, овцы не разбежались, и Педро шел по их следу с милю по нехоженым землям, пока не набрел на другое закрытое со всех сторон ущелье, очень маленькое. В этом прибежище он и обнаружил пропавший скот, притулившийся там и сям на валунах и скалах: овцы стремились забраться повыше. Педро пришел в восторг и полминуты еще поработал над дополнительными молитвами про запас, однако, к своему огорчению, обнаружил, что овец невозможно никакими средствами уговорить спуститься со скал и выйти из ущелья. Одна-две овцы, которых ему удалось ловкостью и хитростью выманить к выходу, в ужасе отпрыгивали от чего-то на земле, что после пристального изучения оказалось – да, в этом Педро готов поклясться! – глубоким свежим следом гризли, протоптанным от стены до стены. Теперь все овцы снова очутились вне его досягаемости. Педро начал бояться за себя и заторопился к основному стаду. Положение осложнилось. Тот, первый, гризли был медведем обычных размеров и каждую ночь ел по овце, но новый, в чьи владения он вторгся, оказался чудовищем, медведем-горой, которому на один раз требовалось сорок-пятьдесят овец. Чем быстрее Педро отсюда уберется, тем лучше.

Было уже поздно, слишком поздно, и овцы устали и не могли уйти далеко, поэтому Педро подготовился к ночевке особенно тщательно: развел у входа в ущелье два больших костра, а спальное место себе устроил на помосте на дереве в пятнадцати футах от земли. Пса он предоставил самому себе.

Педро не сомневался, что большой медведь нагрянет ночью, ведь полсотни овец в маленьком ущелье были для такого зверя не более чем закуской. Он тщательно зарядил ружье, как, впрочем, и всегда, и забрался на дерево в свою постель. В его спальне при всех ее недостатках была отменная вентиляция, и вскоре Педро промерз до костей. Он завистливо поглядывал вниз, на своего пса, свернувшегося у костра, потом помолился, чтобы святые вмешались и направили медведя в стадо кого-нибудь из соседей, и даже указал, кого именно, во избежание недоразумений. Потом попытался убаюкать себя молитвами. В церкви, на мессе, этот метод никогда не подводил его, должен помочь и теперь. Однако в этот раз ничего не вышло. Миновал страшный полуночный час, приближалась серая заря, час тупого отчаяния. Это отчаяние нахлынуло на Тампико, и он испустил протяжный дрожащий стон, стуча зубами. Пес вскочил и бешено залаял, овцы зашевелились, но затем попятились во мглу, послышались их топоток и паническая толкотня, и рядом замаячила огромная темная фигура. Тампико схватил ружье и выстрелил бы, но тут его замутило от ужаса: до него дошло, что медведь был ростом тридцать футов, а до его помоста всего пятнадцать – как раз удобно для чудовища. Только безумец пригласил бы сейчас медведя к трапезе выстрелом. Поэтому Педро распластался на помосте лицом вниз и, прижав губы к щели между досками, изливал молитвы своему небесному заступнику, извинялся за неподобающую позу и выражал глубочайшую надежду, что ему это простится, ведь иначе никак, и что его мольбы достигнут цели, даже если исходят с нижней стороны помоста.

Утром он получил доказательство, что его молитвы были услышаны и приняты благосклонно. Медведь оставил следы, однако количество черных овец не изменилось, поэтому Педро набил карманы камнями и погнал стадо дальше, осыпая своих подопечных привычным потоком проклятий.

– Эй, Капитан, индюк безголовый! – выругался он, когда пес остановился попить. – Веди обратно эти погибшие души нечистой крови!

Брошенный камень придал приказу веса, и пес тут же кинулся его исполнять. Он забегал вокруг огромной стаи недовольной копытной саранчи и не давал овцам ни разбежаться, ни сбиться с пути, пока Педро играл вторую скрипку – большую, шумную и бестолковую.

Когда они шли по открытой равнине, глаз овцевода заметил человеческую фигуру – человек сидел на скале слева, высоко над ним. Педро пристально вгляделся в него; человек приветственно помахал ему и поклонился. Это означало: «Я друг», а если бы незнакомец жестом показал ему: «Проходи» – это могло бы означать: «Не приближайся, а то стрелять буду». Педро двинулся в его сторону, а потом сел. Незнакомец пошел навстречу. Это был охотник Лэн Келлиан.

Оба были рады «поговорить по-человечески» и обменяться новостями. В число последних новостей входили цены на шерсть, фиаско с битвой быка и медведя, а главное – чудовищный гризли, который истреблял овец Тампико; это были достойные темы для разговора.

– А, медведь-дьявол, адская тварь, медведь-гринго… прости, амиго, я хотел сказать, страшный, просто жуть!

Когда овцевод рассказал о гризли, преувеличив и поразительную хитрость медведя, который устроил себе личный загон для овец, и размеры чудовища – теперь они составляли уже сорок-пятьдесят футов, ведь для медведей этой породы характерен стремительный непрерывный рост, – глаза у Келлиана блеснули и он заметил:

– А что, Педро, сдается мне, ты когда-то жил в верховьях Хасаямпы, верно?

Это вовсе не указывало на то, что Педро жил в краю исполинских медведей, а намекало на расхожее мнение, что будто бы всякий отведавший хотя бы каплю воды из реки Хасаямпы, утрачивает способность говорить правду. Некоторые ученые, исследовавшие этот вопрос, утверждают, что таким удивительным свойством обладает не только Хасаямпа, но и Рио-Гранде, как, впрочем, и все остальные мексиканские реки со всеми их притоками, а также источники, колодцы, пруды, озера и оросительные каналы. Однако по воле случая Хасаямпа – самый известный водоем, обладающий этой примечательной особенностью. Мало того: чем выше по течению, тем сильнее действие, а Педро был родом с самых верховьев. Однако он бросился возражать и поклялся всеми святыми, что его рассказ правдив. Достал пузырек с мелкими гранатами, которые нашел среди мусора, из которого строят свои муравейники пустынные муравьи, потом убрал его обратно в сумку и достал другой пузырек со щепоткой золотого песка, который тоже собрал в те редкие часы, когда его не тянуло в сон, а овец не требовалось ни гнать, ни поить, ни забрасывать камнями, ни осыпать проклятиями.

– Вот, ставлю на то, что это правда!

У золота громкий голос.

Келлиан помолчал.

– Я не могу принять твое пари, Педро, мне нечего поставить, но за то, что у тебя в бутылке, убью твоего медведя.

– По рукам, – сказал овцевод, – если еще приведешь мне овец, которые сейчас морят себя голодом на скалах в Бакстеровом ущелье.

Белый человек согласился, и глаза у мексиканца вспыхнули. Золота в пузырьке было совсем чуть-чуть, долларов на десять-пятнадцать, однако этого хватило, чтобы охотник взялся за дело, хватило, чтобы заманить его, а больше ничего и не нужно. Педро знал этого человека: заставь его действовать – и он уже не будет думать о выгоде: взявшись за плуг, Лэн Келлиан закончит борозду любой ценой, отступать он не умеет. И Лэн снова нашел след Гризли Джека – своего давнего друга, который теперь вырос настолько, что и не узнать.

Охотник отправился прямиком в Бакстерово ущелье и обнаружил там примостившихся на скалах овец. У входа он нашел две недавно обглоданные туши, а вокруг – следы медведя средних размеров. Не нашел ни следа тропы – границы, протоптанной гризли, чтобы его пленницы не могли покинуть ущелье, пока не понадобятся ему. Однако овцы в тупом ужасе стояли на разных возвышениях и, как видно, предпочитали умереть от голода, лишь бы не спускаться вниз. Лэн стащил одну на землю, она тут же вскарабкалась обратно. Теперь он оценил положение, поэтому сделал возле ущелья загончик из чапареля, по одной выволок оцепенелых овец из их смертельной тюрьмы и посадил в загончик – всех, кроме одной. Потом наскоро перегородил вход в ущелье, вывел овец из загончика и не спеша погнал их к основному гурту.

Идти было недалеко, всего шесть-семь миль, но Лэн прибыл на место лишь поздней ночью.

Тампико с радостью отсыпал ему половину обещанного золотого песка. Они переночевали вместе – и, разумеется, никаких медведей не появилось.

Утром Лэн вернулся в ущелье и обнаружил, как и ожидалось, что медведь вернулся и зарезал последнюю овцу.

Охотник перетащил останки на плоскую проплешину, слегка присыпал медвежью тропу сухими веточками, а затем соорудил себе помост на дереве футах в пятнадцати над землей, завернулся в одеяло и заснул.

Матерый медведь редко наведывается в одно и то же место три ночи кряду; хитрый медведь не пойдет по собственному следу, который с предыдущего дня отчего-то изменился; опытный медведь ступает совершенно бесшумно. Но Джек не был ни матерым, ни хитрым, ни опытным. Он пришел в ущелье с овцами четвертый раз подряд. Прошел по собственному следу прямиком ко вкусным бараньим костям. Нашел след человека, но в нем было что-то непреодолимо привлекательное для него. И протопал прямо по сухим веткам.

– Крак! – затрещала одна.

– Крак-крак! – затрещала другая, и Келлиан на помосте проснулся и вгляделся во мглу – и вот на проплешине возле овечьих костей проступила темная фигура. Прогремел выстрел охотничьей винтовки, медведь фыркнул, развернулся, бросился в кусты, ломая ветки, и исчез.

Для Джека это было боевое крещение: пуля прошла по касательной, но оставила глубокую рану в спине. Фырча от боли и ярости, медведь продрался сквозь кусты и мчался вперед целый час, а потом лег и попытался зализать рану, но не мог дотянуться. Оставалось только тереться спиной о ствол. Он продолжил путь в сторону Таллака, в родные места, а там, в пещере под наваленными валунами, лег передохнуть. И все еще не находил себе места от боли, когда солнце встало в зените и в пещеру просочился странный запах горелого – он все усиливался, и медведя окутало клубами непроглядного дыма. Дым был до того удушливый, что Джеку волей-неволей пришлось забиться подальше, но чад преследовал его и вот уже стал невыносимым, и медведь бросился наружу через другой выход из пещеры. По пути он мельком заметил какого-то человека, который подбрасывал хворост в костер, горящий у входа, а ветер донес до медведя запах, подсказавший: «Это тот, кто вчера сторожил овец».

Как ни удивительно, в лесу дыма не было, только тоненькая струйка вилась среди деревьев, и Джек преспокойно побрел прочь. Он перевалил через холм, нашел ягоды и поел – это была его первая трапеза с тех пор, как он зарезал последнюю овцу. И побрел себе дальше, собирая плоды и выкапывая корешки, и так шел еще час-другой, но потом дым стал чернее, а запах горелого гуще. Медведь пытался уйти от них, но не спешил. Мимо торопливо пробегали олени и лесные зайцы и пролетали птицы. Послышался рев. Он становился громче, и Джек повернулся и зашагал туда же, куда мчались все лесные создания.

Весь лес пылал, ветер усиливался, и пламя набирало мощь, распространялось и металось, будто табун диких лошадей. В мозгу у Джека такие вещи не умещались, но инстинкт предупредил, что нужно сторониться того, что надвигается с ревом, изрыгает черные облака и летучие горящие хлопья сверху и рассылает волны жара понизу, – вот он и побежал, как и все остальные лесные обитатели. Как ни быстро он бежал – а лишь немногие животные могут обогнать гризли на пересеченной местности, – жаркий ураган настигал его. Ощущение опасности переросло чуть ли не в ужас – ужас такого рода, какого он раньше не знал, ведь сейчас не с чем было биться, нечему сопротивляться. Пламя окружало его со всех сторон, и бесчисленные птицы, зайцы и олени уже пали под натиском красного кошмара. Джек бешено ломился сквозь заросли чапареля и толокнянки, непроходимые для более слабых существ, которых настигала стихия; шерсть на нем тлела, рана была забыта, он думал только о спасении, когда кусты впереди расступились, и гризли, ослепленный дымом, полуобожженный, плюхнулся с берега в небольшое чистое озерцо. Шерсть на спине сказала «пш-ш-ш» – она уже готова была вспыхнуть. Гризли нырнул поглубже, глотнул прохладного питья, наслаждаясь безопасностью и возможностью остыть. И сидел глубоко под водой, пока выдерживали легкие, а потом медленно и осторожно поднял голову. Небо над ним превратилось в сплошную пелену пламени. В воду с шипением сыпался град из горящих веток и летучих угольев. Воздух раскалился, но дышать было можно, и медведь наполнил легкие до того, что ему было трудно удерживать себя под водой. В озере были и другие существа – и обожженные, и мертвые, маленькие у берегов, побольше на глубине, и одно из них очутилось рядом с ним. О, он знал этот запах; даже пожар, охвативший все леса Сьерры, не мог заглушить запаха охотника, который стрелял в него с помоста, и, хотя медведь не знал этого, именно этот охотник шел по его следу весь день и пытался выкурить из берлоги – и поджег лес.

И вот они сошлись лицом к лицу в самом глубоком месте озерца, их разделяло всего десять футов, а разойтись они могли футов на двадцать, не больше. Пламя стало непереносимым. И медведь, и человек торопливо вдохнули и нырнули под поверхность воды, каждый по своему разумению прикидывая, как теперь поступит другой. Через полминуты они вынырнули и оба с облегчением обнаружили, что противник не приблизился. Каждый старался держать над водой нос и один глаз. Но пламя разбушевалось и обжигало, и приходилось нырять и сидеть под водой, сколько хватит дыхания.

Огонь ревел, как ураган. Поперек озерца с треском рухнула могучая сосна и едва не зашибла человека. Всплеск воды по большей части потушил пламя, но от сосны веяло таким жаром, что человек был вынужден отодвинуться и очутился чуть ближе к медведю. В озерцо повалилось другое дерево, наперекрест первому, и убило койота. На пересечении стволы ослепительно вспыхнули, медведь попятился от них и оказался чуть ближе к человеку. Они уже могли дотянуться друг до друга. Винтовка, от которой не было никакого толку, осталась лежать на мелководье у берега, но охотник держал наготове нож и собирался с силами, чтобы защищаться. Этого не потребовалось – разбушевавшаяся стихия объявила перемирие. Они то ныряли, то всплывали, держа нос на воздухе и один глаз нацеленным на врага, – и провели так еще час, а то и больше. Красный ураган прошел дальше. В лесу висел густой дым, не давая дышать, но это можно было перенести, и когда медведь выпрямился в воде и повернул к берегу, в лес, человек заметил, как с косматой спины сбегает, подкрашивая воду, алая кровь. Он видел кровь, когда шел по следу. И понял, что это тот самый медведь из Бакстерова ущелья, Гринго, только не знал, что это его давний приятель Гризли Джек. Лэн выбрался из воды на противоположном от гризли берегу, и охотник и его добыча разошлись в разные стороны.

Огонь уничтожил леса на всем западном склоне Таллака, и Келлиан построил себе новую хижину на восточном склоне, где еще оставались зеленые участки; туда же перебрались и куропатки, и кролики, и койоты – и Гризли Джек. Рана у него быстро зажила, но как пахнет винтовка – он запомнил навсегда: это был опасный запах, новая, страшная разновидность дыма, с которой ему было суждено очень близко познакомиться и, более того, совсем скоро встретиться снова.

Джек спускался по склону Таллака, следуя сладкому аромату, пробуждавшему в нем память о прежних радостях, – запаху меда, хотя сам он этого не знал. С его тропы лениво удалилась стайка куропаток и вспорхнула на низкое дерево – и тут он уловил запах человека, а потом услышал треск вроде того, от которого ему стало так больно в ущелье с овцами, и одна из куропаток рядом с ним упала на землю. Гризли шагнул к ней, чтобы обнюхать, и в этот самый миг из кустов напротив вышел человек. Их разделяло меньше десяти футов, и они узнали друг друга, поскольку охотник увидел медведя с опаленной шерстью и раной в спине, а медведь учуял винтовку и кожаную одежду. Быстро, как это умеют гризли, то есть быстрее молнии, медведь поднялся на задние лапы. Человек отпрянул, споткнулся, упал – и гризли бросился на него. Охотник лежал лицом вниз, будто мертвый, но Джек не успел нанести удар – он уловил запах, заставивший его замереть. Обнюхал жертву – и этот запах словно отдернул завесу, волшебным образом возродил прошлое. Дни, проведенные в хижине охотника, были забыты, но чувства, связанные с этими днями, пробудились по приказу носа и сразу взяли верх. Нос жадно впитал аромат, и тот загасил всякую злобу. Настроение у гризли изменилось. Он повернулся и оставил охотника целым и невредимым.

О, слепец с ружьем! Ему не пришло в голову иного объяснения, кроме как «никогда не знаешь, что отмочит гризли, но если он тобой заинтересуется, всегда полезно лечь и замереть». Он и не подумал, что у косматого зверя могут быть добрые порывы, и потом, рассказав овцеводу о своих приключениях в озере, о том, как попал медведю в спину и потерял его след во время лесного пожара, добавил:

– Там, у хижины, когда он выскочил будто из-под земли и напал на меня, я уж думал, настал мой последний час. Почему он меня не прикончил, ума не приложу. Но вот что я скажу тебе, Педро: медведь, который резал твоих овец на горном выпасе и в ущелье, – это один и тот же медведь. У каждого медведя свои особые следы, и если отпечаток четкий, все приметы сразу видно, а этот всегда припадает на правую лапу.

– Карамба! А как же пятидесятифутовый медведь, которого я своими глазами видел, а?

– Похоже, перебрал ты накануне со своим зельем для овцеводов. Ничего, я до него еще доберусь.

И Келлиан начал долгую охоту и пустил в ход все известные ему приемы, чтобы обхитрить медведя. Лу Бонами получил приглашение присоединиться, поскольку его рыжий пес хорошо брал след. Они навьючили четырех лошадей снаряжением и отвели их за перевал на восточный склон Таллака и вниз – от пика Джека, который Келлиан назвал так в честь своего медвежонка, к озеру Опавший Лист. Охотник считал, что здесь можно найти не только Гринго, на которого он охотился, но и других гризли, поскольку пожар пощадил те места.

Они быстро разбили лагерь, растянули холщовый тент – не для защиты от дождя, а для тени – и, привязав лошадей на лугу, двинулись на охоту. Обошли все озеро Лист и составили представление о здешней живности по следам: много оленей, несколько барибалов[63], в том числе два-три коричного окраса, столько же гризли – и один след вдоль берега, на который Келлиан показал и бросил:

– Он.

– Ты имеешь в виду старого Гринго, про которого говорил Педро?

– Ага. Его пятидесятифутовый гризли. Я-то думаю, при дневном свете он ростом от силы футов семь, но по ночам, конечно, медведи сильно вырастают.

Рыжего пса пустили по следу, и он понесся, забавно потявкивая, а охотники со всех ног бросились за ним, спотыкаясь и время от времени крича псу, чтобы не бежал так быстро, так что шум они подняли отменный, и Гринго Джек, который прогуливался по склону высоко над ними, услышал его за милю. Его вел нюх, суливший ему много вкусного, и поэтому гризли двигался по ветру. Шум позади был такой любопытный, что медведю захотелось понюхать, что там, а для этого он повернул обратно, пересек склон выше того места, откуда слышался гвалт, спустился по наветренной стороне – и таким образом вышел на след охотников и их пса.

Нос мигом поведал ему обо всем. Вот охотник, к которому он когда-то проникся сочувствием, и два других запаха из давнего прошлого, оба ненавистные; теперь все три слились в один запах – запах врагов, и из горла медведя вырвалось весьма выразительное рокочущее «вуф».

Особенно его разозлил запах пса, хотя нет никаких сомнений, что медведь начисто забыл все, что было с ним связано, и лапы Гринго понесли его быстро и очень тихо – о да, совершенно бесшумно – по следам врага.

Там, где много камней и рытвин, собака едва ли обгонит медведя, а рыжего пса еще и постоянно останавливали охотники, поэтому медведь настиг их безо всяких затруднений. И зарысил за ними в сотне ярдов – отчасти потому, что ему было интересно преследовать собаку, которая преследовала его самого, – но тут порыв ветра донес до пса запах, возвещавший о появлении медведя сзади. Пес развернулся – к чему бежать по следу на земле, когда чуешь запах тела, – и помчался обратно, весь ощетинившись и тявкая уже иначе.

– Не понимаю, чего это он, – шепнул Бонами.

– Все в порядке, это медведь, – ответил Лэн, а пес, высоко подскакивая, бросился прямо навстречу врагу.

Джек слышал его, чуял его и вот наконец увидел, но разозлил его именно запах – густой запах того, кто издевался над ним в детстве. На медведя нахлынула ярость тех дней, и у него хватило хитрости, чтобы затаиться в засаде: он попятился в сторону с тропы в том месте, где она проходила под большим корнем, и, когда маленький рыжий самодур подбежал туда, Джек ударил его лапой, ударил так же, как несколько лет назад, но на сей раз с силой взрослого гризли. Пес даже не взвизгнул, второго удара не понадобилось. Охотники с полчаса искали его, стараясь не поднимать шума, а потом набрели на место гибели пса и узнали, как все было, из безмолвного рассказа многочисленных следов.

– Я с ним поквитаюсь, – прошептал Бонами: он любил своего никчемного шумного пса.

– Это точно Гринго Педро. Наверняка он сообразил пройти по собственному следу обратно. Но мы его проучим.

И они поклялись, что убьют этого медведя, если он сам их не достанет.

Лишившись собаки, они были вынуждены пересмотреть план охоты. Нашли два-три хороших места для бревенчатой западни, где деревья росли парами и образовывали естественные колонны, между которыми удобно было строить ловушку. Затем Келлиан вернулся в лагерь за топором, пока Бонами расчищал площадки.

Когда Келлиан подошел к их лагерю, он по привычке остановился и с минуту вглядывался. И уже хотел идти, когда краем глаза уловил какое-то движение. Напротив сидел на корточках гризли и смотрел на лагерь. Опаленная бурая шерсть на голове и шее и белые пятна по бокам не оставили сомнений, что Келлиан и Гринго, о котором говорил Педро, снова сошлись лицом к лицу. Стрелять было далековато, но Келлиан все же поднял винтовку и хотел было нажать на спуск, когда медведь вдруг нагнул голову и, подняв заднюю лапу, принялся вылизывать какую-то царапину. Теперь его голова и грудь оказались почти на одной линии от Келлиана – верная мишень, настолько верная, что Келлиан сразу и выстрелил. И не попал ни в голову, ни в плечо, но, как ни удивительно, задел челюсть и заднюю лапу, выбил медведю один зуб и вырвал кусок мякоти из пальца. Медведь рявкнул, вскочил и ломанулся на охотника вниз по склону. Келлиан взобрался на дерево и приготовился, но между ними как раз лежал лагерь, и медведь обрушил свой гнев на него. Один взмах лапы – и рухнул разорванный холщовый тент. Шмяк! – и полетели направо консервные банки. Бац! – рухнули налево мешки с мукой. Крак! – и мука из вспоротого мешка взвилась в воздух, словно дым. Бум! Хрясть! – и ящик со всякими мелочами повалился в костер. Бабах! – за ним последовал мешок патронов. Бам! – опрокинулось смятое ведро с водой. Дзинь, дзинь, дзинь! – и от всей посуды остались одни лишь никому не нужные осколки.

Келлиан, укрывшись на дереве, никак не мог прицелиться как следует и только ждал, пока эпицентр бури немного расчистится. Медведю попалась бутылка с плохо пригнанной пробкой. Он умело схватил ее лапами, выкрутил пробку и с комической ловкостью, говорившей о богатом опыте, поднес ко рту. Однако содержимое бутылки ему не понравилось, он сплюнул и вылил все на землю, а потом швырнул и бутылку; Келлиан глядел и только дивился. Тут из костра послышалось характерное «Крак! Крак! Крак!» – это начали взрываться патроны, сначала по одному, потом по два, по четыре – и уже без счета. Гринго завертелся на месте: он успел поломать и порушить все, что попалось на глаза. Треск, напомнивший Четвертое июля, ему не нравился, поэтому он вспрыгнул на склон и, хромая и переваливаясь, побежал на луг, где перепугал лошадей – и впервые дал охотнику возможность прицелиться хорошенько. Очередное свинцовое жало оцарапало ему бок – и Гринго развернулся и скрылся в лесу.

Охотники потерпели сокрушительное поражение. Прошла целая неделя, прежде чем они сумели исправить все разрушения, причиненные косматым налетчиком, и вернулись на озеро Опавший Лист с новыми запасами провианта и оружия, залатанным тентом и полным снаряжением. О своей клятве убить медведя они говорили мало. Оба понимали, что эта схватка свершится – схватка не на жизнь, а на смерть. И говорили не «если мы его убьем», а «когда мы его убьем».

Гринго был в ярости, однако сохранил благоразумие; оставив разоренный лагерь, он двинулся в обход горы и скрылся на южном склоне, где нашел себе тихое убежище в кустах толокнянки и лег, чтобы залечить раны и унять головную боль: пуля, выбившая зуб, сильно его контузила. Там он пролежал целый день и целую ночь, и временами на него накатывали жестокие приступы боли, так что шевелиться ему совсем не хотелось. Однако на второй день голод взял свое, и медведь покинул ложе и двинулся по ближайшему скальному гребню вслед за ветром, изучая все запахи. До него донесся запах горца-охотника. Что делать, медведь не знал, поэтому сел и не стал делать ничего. Запах сгущался, до медведя донеслись тяжелые шаги, они приближались, потом кусты раздвинулись, и появился всадник на лошади. Лошадь зафыркала и хотела развернуться, но на гребне было слишком узко, и любой неверный шаг мог обернуться серьезными последствиями. Ковбой придержал лошадь и, хотя был при оружии, не попытался стрелять в угрюмого зверя, который сидел поперек его дороги и только моргал. Это был опытный горец, и он применил прием, давно знакомый индейцам, у которых он, в сущности, и перенял его. Он стал «заговаривать» гризли.

– Эй, медведь, послушай, – начал он громко, – я тебе ничего плохого не сделаю. Я на тебя не в обиде, а у тебя нет никакого права таить обиду на меня.

– Гррр, – низко и глухо отозвался Гринго.

– Так вот, драться с тобой я не хочу, хотя мне и есть чем – вот у меня железяка наготове, – а хочу я только одного: чтобы ты сейчас подвинулся с этой узкой тропки и пропустил меня, куда мне надо.

– Гру-у-у-у, – проворчал Гринго.

– Дружище, я с тобой по-честному. Не трогай меня, и я тебя не трону, а мне просто нужен проход на пять минут.

– Гру-гру-у-у-уф, – был ответ.

– Понимаешь, тут негде обойти, дорога только одна, а ты, так уж вышло, сидишь прямо на ней. А мне туда надо, потому что повернуть я не могу. Ну как, по рукам? Никто никого не трогает и не обижает.

Нет ни малейших сомнений, что Гринго видел перед собой всего-навсего человека, который издавал диковинные, нестрашные, заунывные звуки, поэтому, выдавив «груф» напоследок, медведь поморгал, встал на лапы и побрел по склону, а ковбой заставил упиравшуюся лошадь пройти по тропе дальше.

– Ну-ну, – посмеивался он про себя. – Так я и знал, что подействует, – не было случая, чтобы не действовало. Медведи – они же все одинаковые.

А Гринго, если бы умел ясно мыслить, сказал бы: «Это какая-то новая разновидность человека».

Гринго брел дальше, насторожив нос, и мимо него проплывали без счета ароматы ягод, корешков, куропаток, оленей – и вот на него нахлынул новый приятный запах. Пахло не овцами, не дичью и не мертвечиной. Это был аромат живого мяса. Медведь последовал за ним и вышел на лужайку – и там они и оказались, эти невиданные звери. Их было пять, и они были рыжие и рыжие с белым, огромные, с него размером, но он их не испугался. В нем пробудился охотничий инстинкт, а с ним и охотничье безрассудство и честолюбие. Он подкрался к ним с наветренной стороны, чтобы не потерять их запаха и одновременно не дать им почуять медведя. Добрался до границы леса. Здесь нужно было остановиться, иначе его увидели бы. Рядом был водопой. Гринго тихонько попил, потом залег в кустах и стал наблюдать. Так прошел час. Солнце село, и коровы встали, чтобы попастись. Одна, поменьше прочих, подошла ближе, а потом вдруг целеустремленно двинулась к водопою. Гринго выжидал и, когда корова поскользнулась на глине и оступилась, встал на дыбы и навалился на нее со всей мощи. Он нацелился ей прямо в череп, и удар попал в цель. Только вот Гринго ничего не знал о рогах. Острый молодой рог, загнутый вверх, сломался под ударом его лапы, однако удар утратил половину силы. Корова рухнула, но потянула Гринго за собой, и он разъярился от боли в раненой лапе и стал крушить все вокруг. Остальные коровы в ужасе разбежались. Гризли схватил телку зубами, потом взобрался по склону к своему логову и, запасшись пищей, снова залег залечивать раны. Болели они сильно, но были не опасны, и уже через неделю или около того Гризли Джек совершенно поправился и снова рыскал по лесам вокруг озера Опавший Лист, наведываясь и на юг, и на восток, поскольку он рос и расширял территорию: царь разведывал свое царство. Время от времени он встречал себе подобных и мерялся с ними силами. Иногда он побеждал, а иногда и проигрывал, но с течением месяцев все рос, учился и набирался мощи.

Келлиан прилежно следил за ним и узнавал, по крайней мере, о главных событиях в его жизни, поскольку у медведя было несколько особенностей, приметных для охотника. Изучение следов показало, что в передней лапе у него появилась круглая рана, а на задней был поврежден палец. Но этим дело не ограничивалось: охотник подобрал в разоренном лагере, где стрелял в медведя, обломки кости и после долгих сомнений заключил, что медведь сломал клык. Келлиан не спешил никому рассказывать, что он одним выстрелом выбил зверю зуб и повредил палец на задней лапе, пока не появилось надежных доказательств.

Одинаковых зверей не бывает. Те, кто живет стадом, похожи друг на друга больше одиночек, а гризли принадлежат как раз к последним и обладают ярким характером. Почти все гризли отмечают на деревьях свой рост, поскольку чешут спины, а некоторые еще и опираются на дерево и царапают его передними лапами, а иногда обнимают передними лапами ствол и дерут кору задними. Гринго метил деревья по-особому: сначала чесал спину, а потом поворачивался и точил о ствол зубы.

Все это Келлиан выяснил, когда однажды изучил одно из любимых деревьев Гринго. Он все утро ходил по следу медведя, нашел хороший след на сухой пыльной тропе и из него узнал, что винтовка изувечила медведю палец на задней лапе, а в передней появилась большая круглая рана – та самая, которую оставил коровий рог. Когда охотник подошел к дереву, на котором Гринго вырезал свои инициалы, ему стало ясно, что это следы медвежьих зубов, а один верхний клык обломан: теперь охотник безошибочно опознал добычу.

– Тот же самый старый медведь, – сказал Лэн своему приятелю.

За все это время им ни разу не удалось увидеть гризли, поэтому напарники решили поставить несколько западней. Их строят из тяжелых бревен с опускающейся дверью из толстых обтесанных досок. В дальнем конце вешают приманку, и если ее дернуть, дверь падает. Чтобы построить четыре такие ловушки, понадобилась неделя тяжелой работы. Охотники не стали сразу заряжать их, поскольку ни один медведь не подойдет к чему-то новому и подозрительному. Некоторые медведи не приближаются к западням, пока те не посереют от погоды. Но Лэн и Лу убрали все стружки и перемазали свежее дерево грязью, потом натерли западни изнутри лежалым мясом и повесили на крюк в каждой западне по куску тухлой оленины.

Потом они три дня не подходили к ловушкам, поскольку знали, что сначала нужно дать выветриться человеческому запаху, после чего обнаружили, что все западни, кроме одной, сработали: двери у них упали. Бонами разволновался: на подходе они пересекли след гризли. Но Келлиан долго всматривался в пыль и вдруг расхохотался.

– Только взгляни. – Он показал на след, похожий на медвежий, но не больше двух дюймов в длину. – Вот какого медведя мы найдем в западне, с пушистым хвостом.

И Бонами тоже рассмеялся, когда понял, что жертвой огромной западни стал всего-навсего маленький скунс.

– В следующий раз повесим приманку повыше и сделаем так, чтобы дверь ходила потуже.

Они натерли башмаки лежалым мясом, обошли западни, а потом не трогали их неделю.

Некоторые медведи не едят почти ничего, кроме корешков и ягод, другие больше всего на свете обожают огромных черных лососей, которых выуживают из запруд во время дальнего «гона», а есть медведи, питающие особое пристрастие к мясу. Такие встречаются редко, поскольку со временем они становятся особенно свирепыми и рано погибают. Гринго был из таких, и вырос он похожим на мускулистых, откормленных мясом древних гладиаторов: крупнее, сильнее и драчливее своих сородичей, живущих на плодах и кореньях. Этому противоречила любовь к меду. Охотник, шедший по следу, знал, что Гринго не пропускает ни одного пчелиного гнезда, а когда не находит, объедает даже мелкие цветы-медоносы вереска, свисающие, словно колокольчики на санях. Келлиан сразу заприметил эти знаки.

– Знаешь, Бонами, нам надо раздобыть меду.

Если у вас нет меда, чтобы напоить пчел-проводников, не так-то просто найти пчелиное гнездо, поэтому Бонами поскакал в долину, в ближайший лагерь – овцеводческий лагерь Тампико – и раздобыл там не мед, а немного сахара, из которого они сделали сироп. Затем изловили пчел в трех-четырех разных местах, пометили клочками ваты, напоили сиропом и отпустили, следили за ними, пока клочки ваты не скрылись из виду, а потом прошли туда, где пересекались все линии полета, и нашли там улей. После чего на крюки в ловушках охотники повесили по мешку, полному сотов, и ночью, когда Гринго вернулся в те края размашистой рысью, которая позволяет покрыть много миль, не зная устали, словно паровоз, его сторожевой нос уловил чарующий аромат, суливший небывалые радости. Тогда Джек принялся рыскать по окрестностям, поскольку до источника запаха была еще целая миля, и обнаружил любопытную бревенчатую пещерку; он остановился и принюхался. Пахло охотниками, это да, но все перекрывал аромат радости. Джек походил туда-сюда, чтобы удостовериться, и понял, что запах доносится изнутри пещерки. Тогда он осторожно вошел. Из-под ног у него разбежались лесные мыши. Гризли понюхал приманку, лизнул, помял губами, обмазал слюной, пришел в восторг, потянул, чтобы добыть побольше, – бам! – тяжелая дверь за спиной обрушилась, и Джек оказался в ловушке. Он испуганно попятился, наткнулся на дверь и наконец-то почуял опасность. С трудом развернулся и налег на дверь, но она была прочная. Джек изучил западню, прощупал все бревна, нашел места, где их закругленные бока было проще прогрызть зубами. Но бревна не поддались. Он все перепробовал, драл крышу и пол, но кругом были только тяжелые твердые бревна, намертво сколоченные гвоздями.

Пока он бушевал, взошло солнце, и в щелях между досками двери посветлело; тогда медведь обрушил всю свою мощь на нее. Дверь была плоская, уцепиться было не за что, но медведь молотил ее лапами и драл зубами и отломал все доски по очереди. Последний удар – и обломки рухнули. Джек снова очутился на свободе.

Люди прочитали все это, будто открытую книгу – и даже лучше, поскольку щепки не лгут, а след, который вел в западню и обратно, был следом матерого медведя с изувеченным пальцем на задней лапе и странным, круглым, как затычка, шрамом на передней, а по бревнам внутри, хотя они мало пострадали, было видно, что у него сломан зуб.

– На этот раз мы его поймали, но он нас перехитрил. Ну ничего, еще поглядим.

И они не сдались – и поймали его снова, поскольку устоять перед соблазнительным запахом меда Джек не мог. Но наутро охотники не нашли ничего, кроме разломанной в щепки западни.

Брат Педро знал одного человека, которому случалось ловить медведей, и овцевод припомнил, что важно сделать дверь не столько прочной, сколько светонепроницаемой, и они обили дверь снаружи толем. Но Гринго уже сообразил, как устроены такие западни. Он не стал ломать дверь, сквозь которую не просачивался свет, а просто подсунул под нее лапу и поднял, когда доел приманку. Так он дурачил охотников и объедал приманки во всех ловушках, пока Келлиан не сделал так, чтобы дверь опускалась в глубокую борозду, и теперь медведь не мог подцепить ее даже когтем. Но уже похолодало. Снег в горах становился все глубже. Следы медведя исчезли. Охотники поняли, что Гринго залег в зимнюю спячку.

Апрель заставил снега Сьерры стечь обратно в объятия Матери-Моря. Зеленые дятлы звонко горланили от счастья. Они-то думали, будто все дело в том, что в запасе в дубовом дупле осталось несколько желудей, но на самом деле в них просто бурлила жизнь. Этот крик был для них как музыка для дрозда, как колокола для нас – способ громким гвалтом оповестить весь свет, как они рады. Олени резвились, куропатки галдели, ручьи журчали – все было полно шумной радости.

Келлиан и Бонами возобновили поиски гризли.

– Пора ему просыпаться, а в низинах еще полно снега – легко будет выследить.

Они хорошо подготовились к долгой охоте. Мед для приманок, мощные стальные капканы с крокодильими зубами, ружья – все это входило в снаряжение. Прошлогодние западни, которые состарились и стали только лучше, охотники починили, повесили новую приманку, и в них попало несколько барибалов. Но Гринго, даже если и был рядом, научился их обходить.

Он бродил поблизости, и вскоре охотники узнали об этом. Зимняя спячка завершилась. Они обнаружили в снегу след с затычкой, а рядом – или чуть впереди – нашелся другой след, оставленный медведем поменьше.

– Гляди. – Келлиан показал на маленькие следы. – Он нашел пару, у Гринго медовый месяц.

И он прошел по следу немного дальше, не рассчитывая найти медведей, а просто изучая их перемещения. Так он ходил несколько раз и на много миль, и следы о многом рассказали ему. Вот рядом с первыми двумя появились следы третьего медведя. Вот знаки битвы – и черным по белому написано, что соперника прогнали, а пара двинулась дальше. Один раз след повел охотника по каменистому склону туда, где большой медведь устроил романтический ужин – там лежал полуобглоданный труп молодого бычка, а красноречивая земля многое рассказала о борьбе, предшествовавшей пиру. Медведь, словно похваляясь своей силой, схватил быка за нос и некоторое время вел его – так говорила вытоптанная на несколько десятков шагов почва, – а бычок вырывался и мычал, что, безусловно, было сладкой музыкой для дамских ушек, пока Гринго не решил, что пора уложить его ударами стальных лап.

Один раз охотники увидели влюбленных – на миг им предстал огромный гризли, да такой, что они чуть не поверили россказням Тампико, а рядом – медведица поменьше, чей волнистый мех переливался на солнце каштановыми и серебряными искорками.

– Ах, какая красота, лучше и на свете нет!

И охотники проводили ее взглядом, когда она удалилась в чапарель. Это была совсем узкая полоска кустов, медведи должны были через минуту выйти с другой стороны, и охотники приготовились стрелять, но по какой-то непостижимой причине пара так и не появилась. Медведи остались в убежище и успели уйти далеко, прежде чем охотники поняли, что происходит; больше их не видели.

Зато их видел Фако Тампико. Навестив брата-овцевода, он охотился в предгорьях на востоке, рассчитывая добыть оленя, и тут его черные глазки приметили пару медведей, которые бродили в лесах, все еще очарованные друг другом. Медведи были далеко внизу. Ему ничего не угрожало, он выстрелил и смертельно ранил медведицу – перешиб ей хребет. Она закричала от боли и упала – и пыталась встать, но тщетно. Гринго заметался, высматривая врага, и Фако выстрелил снова. Грохот выстрела и дым подсказали Гринго, где затаился человек. Он в ярости взобрался на скалу, но Фако залез на дерево, и Гринго вернулся к подруге. Фако выстрелил снова, и Гринго предпринял еще одну попытку добраться до него, но не смог отыскать и побежал обратно к своей каштаново-серебристой невесте.

Неизвестно, как так вышло, нарочно или случайно, но, когда Фако выстрелил в третий раз, Гринго Джек попал на линию огня, и пуля угодила в него. Это была последняя пуля Фако; гризли снова ринулся на скалу, но не нашел следов врага. Фако ушел – перешел через места, где медведю не пройти, и вскоре был уже в миле оттуда. Большой медведь захромал к подруге, но она больше не отвечала на его прикосновения. Некоторое время он пробыл рядом с ней, но никто не пришел. Серебристая шкура не досталась никому, а когда труп утратил всякое сходство с возлюбленной Гринго, медведь покинул те места.

Мир был полон охотников, ловушек и ружей. Медведь двинулся на нижние склоны, где паслись овцы и где он когда-то совершал набеги на стада Педро. Гризли хромал, поскольку его снова подстрелили. Уловил запах врага, убившего его каштаново-серебристую подругу, и пошел было по следу, но он оборвался там, где началась конная тропа. Однако медведь снова почуял недруга ночью – запах мешался с запахом овец, который когда-то был так хорошо знаком Джеку. Теперь он решил пойти по следу, донимаемый яростью и болью. Запах привел его к убогой хижине поселенцев, дому родителей Тампико, и при приближении огромного медведя из задней двери выскочили два человека.

– Муж мой, молись! – вопила женщина. – Молись всем святым, пусть спасут нас!

– Где мой пистолет? – закричал ее муж.

– Уповай на святых! – пролепетала перепуганная женщина.

– Если бы у меня была пушка или если бы это была кошка – уповал бы, но с моей хилой перечницей против этой махины лучше уповать на дерево! – И старик Тампико взобрался на сосну.

Гризли заглянул в хижину, потом двинулся в свинарник, задрал там самую крупную свинью – это был для него новый сорт мяса – и утащил ее себе на ужин.

В свинарник он наведывался еще не единожды. Питался свининой, пока рана не зажила. Один раз на него устроили засаду – установили ружье, которое выстрелило, когда он открыл дверь и тем самым дернул пружинку, – но оно было нацелено слишком высоко. Овцеводы рассудили, что шесть футов для такого медведя будет в самый раз; пуля пролетела у него над головой, и он остался цел – надежное доказательство, что он дьявол. Гризли усвоил, что любой человеческий запах – это запах опасности. Поэтому он покинул долину, где стояла хижина, и двинулся вниз, к равнинам. Как-то ночью он проходил мимо дома и обнаружил какую-то полую штуковину, из которой восхитительно пахло. Это был десятигаллоновый бочонок, в котором держали сахар, и немного сахара пристало ко дну; медведь сунул туда свою большую голову и застрял, а край бочонка был утыкан гвоздями. Гризли заметался, бешено цепляясь за бочонок когтями и завывая, пока выстрел из верхнего окна не заставил его дернуть головой с такой силой, что бочонок разлетелся на куски, и он снова прозрел.

Так у него мало-помалу зародилось убеждение, что приближаться к берлоге человека нельзя, иначе жди беды. С тех пор он искал добычу в лесу или на равнине. Однажды он уловил запах того самого человека, который привел его в ярость в тот день, когда он потерял свою красавицу-подругу. Гризли взял след и, двигаясь невероятно тихо для такой туши, прочесал чапарель и толокнянку, миновал несколько островков камыша и наконец очутился на равнине. Запах, который вел его, стал свежее. Вдали показались белые пятнышки – они куда-то двигались. Медведю эти пятнышки ничего не говорили, поскольку он никогда не чуял диких гусей да и видел их считаные разы, а след, по которому он шел, тянулся дальше. Гризли промчался по нему – и вот уже камыш впереди тихо зашелестел, и запах следа превратился в запах тела. Тяжелый треск, один удар – и гусиная охота закончилась, не начавшись, а овцы Фако перешли по наследству к брату.

Как модное поветрие подчас нарушает течение жизни человека, так и среди животных одного вида иногда ни с того ни с сего зарождаются повальные увлечения. В тот год все здоровые гризли в Сьерре вдруг ощутили непреодолимую тягу к говядине. Гризли издавна славились как существа, которые питаются кореньями, собирают ягоды и в целом безобидны, если их не трогать, но теперь они все как один повадились на пастбища и словно бы решили перейти на сугубо мясной рацион.

Нападениям подвергались все стада по очереди, будто всю округу поделили между собой на охотничьи угодья несколько медведей, отличавшиеся невероятными размерами, хитростью и разрушительной силой. Скотоводы назначили награды, щедрые награды, огромные награды и, наконец, колоссальные награды – но медведи не отступали. Убить удалось лишь очень немногих, и овцеводы, склонные к мрачным шуткам, стали называть стада не по клеймам скота, а по прозвищу гризли, облюбовавшего это стадо.

Об этих медведях новой породы рассказывали чудесные истории. Самого быстрого звали Вихреног, плейсервильский истребитель скота, который нападал из кустов за тридцать ярдов, но не знал промаха – бычки не успевали повернуться и убежать – и даже ловил пони на равнине, если они не отличались проворством. Самым хитрым был Колтун, гризли с реки Мокелумн, который предпочитал породистый скот – из пятидесяти голов выбирал барана-мериноса или корову герефордской породы с белой мордой, – задирал по быку или корове каждую ночь, но никогда не возвращался к добыче, не попадался в ловушки и не соблазнялся отравой.

А медведя по прозвищу Затычка с Перистой реки не видел почти никто. Он был окутан завесой ужасной тайны. Перемещался и охотился только по ночам. Его любимым лакомством были свиньи, но убивал он и людей – и много.

Но больше всего разговоров было о гризли Педро. Как-то ночью Хасаямпа – так прозвали овцевода – пришел в хижину Келлиана.

– Говорю тебе, он еще здесь. Тысячу овец у меня зарезал. Ты мне говорил, убьешь его, а не убил. Здоровенный – выше вон того дерева. Ест только овец, зато сколько. Говорю тебе, это дьявол Гринго, медведь-дьявол. У меня три коровы – две жирные, одна худая. Жирных он задрал, а худая сбежала. Он катается в пыли, поднимает много пыли. Корова подходит посмотреть, что за пыль, он хватает ее и убивает. У моего папаши пчелы. Этот дьявол-медведь гложет сосновую кору, я это знаю по сломанному зубу. Перемазывает себе всю морду и нос сосновой смолой, чтобы пчелы не жалили, потом подъедает всех пчел. Вот дьявол же, с какой стороны ни взгляни. Находит гнилую толокнянку и наедается, пока не опьянеет, а потом буйствует и режет овец забавы ради. Схватил большого быка за нос и таскал его, как крысу, забавы ради. Да ладно только коров и овец, вот и Фако убил тоже просто забавы ради. Дьявол. Ты мне обещал убить его, а не убил.

Такой была вкратце взволнованная речь Педро.

А был и еще один – большой медведь, который владел пастбищами от Станисласа до Мерседа, и его прозвали Горным Монархом. Считалось, что нет на свете медведя крупнее, да что там, все были в этом уверены, а еще – что он сверхъестественно умен. Коров он резал, чтобы есть, а гонял овец и побеждал быков ради удовольствия. Говорили даже, что, если где-то появится особенно большой бык, это обязательно привлечет Монарха: он не упустит случая славно побороться с достойным противником. Но этого истребителя скота – овец, коров, свиней и лошадей – знали исключительно по следу. Никто никогда не видел его, и его ночные набеги, похоже, были продуманы с величайшим мастерством, чтобы избежать любых ловушек.

Скотоводы объединились и предложили немыслимую награду за каждого гризли, убитого в тех краях. Пришли охотники на медведей и поймали несколько бурых и коричневых, но скот продолжал гибнуть. Они поставили западни получше, из прочной стали и железных прутьев, и в конце концов медведь-убийца с Мокелумна все-таки попался, и да, следы в пыли рассказали, как он пришел и сделал роковой шаг, но и сталь ломается, и железо гнется. Следы огромного медведя поведали, как все было: некоторое время он бился и кусал жесткую черную змею, впившуюся ему в лапу, а потом нашел валун, разбил капкан о него и высвободил лапу. С тех пор он с каждым годом становился все хитрее, крупнее и опаснее.

Келлиан и Бонами спустились с гор, соблазненные предложенными наградами. Они осмотрели огромные следы и узнали, что скот никогда не режут в разных местах одновременно. И начали разведку и подготовку к охоте. В конце концов они разыскали хорошие отпечатки лап различных чудовищ в сухой почве, причем эти отпечатки были далеко друг от друга, и оказалось, что скот везде убивают одинаково: ломают шею и раздирают морду; и в довершение всего метки на деревьях, где медведи терлись спиной и точили зубы, неизменно указывали на сломанный клык – один и тот же на всех территориях, и Келлиан со спокойной уверенностью сказал скотоводам:

– Гринго Педро, старый Затычка, Плейсервильский Гризли и Горный Монарх – это все один и тот же медведь.

Маленький человечек с гор и большой человек с предгорий поставили перед собой задачу одолеть медведя, и решимость их была так велика, что от препятствий только крепла – как запруженная река.

Всякого рода ловушки против медведя были бесполезны. Стальные он ломал, бревенчатые не выдерживали массированного натиска этого слона в медвежьей шкуре, приманки его не искушали, а к недоеденной добыче он не возвращался никогда.

Однажды два неугомонных юных охотника выследили его до каменистой лощины. Лошади туда не пошли; мальчики спешились, и больше их никто не видел. У мексиканцев медведь вызывал суеверный ужас, они считали, что убить его невозможно, и он еще год провел в земле скотоводов, но теперь его все знали и боялись как Горного Монарха, который убивает по ночам на равнинах, а на день уходит в свою твердыню в предгорьях, куда верхом не добраться.

Бонами пришлось уехать по делам, но Келлиан все лето и даже зиму, поскольку гризли больше не ложился в берлогу, рыскал по окрестностям, однако каждый раз либо опаздывал на встречу с Монархом, либо опережал его. И уже сдался, не от отчаяния, а от недостатка средств, когда один богатей, журналист из города, объявил, что увеличит награду вдесятеро, если Келлиан не убьет Монарха, а доставит его живым.

Келлиан послал за старым напарником, и, когда пронесся слух, что вчера ночью на пастбище «Колокол с чертой» знакомым манером погибли три коровы, охотники помчались туда, не щадя ни себя, ни лошадей. Десятичасовой ночной перегон всегда изматывает лошадей, но люди обладали железной стойкостью, к тому же и минуты не прошло, как им вывели свежих коней. Вот погибшая скотина, а вот и огромные следы лап с круглым шрамом-затычкой – красноречивая подпись. Келлиан взял след медведя лучше всякой гончей. В пяти милях у подножия гор были непроходимые заросли чапареля. Огромные следы уходили туда, но наружу не выходили, поэтому Бонами остался на часах, а Келлиан поскакал обратно с новостями.

– Седлайте самых лучших коней! – приказал он.

Все схватили винтовки и надели патронташи – и тут Келлиан велел подождать.

– Послушайте, ребята, он от нас никуда не денется. До ночи он не попытается выйти из чапареля. Если мы его пристрелим, то получим награду скотоводов, а если захватим живым, а это нетрудно на открытой равнине, получим награду из газеты, в десять раз больше. Давайте оставим ружья, хватит нам и арканов.

– Ружье под рукой – это всегда полезно!

– Нет, знаю я вас – вы не упустите случая проучить его как следует, поэтому ружья не берем. Лассо даст прибыль в десять раз больше.

Трое из партии все-таки взяли с собой тяжелые револьверы. Семеро доблестных всадников на семи лучших конях выехали в тот день на встречу с Горным Монархом. Он не показывался из кустов, ведь было еще утро. Они бросали туда камни и кричали, чтобы выманить его, но все было напрасно, пока по равнинам не повеяло полуденным ветерком – это с гор опускался прохладный воздух. Тогда охотники подожгли траву в нескольких местах, и огонь и дым, стелясь ковром, достигли зарослей кустарника. Послышался треск громче пламени, кусты закачались, и оттуда выскочил медведь Монарх, Гринго, Гризли Джек. Тогда всадники окружили его, вооруженные не ружьями, а змеями из сыромятной кожи, чей свист в воздухе сулил медведю смертельные оковы. Люди были спокойны, но кони от страха фыркали и шарахались. Гризли помотал головой, посмотрел на всадников – вскользь, – даже не глянул на лошадей, не спеша развернулся и зарысил в гостеприимные холмы.

– Ну, давай, Билл! Мануэль! Дело за вами.

О благородные кони, о отважные люди! О великолепный старый гризли – так и вижу вас теперь! Хранители скота и истребитель скота сошлись лицом к лицу!

Трое всадников из тех, кого ни разу не выбивали из седла, мчались по равнине, припадая к земле, словно ястребы, их лассо кружились и пели, пели все тоньше и тоньше, и Монарх в большом недоумении, но еще даже не рассерженный, привстал на задние лапы и взглянул на людей и коней с этой огромной высоты. Если правду говорят, что победитель забирает силу жертвы, то эта исполинская грудь, эти лапы толщиной с бычью шею обладали мощью тысячи быков и баранов, которых он одолел в битве.

– Карамба! Ну и медведь! Педро не так уж и приврал.

Пиу! Пиу! Пиу! – полетели лассо. Шшух! Шлеп! – упали они – одно, два, три. Эти люди не промахивались. Три лошади отпрянули в стороны, три веревки натянулись, чтобы удержать за шею одного гигантского зверя. Но ловкие лапы взметнулись быстрее мысли. Веревки соскользнули, однако пришпоренные ковбойские лошади, готовые к встряске, удержались на ногах и понеслись прочь, волоча за собой длинные лассо.

– Эй, Хэл, эй, Лэн! Перехватите его!

Гризли не нравился этот неравный бой, и он побежал к горам. Но проворный мексиканец в серебряной портупее со свистом послал ему вслед свое кожаное лассо, а потом поднял лошадь на дыбы, и меткая петля обвила ногу медведя, а мощный рывок заставил Монарха остановиться. Он коротко и громко рыкнул от ярости и повернулся; огромные челюсти впились в веревку – петля скользнула чуть ли не до ушей – и перегрызли ее, как собака перегрызла бы сухую ветку, так что конь мексиканца только шарахнулся.

Теперь всадники кружили вокруг добычи и выжидали время. Не раз и не два лассо охватывало шею медведя, но он скидывал его, будто играючи. Но потом его снова поймали, теперь уже за лапу, и чуть не повалили весом двух мощных скакунов, и тут уж он вспылил. В нем пробудились старые воспоминания, точнее, старые привычки, восходящие к тем дням, когда он научился отбиваться от тявкающей своры, которая увертывалась от его ударов. Он был уже далеко от сожженных зарослей кустарника, но поблизости оказался один куст, и медведь встал к нему широкой спиной и стал поджидать врага. Охотники гнали оробевших лошадей все ближе и ближе, а Монарх только смотрел и ждал, как когда-то поджидал собак, пока лошади не сбились в кучу, едва не задевая друг друга боками, и вот тогда он обрушился на них, будто лавина. Что устоит под натиском гризли? Земля дрогнула, когда он прыгнул, и затряслась, когда он нанес удар. Три человека и три лошади – и все мешали друг другу. Поднялась густая пыль, и они только поняли, что он ударил – раз, другой, третий! Лошади упали и не поднялись.

– Санта-Мария! – раздался предсмертный крик, и оставшиеся в седле всадники кинулись прочь, чтобы выманить медведя. Погибли три лошади и один человек, еще один умирал – и лишь один уцелел.

– Крак, крак, крак! – загремели пистолеты, и медведь помчался, переваливаясь всей своей огромной тушей, в уютные холмы, а четверо всадников с Келлианом во главе следовали за ним по пятам. Вот они обогнали его, развернулись, встали к нему лицом. Пули нанесли ему несколько ран.

– Не стреляйте, не стреляйте, возьмем его измором! – крикнул Келлиан.

– Измором? Да ты посмотри на Карлоса и Мануэля! Долго ли ждать, когда и остальные полягут рядом с ними!

И пистолеты в руках разъяренных ковбоев палили, пока не разрядились, а Монарх только пускал пену изо рта от ярости.

– Спокойно! Держитесь! – закричал Келлиан.

Его лассо взметнулось в тот миг, когда истребитель коров поднял лапу, и захлестнуло ее.

Пиу, пиу! – засвистели еще два аркана и стянули шею медведя. Если лассо обвивает быка за мощную, как дубинка, ногу, он попался, но гризли только поднял ловкую, как человеческая рука, лапу, которая сужалась к концу, и высвободил ее одним рывком. Но два лассо на шее держали его крепко, и выкрутиться из них он не мог. Лошади, тянувшие лассо, душили его, люди кричали, надвигались, ждали нового случая, и тут Монарх, крепко упершись обеими передними лапами, напрягся, выгнул могучие плечи и, хотя ему было трудно дышать, откинулся назад и потянул за веревки, как Самсон пошатнул столбы дома Ваала[64], и поволок лошадей вместе со всадниками на себя, все сильнее и сильнее – в земле остались длинные борозды, а медведь все волок их и пятился все быстрее и быстрее. Глаза его остекленели, язык свесился.

– Держи его! Не отпускай! – кричали все, и два ковбоя с лассо сошлись вместе, чтобы лучше сопротивляться; тогда Монарх, огромный, ослепленный ненавистью, решил, что пора, и молнией бросился вперед.

Лошади отпрянули от него – но не совсем, второй не хватило всего-то дюйма. Страшная лапа со стальными крючьями скользнула по ее боку. Как невинно это звучит! Но что это означает, лучше не описывать.

Всадники в страхе отпустили лассо, и Монарх, рыча, отфыркиваясь и прихрамывая, поволок веревки за собой в горы, чтобы там спокойно перегрызть их, а остатки доблестного отряда, понуро переругиваясь, потянулись восвояси.

Никто не жалел резких слов. Все проклинали Келлиана.

– Все он виноват. Почему нам нельзя было взять ружья?

– Мы все на это согласились, – был ответ, на что посыпались новые оскорбления.

В конце концов Келлиан побагровел, терпение покинуло его, и он выхватил пистолет, который до этого прятал, и обидчик «получил свое».

– А теперь что, Лэн? – спросил Лу, когда они тем вечером сидели у костра в полном унынии.

Келлиан помолчал, а потом глаза его блеснули, и он медленно и серьезно произнес:

– Лу, это самый крупный медведь на свете. Когда я увидел его – как он сидел, огромный, как утес, и шлепал лошадей, будто мух, – то прямо-таки восхитился. Он самое великое, что поселил Господь в этих горах. Я мечтал поймать его и раньше, а теперь, Лу, я твердо решил поймать его, поймать живым, даже если на это уйдет вся моя жизнь. Думаю, я и один управлюсь, но, надеюсь, с тобой будет проще. – И в глазах Келлиана засветилась искра, которой нет названия на человеческом языке.

Они разбили лагерь в горах, поскольку на ранчо им больше не были рады: скотоводы считали, что заплатили слишком дорого. Некоторые даже решили, что Монарх не такой уж плохой сосед, поскольку овцы боятся его и не разбегаются. Награду за его поимку скотоводы отменили, но награда, обещанная в газете, оставалась в силе.

– Я хочу, чтобы этого медведя доставили мне, – был краткий, но емкий ответ богатого журналиста на новости о схватке с ковбоями.

– Что ты теперь будешь делать, Лэн? – спросил Лу.

В каждом мосте найдется гнилая дощечка, в каждом заборе отыщется дырка, у каждого великого человека есть слабое место, и Келлиан, поразмыслив, понял, каким безумием было идти против могучего медведя, уповая только на грубую силу.

– Стальные капканы не годятся, он их только ломает. Лассо тоже, и про бревенчатые западни он теперь знает все. Но у меня есть план. Сначала мы проследим за ним и узнаем, где границы его владений. По моим расчетам, это займет три месяца.

И они приступили к делу. Назавтра же взяли след медведя, нашли перегрызенные лассо. Они преследовали его день за днем. Разузнали все, что можно, на всех ранчо и у всех скотоводов, и те рассказали им такое, что и не верилось.

Лэн говорил, три месяца, но на осуществление их плана ушло целых полгода, а Монарх тем временем сеял и сеял смерть.

Охотники разбили его владения на участки и на каждом поставили по одной-две западни из бревен, скрепленных болтами. С обеих сторон ловушки снабдили частой решеткой из массивных стальных прутьев. Двери сделали с особой тщательностью, из двух слоев досок, между которыми проложили толь, чтобы обеспечить полную светонепроницаемость, и падали они в канавки. Изнутри двери обшили железом, и канавки в полу, куда они падали, тоже сделали из железа.

Западни оставили открытыми и без приманки, пока они не посерели от старости, а запах человека не выветрился полностью. После этого охотники приготовились к последней игре. Они повесили приманки во все ловушки, но не стали их налаживать; в качестве приманки взяли мед – лакомство, от которого Монарх никогда не отказывался, а когда через некоторое время обнаружили, что все медовые приманки съедены, отправились туда, где он собирал свою дань, и устроили там давно задуманную западню. Все ловушки были налажены и снабжены прежней приманкой – большими торбами с сотами, полными меда, но на сей раз к меду подмешали сильное снотворное.

Той ночью огромный медведь покинул свою берлогу, одну из многих, и радовался своей силе во всей ее полноте – раны его давно зажили. Нюх был, как всегда, настороже и докладывал: вот овца, вот олень, вот куропатка, а вот и люди, а здесь еще больше овец, несколько коров и несколько телят; а вот бык, бойцовый бык, – и туда-то, в сторону быка, и направился Монарх, охваченный грубой, тяжеловесной медвежьей радостью при мысли о грядущей битве; но пока он грузно рысил по холмам, до него донесся новый аромат – мягкий, приглушенный, совсем не похожий на мясной запах коров: даже странно, что медведь сумел уловить его, ведь он был как тихий перезвон бубенчика среди громовых раскатов, однако Монарх тут же свернул на этот аромат. О, какие это были мощные чары! Медведю они сулили близкое подобие экстаза, и он спустился по склону и пошел через сосновый бор, все быстрее и быстрее, подчиняясь их колдовской власти. И вот он уже обнаружил вместилище аромата – длинную низкую пещеру. Он много раз видел такие, не раз оказывался в них в плену, но уже научился их обманывать. Он грабил эти сокровищницы несколько месяцев, и их аромат вел его, словно громкий голос. Монарх вошел в пещеру – все в ней было пропитано запахом счастья. Ароматная масса оказалась на месте – и Монарх, позабыв от восторга всякую осторожность, лизал и лизал ее, потом схватил торбу и сдернул наземь, чтобы добыть еще, и тут с негромким стуком упала дверь. Монарх насторожился, но все было спокойно, опасностями не пахло. А такие двери ему уже не раз доводилось высаживать. Язык жаждал еще меда, и медведь лизал и лизал – поначалу жадно, потом спокойно, потом медленно, потом сонно – и наконец остановился. Глаза у него слипались, он медленно улегся и уснул тяжелым сном.

Те двое – охотники – были спокойны, но бледны, когда пришли на рассвете. Вот огромные следы лапы с круглым шрамом, ведущие в западню, вот опущенная дверь – а за ней они смутно различали меховую гору, забившую западню до отказа и погруженную в глубочайший сон.

У людей наготове были крепкие веревки, прочные цепи и оковы, а также хлороформ на случай, если медведь придет в себя слишком рано. Они залезли внутрь сквозь дыры в крыше и с бесконечным трудом сковали его и связали – передние лапы приковали к шее, а шею, грудь и задние ноги – к балке. Затем они подняли дверь и выволокли его, сами, без лошадей – ни одна лошадь не согласилась бы подойти близко, – на блоке, прикрепленном к дереву; а потом стали ждать, когда он придет в себя, поскольку боялись, как бы сон не обернулся смертью.

Скованный, скованный дважды, одурманенный, с пеной у рта, обессиленный – какими словами описать состояние поверженного Монарха? Его погрузили на сани, и шесть лошадей на длинной цепи мало-помалу выволокли их на равнину, к железной дороге. Кормили медведя ровно столько, чтобы он не умер с голоду. Огромный паровой кран поднял пленника с балкой и цепями на платформу, его беспомощное тело накрыли брезентом, паровоз запыхтел, дернул – и царя-гризли навсегда увезли с его древних гор.

Так, в цепях, доставили его, Монарха по рождению, в огромный город. Посадили в клетку, такую прочную, что ее не погнул бы и лев, да что там, втрое прочнее, – и в какой-то момент могучий медведь попытался сбросить оковы, и одна веревка ослабла. Тут же раздался крик: «Вырывается!», целая армия зрителей и смотрителей бросилась кто куда; лишь маленький человек со спокойными глазами и большой человек с холмов были непоколебимы, и Монарх остался в плену.

В клетке ему дали свободу, и он закрутился на месте, заозирался, а потом обрушил всю силу на стальные прутья тройной прочности и корежил клетку, пока в ней не осталось ни одной прямой детали. Было ясно, что рано или поздно он вырвется. Тогда пленника перетащили в другую, которую не сломал бы даже слон, но она стояла прямо на земле, и не прошло и часа, как огромный зверь вырыл огромную яму и скрылся из виду, и заставить его показаться удалось, только когда в яму накачали воды. Тогда его перевели в новую клетку, сделанную специально для него: твердый каменный пол, толстые стальные прутья почти в два дюйма толщиной, которые высились на девять футов, а потом загибались внутрь еще на пять. Монарх покрутился на месте, встал на задние лапы, потянулся всем своим громоздким телом, дернул за мощные прутья, которые нельзя было сломать, и одним рывком выгнул и выкрутил их в гнездах так, чтобы пятифутовые пики смотрели не внутрь, а наружу, после чего принялся карабкаться. Сдержать его удалось только острыми шестами и горящими головнями в десятке безжалостных рук. Смотрители не спускали с него глаз днем и ночью, пока не была готова еще более прочная клетка, укрепленная камнем снизу и сталью сверху.

Но неукротимый зверь быстро обошел ее, подергал за каждый прут, изучил каждый уголок, поискал трещинки в каменном полу и в конце концов нашел место, где проходила шестидюймовая деревянная балка – единственная деревянная деталь во всей конструкции. Она была окована железом, но в этом железе на всю длину балки пролегал дюймовый зазор. Медведь мог достать до дерева одним когтем – и он лег на бок и скреб, скреб целый день напролет, пока не наскреб целую гору опилок, а балка не развалилась надвое, но поперечины остались, и когда Монарх налег на нее могучим плечом, она не сдвинулась ни на волосок. Это была его последняя надежда, и вот она пропала, и огромный медведь осел на пол клетки, уткнулся носом в лапы и заплакал – он всхлипывал протяжно, тяжко, и хотя это были, конечно, звериные рыдания, но они не хуже человеческих показывали, что дух его сломлен, что надежды его угасли и жизнь кончена. В назначенное время пришли смотрители и принесли корм, но медведь не шелохнулся. Они поставили корм в клетку, но утром обнаружили, что медведь не притронулся к нему. Зверь лежал на прежнем месте, его грузное тело застыло в первоначальной позе. Рыдания сменились редкими глухими стонами.

Прошло два дня. Нетронутый корм испортился на солнцепеке. Настал третий день, а Монарх так и лежал, прикрыв огромный нос еще более огромной лапой. Глаз его не было видно, только еле заметно вздымалась широкая грудь.

– Он умирает, – сказал смотритель. – И ночи не протянет.

– Надо позвать Келлиана, – сказал другой.

И Келлиан пришел – маленький и легкий. Перед ним лежал зверь, которого он сковал, и этот зверь страдал и умирал. Когда Монарха покинула последняя надежда, он выплакал всю свою жизнь, и охотника вдруг пронзила острая жалость, поскольку люди сильные и стойкие любят силу и стойкость в других. Он просунул руку между прутьями и погладил Монарха, но тот словно и не заметил. Тело его было холодно. Наконец он тихонько заскулил – все-таки он был жив, – и Келлиан проговорил:

– Пустите-ка меня к нему.

– Вы не в своем уме, – сказали смотрители и отказались открывать клетку.

Но Келлиан уговаривал их, пока они не поставили перед медведем дополнительную решетку. Тогда Келлиан вошел в клетку, защищенный второй решеткой. Положил руку на косматую голову, но Монарх лежал, как прежде. Охотник погладил жертву и заговорил с ней. Рука нащупала большие круглые уши – маленькие по сравнению с головой. Натолкнулась на что-то жесткое. Охотник поглядел – и вздрогнул. Что?! Неужели правда? Да, тот скотовод рассказывал правду – в обоих ушах были круглые дырочки, одна надорвана, и Келлиан понял, что снова встретил своего малютку Джека.

– Ой, Джеки, я не знал, что это ты. Знал бы я, что это ты, ни за что не поступил бы так с тобой! Джеки, старинный мой дружочек, неужели ты не узнаёшь меня?

Но Джек не пошевелился, и Келлиан быстро вскочил. Помчался в гостиницу, натянул там охотничий костюм, прокопченный, пахнувший сосновой смолой и дегтем, и вернулся в клетку с огромными пчелиными сотами.

– Джеки, Джеки! – закричал он. – Мед, мед!

И протянул медведю соблазнительные соты. Но Монарх лежал теперь, как мертвый.

– Джеки, Джеки! Неужели ты не узнаешь меня? – Келлиан бросил соты и положил руки на огромную морду.

Медведь забыл этот голос. И старинное приглашение «Мед, Джеки, мед» утратило свою силу, но запах меда, куртки, рук, которые он когда-то лизал, обладали скрытой властью над ним.

Наши умирающие собратья в какой-то момент забывают свою жизнь, но отчетливо помнят запахи детства: только они сохраняют реальность и, вернувшись, забирают всю власть. Почему же у медведей должно быть иначе? Запах вернулся и требовал его назад своей властью, и Джеки, Гризли-Монарх, чуть-чуть приподнял голову, совсем чуть-чуть, глаза его были почти закрыты, но большой коричневый нос два-три раза слабо дернулся – так Джеки когда-то показывал, что ему интересно. И теперь уже Келлиан разрыдался – так же как Медведь недавно.

– Я не знал, что это ты, Джеки, иначе я ни за что не поступил бы так с тобой. Ох, Джеки, прости меня!

Он вскочил и выбежал из клетки.

Смотрители были рядом. Смысл этой сцены они едва ли уловили, но один из них, по примеру Келлиана, пододвинул соты поближе и закричал:

– Мед, Джеки, мед!

Когда Монарха охватило отчаяние, он лег и решил умереть, но теперь в нем зародилась надежда, неясная, не из тех, что можно описать словами: тот, кто одолел его, оказался другом, и это давало новую надежду, а смотритель, подхватив забытый призыв «Мед, Джеки, мед!», подталкивал соты, пока те не коснулись носа медведя. Монарх ощутил аромат, мало-помалу осознал, что он означает, и надежда потребовала достойного ответа. Огромный язык лизнул соты, аппетит пробудился, и с этой новой Надеждой началась глава о медленном мрачном угасании.

Умелые смотрители были рядом и старались удовлетворить каждую прихоть Монарха. Ему предлагали различные деликатесы, были испробованы все средства, чтобы вернуть ему силу для жизни в заточении.

Он ел – и остался жить.

И живет до сих пор, но все меряет, меряет, меряет шагами клетку; возможно, вы видели, как он ищет глазами – нет, не кого-то в толпе, а что-то за толпой, и время от времени у него случаются приступы дурного настроения, но тяжеловесное достоинство неизменно возвращается к нему, и он все смотрит, ждет, вглядывается, питаемый великой Надеждой, неведомой Надеждой, посетившей его в тот день. Келлиан навещал его несколько раз, но Монарх так и не узнал его. Взгляд огромного медведя был всегда устремлен поверх его головы, далеко-далеко, то ли в сторону Таллака, то ли в сторону моря, откуда нам знать куда и почему, и он все ходит, ходит, ходит, будто легендарный странник, обреченный вечно быть в пути, бесконечном, бесцельном, печальном.

Следы от ран давно сгладились на его косматой шкуре, но дырочки от бирок остались, как и исполинская сила и величие, каким обладают только слоны. Глаза его тусклы, впрочем, они никогда и не были яркими, но они утратили прежнюю настороженность и почти всегда устремлены на Золотые Ворота, где река впадает в море.

Река, рожденная высоко на склоне Сьерры, река, которая осталась жить, текла мимо горных сосен, переливаясь через рукотворные преграды, набирала силу и глубину, выкатилась на равнину и наконец принесла свои воды в Залив Заливов – эта река теперь обречена остаток жизни провести в плену, в плену Золотых Ворот и в вечных поисках голубых далей Свободы: искать и яриться, яриться и искать – метаться вечно и тщетно.

В этой повести я хотел бы донести до читателя несколько соображений.

Первое. Хотя животному очень полезно учиться у матери, оно получает еще больше пользы от совокупного наследия своего племени, то есть от инстинктов, и вполне способно достичь успеха в жизни и без материнских наставлений, если, конечно, сумеет пережить опасную пору младенчества и раннего детства.

Второе. Животные часто склонны к безнравственности – я имею в виду, вырабатывают у себя привычки, которые, если им потакать, могли бы привести к вымиранию их расы. Природа сурово пресекает подобные поползновения.

Третье. Животные, как и мы, вынуждены неустанно бороться с насекомыми-паразитами, иначе погибнут.

Четвертое. Практически каждое дерево в ореховых лесах Америки посажено каролинской белкой и ее родней. Не будет белок – не будет ореховых деревьев.

Вот что побудило меня написать эту повесть о лесной жизни. Надеюсь, мне удалось подкрепить свои доводы доказательствами, а если нет, надеюсь хотя бы, что вас увлечет сюжет.

В прозрачном подлеске стояло старое корявое дерево, высокое и толстое. Лесорубы пощадили его, поскольку оно было до того сучковатое, что с ним пришлось бы очень много возиться. Зато дятел и целый сонм лесного народца, полагающегося на услуги дятла, который строит им жилье, облюбовали его уже много лет назад. В каждой его щелочке, в каждой дырочке в коре обитала какая-нибудь лесная фея. Самое большое дупло, чуть ниже первого толстого сука, когда-то служило приютом двум семействам дятлов, которые его и выдолбили, а сейчас здесь расположилась мама-белка.

Похоже, она была одинока, по крайней мере, самца белки поблизости видно не было; несомненно, о его судьбе могли бы рассказать браконьеры, если бы признались, что промышляли весной. Теперь вдова, как могла, растила детей в дупле в большом корявом дереве. Поначалу все шло неплохо, но вот однажды – должно быть, в спешке – мать нарушила извечный закон беличьего племени и взобралась на свое дерево прямо по стволу, у всех на виду, а не как полагается, через соседнее, с которого потом нужно перебираться к гнезду по высоким веткам. Мальчишка с фермы, который это увидел, издал короткий победный возглас: в нем взяла верх жестокая природа пещерных предков. Дубинки и камни были тут же, под рукой, и брошенная палка зашибла белку-мать, когда она попыталась спасти детеныша, держа его в зубах. Даже убей мальчишка двух опасных врагов, он не кричал бы громче. Затем он взобрался на дерево и нашел в гнезде двух живых детенышей. Спрятав их в карман, он слез на землю. Внизу оказалось, что один погиб – его задавило, когда парень слезал. Так что в живых остался только один бельчонок, только один из всего беличьего семейства, которое нашел этот негодник, – а безобидная мать и два беспомощных безобидных детеныша приняли смерть от его руки.

Зачем? Какой ему был прок уничтожать прелестных диких животных? Он сам не знал. И вообще об этом не задумывался. Он лишь поддался бешеному древнему инстинкту убивать, когда представляется случай: ведь нам нельзя забывать, что, когда этот инстинкт зародился у наших предков, дикие звери были либо свирепыми врагами, либо пищей, которую следовало добыть любой ценой.

Когда восторг унялся, маленький разбойник посмотрел на беспомощное существо, ерзавшее у него на ладони, и его кольнула совесть. Выкормить бельчонка он не мог, и теперь малютке грозила голодная смерть. Раскаявшийся хулиган подумал, что хорошо бы найти другое гнездо и подкинуть бельчонка туда. И он побрел обратно к амбару. Вдруг до него донесся кошачий писк. Мальчишка заглянул в ясли. Там лежала старая кошка с одним котенком, который оставили ей от выводка, родившегося два дня назад. Мальчишке сразу вспомнилось, сколько полевок, бурундуков и даже белок убила эта старая зеленоглазая охотница, и сердце у него сжалось. Точно! Как теперь ни старайся, старая кошка точно отыщет, убьет и съест сироту-бельчонка.

Тогда парень поддался порыву и сказал:

– Вот он, съешь его.

И бросил маленького чужака на сено, рядом с котенком. Кошка повернулась к нему, недоверчиво обнюхала раз-другой, потом лизнула спинку, взяла бельчонка за шкирку и положила себе под бок – и через полчаса мальчишка обнаружил, что бельчонок обедает вместе со своим новообретенным приемным братом, а любвеобильная старая кошка развалилась, откинув голову, прикрыв глаза и мурлыча – это было довольное, счастливое мурлыканье, полное материнской гордости. Теперь у подкидыша появилось большое будущее.

Малыш Серая шкурка взрослел гораздо быстрее своего приемного брата-котенка. Обуреваемый жаждой игры, он по сто раз на дню взбирался по материнской ноге, цепляясь за нее зубами, когтями и лапами, а потом садился старой кошке на спину и сползал назад, после чего карабкался по ее поднятому хвосту; когда же кошке становилось тяжело его удерживать, хвост падал, и бельчонок весело соскальзывал с кончика, после чего мчался к ее ногам, снова взбирался матери на спину и снова скатывался с этой горки. Котенок не сумел научиться такому фокусу. Зато кошке бельчонок нравился не меньше, чем когда-то белке-матери, и она, как ни удивительно, сделала бойкого длиннохвостого подкидыша своим любимчиком. Как и остальные важные особы – и люди с фермы, и их соседи. Резвый Серый бельчонок вырос в мире, совершенно чуждом обычной белке и ее вкусам и пристрастиям, и таких, как он, среди его соплеменников еще не видывали.

Котенок тоже вырос, и в середине лета его увезли на другую, дальнюю ферму, «чтобы там тоже был кот».

Между тем бельчонок стал уже подростком, и хвост у него распушился и превратился в настоящий пышный флажок с серебряным кончиком. Центром его жизни была старая кошка, он даже перехватывал еду из ее миски. Однако на свете было много такого, что представлялось ему восхитительно вкусным, а кошке совсем не нравилось. Например, кукуруза в амбаре, корм для кур во дворе, фрукты в саду. Бельчонок жил в сытости и безопасности и вырос крупным и красивым, крупнее и красивее своих диких братьев, – по крайней мере, так говорили на ферме. Но сам он об этом не знал: он никогда не видел соплеменников. Воспоминания о матери стерлись. Сам себя бельчонок считал котом с пушистым хвостом. Однако он унаследовал от предков не только внешний облик, но и инстинкты, которые в конце концов должны были взять верх и заставить его искать общества таких же, с пушистыми серебристыми хвостами, как только они появятся где-нибудь поблизости; и тогда бельчонку предстояло понять, что больше ему никто не нужен.

Это случилось в месяц Охоты, как раз когда поникает созревшая кукуруза, на заре, когда выпала роса; именно тогда Серый Флагохвост вошел в пору юности и начал ощущать в себе стремление к действию, к полной жизни.

Сначала до него донеслось нарастающее урчание, потом из амбара повалил дым, точно такой же, какой Флагохвост видел в летней кухне, где его источало нечто загадочное и красное в очаге. Только сейчас дым валил очень сильно, огромными клубами; прибежали люди, во двор принялись торопливо выводить лошадей и каких-то других живых существ, которых Флагохвост впервые видел, и поднялся переполох, причины которого он не понимал. Потом, когда солнце встало в зените, на месте милого старого амбара осталась груда черного дымящегося пепла, и двор стал новым, неузнаваемым. Старая кошка куда-то пропала. Прошло несколько дней, и куда-то подевались и люди с фермы. Родные места опустели, а сам Флагохвост стал таким же, как и прочие дикие бесприютные белки, только он был совершенно один, не получил полагающегося белкам образования, не учился у старшего поколения, не был готов к дикой жизни, никого и ничего не знал, не умел постоять за себя; только и было у него, что совершенное тело и царившие в его душе многочисленные мощные инстинкты его племени.

Красный кошмар и исчезновение с фермы людей стали переломным моментом в его жизни. Дома и заборы бывают полезны, но Флагохвоста манили высокие деревья на дальнем лесистом холме, и, хотя он не раз и не два возвращался в сад, где еще были фрукты, и в поле, где росла кукуруза, он все больше времени проводил в лесу и все меньше на открытом пространстве.

Стояла ранняя осень, пищи было в изобилии, но некому было научить бельчонка, что́ можно есть, а к чему лучше не прикасаться. У него было два наставника, и оказалось, что этого достаточно: инстинкт, мудрость, унаследованная от предков, и острый разборчивый нюх.

Как-то раз он взбирался на трухлявое дерево, и кусок коры отвалился, а под ним рядком лежали три личинки, жирные, кругленькие, сочные. Инстинкт велел Флагохвосту схватить их, а запах подтвердил, что выбор сделал верно; а затем кто-то из этих двух наставников, но кто именно, трудно сказать, велел ему выбросить жесткую коричневую головку на кончике у каждого трофея. В тот день Флагохвост научился отдирать куски коры и обнаруживать за ними богатые кладовые.

В другой раз, когда он оторвал кору в надежде поживиться, там оказалась только длинная бурая сороконожка. От нее отдавало землей, но запах был незнакомый, а множество ножек и настороженные усики навевали жуть. Наставник-нос еще сомневался, однако врожденный страж предупредил: «Берегись! Не трогай ее!» Флагохвост отпрянул и искоса наблюдал за находкой, а ядовитая тварь, исторгая смертоносный газ, скрылась, извиваясь змеей, и Флагохвост тут же усвоил правило, знакомое всем его соплеменникам, и придерживался его до конца дней. И даже дольше, ведь он передал его потомкам; а правило это гласит: «Сороконожек не трогать. Они страшные и ядовитые!»

Так он с каждым днем узнавал все больше о законах лесной жизни. Узнал, что капли смолы на трещинках в коре граболистной березы вкусные и полезные, а маленькие сморщенные зонтики в лесу – признак, что в погребе под ними хранится белый корень, похожий на огурец; что в гнездах диких пчел спрятаны мед и личинки, вкусные, как мед, но осторожнее – у пчел есть жала! Он узнал, что в маленьких холщовых куколках, свисающих с веток и вьюнков, прячутся какие-то мягкие существа в жесткой кожуре, просто чудесные на вкус, что мелкие зеленые яблочки на дубах – это не желуди, а лакомая легкая закуска и что почти на всех кустах в лесу по осени растут гроздья ягод с приятной на вкус мякотью, а единственная косточка внутри сладкая, как орешек. Так Флагохвост изучал искусство жить в лесу, рос и процветал, поскольку у него почти не было конкурентов за лесные щедроты, помимо всевозможных бурундуков и рыжих белок.

Все животные проходят определенные стадии роста, знаменуемые переменами, которые случаются если не внезапно, то зачастую очень быстро. Крупной переменой во внешности Флагохвоста, которая произошла именно тогда, когда он оставил ужимки и прыжки, перенятые у кошачьего племени, и превратился в настоящую белку, стал распушившийся хвост. Хвост у него с рождения был длинный и длинношерстный, однако до прихода месяца Охоты выглядел жалкой кисточкой. Потом шерсть отросла еще больше и распушилась, а потом мышцы хвоста набрали мощь и заработали в полную силу. После этого у Флагохвоста появилась привычка распушать и без того пышный развевающийся хвост каждые несколько минут. Раз или два в день он расчесывал его и всегда оберегал от воды и грязи. Он мог допустить, чтобы его шкурка испачкалась фруктовым соком или сосновой смолой, ему не было до этого никакого дела, но стоило капельке смолы, веточке, клочку мха или комочку грязи пристать к хвосту, как Флагохвост бросал все и принимался вылизывать, вычищать, расчесывать, вытряхивать, распушать и еще раз распушать свою великолепную драгоценность, дабы вернуть ей идеальную округлость, легкость, пушистость и ширину.

Зачем? Хвост для каролинской белки – то же, что хобот для слона и лапа для обезьяны. Это для него особый дар, жизненно необходимая часть тела и деталь туалета, тайна его жизни. Хвост опоссума приспособлен, чтобы качаться на нем, хвост лисицы – чтобы укрываться, словно одеялом, а хвост белки – это парашют, орудие плавного приземления: ухоженный хвост позволяет белке прыгать с любой высоты, с любого дерева, не сомневаясь, что она приземлится легко, мягко и на все четыре лапы.

Это Флагохвост тоже узнал безо всякого обучения. Знание о хвосте он унаследовал от предков, а не усвоил в дни кошачьей жизни и не подсмотрел в лесу – он перенял его у Великой Матери-Природы, которая создала его мускулистое тело и одарила внутренним голосом-наставником.

Орехи в тот год не уродились. Красные дубы приносят урожай раз в два года, и тогда желудей у них не было. Завязи на белых дубах погибли, их побили по весне поздние заморозки. Буков в лесу было очень мало, а лещина и вовсе пропала: все погубила сухая гниль. Земляные каштаны встречались нечасто, кария же, приносящая самые вкусные орехи, разделила участь белых дубов.

Пришел октябрь, пора сбора орехов. Сухие листья опускались на землю, а доносившиеся время от времени глухие удары подсказывали, что вместе с листьями осыпаются и тяжеленькие орехи, иногда сами по себе, иногда потому, что деревья кто-то обтряхивает; ведь хотя других каролинских белок Флагохвосту еще не попадалось, он был в лесу не один. Валявшиеся на земле драгоценные орехи интересовали и пару рыжих белок, и десяток бурундуков.

Способы сбора у них существенно отличались от методов каролинских белок. Бурундуки уносят добычу в защечных мешках в подземные кладовые. Рыжие белки убегают со своим грузом подальше, ищут дуплистые деревья и прячут орехи там – все собранное за день в одном дереве. У каролинских белок все иначе. Они закапывают в землю каждый орех по одному, на глубину трех-четырех дюймов. В этом они подчиняются точному приказу инстинкта. На нем зиждется самая суть каролинской белки. Однако у Флагохвоста этот инстинкт пока не пробудился. Даже самой мощной наследственности требуется первотолчок.

Как цыпленок учится клевать? Он от рождения сильно предрасположен к этому, однако мы знаем, что инстинкт нуждается в дополнительном стимуле: сначала цыпленок должен увидеть, как клюет корм его мать, иначе инстинкт не заработает. К инкубаторным цыплятам приходится подсаживать вожака, умелого цыпленка, иначе дети механической приемной матери умрут, не научившись есть. Тем не менее инстинкт настолько силен, что достаточно сущей мелочи, чтобы пробудить его. Да-да, даже такая мелочь, как точки, нанесенные на пол инкубатора карандашом, развеет прозрачную дымку, разорвет оковы и выпустит на свободу инстинкт, без которого невозможна жизнь.

Вот и Флагохвост, слепо следовавший смутному желанию прятать орехи, был как эти цыплята, которых человеческое вмешательство лишило того, что принадлежало им по праву рождения. Он никогда не видел, чтобы кто-то так поступал, а пример других собирателей орехов не мог ему ничем помочь, более того, лишь обескураживал.

Разрываясь между врожденным порывом и внешним стимулом – примером других, – Флагохвост хватал орех, обдирал сухие околоцветники и старался побыстрее спрятать его. Иногда он засовывал орехи под кочки или кусты, иногда закапывал в опавшую листву и мусор, а потом все-таки зарыл несколько штук в неглубоких ямках. Однако подлинный, целенаправленный, мощный инстинкт последовательно прятать один орех за другим, закапывать их надежно, на три дюйма, на длину передней лапы, еще отнюдь не пробудился; более того, Флагохвосту мешало зрелище рыжих белок и бурундуков, которые у него на глазах утаскивали куда-то свои запасы, даже не пытаясь их зарыть.

Так был собран убогий урожай. Все, что не унесли другие, Флагохвост запрятал под слой сухих опавших листьев.

Высоко над землей, в ветвях старого красного дуба, Флагохвост отыскал место, где отломился сук и под кору проникли влага и ветер, и дерево загнило. Он выскреб мягкую трухлявую древесину и сделал себе просторную пещерку, которую затем выскоблил зубами и украсил, и получился теплый, укрытый от непогоды домик.

Миновали ясные холодные осенние деньки. Вся земля в лесу была засыпана сухими листьями, и их слой был слишком уж пышен и громко шуршал. Летние птицы исчезли, а первого ноября бурундук, не жаловавший утренней прохлады, степенно раскланялся, сказал последнее «до свидания» и залег в спячку. Так затих еще один голос, и все в лесу будто шептало: «Тише, не шумите!» – все замерло в ожидании чего-то нового, и бдительный лесной народ уже почуял это что-то шестым чувством и не ждал ничего хорошего от надвигавшихся перемен. Все отпрянули и попятились, чтобы затаиться и ждать.

Солнце всходило в розовой дымке, озаряло мокрые от росы верхние сучья – и по светлой прогалине в лесу разносилось громкое «Куа, куа, куа, куаааааа!». Словно верховный жрец солнца на самой высокой башне храма, стоял Флагохвост, охваченный непобедимым внутренним порывом. Теперь он стал взрослой дикой каролинской белкой, и до него донесся властный зов лесов, и он возносил хвалу сиянию на востоке еще более протяжным «Куа, куа, куа, куаааааааа!».

Настала пора самых коротких дней, хотя снег еще не успел покрыть землю, засыпанную бурой листвой. Из птиц, от которых летом было столько веселья, почти никого не осталось. Разве что ворона, поползень, гаичка да зеленый дятел – и в звонком морозном воздухе далеко разносились их приветствия солнцу. Однако Флагохвост, уже взрослый, находил особое удовольствие в созерцании света – и оттого, что рассветало теперь позднее, удовольствие лишь усиливалось.

– Куа, куа, куа, куаааааааа! – распевал он, а в переводе на человеческий язык эта песнь звучала так: – Гип-гип-гип-уррааа!

Флагохвост поднялся со своей постели в дупле дуба, чтобы встретить солнце и поприветствовать его. Он любил жизнь всей душой, и любовь эта разгоралась с каждым днем.

– Куа, куа, куа, куаааааа! – заливался он снова и снова.

Гаичка бросила выискивать жучков, чтобы запрокинуть голову и завопить:

– И я, и я!

Поползень – вверх ногами – отвечал низко и гнусаво:

– Точно, точно, точно!

И даже сердитая ворона под конец примкнула к хору со своим «Кра, кра, кра!», а зеленый дятел выбил длинную дробь.

– Гип-гип-гип-ура-ура-ура! – вскричал Флагохвост, когда светило во всей славе своей вознеслось над деревьями на востоке и весь мир был осиян золотой улыбкой бога Солнца.

Сколько раз он пел эту песню и хлестал хвостом, а потом снова пел, охваченный ликованием, – и вдруг вдали, еле слышное из-за щебета птиц, послышалось грудное «Куа, куааа!» – голос другой каролинской белки!

В землях Джерси сородичей Флагохвоста водилось совсем немного, к тому же тот, другой, мог и не оказаться другом. Однако многозначительные нежные модуляции, которые мигом уловил острый беличий слух, подсказали, что это далекое «Куа, куа!» было несколько мягче его песни, чуть-чуть выше, чуть-чуть изысканнее, и Флагохвост мгновенно догадался: да, это тоже каролинская белка, но она не выйдет против него на тропу войны.

Далекий голос умолк, и Флагохвост побежал раздобыть себе чего-нибудь на завтрак.

Дупло дуба, где он спал в эту ночь, служило ему лишь одной из полудюжины ночевок, которые теперь оказались в его распоряжении. Это был красный дуб, а следовательно, желуди на нем росли невкусные, к тому же стоял он на опушке. До тех мест, где можно чем-нибудь поживиться, было довольно далеко, зато Флагохвост прекрасно знал дорогу туда. Хотя он чувствовал себя на ветвях деревьев как дома, но на дальние расстояния предпочитал путешествовать по земле. Вниз по толстому стволу, через поляну к высокому пню, потом привал на пне, чтобы распушить хвост и осмотреться, несколько прыжков к ограде, потом трехфутовыми скачками по верху ограды до того места, где в ней зияла дыра, шесть футов через дыру – этот прыжок Флагохвост исполнил с особой гордостью, поскольку помнил, что еще недавно был вынужден приземляться и идти к дальнему столбику ограды пешком. Флагохвост направлялся к белому дубу и ореховой роще; однако острый нос донес ему, что под слоем листьев лежит крупный красный желудь. Флагохвост откопал его, понюхал – да, вкусный. Содрал шелуху – а там, прямо в середке, лежала жирная белая личинка, не менее вкусная, чем сам желудь, и даже лучше. Поэтому Флагохвост решил, что личинка с половинкой желудя будет у него «на первое». Затем он стал искать на гарнир спрятанные орехи карии – их было немного, попадались они редко. И не успел найти ни одного, когда услышал нараставший треск, который предупредил его о появлении бродячей собаки – этого проклятия лесов. Хруст сухой листвы и кустов и громкий топот говорили о ее приближении – она ломилась через подлесок и громко, тупо и бессмысленно тявкала, стоило ей напасть на сколько-нибудь свежий след. Флагохвост тихонько поднялся на ближайший вяз, спрятавшись от собаки за ствол. С вяза он перепрыгнул на липу и поел липовых почек на десерт. Не сводя глаз с собаки, он взобрался на открытую площадку, которую устроил себе месяц назад, и стал нежиться там на солнышке, однако же по-прежнему прислушивался и присматривался, не будет ли каких-нибудь новостей от возмутительницы спокойствия из подлеска.

Чудовище порыскало кругом, уловило свежий запах на стволе вяза, погавкало на него, но, разумеется, гавкала собака не на то дерево и в конце концов ушла. Флагохвост долго смотрел ей вслед с легким интересом, а потом сбежал вниз по стволу и пронесся по лесу, будто пробка по бурному ручью.

Он бежал домой знакомой дорогой по земле, плавными скачками, с паузами на каждом высоком наблюдательном пункте, и тут до него снова донеслась тревожная весть о приближении врага – снова появилась собака, которая принюхивалась и лаяла, а за ней и охотник. Флагохвост поспешил к ближайшему высокому дереву и забрался на него, держась по дальнюю от врагов сторону ствола. Но собака не отстала от него – это был охотничий пес, натасканный на белок, и он отыскал след и залаял. У самой верхушки был «помост», гнездо на платформе, которым Флагохвост часто пользовался, он даже принимал участие в его строительстве, и он с довольным видом улегся в нем, глядя через край на злобных чудовищ внизу. Пес все гавкал на ствол – это означало всего-навсего «Белка, белка, белка, вверху, вверху, вверху!». Охотник подошел, вывернул шею до хруста, но так и не разглядел, во что стрелять. Тогда он поступил, как поступают охотники. Он прошил дробью гнездо, которое было прекрасно видно. Помост был выстроен из толстых веток и покоился на массивной развилке, а иначе Флагохвосту пришлось бы плохо. Древесина погасила удар, но что-то ужалило Флагохвоста в ухо, которое виднелось из-за края помоста. Было больно, он испугался и не знал, как поступить – то ли поддаться порыву броситься в бегство и искать другое убежище, то ли повиноваться инстинкту и лежать совершенно неподвижно. К счастью, он решил лежать, и охотник прошел мимо, оставив Флагохвоста заметно поумневшим: ведь теперь он понимал, что прятаться на помостах от охотников опасно, и что если сомневаешься, всегда лучше залечь и затаиться.

Назавтра разразилась пурга, и Флагохвост даже не знал, всходило ли солнце. Сидя в своем гнезде, он решил предаться времяпрепровождению, к которому издревле склонны его родичи: свернулся в клубочек и забылся сном, и этот сон становился тем крепче, чем холоднее было вокруг. Отчасти такой сон вызывается усилием воли. Животное сознательно отрешается от внешнего мира, поскольку знает, что тот утратил привлекательность, и потому приказывает себе впасть в ледяной сон – это словно забытая глава из жизни, когда не ощущаешь ни голода, ни других желаний, а потом, когда проснешься, не придется за это расплачиваться, не будет ни наказания, ни сожалений.

Два дня бушевала пурга, а когда белые хлопья перестали громоздиться на холмах и деревьях, подул пронизывающий ветер, пустивший по полям метель – словно упряжки снежных коней – и надувший сугробы у оград.

После этого жизнь для беличьего племени стала труднее – снег скрыл от их голодных глаз Мать-Землю; однако ветер сослужил им и добрую службу – он сдул снег со всех сучьев, по которым древесный народец перебирается с дерева на дерево.

Два дня свистела метель. На третий день было очень холодно, на четвертый Флагохвост выглянул поглядеть на преображенный белый мир. Ветер, этот враг всех древесных жителей, унялся, небо было ясное, солнце светило – слабо и неуверенно. Это не пробудило в душе серой белки Флагохвоста ни малейшего энтузиазма. Он размялся и теперь все сильнее хотел есть. Будь он способен на такие мысли, он сказал бы сейчас: «Слава высшим силам, что ветер сдул снег с веток». Флагохвост помчался галопом, запрыгал с одного подвесного мостика на другой, пока большое расстояние между соседними деревьями не вынудило его спуститься. Он перескочил через широкую прогалину, сиявшую белизной, и направился в любимую ореховую рощу. Сосновыми шишками можно наесться, как и вязовыми почками и кленовыми бутончиками. Красные желуди горчат, но вполне съедобны, белые желуди еще лучше, а орехи лещины и бука – настоящий деликатес, однако жемчужина самого изысканного пиршественного стола – это орехи яйцевидной карии. Скорлупа у них так тверда, что разгрызть ее могут только самые прочные резцы, а ядро так драгоценно, что природа заключает его в каменную шкатулку, а ее – в прочный футляр из подошвенной кожи, и орехи эти – столь желанная добыча, что голодные лесные жители зимой не пропускают ни одного, кроме тех, которые сами же спрятали на подобный черный день. Флагохвост прочесал весь снег между замершими голыми деревьями – все нюхал и нюхал, готовый уловить легчайший аромат.

Охотничий пес не нашел бы ореха, его нос натренирован на другую добычу. Флагохвост остановился, покрутил своей чуткой «волшебной лозой», проскакал на несколько шагов вперед, побегал туда-сюда, а потом в той точке, где запах был особенно соблазнительным, принялся копать в снегу ямку до самой земли.

Вскоре он скрылся из виду, поскольку снега здесь намело почти два фута. Но он все рыл и рыл; через некоторое время передние лапы у него устали, и он в качестве землеройных инструментов стал применять задние. На снег полетели сначала бурые листья, потом черный перегной. Над белой поверхностью не было видно ничего, кроме кончика хвоста и мерно вылетавших комьев грязи с листьями. Флагохвост углубился в промерзшую землю на длину передней лапы – его манил усиливавшийся насыщенный аромат. Наконец он ухватил и вытащил в зубах большой, круглый орех карии, который сам же и закопал прошлой осенью, а затем распушил хвост и вспрыгнул на ближайший сук на безопасной высоте, то есть на высоте человеческого роста, искусно разгрыз скорлупу и насладился самым изысканным лакомством, известным беличьему племени.

Вторые раскопки и поиски клада обеспечили ему еще один орех, третьи – желудь, визит к знакомому незамерзающему роднику утолил жажду – и Флагохвост плавно помчался через лес по снегу в свой уютный замок на высоком дубе.

Примерно такими были зимние дни, все на одно лицо; медленно тянулся месяц Снегов. Однако один из этих дней надолго запечатлелся в памяти Флагохвоста. Он ходил далеко от дома в другую ореховую рощу и закопался в снег до того глубоко, что осторожность побуждала его временами вылезать и осматриваться. И это было благоразумно: у ближайшего бревна мелькнуло что-то коричневое с белым. Неведомое существо бросилось на него, и инстинкт подсказал Флагохвосту, что нужно спасаться. Существо было маленькое, меньше его самого, однако демонический огонь в близко посаженных глазах напугал Флагохвоста. Он понял, что спасение лишь одно – бежать.

Гонки предстояли на короткое расстояние, до ближайшего высокого дерева, но Флагохвост одним прыжком покрывал шесть футов, и ноги его мелькали быстрее, чем мог уследить глаз. Бежать по глубокому снегу ему было труднее, чем его яростному противнику, но он сумел добраться до толстого корявого дуба и взобраться по нему, опередив недруга. Ласка – а это была ласка – преследовала его по пятам, все вверх и вверх, до самых верхних сучьев, а потом пробежала по длинной ровной ветке и следом за ним перепрыгнула на соседнее дерево. Флагохвост умел прыгать дальше, чем Огнеглазая, зато был тяжелее, поэтому прыгать ему приходилось оттуда, где ветки были толще, ближе к стволу. А Огнеглазой достаточно было прыгать на расстояние вдвое меньшее, так что она попала на другое дерево с той же легкостью, что и белка, и погоня продолжилась.

Каждая мудрая белка знает все такие разорванные мостики в лесу – и те, где перепрыгнуть проще простого, и те, где придется напрячь лапы как следует. Убийственное упрямство ласки, все так же мчавшейся за Флагохвостом, заставило его прибегнуть к хитрости. Он оттолкнулся от конца толстого обломанного сука и прыгнул далеко-далеко, на пределе своих способностей, а в шести прыжках за ним мчалась Бурая Жуть. Флагохвост, ни на миг не задержавшись, легко перелетел шестифутовую пустоту и приземлился на прочный сук соседнего дерева. А что же ласка? Она понимала, что так далеко ей не прыгнуть, попятилась, потом подобрала задние ноги, зарычала, свирепо вытаращилась вслед Флагохвосту налитыми кровью глазами, покачалась на ветке раз-другой, прикинула расстояние – а потом развернулась и помчалась вниз по стволу, чтобы по земле подобраться к тому дереву, где укрылась от нее белка, и взобраться по нему. Флагохвост спокойно перепрыгнул повыше, а затем, выждав момент, перескочил обратно на прочный дубовый сук. И снова ласка в приступе безумного упорства промчалась вниз и вверх – только затем, чтобы увидеть, как серая белка опять перепархивает через огромную пропасть. На этом месте большинство охотников сдались бы, но ласка не из тех, кто отказывается от принятых решений, и к тому же она была голодна. С полдесятка раз пришлось ей бегать дальней дорогой, пока намеченная жертва совершала короткие прыжки. Затем Флагохвост набрался уверенности и придумал другой план, и, хотя поначалу он собирался просто подразнить врага, в итоге оказалось, что он разработал тонкий тактический прием и претворил его в жизнь с полным успехом.

Когда маленькая красноглазая жуть снова побежала по дубовой ветке, Флагохвост подождал ее до самого последнего мига, а потом прыгнул, уселся на ветку на дальней стороне, развернулся и принялся дразниться – насмешливо фыркал «гррфф, гррфф, гррфф», снова и снова, и тянул шею вперед, словно проказливая маленькая фурия. Это оказалось слишком для ласки. Обезумев от злости, она прыгнула, не долетела и кувырком рухнула вниз с высоты семидесяти пяти футов – и упала не в мягкий снег, а на твердое дубовое бревно; это поумерило ее жестокий дух и отбило всякую тягу к убийству и разрушению, по крайней мере в тот день.

Месяц Снегов подходил к концу, и начинался месяц Голода, когда Флагохвоста ожидало новое приключение. Он забрел далеко в сосновый бор в глубокой лощине, искал там шишки, и тут на него напустилась рыжая белка. Она прискакала по пушистым веткам, треща:

– Кыш, кыш, кыш, кыш, вон, вон! Цок, цок, цок!

Чем дальше, тем больше казалось, что она вот-вот набросится на Флагохвоста и полезет в драку. А что же он? Чего ему было бояться? Ведь он был крупнее и мускулистее рыжей нахалки. Да, он легко одолел бы ее в бою, но его положение было сродни положению взрослого мужчины, к которому пристал невоспитанный мальчишка. Если дойдет до драки, она будет бесславной. Все это очень неприятно, происходит у всех на глазах, и в таких случаях взрослый обычно считает за лучшее не обращать внимания на оскорбления и уйти. Именно такой и была точка зрения Флагохвоста. Он не любил драться, как и большинство диких зверей: драка делает их заметными для тех, с кем они предпочли бы не встречаться. Кроме того, у рыжей белки были некоторые основания для такого поведения, ведь это были ее сосны по праву давнего владения. Флагохвост безо всякого намека на угрозу и безо всяких опасений внял зову инстинкта – уступил и удалился, а рыжая белка преследовала его по пятам, но так, чтобы он ее не достал, и, увидев, что незваный гость уходит, взвинтила себя до истерического визга. Что характерно для рыжей белки, на границе своих владений она не остановилась, а последовала за Флагохвостом прямиком в ореховую рощу, вереща:

– Вон, вон, кыш, зверь, кыш, зверь, вон!

Успех придал ей наглости, хотя на самом деле она сама не понимала, что на нее нашло.

Месяц Голода, а по нашему счету февраль, перевалил за середину, когда небесные боги, похоже, победили силы холода и мрака. Пищи стало еще меньше, но Флагохвосту всего хватало, и он был полон молодых жизненных сил. В тот день солнце взошло на безоблачном небе и пронизало кроны напряженно застывшего леса, воздух был свежим и бодрящим, и Флагохвост, радуясь жизни, забрался на верхнюю ветку и там прыгал просто потому, что ему хотелось прыгать, и пел свою самую громкую песню:

– Куа, куа, куа, куааааааааааааааааааааааааааа!

Звонко разносилась она по всему лесу, и дятлы выбивали дробь по сосновым стволам, словно стараясь передать то же настроение – светлое, весеннее.

На сторонний взгляд казалось, будто Флагохвост поет просто чтобы петь, однако в последнее время он поймал себя на нараставшем чувстве одиночества, жажде общества, которая не посещала его зимой, более того, раньше ему не нравились даже намеки на неожиданных гостей, но теперь он только и думал, как найти себе подобных, а не просто разрывался от желания петь.

– Куа, куа, куа, куааааааааааааааааааааа! – пел он снова и снова, и в неподвижном прозрачном воздухе разносилось эхо с холмов.

– Куа, куа, куааааааааааааааааааа! – заливался он, и эхо отвечало:

– Куа, куаааааа!

Новый зов – и опять эхо:

– Куаааа!

Но эхо ли это?

Флагохвост помолчал и подождал – и тут вдалеке послышалось нежное «Куа, куаа!», то самое, что однажды достигло его ушей минувшей осенью. Это был голос другой каролинской белки, такой нежный и манящий, что Флагохвоста пробрала дрожь. Вот он, ответ на влечение его сердца.

Но когда он вытянул шею и напрягся, чтобы уловить, откуда доносится этот зов, послышался другой голос:

– Куа, куа, куа, куааааа!

Это кричал другой крупный и сильный самец вроде самого Флагохвоста, и в нем пробудился боевой дух. Он ринулся на землю и помчался через лес на холм, откуда доносился голос.

Запрыгнув на бревно, он замер, все его чувства обострились, настроившись на новые сигналы.

– Куа, куа, куа, куаааа! – снова донесся нежный зов.

Флагохвост поспешил на ближайшее дерево, из-за ствола мелькнул серебристый кончик хвоста, и Флагохвост, пылкий и бдительный, устремился за ним. Тут послышалось одинокое протяжное «Куа, куа», затем дерзкое «Гррфф», пронзительное, как вскрик, и появился третий участник – крупный самец каролинской белки, который полез по стволу следом за Флагохвостом.

Серебристая красавица умчалась прочь плавными волнообразными скачками по длинной ветке, ведущей к соседнему дереву, а двое ее воздыхателей ринулись по пятам. Затем они встретились на той ветке, что послужила мостиком для их Прекрасной дамы в сером, и тут-то и состоялся поединок. Сцепившись, будто коты, два самца вонзили зубы друг другу в плечи, где шерсть особенно густа, а опасность особенно мала.

Охваченные яростью битвы, они не особенно смотрели по сторонам. И хватались только друг за друга, а не за ветку, – ну и рухнули в пустоту.

Если бы так упали два дерущихся кота, они лишь крепче вцепились бы друг в друга, уповая на то, что противник ударится о землю, оказавшись внизу. Белки ведут себя иначе. Ощутив, что падают, они тут же отпрянули в разные стороны, и каждый соперник распушил свой огромный пышный хвост, естественный парашют, как только мог, – и приземлились они мягко, на большом расстоянии друг от друга; падение даже с такой высоты ничуть их не обескуражило. Ведь Прекрасная дама, чье решение зависело от исхода турнира, была наверху, на виду, и два могучих рыцаря, не теряя ни секунды, помчались к ней на дерево, снова сошлись на тонкой ветке, снова схватились и вонзили друг в друга острые резцы, снова в пылу битвы вцепились друг в друга и рухнули в пустоту, – и снова разделились, и один упал на твердую землю, зато другой, то самое эхо, свалился в ручей, на самую глубину: плюх! Не прошло и десяти секунд, как он благополучно выбрался на берег. Однако холодная вода обладает одним волшебным свойством: она великолепно успокаивает, гасит любой огонь, будь то пожар, любовь или война, так что Певец-Эхо выбрался на берег в переменившемся настроении, и Флагохвост, ринувшийся вверх по могучему стволу, был уже один.

Посрамить соперника – важный шаг на пути к победе, но все же не окончательная победа. Флагохвост перелетал с ветки на ветку все ближе и ближе к Серебристой красавице, охваченный бешеной любовной страстью. Какая же она очаровательная, эта Серебристая! Однако красавица умчалась, словно испугалась его, и Флагохвост пустился в погоню.

Белка возводит лазанье по деревьям в ранг изящного искусства, и эта пара, держась на расстоянии в полпрыжка, вилась, вертелась и мелькала в самой вышине – белки походили уже не на двух серых лазающих зверьков, а на одну длинную серебристую змею, которая с бесконечной грацией и уверенностью скользила по ветвям, плавно извиваясь, и то поблескивала в кронах, то скрывалась из виду.

Впрочем, кто станет утверждать, что Серебристая и в самом деле бежала со всех ног, и кто станет отрицать, что Флагохвост очень хотел догнать ее? Он был силен и проворен, любая гонка рано или поздно заканчивается, и вот уже Серебристая обернулась к нему, всей позой и мордочкой выражая негодование. Он подошел слишком близко, и ее острые зубки впились ему в шею. Он замер, обмяк, отказавшись от любого сопротивления. Ее хватка ослабла. Он ведь сдался, верно? Они стояли и смотрели друг на друга – вооруженное перемирие, не более.

Весь день они бродили неподалеку друг от друга – застенчиво, порознь, но все же вместе, а когда пришло время поесть – поели. Однако Серебристая неизменно была настороже и напоминала Флагохвосту, что нужно держаться на почтительном расстоянии.

Они понимали друг друга благодаря бесчисленным мелким сигналам, и, когда настала ночь, Серебристая спряталась в знакомое дупло, а Флагохвосту велела идти домой.

Назавтра они встретились снова, и на следующий день тоже, ибо таковы правила лесных ухаживаний – поклонник трижды должен сделать предложение и трижды получить отказ. Если дама сердца получит такое доказательство серьезности его намерений, все может уладиться.

Так были соблюдены все лесные традиции, и Флагохвост с Серебристой начали присматривать себе дом.

Жилище в дупле красного дуба вполне устраивало Флагохвоста, и он решил, что приведет невесту именно туда. Однако он не учел некоторых важных обстоятельств, то есть законов, просто потому, что прежде с ними не сталкивался. В дикой природе все вопросы, связанные с домом, единолично решает самка, и на протяжении медового месяца ни одному самцу и в голову не придет усомниться в ее главенстве.

Поэтому логово в дупле красного дома было раз и навсегда покинуто. Поиски в ореховой роще привели к прекрасной находке. Золотистый дятел продолбил дупло в больном месте на стволе высокой карии. Под внешней оболочкой таилась розовая от гнили сердцевина, долбить которую дятлу было бы слишком просто и скучно, зато белкам выскребать ее оказалось одно удовольствие. Поэтому молодая пара принялась деловито выскабливать мягкую трухлявую древесину, пока не получилась пещерка, которая им как раз подходила, гораздо просторнее, чем проделал бы дятел.

На строительство дома и устройство мягкого гнездышка ушел весь март – месяц Пробуждения. Кусочки коры, сосновая хвоя, тонкие волокна растений, переживших ветер и снег, лоскутки одежды, оставленные на кустах людьми за зиму, перышки, клочки шерсти, множество побегов липы с набухшими почками, веточки ржавого вяза и – да, Серебристая не смогла удержаться от соблазна – два-три крупных желудя, которые она взяла из прошлогодних запасов и перепрятала в подстилку в гнездышке. Для любого дикого зверя, сильного и веселого, нет времени счастливее, чем пора строительства и обустройства гнезда вместе со своей второй половинкой. Их мир полон радости: прекрасная погода, честная охота, изобилие пищи, буйство непреодолимых инстинктов – и все эти инстинкты находят здоровое удовлетворение. Конечно, это и есть радость, и каждый желтый восход Флагохвост встречал самой громкой хвалебной песнью, глядя на светило с самого верхнего наблюдательного поста своего дерева. Его песнь «Куа» разносилась в дальние дали, он выражал свое счастье в ликующих нотах, а оттого, что он его выражал, оно лишь сильнее разгоралось в его сердце. То была пора полнейшей безмятежности. Даже мимолетные снежные бури, нередкие в марте, казались пустяками – не более чем вехи на счастливом пути.

Бурный месяц март приближался к концу, когда в их счастливом товариществе настала перемена. В Серебристой вдруг проявилась какая-то холодность, явная надменность. Если они с Флагохвостом были на одной ветке, она садилась так, чтобы не касаться его. Если он подбирался туда, где она стояла, и пробовал, как делал уже тысячи раз, приласкаться к ней, она отодвигалась. Мрачные тучи неведомого происхождения все сгущались. Тщетно пытался Флагохвост снова завоевать любимую мелкими знаками внимания. Она была явно настроена против него, и перелом настал, когда однажды вечером они забрались в свой домик – законченный, отделанный и обставленный. Серебристая юркнула внутрь раньше Флагохвоста, а на пороге вдруг развернулась, преградила ему путь – воплощенная враждебность и негодование – и грозно показала острые зубы. Выразиться яснее она не могла: «Вон отсюда, тебе здесь не рады».

А Флагохвост – что он мог поделать? Обиженный, отвергнутый, ставший нежеланным гостем в доме, который сам же построил и очень любил, он волей-неволей повернулся и угрюмо побрел в свою холостяцкую берлогу в старом добром красном дубе.

Флагохвост не понимал, в чем причина, но знал, что его дело – держаться подальше, хотя бы чтобы исполнять желания подруги. Наутро, поев, он побежал к дереву, где находилось их гнездо. Да, вон она, на ветке, – но тут же попятилась к двери и повторила вчерашний сигнал: «Тебе здесь не рады». Назавтра все повторилось. А потом, на третий день, Серебристая не показалась из дупла. Флагохвост слонялся вокруг, надеясь хотя бы одним глазком поглядеть на нее, но ничего не получилось. Он робко, осторожно взобрался давно знакомой дорогой по коре и, тихонько подойдя к двери, несмело сунул голову внутрь. Сладкий, пушистый знакомый запах сказал ему: «Да, она здесь».

Он сделал еще шажок. Да, вот она лежит – свернулась клубочком и дышит. Еще шажок – и она вскинулась с коротким злобным фырканьем. Флагохвост выскочил наружу и убежал, однако успел все увидеть и почуять разгадку тайны. Там под теплым боком Серебристой лежали три крошечных малютки-бельчонка.

Ведь именно об этом шептала Мать-природа, именно на этот случай были прописаны ее правила поведения. На сей раз она снабдила необученную маленькую маму-белку всей совокупной мудростью ее народа. И не оставила их одних, а сообщила и маме-белке, и папе-белке, и их детенышам все, что нужно, в тот самый миг, когда их собственных знаний наверняка не хватило бы.

Безмолвно намекнула она маленькой будущей маме припрятать в гнезде немного орехов, почек ржавого вяза, побегов аралии и горькие, но сытные красные желуди. Это была для нее пища и подкрепляющие средства на трудные времена. Воду можно было найти по соседству, но даже для этого не требовалось покидать дом: случилось так, что прошел ливень, пропитавший дерево, и Серебристая могла напиться прямо у порога.

Флагохвост был предоставлен сам себе, словно холостяк, которого тянет в свой клуб. Он поднаторел в искусстве лесной жизни, и вопрос добычи пропитания уже не беспокоил его. Не считая еще не выкопанных остатков ореховых запасов, к его услугам были набухшие почки любого дерева со сладким соком – полезная и вкусная пища, – неплох был и внутренний слой коры сладких побегов березы, под отслоившейся корой прятались личинки и червячки, на рябине и аронии, росшей в низинах, еще висели гроздья ягод. Осенью их горько-кислый вкус отпугивал от них все живое, но зимние морозы сделали их сладкими, и теперь они были не просто обильным источником пропитания, но и настоящим лакомством.

Появилась в его рационе и совершенно новая пища, ни на что не похожая. В ясные весенние деньки с юга прилетел желтый дятел. Он весьма изобретателен и большой любитель сладкого. Поступает он так: острым клювом долбит глубокую дырку в коре сахарного клена, чтобы сок бежал оттуда вниз по коре и загустевал в щелочках, причем долбит не одно дерево, а сразу много. Солнце, разумеется, испаряет сок, и он превращается в сироп, а по краям даже в сахар. Это привлекает сонмы весенних насекомых, которые вязнут в липком сиропе, и тогда дятел, поутру перелетая с дерева на дерево, угощается богатым ассортиментом засахаренных жучков. Однако этими незатейливыми конфетами лакомятся и многие другие лесные обитатели, и Флагохвост, когда находил такие деревья, угощался вволю. Животные умеют уважать чужую собственность, если она принадлежит соплеменникам, но, когда речь идет о других видах, все решает право силы.

Особым развлечением для Флагохвоста было ладить «помосты», гнезда на деревьях. Это простейшие открытые платформы из веток, устраиваемые высоко на подходящих деревьях. Одни служат наблюдательными постами, другие – спальными балкончиками в жаркие ночи, третьи – для солнечных ванн, которые принимают все здравомыслящие белки. Здесь Флагохвост ложился на спину, подставляя живот утреннему солнцу и раскинув лапы, чтобы целительные лучи проникали под тонкую шкурку и их актиническая сила вливалась в него.

Флагохвост занимался этим ради удовольствия и переставал заниматься, когда это переставало доставлять удовольствие. Не так ли действует госпожа Природа во всем? Боль – это защита от повреждений, а приятные ощущения у здорового живого существа доказывают, что он все делает правильно. Солнечные ванны лечат и предотвращают многие известные нам недуги. Теперь мы это знаем. Еще недавно мы понимали в подобных материях не больше Флагохвоста. Тогда мы знали только, что это приятно и от этого лучше себя чувствуешь, вот и принимали солнечные ванны, как и он, когда этого требовал организм, и прекращали, как и он, когда организму этого больше не хотелось.

Узы между Флагохвостом и Серебристой заставляли его держаться поближе к любимой, а ее предостережения не позволяли подходить слишком близко. Однако его каждый день тянуло к гнезду, и он задерживался там и ждал – на всякий случай, сам не зная чего. И вот в один прекрасный день он услышал шуршание веток неподалеку и краем глаза поймал рыжую вспышку. К его драгоценному дереву приближался незваный гость. В крови у Флагохвоста вспыхнул боевой задор. Он проскакал по давно известному пути, пробежал по давно известным перекидным мостикам в вышине, очутился наконец на своем дереве и волнообразно промчался серебряной тенью вверх по знакомому стволу – и оказался нос к носу с той самой рыжей белкой-скандалисткой, в чьи владения когда-то вторгся и от которой ему, Флагохвосту, пришлось бежать. Но теперь и положение его, и настроение были иными – и насколько! Рыжая фыркнула и встряхнула пламенеющим хвостом. Завизжала – «Кыш, кыш!» – и встала в боевую стойку. Отступил ли Флагохвост – тот самый Флагохвост, который когда-то отказался сражаться с этой же разбойницей? Ни на миг. Его подстрекала к битве только что пробудившаяся врожденная сила. Он набросился на рыжую скандалистку со всей яростью и глубоко вонзил зубы. Рыжая тоже была опытным бойцом. Она вцепилась во Флагохвоста и укусила его. Они схватились – и бились и кусались, пока не свалились с ветки и не рухнули вниз. В воздухе они разделились, однако, приземлившись целыми и невредимыми, сцепились снова. Но в конце концов рыжая, покрытая кровью из множества неглубоких ран и осознавшая, что противник ей не по силам, решила спасаться и, пометавшись туда-сюда, нашла убежище в норе под корнями, а Флагохвост, запыхавшийся, но отделавшийся двумя-тремя царапинами, медленно полез наверх, туда, откуда Серебристая наблюдала, как сражается ее любимый.

Женская душа не в силах устоять перед таким свидетельством преданности, когда ее боец-чемпион возвращается домой с победой, причем о причине драки она может и не подозревать. Однако эта победа пришлась очень кстати: у бельчат уже открылись глаза, это были уже не бесформенные комочки плоти. Они превратились в пушистых маленьких белочек. Отцу настала пора вернуться в семью.

Инстинкт, повелевающий искать близости после битвы, заставил Флагохвоста подняться к самому порогу, и Серебристая встретила его там и приветливо пощекотала усами. Потом потянулась и лизнула его раненое плечо, а когда она вернулась в гнездо, он последовал за ней. Серебристая потыкалась носом в своих детенышей, чтобы уловить их запах, точно так же как женщина утыкается носом в складочки на шее своего ребенка, а Флагохвост нежно свернулся вокруг супруги и детей, и воссоединившееся семейство крепко уснуло в своей двуспальной постели.

Не прошло и нескольких дней, как к ним нагрянул новый крайне неприятный посетитель. Это было утром, во время отдыха после раннего завтрака. С соседней вершины донеслось знакомое «щелк-щелк» дятла. Затем раздалась бодрая барабанная дробь по сухому суку на том дереве, где было их гнездо. А вскоре кто-то поскребся о стену снаружи, и стало темно – вход в дупло заслонили голова и плечи огромной птицы, которая уставилась на них в проем. Длинный острый клюв приоткрылся, послышалось громкое страшное «Клац!» Флагохвост мигом вскочил, чтобы дать незнакомцу бой и прогнать его. Впрочем, бой не понадобился – дятел отлетел и уселся на ветку наверху. Он растопырил боевые перья, крепкий клюв выглядел очень грозно, однако дятел не стал дожидаться, когда Флагохвост прыгнет на него. Он распростер великолепные желтые крылья и упорхнул с ехидным хохотом. Этот случай, пустяковый на первый взгляд, нанес второй удар по беличьему чувству безопасности.

Потом произошло еще одно маленькое потрясение. Голубая сойка, шумная проказница, промышляла возле фермы и высоко на карнизе обнаружила несколько крупных каштанов, которые мальчишка собрал там, чтобы «пуляться в кошек». Если бы сойка была голодна, она съела бы их, но кругом было полно и более изысканной пищи, поэтому включились инстинкты, требовавшие запасать еду впрок. Сойка ухватила каштан, едва не вывихнув клюв, и понесла прочь, высматривая удобное дупло, чтобы спрятать его по обычаю своего племени. И нашла – то самое дупло, где было беличье гнездо. Сойка и хотела бы хорошенько посмотреть, куда бросает добычу, но каштан был слишком большой, тяжелый, круглый и гладкий. Он выскользнул из клюва и шлепнулся на спящее семейство, угодив прямо по носу Флагохвосту. Тот вскочил, фыркнул и бросился к двери. Сойка отлетела на безопасное расстояние и громко, глумливо и язвительно закричала: «Туурал, туурал, дчээ, дчээ!», а потом улетела. Флагохвост мог бы посчитать каштан дружеским подарком, однако его появление показало, что их гнездо слишком хорошо просматривается. Это надо было исправить.

В тот же день сойка проделала то же самое с другим крупным каштаном. Стало ясно, что ей нравится наблюдать, какая суматоха поднимается после того, как она бросает каштан.

Назавтра случилось еще более неприятное событие. Рыскавшая по округе беспризорная дворняжка унюхала на стволе свежий беличий след и тявкала так упорно, что двое мальчишек, объединявшихся с ней во всякого рода злобных шалостях, пришли, пометили дупло и полчаса швырялись в него камнями, а между обстрелами изо всех сил стучали по стволу, «чтобы вытурить белку».

Разумеется, ни Флагохвост, ни Серебристая и носа не высунули наружу. Так велит древнейшая лесная мудрость. «Если враг на тропе войны, затаись и не показывайся». Наконец осаждающие и их тявкающий приспешник затопали прочь, не увидев и кончика беличьего хвоста.

Сам по себе этот случай был сущий пустяк, однако он глубоко засел в маленьком мозге Серебристой: «Наше гнездо плохо спрятано. Его найдет любой враг».

Были и другие обстоятельства, требовавшие немедленных действий. Стоит ли о них рассказывать? Слишком уж они неживописны. Гнездо белки – настоящий питомник паразитов: дупло, выстланное мягкой травой, перьями и шерстью, превращается в улей, кишащий насекомыми. Поскольку Флагохвост вырос на ферме, он хорошо знал, что такое перья и шерсть. Его вклад в отделку дома был именно таким, который обеспечивал нашествие паразитов. Он не успел как следует освоиться с запахом материнского гнезда и поэтому не знал, что кедровая кора и листья американского лавра с их пахучими маслами необходимы, чтобы отпугивать докучливые сонмища насекомых. А Серебристая? Была ли она виновата? Лишь в том, что очищающая кора и листья попадаются редко. По сравнению с Флагохвостом Серебристая была слабенькой. Он принес в гнездо гораздо больше подстилки, чем она, и в итоге жизнь в гнезде стала невыносимой. Выход был только один – забросить его.

Теперь Серебристая дважды в день оставляла своих малышей, чтобы покормиться: вскоре после восхода и перед самым закатом. И во время утренней отлучки присматривала новый дом. Флагохвост ходил с ней. Но и обычаи, и логика, и женские инстинкты требуют, чтобы именно жена выбирала и готовила дом и была в нем хозяйкой, поэтому, сколько он ни водил ее к своему старому дому в красном дубе, сколько ни забирался в него, она не соглашалась следовать за ним и лишь обливала его презрением. Серебристая выбирала сама, и, что удивительно, она остановила свой выбор на птичьем гнезде – это было грубое, свитое из прутьев гнездо крупного ястреба, теперь заброшенное, поскольку сам ястреб и его когтистая подруга висели на стене амбара.

Зимние ветры и палящее солнце вычистили жесткое старое гнездо; располагалось оно высоко на самом неприступном дереве, но при этом со всех сторон было укрыто ветвями, и именно на нем Серебристая остановила свои поиски. Она облазила и окрестности гнезда, и все дерево, вынюхивая метки владельца, выискивая запах мускуса и следы грозных зубов – если бы такие следы нашлись, они предупредили бы ее, что место уже занято. Однако ничего подобного не было. Здесь царила чистота и ничем особенным не пахло, лишь витал свежий сладкий запах леса и древесины.

И вот как Серебристая заявила свои права: она потерлась спинкой о края гнезда, обгрызла торчащие в разные стороны побеги, облазила по кругу ствол ниже и выше гнезда, оставив таким образом повсюду запах своего тела, потом собрала полный рот весенних веточек с мягкими зелеными листьями и выстлала ими ястребиное гнездо – словно положила ковер.

После этого она отбежала от гнезда и нашла куст лавра с его роскошным, пламенным запахом фимиама, с целительным ароматом чистоты, и, охваченная инстинктивной радостью, собрала несколько пучков его сладких прочных побегов и рассыпала их поверх подстилки в доме. Флагохвост последовал ее примеру, и некоторое время они трудились в полном согласии. И вдруг прозвучала резкая негармоничная нота.

Флагохвост, рыская по лесу, нашел еще коврик – рукавицу, которую зимой обронил дровосек, – и, охваченный детскими воспоминаниями о кошачьей жизни на ферме, схватил ее и с радостью принес в гнездо, которое они обставляли. А Серебристая – что же сказала она, когда супруг принес в дом это воплощение зла? У нее не было ясных соображений, она не руководствовалась никакой логикой, не знала примеров, когда подобные находки приносили несчастие другим домам. Не могла сказать: «На ней лежит проклятие, эта драная шерстяная рукавица кажется мне проклятой». Однако находка вызвала у нее такой отклик, что все стало ясно без слов. «Так пахло то, другое гнездо, этот запах связан у меня со всеми дурными воспоминаниями. Я не хочу, чтобы она была здесь». Инстинкты, наследственная мудрость предков, укрепляли ее убеждения, и, когда она принюхивалась к рукавице, запах вызывал у нее крайнюю враждебность – враждебность, которую в том, другом гнезде смягчал запах ее любимых детенышей, но здесь его не было – и здесь запах человека был для нее совершенно чужим и страшным. Шерсть у нее на загривке встала дыбом, хвост задрожал, и она, руководствуясь новым, непреодолимым порывом яростного отвращения, вышвырнула ненавистную рукавицу за порог своего гнезда. Шлеп – и рукавица упала на землю. Флагохвост, не вполне понимая, что произошло, решил, будто это вышло случайно. Он метнулся вниз со всех ног, схватил изодранную рукавицу и снова притащил наверх, на стройку. Однако теперь инстинкт, прежде лишь медленно пробуждавшийся, разыгрался у Серебристой в полную силу. Она сердито застрекотала и зашвырнула проклятую рукавицу подальше, то есть ясно показала и голосом, и поступком, что «подобным вещам в моем доме не место».

Итак, начало строительства гнезда было ознаменовано решительными действиями; но мысли и стимулы, которые подтолкнули белок к этим действиям, были смутными, инстинктивными, примерно такими же, как и те, которые вынудили их сменить место жительства.

Гнездо было закончено за три дня. Дождевой навес из свежих плоских листьев, внутренняя отделка из жеваной кедровой коры, обилие ароматического лавра, две-три пустячные ссоры из-за тряпья, которое Флагохвост, по-видимому, все еще считал достойным украшением интерьера. Однако новое гнездо все-таки было закончено – чистое, благоухающее священным целительным кедром и лавром, и этому аромату предстояло стать его ангелом-хранителем.

Переносить детей на новое место они решились рано-рано утром, вскоре после рассвета. Серебристая покормила бельчат, вышла наружу осмотреться, вернулась домой, снова осмотрелась по сторонам. Затем, подхватив ближайшего детеныша за шкирку, побежала к двери. Тут в чаще послышался громкий топот. Серебристая юркнула обратно в гнездо, бросила малыша, высунула голову. Топот усилился – кто-то тяжело ломился через лес. Серебристая спряталась в гнездо, так что виден был только нос, и стала ждать. Вскоре показались два рыжих с белым существа с рогами. Серебристая часто видела таких и считала безобидными – но почему они так спешат?

Донеслись до нее и другие шаги, гораздо тише – но насколько же они были опаснее, эти двое, которые вспугнули и разогнали стадо: мальчик с русыми вихрами и собака палевой масти. Эти двое вели войну со всем миром безобидных лесных обитателей и оставляли бы за собой кровавый след из трупов, если бы их оружие было таким смертоносным, как им мечталось. Поэтому Серебристая забилась обратно и беспокойно заметалась по детской – то нежно ласкала детенышей, то бешено чесалась задней лапой, то дергалась, чтобы ухватить зубами очередное крошечное блестящее ползучее существо в подстилке или в пушистой шерстке бельчат.

Солнце поднялось высоко над деревьями. Голубая сойка запела «Ту-рут-эль-ту-рут-эль» – что значит «Все спокойно». Довольный красноплечий канюк ритмично порхал туда-сюда под собственную ликующую песню «Кьо-кьо-кьооооо!». Он кружил в небе, наслаждаясь полетом и собственным пением.

«Все спокойно, все спокойно!» – пели ворона и сойка, самые бдительные лесные обитатели; не по своей воле они так бдительны – привычка к воровству настроила весь мир против них. Тогда Серебристая во второй раз приготовилась к тому, чтобы пуститься в опасный путь. Она взяла ближайшего бельчонка, нежно, но крепко, и, подобравшись к двери, остановилась, чтобы посмотреть и послушать, а потом набралась отваги, выпрыгнула и со всех ног помчалась вниз по стволу. На земле она снова остановилась, посмотрела взад-вперед, потом на старое гнездо и увидела, как ее супруг забирается внутрь и выносит детеныша: он словно точно знал, что происходит и какой именно помощи от него ждут. Серебристая с сердитым «Кварр!» повернулась и снова бросилась наверх – бельчонка, которого она несла, едва не укачало, хотя без этого можно было обойтись, – и подбежала к Флагохвосту. В голосе ее звучала неподдельная ярость: «Кварр, кварр, кварр!» – напустилась она на него. Флагохвост, конечно, сразу все понял. Поспешно положил детеныша на широкую безопасную развилку, отпрянул, повернулся и посмотрел на Серебристую с безмерным изумлением. «Что ты горячишься? – словно бы говорил он. – Ты же сама хотела! Мы собирались перенести детей!» На это она лишь зашипела: «Кварр!» Бросилась к оставленному на развилке бельчонку, сделала две-три тщетные попытки ухватить и его вместе с тем, кого уже несла в пасти, потом кинулась обратно в старый дом со своей ношей, бросила детеныша на подстилку, примчалась за вторым, забрала домой и его, а затем выразила всю свою ярость в предостерегающем протяжном и громком «Куааа!», которое ясно означало: «Не трогай детей. Мне твоя помощь не нужна. Я тебе не доверяю. Это дело матери».

Она оставалась в гнезде и довольно долго размышляла, что делать с детенышами, после чего предприняла третью попытку. На сей раз ее побудили к действию кусачие насекомые в подстилке. Она выглянула и увидела, что Флагохвост сидит высоко на ветке в полнейшем недоумении. Серебристая громко предостерегла его – «Куа!» – потом схватила номера первого в третий раз – и выпрыгнула из дупла, чтобы начать великое переселение.

В лесу было тихо, только шла своим чередом спокойная жизнь, и Серебристая пробежала полдороги до нового гнезда, а затем взобралась высоко на толстый безопасный сук и там остановилась и положила свою ношу. Что побудило ее – зудящие укусы насекомых, от которых впору было взбеситься, или же мудрость, коренящаяся в мозговых полушариях за глазами с поволокой? Кто знает? Одно несомненно: она осмотрела своего детеныша с ног до головы. Выискала в шерсти, выкусила и растерла зубами в порошок десяток докучливых паразитов. Вычесалась сама – перебрала по волоску всю шкурку от ушей до кончика хвоста, а шею, которую ей не было видно, чесала без конца, пока не убедилась окончательно, что с ней в новый дом не переберутся никакие насекомые из числа ползучих и кусачих. Затем, схватив детеныша за шкирку, она помчалась вверх – и через десять секунд уже лежала в новой благоуханной постельке.

Некоторое время она ласкала детеныша там, чтобы «приманить его к новому месту», как говорят дровосеки. Затем, лизнув его в лоб на прощание, покинула гнездо и поспешила назад, к остальным бельчатам.

Флагохвост усвоил урок. Он по-прежнему сидел высоко на ветке и наблюдал за ней, но к старому гнезду не стал приближаться.

Серебристая взяла номера второго и проделала с ним то же самое – тщательно очистила от паразитов на той же самой ветке, а затем оставила его рядом с первым. Третий прошел ту же процедуру. Потом Серебристая долго лежала с ними, свернувшись калачиком, в новом гнездышке, а Флагохвост терпеливо ждал ее, но в конце концов, не дождавшись, подбежал к старому гнезду. Заглянул в него – там было пусто и холодно, и тогда только он осознал, что его подруга сюда больше не вернется.

Он посидел и хорошенько обо всем подумал. Затем старательно привел себя в порядок на высоком солнечном помосте, где часто загорал: как положено всякой здоровой белке, тщательно вычесал шерстку и выловил всех – то есть двух-трех – ползучих паразитов, прихваченных из старого гнезда. Попил из ручья, немного поискал корм, а потом поскакал в новое гнездо и вошел – медленно, робко, осторожно, опасаясь взбучки. Да, они были там. Но примет ли она его? Он тихо, мягко, заискивающе проурчал «Эр-эр-эр-эр» – это наивысшее выражение нежности во всей гамме беличьих мыслей и чувств. Ответа не было. Флагохвост не пошевелился, лишь снова испустил заискивающее «Эр-эр-эр» – последовала долгая пауза, а затем пушистый бугорок в гнезде откликнулся одним тихим «Эр», и Флагохвост, отбросив сомнения, скользнул туда и свернулся вокруг всего своего семейства.

Уже кончался апрель, месяц Трав, и серые бельчата в своем новом доме в вышине росли и процветали. И теперь они с нетерпением предвкушали событие, подобное первому балу для девушки, когда детеныши в первый раз покидают гнездо «сами», на дрожащих ножках, под бдительным взглядом матери. Один за другим они взобрались на крышу своего дома и растянулись понежиться на ярком теплом утреннем солнышке, всем своим видом говоря: «Какие мы большие, какие мы чудесные!»

А высоко над вершинами деревьев парил ястреб. Он не охотился – просто кружил и насвистывал. Серебристая хорошо знала его и помнила его огромные крылья. Она видела, как нападает краснохвостый сарыч. Может, этот ястреб и не разбойник, но ястреб есть ястреб. Серебристая предупредила свое семейство негромким «Чик-чик», но бельчата не обратили на это ни малейшего внимания. Тогда она схватила каждого по очереди за удобную складочку на загривке и сунула в дом от греха подальше.

Это повторялось трижды в разные дни. Трижды мать поспешно утаскивала детей домой, и наконец урок был выучен. «Чик-чик» означало: «Берегись, опасность, скорее в гнездо!»

Теперь бельчата росли очень быстро. Шкурки у них были серые и гладкие. Хвостики пока что напоминали жалкие кочерыжки и больше ничего, однако лапки были сильные, а зубы острые, как полагается. Бельчата уже облазали все вокруг старого ястребиного гнезда и весь ствол дерева и выше, и ниже. Понемногу у каждого начали проявляться свои таланты, особенности и склад характера.

Белки не дают детям имена – не то что мы; они не думают о них по именам, и все же каждый детеныш обладает особым нравом и особыми внешними чертами, которые отличают его от прочих в глазах матери, и такие отличия отчасти заменяют имена. Например, у самого крупного были ярко-каштановая голова и ярко-серая шубка. Он был сильнее прочих, прыгал немного дальше, а когда играл с остальными, кусался не так часто. Второй, не такой крупный, как Каштановый, был нетерпелив и возмущался каждым пустяком, который его не устраивал. Разражался пронзительным «Кра!» – это известное беличье ругательство, только у него получалось очень тоненько и злобно. Он кричал «Кра!» даже на отца с матерью, стоило им хоть чуть-чуть пойти ему наперекор.

Третья, самая маленькая, была белка-девочка, очень нежная и застенчивая. Она любила, когда ее гладили, и постоянно ластилась к матери, нежно поскуливая «Ник, ник», и не только во время еды, но и пока братья играли. Так что бельчата, в некотором смысле, сами дали себе имена – Каштановый, Кра и Ник-Ник.

Первый урок любого дикого животного гласит: «Делай, как велят». Ослушание карается смертью; она не всегда настигает сразу и не всегда понятно, что одно следует из другого, однако рано или поздно это случится. Таков закон, укорененный и закрепленный веками накопленного опыта: «Послушание или смерть».

Если семейство нежится на солнышке, а остроглазая мать замечает ястреба, она командует «Чик-чик», и мудрый детеныш в ту же секунду бежит домой. Он слушается и остается в живых. Непослушный детеныш остается снаружи, и ястреб хватает его – лакомый кусочек.

Если семья карабкается по стволу и кто-то из бельчат собирается лезть по длинному гладкому участку, откуда отвалилась кора, мать кричит: «Чик-чик» – предупреждает, что детеныш подвергает себя опасности. Послушный возвращается и остается в живых. Непокорный лезет дальше. На таких участках ствола не за что зацепиться. Бельчонок падает с огромной высоты и расплачивается за свою непокорность.

Если детеныша уносят из опасного места и он просто расслабленно висит в зубах у матери, не сопротивляясь, его быстро доставляют в безопасное место. Но если он отбивается и бунтует, мать сильнее сжимает зубы и может поранить его – а может и уронить, и тогда его схватит враг. Враги только и ждут такого случая. Или, если он хочет попить из знакомого источника и не видит того, что видит мать, – мокасиновую змею на бревне, – и не слышит резкого «Назад!», он, может быть, и успеет глотнуть воды, но это будет его последний глоток.

Если детеныш, соблазнившись яркими ягодками смертельно ядовитого паслена, решит их поесть, не обратив внимания на материнское предостережение «Кварр, кварр!» – пусть ест, раз хочет, и назавтра из гнезда выбросят маленький беличий трупик, которым с радостью займутся услужливые растения и опавшие листья и скоро скроют его из виду.

Да, таков закон, древне'е того дня, когда Солнце породило нашу Землю, которая тоже могла бы проявлять непокорность, но все же соблюдала закон: «Послушание – жизнь, ослушание – смерть».

Каштановый, истинный сын своего отца, был шумным, сильным и веселым. Он всегда искал себе занятия, всегда был легок на подъем – но при этом слышал, когда его предостерегали – «Кварр» – или звали домой – «Чик-чик». Был он хорошо упитан, и у него наросла толстая шубка, хотя была еще только середина мая. Хвост его уже миновал стадию кочерыжки и был красиво окаймлен той же серебряной бахромой, что и у лучших представителей его племени. Лукавой, веселой и застенчивой – очень застенчивой – была Ник-Ник. Иные, пожалуй, назвали бы ее маменькиной дочкой. Она была счастлива только подле Серебристой – и даже когда играла с братьями, была всегда готова убежать к матери. Худенькая, но быстрая, она охотно следовала за старшими и слушалась приказов так поспешно, что это говорило, пожалуй, даже о трусости, – и стремительно росла и впитывала мудрость своего народа.

И наконец, Кра – он был самый быстрый из помета, не такой тяжелый, как Каштановый, зато проворный, любознательный, полный сил – и прирожденный мятежник. Он постоянно лазал по длинной гладкой колонне над гнездом. Материнские предостережения его не останавливали. Если удержаться когтями не удавалось, он соскальзывал вниз, но умудрялся прыгнуть и благополучно приземлиться на ближайший сук.

Когда однажды в лесу раздался громкий топот, он побежал разведать, что стряслось, и с жарким любопытством стал смотреть с вышины на большое двуногое существо, которое вскоре заметило его. Послышался громкий треск, словно могучий сук сломало ветром, и кора над головой бельчонка разлетелась в щепки от удара, который едва не контузил его, хотя и угодил мимо. Кра едва добрался до гнезда. Но все же добрался.

Вот что проходили бельчата на уроках, которые преподавала им мать на своем примере, наказывая за ошибки всевозможными окриками, а иногда и ударами.

Держи шкурку в чистоте, а хвост – в особенной чистоте, распушай его, проверяй, достаточно ли он пышный и опрятный, встряхивай его, взбивай, расчесывай, чисти, никогда не забывай о нем, ведь это твоя краса и твоя жизнь.

Когда внизу на земле происходит что-то опасное – например, слышится чей-то тяжелый топот, – не выясняй, в чем дело, а сразу прячься. Если рядом есть нора, забирайся в нее, если ты на большом высоком суку, прижмись к нему и замри, словно мертвый. Не иди навстречу опасности. Пусть, если хочет, сама придет к тебе.

Если опасность настигает с воздуха, например, там парит ястреб, не останавливайся, пока не забьешься в густые кусты, а лучше – в нору.

Если ты нашел орех или желудь, когда не голоден, закопай на потом. Правда, сейчас этот урок был не очень нужен, поскольку прошлогодние орехи кончились, а до нового урожая еще далеко.

Если приходится бежать по земле, почаще останавливайся на высоких местах, чтобы осмотреться, и не забывай каждый раз распушить хвост и подергать им.

Когда встречаешь высоко в кроне кого-то, кто может оказаться и другом, и врагом, не показывайся, но махни белым кончиком хвоста, чтобы тебя заметили. Если это каролинская белка, она ответит тем же, и этот сигнал означает: «Я тоже белка».

Кроме того, постоянно упражняйся в прыжках в длину с дерева на дерево. Рано или поздно они тебе понадобятся. Это единственный верный способ спастись от красноглазой фурии, которая питается мышами, но может убивать и белок, если сумеет поймать. Она умеет лазать и прыгать, но каролинские белки прыгают дальше, к тому же она боится упасть с высоты, поскольку у нее нет пушистого хвоста, а только никчемный отросток.

Дважды в день пей текучую воду, но не прикасайся к воде из большого озера, где поджидают в засаде ухмыляющаяся щука и могучий окунь.

Не выходи на водопой в жару, поскольку рядом прячется мокасиновая змея, а она на земле проворнее даже белки.

Не выходи и в сумерках, поскольку тогда кругом рыщут лисица и норка. Не выходи и ночью, поскольку тогда сова вступает на тропу войны, тихая, словно тень, и ее надо бояться даже больше, чем быстрокрылого ястреба.

Следовательно, пить нужно на рассвете и перед закатом, и всегда с надежного бревна или камня, от которого удобно будет оттолкнуться, если понадобится внезапно прыгнуть. И не забывай, что главное твое убежище – кроны деревьев, а еще – умение затаиться.

Вот какие уроки усваивали бельчата – медленно, не по какой-то установленной программе, не за партой, а тогда, когда требовали того сиюминутные события. Каштановый был шустрым и учился даже, пожалуй, слишком быстро, а хвост его благодаря ежедневной заботе был достоин взрослой белки. Юркая, грациозная Ник-Ник тоже осваивала искусство лесной жизни. А Кра быстро все схватывал и быстро забывал. Он выучивал новый урок, а потом изобретал собственный метод и преспокойно нарушал все правила. Материнское предостережение «Кварр!» ничуть его не останавливало. А отцовское наказание – укус мощных зубов – только пробуждало в нем мятежный дух.

Конечно, любопытство – путь к познанию, однако путь этот пролегает по краю опасной пропасти. Месяц Роз, июнь, пришел в холмы, и его трепетная радость наполняла весь лес радостным трепетом. Семейство Флагохвоста весело резвилось, затеяв игру в пятнашки вокруг старого ястребиного гнезда, и Кра снова полез по длинной гладкой полосе без коры, чтобы показать, что он это умеет. Мать одернула его – «Кварр!» – но он все лез и лез, а потом спустился – и не оступился ни разу. Затем все разбежались в разные стороны, началась игра в прятки, и тут ветер донес до них топот какого-то крупного зверя. Мать подала предупреждающий сигнал – «Чик».

Три белки поспешили в безопасное старое гнездо. Серебристая распласталась по корявому суку, а Кра не увидел ничего поблизости и только презрительно фыркнул на свое трусливое семейство – и побежал на широкую развилку, которую давно приметил, чтобы спрятаться, если понадобится, и стал там ждать. Тщетно звала его мать: «Чик!» – Кра и слышать не хотел никаких «Чик», а желал узнать, что же происходит. Тяжкий топот все приближался. Серебристая подняла голову и все прекрасно видела – это был двуногий зверь со своим палевым четвероногим спутником, который вечно тявкал; она уже видела их не раз и не два. Они ломились через подлесок, и голосистая дворняга бешено виляла кошмарным хвостом. Покрутила в воздухе черным носом, протяжно залаяла – раз, другой. Потом Двуногий медленно подошел поближе, поглядел вверх, сквозь ветви, и стал неуклюже, боком обходить дерево по кругу. Кра вытянул шею, чтобы посмотреть на них. Тщетно мудрая маленькая мать шептала: «Чик, чик!» Нет, «Чик» – это было не для него. Когда Наземный Двуногий Зверь обошел дерево, Кра, чтобы не упустить его из виду, оставил все попытки спрятаться. Палевый четвероногий зверь взволнованно затявкал. Тогда большой Наземный Зверь застыл неподвижно. Это лишь позабавило беспечного Кра, он чувствовал себя настолько уверенно, что насмешливо крикнул с вышины: «Куа!» Раздался удар – словно раскат грома, – что-то полыхнуло, словно молния, и Кра полетел на землю, разбрызгивая по зеленой листве яркую, горячую молодую кровь. Мать проводила его взглядом, и ее материнское сердце сжалось. И суровая Мать-Природа проводила его взглядом и сказала: «Это было неизбежно». Ибо так исполняется закон, на этом зиждется вся жизнь беличьего племени, так обрезают торчащие сучья.

Большой Наземный Зверь схватил дергающееся теплое юное тельце и громко закричал:

– Билли! Билли-и-и! Я ее поймал, я поймал здоровенную серебристую белку! Ура!

Однако маленькая мать и остальное семейство не понимали, что он говорит. Они знали только, что огромный жестокий зверь убил их сына и брата, а теперь сотрясает лес жуткими воплями, от которых кровь стынет в жилах.

Теперь Флагохвост щеголял в новенькой летней шубке из самого гладкого серого бархата. Хвост его превратился в серебряный плюмаж и был больше его самого. Флагохвост пребывал в полном расцвете сил. А всякая здоровая белка рвется в странствия – как больная жаждет лишь оставаться дома.

Ранним утром он оставил семейство и поскакал с дерева на дерево по знакомым мостикам и трамплинам, как следует напился из чистого ручейка, пробежался по земле вприпрыжку, а после десятка скачков остановился осмотреться и распушить хвост. Потом поспешил дальше – и снова остановился для разведки. Так он оставил позади ореховую рощу и проскакал еще с милю – и наконец оказался на том далеком холме, где когда-то в первый раз повстречал рыжую белку-скандалистку.

Он взобрался повыше на цветущую сосну, уселся и втянул чутким носом приятный аромат смолы, бодрящий не только сладостью, но и непривычностью.

Пока он там сидел, в кустах неподалеку послышалось шуршание и постукивание. Флагохвост распластался по ветке, напряг хвост и всмотрелся. И кто же появился из кустов? Его старый враг, рыжая белка – она волокла что-то за собой, отбивалась от чего-то на земле, останавливалась, чтобы с чувством выпалить злобное «Сник, сник!», когда то, что она волокла, цеплялось за корни и стебли. Флагохвост затаился как мог и смотрел во все глаза. Рыжая белка все волокла свою ношу и ругалась – и вот уже подобралась совсем близко. Флагохвост увидел, что тащила она что-то плоское и круглое, похожее на шляпку от желудя, только во много раз больше, красное, с большим толстым черешком, но этот черешок торчал не с той стороны, и был он белый, как свежеободранная ветка.

Такие штуки росли в лесу, Флагохвост уже раз-другой видел их; они были маленькие, но нос и внутренний голос твердили ему: «Не трогай». А теперь злобная маленькая рыжая белка тащила ее за собой, словно драгоценную добычу! Она то поднимала ее всю целиком и пробегала несколько шагов, то волочила ее, и та цеплялась за побеги. Наконец штука намертво застряла между двумя толстыми стеблями, и рыжая белка со всей энергией и яростью, какие часто приписывают рыжим, принялась дергать, тащить и налегать, расколов при этом хрупкий красный мухомор на две-три ломкие части. Рыжая белка фыркала, но по-беличьи упорно продолжала свое занятие, однако тут раздался предостерегающий крик голубой сойки. Рыжая метнулась наверх на ближайшее дерево, а по воле случая именно там сидел Флагохвост; миг – и враги столкнулись нос к носу. «Обругай и побей», – таков был первый порыв рыжей белки, однако Флагохвост поднялся в полный рост и распушил свой великолепный хвост, и рыжая испугалась. Она узнала своего врага, а острый тонкий нюх подтвердил догадку. Поражение еще не изгладилось из ее памяти. Рыжая отступила, стрекоча «сник-сник», и в конце концов скрылась из виду.

Когда все стихло, Флагохвост подобрался к расколотому грибу; шляпка его была розовато-красная, красивая, ножка и хрусткая сочная мякоть – белоснежные.

Однако он не обратил внимания на внешнюю красоту. И лишь обнюхал находку – таков был его главный химический анализ. От мухомора веяло тем особым земляным запахом, какой бывал у других, маленьких грибов, Флагохвост такие уже видел, но еще от него пахло чем-то пряным, съедобным, причем от кожицы – резко, перечно, даже слишком сильно, а еще отдавало многоногими ползучими существами, которых Флагохвост приучился сторониться. Однако все равно гриб был привлекателен как пища. Но тут настал решающий миг – подлинное испытание. Если бы Флагохвост недавно поел и был сыт, он внял бы голосу разума благодаря легкому намеку на отвращение, который бы подтвердил и подкрепил первый вердикт его внутренних наставников: «Нельзя, брось». Но от гриба приятно пахло сладкими орехами, от этого разыгрался аппетит, у Флагохвоста потекли слюнки, и это склонило чашу весов в другую сторону: Флагохвост был голоден.

Он откусил кусочек, ему понравилось; откусил еще. И хотя мухомор был большой и широкий, Флагохвост не остановился, пока не покончил с ним. Это и правда была пища – добрая пища. Но в ней было и еще что-то; колдовские соки – кровь этого порождения земли – проникли в тело Флагохвоста и запустили фонтаны его жизненных сил с неимоверной мощью. Флагохвост был на седьмом небе. Его переполнял боевой задор. Он мятежно крикнул «Куа!» пролетавшему над головой канюку. Прочесал сосны в поисках задиристой рыжей белки. Перепрыгивал с дерева на дерево на такие расстояния, каких раньше остерегся бы. Да, и падал тоже, однако пышный серебряный плюмаж позади был всегда наготове и плавно спускал его на землю. Отправился в долгое дальнее путешествие, оббежал и повидал леса и холмы, где раньше никогда не бывал. Сбегал к большой ферме вроде той, где прошла его юность, но промчался мимо и галопом взбежал на следующий холм. Излил переполнявшие его чувства в неистовой песне с верхушки сосны – то была песнь весны и ясной погоды, песнь осени и зрелости.

Солнце уже клонилось к закату, когда Флагохвост, ощущая, что от душевного подъема не осталось и следа, более того, он сменился отупением и сонной дурнотой, взобрался на родное дерево и скользнул в старое ястребиное гнездо, чтобы свернуться на обычном месте рядом со своим семейством.

Серебристая подозрительно принюхалась, проверила, чем пахнет от его усов, потрогала губами и языком странно пахнувшие крошки какой-то белой еды на шкурке и пятна сока на мордочке и лапах. Новая пища, незнакомая, и она ей не понравилась. Серебристая, несколько озадаченная, уснула, и огромный хвост Флагохвоста послужил одеялом для всей семьи.

Взошло солнце и весело разбудило все живое в лесу. Все белки были бодры и настороженны – кроме одной. Мать семейства пошла позавтракать, Каштановый побежал порезвиться, Ник-Ник – потренироваться в прыжках в длину. А Флагохвост лежал неподвижно. Не нашлось бы слов, чтобы описать его состояние, он даже не понимал, что его состояние стоит описывать. Знал только, что ему грустно и уныло и что он не ощущает радостного зова раннего утра. Пятна сока на голове и лапах после вчерашнего странного пира засохли, и от их запаха, пусть и слабого, Флагохвоста тошнило.

Весь день он пролежал неподвижно, ему не хотелось двигаться. Когда он наконец вышел из гнезда и спустился, солнце уже заходило. У хрустального ручья Флагохвост напился, а потом передохнул и попил еще. После этого он вернулся в гнездо к жене и детям, и Серебристая вылизала ему шкурку. Флагохвосту полегчало, и назавтра утром он снова стал самим собой – большим, хвастливым, шаловливым, с роскошным хвостом, мужем своей жены и товарищем по играм для своих детей. Их веселая жизнь шла своим чередом, пока однажды утром на берегу ручья, стекавшего с высоких холмов, Флагохвост не нашел крошечный глянцевитый обломок того странного колдовского гриба. Несомненно, это были объедки с пиршественного стола рыжей белки, которые принесло водой. Флагохвост принюхался, как принюхивался ко всему новому и странному. Месяц назад этот запах вызвал бы у него сомнения или брезгливость, но сейчас Флагохвост решил не слушать первых предостережений внутреннего наставника, поэтому предостережение зазвучало тихо-тихо. Флагохвост в свое время поддался не слишком настойчивому желанию ощутить этот колдовской вкус, а теперь это желание стало сильнее. Он жадно сжевал глянцевитый обломок, и ему так остро захотелось еще, что он помчался по лесу все дальше и дальше, приостанавливаясь, чтобы распушить хвост, и не угомонился, пока снова не очутился высоко в холмах, среди сосен и солнечных склонов, где растут мухоморы – любимцы злых ведьм.

Флагохвост очень целеустремленно пробежал по длинному подвесному мосту через кроны сосен, спустился на землю и понесся по пригоркам, держа нос по ветру. Далеко бежать не пришлось. Стоял сезон мухоморов, и солнечный склон был разукрашен россыпью этих воплощенных духов земли с их гладкими румяными шляпками.

Слышался ли предостерегающий шепоток в глубине маленькой души Флагохвоста? Да. Еле слышное, последнее, жалкое «Берегись, не трогай!» – совсем слабое по сравнению с тем приказом, который прозвучал в первый раз, и Флагохвост уже столько раз поступал вопреки этому внутреннему голосу, что эти поступки начисто заглушили его, стерли его повеления, как стирает цепочку следов на песке тропа, проложенная поверх множеством ног, спешащих в другую сторону.

Флагохвост приостановился лишь на мгновение, когда его нос уловил и оценил нездоровый запах ближайшего мухомора. Страстное желание снова ощутить этот яркий сытный вкус победило все. Флагохвост схватил мухомор и захрустел им, смакуя обильный сок, насыщенную ореховую сладость, перечную остроту, упругую мякоть, – он все ел и ел, обуянный неукротимым чревоугодием, и умял не один мухомор, а целых два или три, наелся до отвала, и, хотя был совершенно сыт и больше не мог проглотить ни кусочка, алчность не отпускала его – эта алчность по сравнению с голодом все равно что глубокая рана по сравнению с нежной лаской. Флагохвост метался от одного пьянящего мухомора к другому, вонзал в них зубы, жадно всасывал обильный сок, словно кровь подземных гномов, а потом, разгулявшись, метался вверх-вниз по стволам высоких деревьев. Затем, почуяв рыжих белок, он разогнал их с яростью, достойной берсерка, – он жаждал битвы, отчаянной битвы, любой битвы, битвы без ненависти, лишь бы дать выход опасной кипучей силе, выплеснуть избыток энергии. Радость и мощь завладели его маленьким мозгом и мускулистым телом. Он нашел еще один пригорок с колдовскими мухоморами, но теперь уже мог только крошить и жевать сочные шляпки и ножки. Затем он погнался по солнечному бережку за страшным ужом, и уж, напуганный яростью его атаки, скрылся с глаз долой. Флагохвост галопом взбежал на могучую сосну, где на самых верхних ветвях сидели и долбили кору два крупных дятла. Очертя голову он помчался за ними, уцепился за кусок коры, но оказалось, что тот расшатался, и Флагохвост полетел на землю с высоты в сотню футов. Однако роскошный хвост снова не подвел и плавно опустил его на землю. Флагохвосту повезло, что в тот день он не повстречал ни кошки, ни собаки, поскольку маленький подземный демон, поселившийся в его душе, лишил его не только благоразумия, но и страха.

Должно быть, Мать-Природа плакала, наблюдая, как ее драгоценный отпрыск впустил в свое тело, в свой мозг безумие, которое наверняка лишит его жизни. Она любила его, но его племя любила гораздо больше. И готова была подождать, но лишь очень недолго, и позволить ему нарушить закон лишь единожды. Если он преступит его снова и не пожелает проявить силу духа, то должен будет поплатиться за это.

В тот вечер его приняли дома не особенно приветливо. Серебристая обнюхала его усы. Запах его дыхания ей не понравился. В ее голосе не было ни капли доброты, и она лишь тихо и сердито прорычала: «Гррф!»

И семейная жизнь потекла своим чередом.

Но что было наутро! Не хочется даже рассказывать. Было как в прошлый раз, только гораздо хуже. Кто выше забирается, тому больнее падать. Вся семья отправилась кормиться и гулять, а сломленный, сокрушенный Флагохвост остался лежать в гнезде без сил.

В тот день он не показывался наружу, да и не хотел. Ему было до смерти худо, так худо, что ни до чего не было дела. Родственники его не трогали. Они не понимали, что с ним, и в нем было что-то такое, что заставляло их держаться подальше. Назавтра он осторожно выполз наружу и попил из ручья. Позагорал на помосте и поел, но немного. Не раз и не два взошло солнце, прежде чем он стал прежним крепким, здоровым, могучим Флагохвостом, отцом семейства, другом и защитником своей жены.

Маленькая мать-белка не понимала, что происходит, и ей только и оставалось, что постепенно проникаться недоверием, отвращением и инстинктивной ненавистью к этой незнакомой смеси запахов. И дети не понимали, что происходит, однако в их отце появилось что-то такое, что не на шутку пугало их.

Они лишь чувствовали, что все очень грустно. Не знали, как так получилось и что делать, чтобы это больше не повторялось. Однако Великая Мать-Природа огромна и вездесуща, и в мудрости своей она следит, чтобы род продолжали самые сильные ее чада. Дважды предостерегала она Флагохвоста. Теперь у него будет последняя возможность все исправить.

В джерсийских лесах воцарился июль, месяц Гроз, когда неукротимая жизненная сила отца семейства снова отправила его в леса искать колдовские грибы – и это было неизбежно. Теперь мухоморов стало особенно много, и рыжие белки в изобилии запасали их на зиму, поскольку давно уже разгадали их волшебную тайну. Пока мухоморы еще растут в земле на пригорке, они тянут соки из подземного мира, а те полны дьявольского соблазна и так же притягательны для языка, как смертельны для крови, и рано или поздно сулят верную гибель. Поэтому мухоморы следует срывать, уносить подальше от земли и подземного мира и развешивать повыше, на вершинах благословенных очистительных сосен, где Отец-Солнце выжигает из них злое начало. Когда они провисят там долгие месяцы и пройдут очищение солнцем, ветром и дождем, их земные тела избавятся от греха и превратятся в сытную пищу для белок. Этот урок Мать-Природа преподала рыжим белкам, поскольку их царство – царство мухоморов, ловушка для дураков. Но каролинские белки этого не знают. И Флагохвост снова отправился на поиски.

Мудрецы учат нас, что этот яд – такой же сильный, как змеиный. Они учат нас, что он вызревает, когда мухомор, ловушка для дураков, стареет, и вот по каким признакам можно судить о его незримом присутствии: когда шляпка мухомора от дряхлости загибается вверх по краям; когда к его ножке сползаются личинки, отродья подземного мира, и грызут и пожирают ее; когда наружу просачиваются капли тягучего ядовитого желтого сока; когда оба запаха – и предостерегающий запах ползучей сороконожки, и соблазнительный запах крепких зеленых орехов – усиливаются вчетверо.

Дни мухоморов были уже сочтены. Они стали похожи на старых, немощных старух, чья красота давно поблекла, а с ней и способность дарить наслаждение, – на старух, которые преисполнились горечи и жаждут лишь разрушать. Поэтому мухоморы затаились, бесшумно, словно охотничьи капканы, и выжидали, когда можно будет нанести смертельный удар какому-нибудь глупцу.

А сосновый бор все так же благоухал, и ручей сверкал все так же, и канюк кружил и распевал всю ту же громкую песню, когда Флагохвост снова пришел искать свою подземельную пищу, чтобы утолить растущую алчность.

И Мать-Природа указала ему дорогу.

Нечестивые мухоморы расплодились здесь во множестве, теперь уже огромные, морщинистые и согбенные, и их колдовской аромат стал лишь сильнее и притягательнее для порочного вкуса. Даже теперь, когда Флагохвост вдохнул их гнилостный, гибельный запах, до него донеслось предостережение внутреннего голоса, пусть и очень слабое. Но соблазнительная ореховая нота в этом запахе была очень сильна, и Флагохвост принялся пировать.

Этот пир был похож на прежние, но оказался скромнее и окончился скорее. От мухоморов то и дело веяло чем-то омерзительным и едким, что сильно портило удовольствие. Трапеза не дошла и до середины, как маленький страж, обитающий где-то на полпути ото рта к желудку, начал посылать в мозг возмущенные послания, и, хотя Флагохвост как раз ухватил зубами очередной кусочек, он вдруг ощутил мощное, сокрушительное отвращение, предельную брезгливость, бунт желудка, абсолютное неприятие.

Изо рта закапала слюна, горло перехватило – последний кусок словно застрял. Флагохвост зажмурился и яростно задергал головой. Удушающий ком удалось вытрясти. Все тело пронзила боль. Лапы и легкие свело судорогой. Флагохвост распластался на пригорке, мордочкой вниз по склону. Замотал головой туда-сюда, бешено, неустанно. Желудок изверг почти всю омерзительную массу. Однако яд уже проник в тело, уже струился в крови.

Корчась от боли, переполненный отвращением, Флагохвост лежал почти как мертвый, и даже самый слабый его враг мог бы сейчас отомстить ему безо всякого труда. И с его точки зрения то, что он так вовремя заполз в густые кусты и лежал там, как мертвый, весь этот день, всю ночь и весь следующий день, произошло лишь по чистой случайности. И он бы и вправду умер, если бы не необычайная выносливость его великолепного организма. Добрая Мать-Природа не подпустила к нему врагов.

Дома, в гнезде, жена и дети скучали по нему – не осознанно, как было бы у тех, кто наделен более крупным мозгом, но все же скучали, и в тот день маленькая мать семейства забралась на высокий гладкий ствол и позвала его оттуда долгим «Куа». Однако ответного «Куа» не донеслось. Серебристой неоткуда было узнать, что произошло, а если бы она и знала, ничем не могла бы помочь.

На второй день солнце стояло низко над джерсийскими холмами, когда несчастный, сломленный Флагохвост, еле живой Флагохвост, пришел в себя – в совсем обессиленного себя. Голова у него гудела, тело сводило судорогой, во рту пересохло и жгло. Он прополз вниз по склону, медленно добрел до ручья и попил. Это его немного подкрепило, настолько, что он смог заползти обратно на пригорок и найти сухое местечко под бревном, чтобы полежать там в покое – хотя о каком покое может идти речь, когда он был так уныл и несчастен и так жалобно стонал.

Три дня страдал он там, однако жар спал в первую же ночь, и, как только Флагохвост попил прохладной воды, он пошел на поправку. Есть ему совсем не хотелось, а вот воду из ручья он пил каждый день и помногу.

На третий день он окреп настолько, что поднялся повыше на пригорок и прошел мимо рассеянных по склону мухоморов. О, с каким отвращением глядел он на них теперь, от одного их запаха у него начинала ручьем течь слюна, словно он хотел поскорее избавиться от остатков их соков.

На земле можно было найти много хорошей еды, но аппетита у Флагохвоста не было, хотя он не ел уже три дня. Он проходил мимо жирных белых личинок и даже орехов, но затем набрел на спелую землянику и принялся жадно уплетать ее. Ягодная сладость с кислинкой, благоуханная и целительная, – вот чего не хватало сейчас его бедному больному телу. Флагохвост отдохнул, потом взобрался на наклонившееся дерево. Сил на настоящий подъем у него не было. Он свернулся клубочком в старом заброшенном дупле, которое выдолбил когда-то дятел, и сильная, добрая Мать-Природа – ведь она издревле любит настоящих бойцов, тех, кто никогда не сдается, – окружила его защитой и покровительством и даровала блаженный, блаженный сон.

Лишь под вечер четвертого дня Флагохвост наконец проснулся. Он чувствовал себя немного лучше. Медленно спустился по дереву хвостом вниз – о да, лишь тяжелобольные белки спускаются с деревьев хвостом вниз. Ему требовалось попить сладкой прохладной воды, потом еще раз поесть благоуханной бодрящей земляники – и снова вернуться в дупло.

Назавтра он проснулся вместе с малиновками; теперь его непреодолимо тянуло домой. В голове постепенно прояснялось, он смутно вспомнил жену и детей, их веселый дом на дереве. Флагохвост сделал несколько коротких прыжков – и остановился распушить хвост: первый признак выздоровления. Заметил, что хвост выпачкан в смоле. А наипервейший, наиглавнейший инстинкт у любой белки – держать хвост в совершенном порядке. Флагохвост принялся за работу: вычесал шерсть, вылизал каждый длинный серебристый волосок, распушил хвост и проверил, достаточно ли он упруг и великолепен, а убедившись, что хвост идеально ухожен, продолжил свое занятие – вычистил шубку, расчесал ее, сходил к ручью, вымыл мордочку и лапки, чтобы на них не осталось и следа этой неописуемой гадости, и этот обряд очищения придал ему новых сил. Теперь он снова стал гладким и опрятным, снова стал похож на себя – и двинулся дальше, к дому, уже не такими короткими скачками, и на каждой кочке и каждом пеньке останавливался, чтобы оглядеться, а заодно лишний раз встряхнуть и распушить хвост.

Наконец он вернулся к своему дереву – прошла почти неделя с тех пор, как он покинул свое семейство.

Маленькая мать-белка поначалу встретила его враждебно. К чужакам в лесу всегда относятся враждебно. Однако он взметнул свой белый флаг на кончике хвоста и медленно полез наверх. Дети в испуге спрятались в гнездо по материнской команде «Чик, чик». Серебристая опасливо вышла навстречу. Вид у Флагохвоста был знакомый, но странный. Самое время проявить бдительность. Флагохвост подобрался к двери. Серебристой некуда было бежать, и она негромко, предостерегающе прорычала: «Ггрррфффхх». Он подлез еще ближе. Серебристая расставила ноги, крепко вцепилась в кору над головой Флагохвоста. Он завилял серебристым кончиком хвоста, медленно подполз повыше и потянулся к ней. Их усы соприкоснулись; Серебристая принюхалась, проверила, как он пахнет. Теперь вопросов не осталось. Он немного изменился, стал какой-то не такой, но все же это, несомненно, был ее супруг. Серебристая развернулась и забралась в гнездо. Он последовал за ней – не так быстро, – сунул внутрь голову, издал низкое мягкое «Эр-эр-эр». Ответа не было – но и враждебных движений тоже. Тогда и Флагохвост забрался прямо в гнездо, накрыл всех своим пышным серебряным хвостом, и воссоединившееся семейство проспало до самой вечерней трапезы.

Среди законов Матери-Природы, неписаных и оттого тем более незыблемых, есть закон об излишествах.

Существует много разной полезной пищи, которая, однако, содержит в себе малую дозу яда.

На этот случай Великая Мать снабдила всех диких зверей легким противоядием, запасы которого в организме восполняются сами собой, но лишь при условии, что сосуд, его вмещающий, никогда не бывает совершенно пуст. Если же выходит так, что сосуд пустеет в момент страшного несчастья, если его опрокинули и осушили, он уже никогда не наполнится. Маленький перегонный куб, вырабатывающий это противоядие, ломается, как взрывается паровой котел, если нагреть его, когда в нем нет воды. С этих пор яд, который противоядие должно обезвреживать, обретает губительную силу, и пища, когда-то полезная, превращается в отраву.

Люди называют момент такой поломки «излишествами» и прекрасно знакомы с этим явлением. По этому закону бесчисленное множество полезной, питательной еды – земляника, мороженое, варенье, мясные деликатесы, яйца – и да, даже простой хлеб – могут превратиться в смертельный яд просто из-за катастрофического опустошения сосуда в результате того, что мы всего один-единственный раз предались излишествам. Яд содержался в этой еде всегда, но у нас больше нет тайного химического соединения, которое обезвреживало бы его, целительный эликсир уничтожен, и по закону об излишествах смертоносная сила отравы выпущена на свободу. Чтобы восполнить это, но лишь отчасти, Великая Мать снабжает организм другой защитой, более примитивной. Она в наказание делает эту пищу настолько отвратительной для неразумного животного, что оно больше никогда не ощутит тяги к ней. Природа преисполняет его отчаянным отвращением, телесным отторжением, которое люди называют тошнотой.

Таков закон об излишествах. Флагохвост преступно нарушил его, и Мать-Природа, которая любила его, как всегда любит самых сильных своих детей, подвергла его наказанию в той мере, какую он при всей своей силе мог вынести и при этом остаться в живых.

Приближался красный месяц Урожая. Семейство Флагохвоста подросло и радовалось жизни во всей ее полноте, а его глава совершенно поправился и наслаждался тем, что жив-здоров, водит детей туда, где они еще не бывали, учит искусству жить в большом лесу, показывает новую еду, которую приносит смена времен года. Отныне он стал мудрым вожаком, который когда-то поступил на удивление глупо. Тогда Мать-Природа подвергла его испытанию. А теперь она вела – то есть он вел своих детей в неизведанные края, за дальнюю опушку ореховой рощи. Они очутились на пригорке, наполовину залитом солнцем, запрыгали по листьям, заскакали вокруг поваленных стволов, и тут Флагохвост нашел румяную, блестящую шляпку мухомора – точь-в-точь гномий колпачок. Да-да, хотя в августе они уже редкость: Флагохвост привел семейство в тот самый лес. Но стоило ему всего один раз принюхаться, всего один раз уловить и узнать запах этого сатанинского экстаза, как горло у него ужасно сдавило, с губ потекла слюна, живот свело, Флагохвост закашлялся, задыхаясь, и шарахнулся прочь от этой блестящей шляпки, вытаращив глаза от ненависти, словно увидел змею. Охватившее его отвращение не описать никакими словами. То, что когда-то было таким соблазнительным для него, стало настолько мерзким, что даже легчайшего дуновения этого запаха невозможно было вынести. Дети Флагохвоста ощутили весь этот невыразимый ужас и запомнили его, уловили отцовскую ненависть. И связали ее в памяти с густым тошнотворным запахом. Они поспешили прочь – Флагохвост побежал попить из быстрого ручья, чтобы отчасти забыть этот запах, но никогда не забывать его полностью. Он спасся – его спасла Великая Мать-Природа, – но даже не это было главное, не спасение само по себе. Главное – что отвращение к этому врагу из подземного мира навсегда укоренилось у его потомков и через них стало благом и для грядущих поколений.

Дикие животные при помощи игр обучают своих детей. «Царь горы», пятнашки, прятки, «Делай как я», «Выше ноги от земли», борьба, катание с горок, прыжки с высоты, а в редких случаях даже игры в мяч – все это детеныши обожают. И все юные белки так или иначе играют в большинство этих игр. Но помимо этих, всем известных, белки знают и несколько своих, особых игр, а самая увлекательная из них – опасная игра «Подразни ястреба».

Летом в тех лесах, где обитают белки, появляются три вида крупных ястребов: краснохвостый сарыч, который обычно летает высоко, свистит или пронзительно кричит, а иногда бесшумно проносится по лесу над самой землей, – его легко узнать по размаху крыльев и ярко-красному хвосту; сизый канюк, который почти никогда не парит, а снует между деревьев и даже бегает по земле, – перья у него серо-бурые, а голос свирепый, и кричит он «крек, крек, кре-е-ек»; и певчий ястреб, размером с сизого канюка, но безобидный – он охотится на мышей и лягушек, и его круглый год можно узнать по манере вдохновенно петь высоко в небе, словно жаворонок.

Флагохвост был отважен, но внутренний голос велел ему остерегаться всех трех. Опыт научил, что они часто нападают на белок, хотя их легко одурачить – достаточно юркнуть в норку или кусты либо просто спрятаться за ствол дерева.

В то лето Флагохвост много раз спасался от краснохвостого или сизого канюка при помощи незатейливого приема – запрыгивал за развилку в ветвях или прятался в густых зарослях. Ястребы были не очень опасны, если не терять головы, и они его не тревожили, разве что заставляли сердце колотиться чуть-чуть чаще. Нападения ястребов были привычной частью его жизни на вершинах деревьев, примерно как пастух привыкает к ежедневным нападениям буйного быка, но с легкостью спасается от него за оградой при первых признаках опасности. Пастух даже не вздрогнет при этом, поскольку привык, а некоторые превращают это в спорт – любят дразнить быка и наслаждаются его бессильной яростью, когда он тщетно пытается настигнуть обидчика. Тогда человеческие хитрость и ловкость оказываются сильнее бычьих мускулов. Это славная забава, очень древняя игра, не утрачивающая остроты, поскольку бык иногда побеждает, и тогда на ранчо становится одним задирой-ковбоем меньше.

Подобную игру изобрел и Флагохвост. Он был уверен в себе и наслаждался собственным восхитительным проворством, поэтому часто сам выходил на врага, если видел приближающегося сизого или краснохвостого канюка. Тогда он взмахивал серебряным хвостом и вызывающе верещал: «Грррф, грррф!»

Краснохвостый канюк всегда замечал его. Недаром об особенно остром зрении говорят «ястребиный глаз». И тогда он мчался быстрее, чем сухой лист на ветру, со свистом проносился по ореховой роще и пикировал на нахальную белку. Но Флагохвост был не менее быстр и мгновенно прятался за толстый ствол, а ястреб, кувырнувшись в воздухе, чтобы не вышибить себе мозги и не напороться на сук, облетал дерево – и по другую сторону его приветствовали беличья мордочка, мелькающий хвост и очередной громкий, задорный вопль: «Ггрррфффхх, гргрррффхх!»

Воздушный разбойник снова пикировал быстрее молнии, растопырив перед собой мощные черные когти, а Флагохвост выжидал до самого последнего мгновения, наслаждаясь напряжением каждой мышцы, и только когда эти смертоносные железные клешни оказывались у самого его горла, пригибался, и его проказливый неуловимый хвост мелькал перед самыми глазами канюка – и вот уже там, где только что сидела белка, – пусто. Абордажные крюки ястреба хватали лишь кору, а в следующий миг из-за ствола чуть выше снова показывались ехидная мордочка и мелькающий хвост и слышался оскорбительный вопль Флагохвоста.

Ястребы, как и быки, чужды тонкого юмора. Ястреб – существо свирепое и злобное, прирожденный разрушитель, и его злоба после каждого такого поражения оборачивается яростью, насмешки приводят его в бешенство, и он зачастую настолько теряет голову, что случайно ранит себя, когда бросается прямо на многочисленные острые ветки, которые словно нарочно защищают беличье племя.

Да, славная забава, а чувство опасности придает ей остроту. Однако у всякой медали есть обратная сторона.

Когда раздразнишь быка и выскочишь за ограду, чтобы посмеяться над его бессильной яростью, это и вправду веселая игра. Однако все становится совсем иначе в ту секунду, когда бык оказывается по другую сторону ограды. Тогда забаве конец, и задире-ковбою приходится искать убежище где-нибудь подальше или просто забираться на ближайшее подходящее дерево – или поплатиться за задиристость.

У Флагохвоста была застарелая вражда с крупным краснохвостым канюком, который свил гнездо всего в миле от его дома на вершине корявого вяза. Невольную пóдать этому канюку платили не меньше десяти окрестных ферм, сотня лужаек, откупавшихся от него мышами и жаворонками, и одно просторное болото со своими утками и ондатрами. Однако канюк считал своими данниками и обитателей лесных опушек. Все белки были его, нужно было лишь поймать их. Много раз затевали они с Флагохвостом опасную игру – игру не на жизнь, а на смерть.

В то июльское утро они решили поиграть в очередной раз. Просвистели с небес, как обычно, стремительные крылья, мощные желтые лапы с твердыми черными когтями попытались схватить добычу, но схватили лишь пустоту в том месте, где еще полсекунды назад была белка; как обычно, мелькнул серебряный флаг и послышалось задиристое «Грррфф, грррфф», и канюк, разъяренный насмешками и дерзостями, заложил очередной виток. Но тут огромная птица поступила так, как еще никогда не делала. Канюк испустил оглушительный боевой клич, протяжное визгливое «Йек-йек-йееееек!» – и с неба стремительно спустилась вторая птица, подруга канюка, баронесса-разбойница, куда более свирепая, чем ее супруг. Она налетела быстро и почти бесшумно. И когда свирепый старый желтоглазый канюк спикировал на Флагохвоста, тот юркнул за ствол и угодил прямиком в когти самки – а это было гораздо опаснее. Флагохвост чудом спасся, молниеносно скользнув по стволу бочком. Тут на него снова налетел Желтоглазый, но Флагохвост хлестнул его огромным серебристым хвостом прямо по глазам. Канюк заторопился и опять вцепился в пустоту, но едва не схватил самого Флагохвоста. Однако удача благоволила белке, и Флагохвост снова спрятался за ствол. Увы, подруга канюка поджидала его там и нанесла удар: ее могучие когти располосовали ему ляжку, проделали три борозды в блестящем пушистом меху. Еще мгновение – и краснохвостый канюк схватил бы его, поскольку укрыться было негде – только за толстым массивным хвостом, а канюки нападали и сверху, и снизу. Еще мгновение – и подруга Флагохвоста, бессильная ему помочь, увидела бы из своего далекого гнезда, как его уносят от нее. Но когда канюки приблизились, Флагохвост прыгнул – прыгнул изо всех сил, взмыл в воздух в сторону от птиц и упал вниз, вниз, быстрее, чем могли они летать среди ветвей, а серебряный хвост исправно исполнил свою задачу – опустил своего владельца на сотню футов и направил в густой лавровый куст; Флагохвост был ранен и весь в крови, но от канюков он спасся. Он забрался поглубже в густые ветви и с новым, горьким чувством смотрел, как огорошенные канюки кружат и кричат в небе над ним.

Вскоре ястребы оставили эту затею. Очевидно, белка победила, и бароны-разбойники улетели взимать свою грабительскую дань с других лесных обитателей, которых считали своими вассалами.

Да, Флагохвост победил, но едва-едва. Он слишком рисковал и теперь усвоил новую мудрость: никогда не затевай игры со смертью без крайней нужды, ведь даже если ты выиграешь сто раз, стоит всего единожды проиграть – и ты потеряешь все. На ляжке у него остались и остаются по сей день три длинных шрама, мех на которых светлее – клеймо баронессы-разбойницы, следы когтей, которые едва не схватили его.

Замечали ли вы, что высоко в Аллеганских горах, где каролинские белки редко встречают всякого рода охотников, они убегают, едва завидев врага вдали, но затем смотрят на него с верхних веток и ругаются? В джерсийских лесах, где выросло более мудрое племя, белки никогда не дразнят недруга, если он близко, и не любят бессмысленной бравады. Стоит им заметить врага неподалеку, они прячутся и лежат совершенно неподвижно, пока этот враг, будь то ястреб в небе или собака на земле, не окажется далеко-далеко или угроза не минует.

А люди-охотники, похваляющиеся своими подвигами у натопленной печки зимой, утверждают, будто появилась новая раса каролинских белок. Представительниц старой мог застрелить кто угодно, но чтобы добыть современную белку, нужен великий охотник – как они. Нынешняя каролинская белка накопила в своем маленьком мозгу много мудрости и, в частности, твердо знает: «Никогда не стоит заигрывать с опасностью».

Новая раса, как говорят охотники, зародилась в некоей ореховой роще. Мы знаем, что это за роща, немного представляем себе, откуда взялась эта мудрость, и легко можем заключить, почему она распространилась так широко.

В перечне самого важного в беличьей жизни второе место после величественных деревьев с их обильными сокровищами занимает ручей, который несет в себе зеркальные осколки голубого неба, перекладывая их зеленым мхом, фиолетовыми стволами и золотисто-коричневыми камнями, ручей, который поет свою негромкую нежную песнь и днем и ночью и день ото дня обеспечивает семейство питьем.

«Не пей из озера» – незыблемое правило белок, поскольку там затаились в засаде и страшная каймановая черепаха, и ухмыляющаяся щука. Да и берега там топкие, а вода теплая. Лучше пить, наклонившись с какого-нибудь бревна, которое лежит вдоль ручья.

И никогда нельзя пить при слепящем солнечном свете, потому что он мешает увидеть приближающуюся опасность, и к тому же именно тогда полоз ищет, где бы понежиться на самом жарком солнышке.

Да, такова беличья мудрость: утренний водопой – на рассвете, вечерний – на закате, когда в лесу уже лежит прохладная тень, но еще не совсем стемнело.

Семейство Флагохвоста еще держалось вместе, хотя луна месяца Урожая уже краснела низко над восточным горизонтом. Некоторые беличьи семьи распадаются, когда детеныши становятся почти взрослыми. Но некоторые не расстаются дольше, гораздо дольше, поскольку связаны невидимыми узами симпатии, если одарены ею больше обычного. Каштановый часто где-то пропадал, жил своей жизнью. Но все же заглядывал домой. Ник-Ник, нежная, грациозная Ник-Ник, держалась поближе к матери и к родному гнезду, словно отъемыш; и, безусловно, в беличьем царстве, как и везде, любовь порождает любовь – и любовь укрепляет любовь.

Утренний водопой и утренняя трапеза стали семейной традицией. Затем приходило время для игр и упражнений. А в полдень всякая здоровая мудрая белка ложится вздремнуть.

И вот однажды около полудня все разлеглись отдохнуть на помостах в ветвях. Было очень жарко, и солнце, передвигаясь по небосводу, залило своими лучами помост, где спала Ник-Ник. Вскоре та, еле дыша от зноя, решила попить и стала спускаться по стволу знакомой тропкой. Маленькая мать, никогда не терявшая бдительности, наблюдала за дочерью. В ее сердце зародилась лишь тень сомнения и беспокойства – как у матери из рода человеческого, если бы она увидела, что ее ребенок, едва научившийся ходить, собирается выйти за порог один на ночь глядя.

Ник-Ник соскочила на землю, переливчатой серебряной рябью пробежала вдоль бревна, остановилась на пеньке, чтобы оглядеться и набожно распушить хвост, а мать все это время сонно смотрела на нее из-под прикрытых век. Затем Ник-Ник выскочила на яркое солнце. Под ослепительным жарким взглядом нашего светила многие живые существа впадают в ленивую дремоту, но некоторых он лишь бодрит, умножает их жизненную силу, придает остроты их чувствам, наделяет проворством и усиливает все их способности.

Каролинские белки относятся к первому разряду, а ко второму, в частности, принадлежит полоз – длинная, иссиня-черная блестящая змея, растянувшаяся теперь на толстом бревне над самой водой, словно кто-то небрежно набросил на него цепь из мириад мелких звеньев; и это было то самое бревно, которое лежало там, где ручеек впадал в озеро, и впитывало солнечное тепло. Серо-зеленые глаза ни разу не моргнули, длинный гибкий язык ни разу не дрогнул. Те, кто не знаком со змеиными повадками, приняли бы полоза за мертвого, а те, кто знаком, сказали бы, что он заряжает свои батареи до отказа. Даже нервный кончик хвоста ни разу не шевельнулся, а ведь он почти всегда дергается туда-сюда, – но от полоза не укрылось ни одно движение белки, покинувшей помост.

Что же указало юной белке новую тропу? Быть может, то была Мать-Природа, которая вела ее с некоей целью? Ник-Ник побежала не к знакомому бревну, служившему идеальной опорой ее семейству во время утреннего водопоя, а вниз по ручью, к самому озеру, на глинистый бережок.

Мать-белка это видела и сильнее забеспокоилась. Поднялась было, чтобы последовать за дочерью, но застыла на месте: ее взору предстало кошмарное зрелище. Как только маленькая Ник-Ник нагнулась и погрузила мордочку до самых глаз в прохладный поток, полоз напружинился и метнулся, как умеют только полозы, когда видят, что жертва оказалась в пределах досягаемости. Он прыгнул, оскалив зубы, вцепился ей в шею, мгновенно обвил мощными кольцами, звенящими от напряжения, бугрящимися от мышц; стиснул шею и живот Ник-Ник, сжал ее железной хваткой, а подвижный гибкий чешуйчатый хвост тем временем обвился вокруг ветки, удерживая и убийцу, и жертву, словно якорь. Одно пронзительное «Куа!», одно – тихое, последний выдох – и больше Ник-Ник не издала ни звука. Но она отбивалась – отбивалась отчаянно и беспомощно. Все это происходило на глазах у матери. Та мигом забыла весь свой страх перед этой жуткой змеей. И не медлила ни секунды. Спускаться по стволу она не стала. Перепрыгнула на соседнее дерево, пониже, пробежала по его стволу, в пять секунд очутилась на месте и изо всех сил вогнала зубы в жесткую чешуйчатую шкуру этого демона, которого прежде боялась до смерти. Демон дернулся и выпустил шею юной белки. Беспомощная Ник-Ник все равно не могла выпутаться из его колец, а ужасные челюсти с рядами острых зубов сжались на шее матери, и к тому же он обвил ее горло – длины его мерзкого тела на это хватало. Серебристая отбивалась и царапалась, но не могла укусить его, поскольку кольцо держало ее, словно в тисках. Она еще успела испустить протяжное пронзительное «Куэээээ!» – позвать на помощь по-беличьи – а потом умолкла, но Флагохвост, лениво дремавший на солнечном помосте, вскочил и насторожил уши.

Призыв не повторился, но до Флагохвоста донесся шум битвы, и остроглазый отец беличьего семейства заметил, как мелькнул серебристый хвост – сигнал его племени. Флагохвост взмыл со своего помоста в воздух и одним длинным, словно на парашюте, прыжком слетел на землю; еще три мощных прыжка – и он на месте. Полоз был очень страшный. От одного его вида у Флагохвоста шерсть встала дыбом, но это его не остановило – лишь прибавило отчаяния его натиску. Флагохвост обхватил передними лапами чешуйчатую шею демона, вонзил в нее острые зубы и с хрустом прокусил до кости – Серебристая так не смогла бы. Он стискивал зубы, дергал головой, снова впивался – и змея, почуяв нового, более сильного врага, ослабила хватку на шее Серебристой, щелкнула отвратительными челюстями и ухватила Флагохвоста за крепкое плечо именно там, где ему этот укус был нипочем, там, где кожа у белок толстая и прочная, – ухватила и не отпускала.

И тогда Флагохвост, быстрый как молния, разжал зубы на том кольце, которое душило Ник-Ник, и то ли по счастливой случайности, то ли по велению голоса, что был мудрее его, охваченный яростью битвы, вонзил резцы в горло змеи, в уязвимое место ее чешуйчатого доспеха. Глубоко вошли беличьи зубы, и все тело полоза задергалось в предсмертной муке. Но он был силен и тоже бился не на жизнь, а на смерть. Кольца разжались и выпустили бесчувственную Ник-Ник, но трижды обвили Флагохвоста, стиснули его, сжали, норовя раздавить, а ряды беспощадных зубов утонули в серебристом меху на боку белки.

Однако полоз, сосредоточив все силы на Флагохвосте, выпустил маленькую серую белку-мать. Она снова набросилась на черного демона и изо всех сил укусила его в голову. Голова у полоза очень узкая, и на ней есть только одно уязвимое место. Длинные острые резцы Серебристой вошли в глаза чудища, и она сжала челюсти, как только могла – пронзила его глаза насквозь и достала до мозга. Змея сжалась в последний раз, стиснула Флагохвоста, а потом в судорогах, которые заставили ее резко распрямить кольца, замотала головой из стороны в сторону, забила хвостом, заметалась туда-сюда, снова свернулась в кольца, снова выпрямилась. Белки отпрыгнули в стороны, а чудовищная змея все билась в конвульсиях, ощутила близость прохладной воды, которую уже не видела, ринулась в нее, извиваясь, щелкая челюстями, покрытыми пеной, забила, заплескала хвостом. И тут из темных глубин выплыла жуткая пучеглазая голова, страшная голова, размером с целую белку, а на ней – пасть с роговыми пластинами, и пасть эта распахнулась, показав огромное алое нутро, и извивающийся полоз стал жертвой зверя еще крупнее. Гибкий хребет полоза хрустнул и сломался в могучих челюстях, огромные зубы вспороли его брюхо, и ему настал конец. Окунь ринулся на дно и утащил полоза за собой. Так окончилась вековая вражда змеи и белки, и водяной демон в мрачных пучинах озера устроил себе пиршество из плоти врага Флагохвоста.

А сам Флагохвост, отважный воин, с героической маленькой матерью семейства и пришедшей в себя Ник-Ник поспешили домой. Они были слегка поцарапаны, но главным образом не могли отдышаться: эти ужасные кольца едва не задавили их насмерть. Рябь на озере не успела утихнуть, когда они уже очутились в милом старом гнездышке; тут подоспел и Каштановый, вернувшийся из очередного дальнего похода. Они без слов поведали друг другу о пережитом кошмаре, о жаркой битве и радости победы. А затем наступила реакция: они свернулись в гнездышке, прижавшись друг к другу чуть сильнее обычного, словно стремились чуть острее ощутить свое единство и чуть сгладить то безумное желание отгородиться друг от друга, которое возникает в большинстве диких семейств, когда дети подрастают, а это означало, что дети чуть дольше будут пользоваться добрыми советами родителей и поэтому будут чуть лучше подготовлены к борьбе за жизнь и станут чуть чаще побеждать.

Не эти ли «чуть-чуть», накопившись, создают в совокупности силу и мудрость любого племени, распространившегося по земле, не они ли обеспечивают успех в жизни?

В тот год орехи уродились необычайно. Так часто случается – после голодного года следует тучный. Ветви белых и красных дубов клонились к земле, как и ветви сладкой карии. И семейство Флагохвоста в своей роще наблюдало с хозяйской гордостью, как поспевают тяжелые зеленые гроздья их любимого лакомства.

Подобно мальчишкам, которые ждут не дождутся, когда поспеет сладкий пирог, и норовят отломить кусочек невкусного непропеченного теста, белки срывали и разгрызали множество неспелых орехов. Ядро у них, еще совсем маленькое, было довольно вкусным, но мягкая скорлупа сочилась буро-зеленым соком, который пачкал и губы, и всю мордочку, более того, даже грудку и лапки, так что белкам стало трудно узнавать друг друга в темно-коричневых масках. То, что это некрасиво, их не заботило. Только когда густой сок, подсыхая, склеил пышную серебристую шерсть, Флагохвост бросил все и принялся вылизывать, вычищать и тщательно вычесывать хвост, свое бесценное сокровище, и так заразителен был его пример, что и остальные вскоре предались тому же занятию не менее прилежно.

Настал сентябрь – месяц Охоты. Орехи полностью налились, но были еще совсем зеленые. Издревле в лесу задаются вопросом, кому принадлежат орехи. Как правило, принадлежат они тем, кто успеет ими завладеть, однако существуют и некоторые неписаные ограничительные законы.

У белок есть три четкие идеи по поводу имущества. Во-первых, имущество – это гнездо, которым они владеют, и гнездо, которое они построили, во-вторых – это пища, которую они нашли и запасли, в-третьих, – это их родные места, территория, границы которой довольно размыты, однако с особенным рвением обороняются от своих же соплеменников. Кроме того, территорию охраняют от тех, кто ест ту же пищу, поэтому отчасти право собственности на нее входит в право собственности на пищу. У Флагохвоста представление о трех видах имущества было самое ясное, и он с каждым днем все сильнее гордился грядущим урожаем орехов, примерно как фермер, которого удача и хорошая погода благословили обильным урожаем кукурузы.

По-видимому, весть о намечающемся пиршестве распространилась в самые дальние дали: множество других любителей орехов стягивались в те края и объявлялись в ореховых рощах, которые каролинские белки считали своими владениями.

Прилетели голубая сойка и красноголовый дятел. Они долго усердно расклевывали незрелую скорлупу, чтобы добраться до сладкой, нежной, молочно-белой мякоти. Особого урона они не нанесли, поскольку клювы у них были слабоваты, чтобы сорвать орехи и утащить с собой, но каролинские белки все равно считали их браконьерами и гоняли. Птицам, разумеется, легко было держаться так, чтобы белки их не достали, и они порхали по роще и воровали – да, белки видели это именно так – воровали орехи карии, где только могли.

Потом нагрянули другие браконьеры: рыжая белка с мужем, нахальная, назойливая и злобная, как всегда; они подкрадывались тихонько, пока семейство Флагохвоста было в отлучке или спало, и перегрызали ветки с орехами. Не раз и не два об их присутствии говорило лишь внезапное «бум» тяжелой ветки, которая валилась наземь, когда рыжая белка подгрызала ее. План рыжих белок состоял в том, чтобы бесшумно спуститься за добычей, расколоть скорлупу, а ароматные недозрелые орехи спрятать в свои закрома. Однако грохот привлекал внимание Флагохвоста и его родни. Тогда Флагохвост и Каштановый налетали на них, словно первые поселенцы, отражающие набег индейцев, или домохозяева, оберегающие свое имущество от грабителей.

Настоящих стычек с рыжими белками не случалось, поскольку те научились опасаться каролинских белок и сбегали от них, хотя и недалеко. Самым надежным их убежищем были норы, куда каролинские белки не могли или не хотели пролезать, и рыжие разбойники сидели там, пока все не успокоится, а потом снова вылезали и по крайней мере несколько раз умудрились улизнуть с грузом первосортных орехов.

А однажды появились новые враги – не кто-нибудь, а другие каролинские белки, сородичи, которые перебрались из каких-то далеких земель, перебрались, возможно, подобно Иосифу и его братьям: спасались от голода, пока не обрели свой Египет, край изобилия.

Флагохвост тут же объявил им войну. Хорошо известно, что у законного владельца на войне больше доблести и страсти и больше непреодолимой отваги, тогда как захватчик всегда терзаем сомнениями. Ему недостает уверенности, что он стоит за правое дело. Выходя на бой, он в глубине души ожидает, что его обратят в бегство. Поэтому семейству Флагохвостов удалось отстоять свои права на ореховую рощу. Однако после этого они стали еще бдительнее, еще осторожнее, еще воинственнее.

То ли потому, что орехи уже созрели, то ли потому, что на них слишком уж часто посягали, – так или иначе, семейство Флагохвостов сняло часть урожая еще в сентябре.

В октябре, месяце Листопада, прицветники орехов начали сохнуть и трескаться, и орехи выпадали из них. Это считалось временем буйного веселья, порой особенно бурных проявлений всех тех привычек и инстинктов, которые составляют главную опору беличьего племени.

Инстинкт, требовавший собирать и закапывать каждый драгоценный орех по отдельности, теперь набрал полную силу и подчинил себе Флагохвоста, не то что в его первую осень, когда этот инстинкт был смутным и робким. Флагохвосту пришлось учиться медленно, отчасти на примере рыжих белок, удиравших со своей добычей. Однако он всему научился, и его дети поняли, что делать, когда увидели отца и мать за работой; а поскольку Флагохвост был необычайно силен и вынослив, стимул был особенно мощным, и страсть собирать орехи приобрела оттенок безумия. Отец семейства трудился как сумасшедший – хватал, лущил, нюхал, оценивал, метил, взвешивал каждый найденный орех.

Взвешивал? Каким же образом? Да, этот мудрый собиратель взвешивал каждый орех. Как? При помощи тончайшей чувствительности мышц. Он ненадолго задерживал находку в лапках, и, если орех оказывался заметно легче обычного, его выбрасывали – наверняка он поеден червями, пуст и ни на что не годен, а если орех был большим, но подозрительно легким, это, скорее всего, означало, что внутри прячется жирный червяк. Тогда этот орех требовалось расколоть, а червяка съесть. Червивые орехи не хранят. Если орех был тяжелый, круглый, идеальный, хорошо балансировал в лапах, а острый нюх подтверждал его качество, владелец ставил на него свою отметку. Как? Для этого нужно было трижды повернуть орех во рту, чтобы он касался языка. Тогда на орехе оставался персональный след именно этой белки, что в некоторой степени защищало его от похищения другими каролинскими белками, особенно если пищи было в изобилии. Затем Флагохвост, сделав несколько прыжков в сторону от того места, где был закопан предыдущий орех, выкапывал в земле глубокую ямку, на длину передней лапы, и заталкивал туда орех, держа его в зубах, а потом засыпал его землей, орудуя лапами и носом, утрамбовывал и прикрывал сверху сухими листьями и веточками, чтобы как следует спрятать. Затем точно так же обрабатывал следующий орех, иногда для разнообразия перемежая эти упражнения краткой погоней не за непрошеными гостями из числа сородичей – те держались на почтительном расстоянии, – а за вороватыми бурундуками или вредными рыжими белками, которые иногда пытались выкопать его спрятанные сокровища из-под земли. Иногда он с шумом взбирался на дерево, чтобы вспугнуть голубых соек, которые пытались украсть у каролинских белок орехи, еще не упавшие на землю, а потом снова мчался вниз, где его семейство – Серебристая, Каштановый и Ник-Ник, – вдохновленное примером мужа и отца, занималось тем же, что и он. Они трудились, как бобры, хватали, лущили, нюхали, оценивали, взвешивали, метили, копали, – копали-копали-копали и зарывали орехи весь день напролет. Сотни мелких могилок выкопали они, пока земля под каждым ореховым деревом не превратилась в живое тесное кладбище детей этого дерева. Все утро, весь день и весь вечер трудились белки, пока не становилось так темно, что им было уже ничего не видно.

Прохладная ночь и сухой день породили очередной ореховый дождь. Белки работали без перерыва. К вечеру они валились с ног от усталости. Они отогнали сонмище воров, закопали не меньше тысячи орехов, каждый в свою ямку. На следующий день работы оказалось еще больше. Они трудились целых семь дней, и наконец драгоценный урожай орехов был собран. Желуди – красные, белые, желтые – должны были поспеть позднее, и одни предстояло закопать, а другие – нет. Львиную долю получат голубые сойки, дятлы и рыжие белки, которые уберут их в закрома – все, что собрано за день, в одно место, – поскольку таков их обычай; однако орехи карии были драгоценностью, особенно ценимой племенем Флагохвоста. За сезон его семейство собрало не меньше десяти тысяч орехов, и каждый теперь лежал под землей на глубине передней лапки, умело запрятанный под восстановленным слоем лесного сора.

Несомненно, единственным, что двигало семейством Флагохвоста, было желание закопать как можно больше орехов, чтобы были запасы на зиму. Однако Природа мыслит шире. В этот сезон в лесу много другой еды. Драгоценные орехи карии не потребуются белкам еще несколько недель или месяцев, и все признаки, по которым можно разыскать, где они зарыты, к тому времени сотрутся. Конечно, если будет очень нужно, белки придут и выкопают свои запасы. Они запомнили примерно, где их зарыли, а дальше все подскажет тонкий нюх. Так что они найдут почти все орехи. Но не все. Некоторые избегут этой участи, и что же с ними произойдет? Они прорастут. Да, вот что задумала Природа. Если желудь упадет на землю и останется лежать, он может расколоть изнутри свою тонкую скорлупу и тут же пустить корешок вниз и росток вверх, но орех карии нужно закопать, иначе он высохнет, не успев прорасти. Таков вековечный договор карии с каролинской белкой: ты закапываешь мои орехи, сажаешь в землю моих детей – и за труды получаешь девяносто пять процентов дохода при условии, что оставшиеся пять процентов сохранишь и дашь им возможность вырасти и стать деревьями.

Таково неписаное, но обязательное к исполнению соглашение, которое соблюдается ежегодно. И именно поэтому везде, где есть каролинские белки, растет и кария. А там, где каролинские белки вымерли, дни карии сочтены. Так что глупец, истребляющий белок просто из легкомысленной жажды убивать, уничтожает и драгоценную карию, чья древесина высоко ценится во всем мире и кормит целые страны. Такой человек подобен глупцу, который сидит на дереве над пропастью и пилит тот самый сук, от которого зависит его жизнь.

Потомки Флагохвоста и по сей день живут в джерсийских лесах; эти владения принадлежат им по праву. Ступай туда, о мудрый житель лесов, если хочешь стать еще мудрее. Ступай туда после дождя, когда на траве лежит роса и сухие опавшие листья теряют дар речи. Постарайся идти бесшумно – но все равно ты не увидишь никого из беличьего племени, поскольку эти лесные жители мудрее тебя. Но если ты полчаса посидишь молча, о твоем грубом вторжении, может быть, и забудут.

И тогда на краткое «Куа», подобное кряканью дикой утки, кто-то откликнется другим сигналом – «Квайрр», а потом мелькнут в вышине флажками серебряные кончики хвостов. «Все спокойно!» – вот о чем они говорят, и, если ты и дальше будешь вести себя по-доброму, а лучше просто сидеть тихо-тихо, они снова заживут своей жизнью. Безмолвные деревья-дриады внезапно оживут – не много, не сотни, даже не десятки, а всего дюжина – и затеют при тебе свои игры, явят свою лесную жизнь. Они подойдут поближе, если ты останешься воплощением миролюбия, и тогда ты ясно увидишь и влажные глаза, и упругие усики под носом, и жесткую шерсть на лапках. И если среди лесных обитателей тебе попадутся настоящие властители древесных вершин, самые крупные и сильные представители своего племени, в серебристых шубках и каштановых шапочках, с хвостами невиданной длины и пушистости, подобными клубам золотистого дыма с серебряной окантовкой, окруженным вспышками белого света, – пусть изящество их гибких фигурок и проворство их ума подскажут тебе, что перед тобой, несомненно, потомки самого Флагохвоста.

А еще не сомневайся, что, когда следующей осенью с деревьев попадают твердые орехи, у Великой Матери-Природы найдется компания избранных садовников, которые посадят ее деревья, и на этих холмах вырастет величественная роща для следующих поколений, и деревья не переведутся вовек.

О ПРАМАТЕРЬ ВСЕГО СУЩЕГО! Матушка Забота! Я сразу узнал тебя, когда ты, невидимая глазу, впервые посетила меня много лет тому назад и начала беззвучно нашептывать мне свои истории, – ведь я так мечтал о встрече с тобой, хоть никогда тебя и не видел.

Я не смогу описать детворе твой облик, Матушка Забота, ибо никогда еще взгляд смертного не касался твоего лика. И все же я рискну нарисовать твой портрет, о Могущественная Душа Дикой Природы! Ты не стара и не юна, о Любящая, никогда не сомневающаяся и не отступающая!

Он был норкой, молодой и глупой норкой. Один из жизнерадостного выводка, который впервые в сопровождении своей матери знакомился с миром – делал в нем первые шаги. Взволнованная, счастливая и гордая, она шла впереди, то тревожно принюхиваясь и нежно увлекая за собой, то сердясь на обычное непослушание, делясь по каплям своей мудростью, сопровождая каждый урок примером, а временами издавая пронзительные крики, чтобы привлечь внимание всех. Всех, кроме одного – глупого зазнайки и самодовольного красавчика. Он не нуждается в предупреждениях – разве может быть опасным то, что так вкусно пахнет? Он обгоняет всех. Мама глупая, он умнее мамы. Впереди его ждет развеселое пиршество. И вдруг – бац! Из высокой травы выскакивают металлические челюсти капкана и захлопываются на его нежных лапках. Крики боли, бесплодные усилия, страдания, ярость и стоны; окровавленные клыки капкана; мать, обезумевшая от горя, готовая принять на себя все муки, беспомощная, потрясенная, не находящая в себе сил уйти и бросить своего детеныша; маленькие братья, ошеломленные этим первым соприкосновением с несчастьем, этим первым проблеском неумолимой реальности, напуганные, мечущиеся туда и обратно, парализованные ужасом, с блестящими глазами и стоящей дыбом шерстью. И мать, потерявшая рассудок от отчаяния, преследуемая истошными воплями, с позеленевшими глазами и не знающая, на что решиться, покуда в нее не вошел дух, дух Праматери, Благодетельной Матушки Заботы, мудрой и непоколебимой. И тогда, наученная им, мама-норка бросилась на свое измученное дитя. Бросилась и стиснула его изо всех сил своими лапками. Крики его прекратились, завершились его дни на земле. Он не захотел перенять ее опыт и погиб, дурачок. Так было лучше, лучше для ее истерзанного глупыша, лучше для исстрадавшейся мамы-норки.

Дух покинул ее, он оставил ее изможденную и с разбитым сердцем. Беспощадный и непреклонный, он умчался, оседлав ветер, умчался объезжать свои владения.

Четыре быстрых скакуна есть у Матушки Заботы – Белый Ветер, Западный Ветер, Влажный Ветер и Пробуждающий Ветер. Но чаще всего она ездит на стремительном Западном Ветре.

Сильна она, Мать Забота, сильна, мудра, неутомима, спокойна и непоколебима, как скала. Она добра, но более всего она любит сильных. По нраву ей мудрые. Она – строительница, строительница, не знающая устали. И добрый кирпич она кладет на почетное место, а дурной размалывает в гравий, чтобы по нему ступали ее работники.

Она любит и тебя, но ее любовь к тебе – ничто по сравнению с чувством, которое она испытывает ко всему твоему роду. И если вдруг ты не мудр, она, во имя общего блага, проронив несколько слез, сотрет тебя в прах.

Лишь еще три существа обладают такой же силой, как Матушка Забота: Мака Ина – то есть Мать Земля; Эль Соль – Солнце Небесное, и Дьявол – Злой Дух Болезни и Погибели. И над ними всеми веет Единый Великий Дух – Начало Начал и Всеобщий Властитель, повсюду рассылающий своих посланцев. Но больше всего тебе предстоит услышать о Матушке Заботе.

Давным-давно я впервые услыхал ее шепот, и, хотя слух мой стал теперь тоньше, ее первые слова остались моим самым счастливым воспоминанием.

«Хо, Следопыт, – окликнула она, – я вижу, ты ищешь путь, и знаю, ты полюбишь то, что встретишь на нем. А потому я покажу тебе тропу и скажу, к чему она тебя приведет: к тысяче новых знакомых, которые будут подносить тебе мед в своих шершавых чашечках, к двенадцати тайнам леса, к здоровью, даруемому солнечным светом, к гибкости тела и душевному бесстрашию, к нырянию и плаванию в глубоких водах, к благодати дождя и знанию трясин, к равнодушной мудрости овладевшего историей тропы. Да, и более того, ты будешь коронован и получишь небольшое царство себе по плечу, свое собственное. Но все это при одном условии. Обретая тропу, ты вступаешь в Орден Проводников. Завоевав Царство, ты должен или отдать его миру, или потерять. Ибо получившие власть получают вместе с ней и ответственность; стоит избавиться от одной, как другая исчезнет сама по себе».

Я дал ей обещание и теперь постараюсь его выполнить: я хочу стать твоим Проводником. Я предлагаю тебе свое маленькое царство.